Read the book: «Многоточия»

Name: Многоточия
Author: Наталья Способина
ISBN: 9785002504381

Font::

Книга не пропагандирует употребление алкоголя, табака, наркотических или любых других запрещенных веществ.

Согласно закону РФ приобретение, хранение, перевозка, изготовление, переработка наркотических средств, а также культивирование психотропных растений являются уголовным преступлением.

Употребление алкоголя, табака, наркотических или любых других запрещенных веществ вредит вашему здоровью.

* * *

Глава 1

Лист, с которого все начинаешь, увы, не чистый.

Самолет пошел на снижение, и стюард легонько коснулся ее плеча.

Сначала Юла хотела покрепче зажмуриться, делая вид, что спит, чтобы ее не трогали, но поняла, что это было глупо. В их самолете никто не спал, потому что с бортом были какие-то неполадки, и уже больше часа они кружили над Шереметьево, выжигая керосин.

Про керосин ей рассказала соседка – не в меру говорливая мадам неопределенного возраста. Мадам паниковала, обмахивалась инструкцией по поведению в нештатных ситуациях и то и дело вызывала стюарда, чтобы задать один и тот же вопрос: точно ли мы не падаем, а если падаем, то почему так долго.

Юла поначалу смотрела в иллюминатор на огоньки, а потом сделала вид, что спит, лишь бы от нее отстали. Дама не преминула поинтересоваться, почему она так спокойна.

«Да потому что!» – хотелось заорать в ответ, но Юла только пожала плечами и ответила:

– Ну разобьемся, и что с того?

В ответ услышала целую лекцию о том, что она такая молоденькая и красивая, но такая еще дурочка.

Последнее слово заставило скрипнуть зубами.

– Юленька, ты еще такая дурочка, – с мерзкой добренькой улыбочкой то и дело повторяла ее новоиспеченная мачеха.

Смешно сказать, Юле вот-вот должно было исполниться девятнадцать, а ее «новой маме» было двадцать три. И из них двоих именно она считалась «еще такой дурочкой». И ведь не только сама «мамочка» так считала, но и отец.

Юла достала из сумочки телефон и, включив камеру, направила ее на иллюминатор. Соседка, к счастью, от нее отстала, переключившись на проходившего мимо стюарда.

Боялась ли Юла разбиться? Да ей было, признаться, все равно. В голове, конечно, всплыли мысли об отце, который, может быть, хоть в этом случае что-нибудь бы понял, а потом там прозвучал бабушкин голос: «Юленька, девочка моя, твой отец прекрасно все понимает. Просто наличие штанов и буковок “муж.” в паспорте, увы, не делает человека мужчиной».

Юла невольно улыбнулась. По бабуле она соскучилась до смерти. Предстоящая встреча была единственным, что радовало ее в необходимости возвращаться в Москву. Юла не хотела возвращаться туда, где ей было плохо. Вот только в солнечной Калифорнии было точно так же, как и в холодной Москве, потому что, как любила повторять бабуля, «куда бы ты ни ехал, везде берешь с собой себя».

– У тебя камера выключилась, – неожиданно сказала соседка.

«Да тебе-то какое дело?»

– Не горит там, нет? Посмотри.

– Уже догорело, – хмуро ответила Юла и сунула телефон в карман.

«Дамы и господа, наш самолет прибывает…»

– Прибывает, – зачем-то повторила она себе под нос и, снова вытащив телефон, отключила режим полета.

По салону волной прокатилось многозвучие оповещений. На телефоны сыпались тревожные вопросы о задержке, поздравления с прибытием… Она посмотрела на свой экран: системное уведомление от сотового оператора – и ничего.

Открыв чат с отцом, Юла набрала: «Приземлилась». Потом стерла написанное и спрятала телефон. Соседка вскочила и принялась суетиться, требуя от стюарда достать багаж. Избавиться от нее после девятнадцати часов полета будет, пожалуй, радостным событием.

Второе радостное событие ждало Юлу на паспортном контроле. Телефон в кармане зазвонил.

– Юль, ты уже приземлилась?

– Да, мам, – ответила Юла, нетерпеливо притопывая. Перед ней в очереди было целых шесть человек.

– Ну а что не звонишь? Мы ж волнуемся.

– Как раз собиралась, – соврала она.

– Ну слава богу, что все благополучно. Мы тебя ждем к себе. Слышишь?

– Ага.

В трубке раздались звонкие чмоки, и связь оборвалась.

Несколько секунд Юла смотрела на экран телефона. Московскую симку она оставила бабушке, а сам аппарат забрала с собой. Заставка на нем за последние полгода несколько раз менялась: от котиков до панорамы океанского побережья, но рано или поздно все равно возвращалась к черно-белой фотографии: московский тротуар и лужа в форме кляксы, кра́я которой касается носок кеда. Волков не позировал, нет – просто стоял и о чем-то говорил с Мокровой в тот момент, когда Юла сфотографировала лужу. Кед оказался в кадре случайно. Как и все, что делал Волков.

Юла открыла переписку с бабушкой.

«Ба, я в Москве».

Сообщение было прочитано тут же, а спустя полминуты прилетело голосовое: «Девочка моя, с возвращением. Как получишь багаж – звони».

– Ну ба-а-а, – протянула Юла, как будто бабушка могла слышать. – Ну зачем?

Но улыбка сама собой появилась на лице и так и не сходила до того момента, пока она не получила багаж и не прошла через зеленый коридор.

Конечно, бабушка была там: стояла в элегантной шляпке и ярко-желтом пальто. И была такой родной, что у Юлы защипало в носу.

Бабушка была главной причиной ее возвращения в Москву. Потому что, если в мире есть человек, которому ты нужен, ради него стоит приезжать в нелюбимый город. Город вообще не важен.

– Быть такой загорелой в апреле просто неприлично, – с притворной строгостью сказала бабушка, раскрывая объятия.

– Быть такой яркой – тоже, – улыбнулась в ответ Юла и обняла бабулю.

И вот эта минута определенно стоила девятнадцатичасового перелета.

– Отцу написала? – как бы невзначай спросила бабушка.

– Не-а, – пожала плечами Юла и улыбнулась шире, когда поняла, что воспитывать ее не будут.

– Сначала ресторан или домой?

– Ресторан, ба. Всегда сначала ресторан. Здравствуйте, Петр Сергеевич!

– Здравствуйте, Юля. С возвращением!

Водитель приветливо улыбнулся и, забрав у нее два тяжелых чемодана, покатил их к выходу.

– Петр, мы в ресторан!

– Услышал, Жанна Эдуардовна.

– Соскучилась по Москве? – спросила бабушка, беря Юлу под руку и степенно ведя к выходу.

– Не-а, – честно ответила девушка, стараясь смотреть исключительно в спину Петра Сергеевича, чтобы не видеть чужих липких взглядов.

«Все дело в бабушкином ярко-желтом пальто. Это оно привлекает такое внимание. Все дело в пальто!» – повторяла про себя Юла, но мантра помогала плохо. И зачем она только сюда вернулась?

Стоило им войти в бабушкин любимый ресторан на Тверской, как там тут же началась степенная суета. По-другому охарактеризовать происходящее было невозможно. Разумеется, поздороваться с бабулей вышел сам хозяин. Разумеется, она справилась о том, как дела у его супруги, и передала привет шеф-повару. Разумеется, когда девушка-метрдотель приняла ее желтое пальто, бабушка сказала: «Ах, милочка, какой у вас прелестный цвет волос». Через несколько минут оказалось, что у гардероба собрались метрдотель, хозяин ресторана, выглянувший поздороваться шеф-повар и пара не занятых работой официантов. Звучали приветствия, улыбки, сетования на то, что такая дорогая гостья в последнее время заходит уже не так часто… Вся эта суета, достигая бабули, будто замедлялась, растягивалась во времени, и центром всего становилась она – блистательная Жанна Шилова. Да, она не выходила на сцену уже много лет, но жила так, будто свет рампы везде ее сопровождал.

За столиком бабушка расположилась с идеально прямой спиной и, обведя ресторан царственным взглядом, открыла меню, которое помнила наизусть. Юла всю жизнь мечтала быть похожей на нее: такой же независимой, сильной, знающей ответы на все вопросы, той, кому никто никогда не сможет сделать больно – просто не осмелится.

– Что ты будешь есть, девочка моя?

Юла сглотнула ком в горле. «Девочка моя». Так называла ее только бабушка. Мама звала просто Юлей, а папа когда-то – Юлой.

– Юла ты моя, что ж ты так вертишься? – говорил он маленькой дочке, когда еще обращал на нее внимание. И ей хотелось вертеться еще сильнее, потому что тогда он ловил ее и усаживал себе на колени.

Это «Юла» привязалось к ней и пошло по жизни: кто-то из подружек услышал, потом назвал раз, другой. И как-то вдруг получилось, что все вокруг стали звать ее Юлой. Все, кроме папы, который совсем забыл, что она любила вертеться и сидеть у него на коленях. Теперь он звал ее Юля, иногда Юлия. Безлико и так, будто они были чужими друг другу людьми. Это как Крестовского мама звала исключительно Роман. Юлу это обращение всегда коробило, а ему было нормально. Он привык. Человек ко всему может привыкнуть. Даже к безразличию.

Мысль о Крестовском отозвалась тяжестью в желудке, потому что за ней потянулись воспоминания о последней встрече с ним. Свет фонарей, дождь и безобразная драка в одной из подворотен центра Москвы. За Юлу впервые кто-то дрался вот так: яростно и всерьез, но она была не в том состоянии, чтобы это оценить. Ее самой там просто не было.

– Девочка моя, что ты будешь?

В тоне бабушки послышались тревожные нотки. Совсем чуть-чуть. Жанна Эдуардовна умела виртуозно владеть голосом.

– Я… Давай цезарь с креветками и… кофе.

– Верочка, – обратилась бабушка к подошедшей официантке, – давайте-ка нам два ваших блюда дня от шеф-повара. Это мне и Петру, – отозвалась бабушка, увидев взгляд Юлы. – А барышне цезарь и кофе.

– Мне тоже фирменное блюдо, – невольно вырвалось у Юлы, которая вдруг поняла, что, кажется, хочет есть. Это было давно позабытое чувство.

– Тогда два здесь, а одно с собой, – улыбнулась бабуля, как будто только этого и ждала.

А ведь, скорее всего, она все это специально подстроила: привела внучку в ресторан, где они раньше частенько вместе обедали, заказала фирменные блюда, покладисто согласилась с тем, что Юла заказывает лишь салатик. Знала же, что, начни она настаивать, салатиком бы все и ограничилось, а то и вовсе одним кофе. Вот только рассердиться на бабулю совершенно не получалось, потому что очень сложно сердиться на того, кто тебя так искренне любит. И не задает вопросов. Ни одного. Хотя по глазам видны все эти: как ты, девочка моя? забыла ли о страшном? стерлось ли оно?

«Стерлось, ба. Конечно, стерлось». Как рисунок, сделанный на доске маркером… Несмываемым.

В ее комнате все было по-прежнему. Пахло ранним весенним солнцем и Москвой. У Москвы был свой запах. Юла только сейчас это поняла. В Сан-Диего пахло океаном, портом и раскаленным асфальтом. А Москва пахла дождем, листвой и выпечкой из многочисленных кафешек. Даже сейчас в приоткрытое окно долетал запах круассанов.

Юла опустилась на кровать и провела рукой по покрывалу. На стоявшем напротив диване в художественном беспорядке расположились вышитые подушки и большой плюшевый заяц. Наверное, ровесник Юлы. Занавеска на окне трепетала точно так же, как ее сердце. Вернуться сюда было ошибкой. Как и уезжать отсюда. Вся ее жизнь была сплошной ошибкой. Сперва нелепой, а потом фатальной, когда она вопреки Ромкиному недовольству пошла на ту проклятую фотосессию. Впрочем, тогда все еще можно было изменить. В фатальную ошибка превратилась, когда Юла посчитала себя уязвленной и захотела отомстить Крестовскому.

От непрошеных воспоминаний она поежилась и, стремительно встав, захлопнула окно. Взгляд упал на фотографию в рамке. Здесь ей было лет четырнадцать-пятнадцать. Она улыбалась так, как будто от этого зависела ее жизнь. Как раз в тот период отец все реже бывал дома, мама все больше времени проводила с подругами и в фитнес-клубе, а Юла перебралась жить к бабуле. Да так и осталась здесь насовсем.

Телефон зазвонил. Мама на том конце щебетала привычно радостно.

– Юль, когда ты к нам приедешь? Мы тебя уже заждались.

– Мам, я только с самолета. Пока не знаю. Наверное… скоро.

Ехать в Питер к маме совершенно не хотелось, потому что… Да потому что нечего там было делать. Умиляться младшему братику? Юла скривилась. Нет, не то чтобы она не любила Матвейку. Впрочем, какого черта, да, она его не любила. И не обязана была! Хватит того, что она тащила ему подарок из Сан-Диего. Хотя вообще-то могла этого не делать.

К счастью, мама почувствовала ее настроение и свернула разговор. А может, ей просто срочно понадобилось к Матвейке. Матвейка же маленький. С ним же нужно всегда быть рядом!

– Девочка моя… – раздалось за спиной, и Юла резко обернулась.

Бабушка стояла в дверях и смотрела так, что Юла сразу осознала всю глупость своей злости. Стоит здесь посреди комнаты, перекошенная от ярости, и сжимает телефон так, как будто мечтает его сломать, а все потому, что ее мама в это время с трехлетним сыном, которому она объективно нужнее.

– Она очень тебя ждала. – Бабуля будто прочитала ее мысли. – Мы с ней даже немного поспорили, в Москву тебе прилетать или в Питер, потому что каждая хотела тебя себе.

– Ты победила? – хрипло спросила Юла. Проклятые связки и криворукий хирург, который навечно превратил ее в сипящее чудовище.

– Девочка моя, – бабушка заговорила любимыми интонациями Юлы, – опыт всегда побеждает. К тому же перед бывшей невесткой у меня гораздо меньше моральных обязательств, чем было бы, будь мы все еще одной семьей. Так что да, я победила.

Жанна Эдуардовна вошла в комнату и крепко обняла внучку. Запах любимых духов окутал Юлу, убаюкал, вернул в тот период, когда она только-только перебралась сюда жить. В ее детстве бабушки почти не было рядом, потому что сцена долго не отпускала свою приму. Зато позже они наверстывали каждую упущенную минуту: театры, концерты, выставки, болтовня по полночи.

– Я рада, что ты победила, – улыбнулась Юла.

– Но к матери съездить все равно придется.

– Не хочу. Там Матвейка. – Имя брата прозвучало так ревниво, что Юле и самой стало противно.

– Который тоже очень тебя ждет и любит. И который уж точно не виноват, что семья твоих родителей распалась. Ему всего три.

– Знаю. Я подумаю, – пообещала Юла.

Вечером, лежа в своей постели без сна – к разнице во времени еще предстояло привыкнуть, – Юла просматривала бессмысленные ролики на телефоне. Она всецело отдалась этому занятию, потому что, если бы не оно, пришлось бы строить планы. А планов у нее не было. Ни одного. Был академический отпуск в универе, запас выписанных в Америке антидепрессантов, напутствие отца: «Если передумаешь, возвращайся» – и мерзкая ухмылочка ее «новой мамочки».

В ленте мелькнуло видео из Парижа.

«На Сакре-Кёр нужно смотреть издали», – как-то сказал ей Волков.

Юла сто раз была в Париже, но до Монмартра почему-то не добиралась, а знаменитый Сакре-Кёр видела только на картинках. Вот как сейчас.

«Большое видится на расстоянии?» – процитировала тогда Юла, а Волков, оторвавшись от телефона, посмотрел на нее так серьезно, как будто они говорили о чем-то очень важном. Он иногда так смотрел.

Юла закрыла очередной ролик и открыла список контактов. Полгода – это ведь целая жизнь. В чат с Волковым она заходить не стала. Вместо этого открыла чат с Крестовским. Там было непрочитанное сообщение. Сердце подскочило, словно для Юлы это все еще имело какое-то значение, словно не прошло полгода, не стерлись обида и злость.

«Юль, нам очень нужно поговорить. Напиши, пожалуйста. Это важно!!! Знаю, что симка у твоей бабушки, но вдруг ты увидишь сообщение. Я хочу приехать к тебе. Всего-то двадцать часов и пара океанов))) Пожалуйста!»

– Восемнадцать, – сказала чату Юла. – И один океан.

Крестовский никогда не писал таких длинных сообщений. А она никогда не говорила с чатом – всегда напрямую с самим Ромкой.

Полгода назад она могла позвонить ему в любое время дня и ночи, и он слушал, отвечал что-то хриплым со сна голосом. Иногда невпопад.

Полгода – это целая жизнь, и целую жизнь назад он был ее.

Юла несколько секунд смотрела на значок вызова, а потом решительно на него нажала.

Часы показывали без четверти три ночи.

Глава 2

Справедливости нет: за паденьем не следуют взлеты.

– Да, Ань, уже бегу, уже купил.

LastGreen перепрыгнул через две ступеньки на выходе из магазина и едва на выронил телефон.

Аня боялась оставаться дома одна, а Потапа, который мог бы с ней посидеть, как назло, не было. Лена, конечно, предлагала привозить мелкую к ней в любое время, да и ее родня была не против, но LastGreen не мог себе представить, что он оставляет сестру на постоянной основе в коттеджном поселке, где коврик у дверей любого из домов стоил дороже его мопеда. Как бы ни относились к нему Лена и ее дядя с братом, LastGreen не был идиотом и понимал, как устроен мир. Ну и если уж на то пошло, то отвозить Аню к Лене он физически бы не смог: из его спального района до ее элитного коттеджа было минимум полтора часа езды. И это без учета постоянных пробок. Не оставлять же Аньку там насовсем.

Телефон зазвонил.

– Гриш, подмени меня завтра. Мне вообще никак. Если зачет не сдам, вылечу. Будь другом.

Голос Дениса, коллеги по курьерской доставке, звучал так, как будто он бежал. Впрочем, скорее всего, так и было. На доставку заказов им обычно выделяли столько времени, что маршрут можно было пройти без опозданий, только если ты вдруг умеешь летать. И никакие попытки доказать, что невозможно успеть на транспорт так, как это показывает программа, потому что невозможно идти с постоянной скоростью (на тротуарах люди, на дорогах машины и светофоры), результата не приносили. Ответ у менеджеров был один: «Не нравится – свободны. На ваше место стоит очередь».

Не, так-то очередь и правда стояла. Только сбегали все с гораздо большей скоростью, чем доставляли заказы. Оставались только самые упорные. Или те, у кого просто не было выхода. Вот как у LastGreen’а. Куда ему идти, если он еще не окончил школу? Вот и приходилось терпеть, сцепив зубы, потому что доучиться было нужно. И не просто доучиться, а сдать ЕГЭ так, чтобы поступить в Академию МЧС. Потому и метался он между школой, работой, сестрой и… Леной.

Последнее обстоятельство вносило в жизнь гораздо больше смуты, чем хотелось бы. Знал бы кто-нибудь, сколько раз он пожалел, что написал ей тогда. Нет, не когда вернул ей телефон, а потом, когда она убежала с ВДНХ, предварительно попытавшись всучить ему сумму, равную четверти его месячной зарплаты. И за что? За подобранный на улице телефон?

Писать было не нужно. Нужно было просто пройти мимо и ни в коем случае не вестись на все это. LastGreen на миг зажмурился, желая постучаться обо что-нибудь головой, чтобы вытрясти дурацкие мысли.

– Выручишь, Гриш? – раздалось в трубке.

– Само собой, – выдохнул LastGreen, понимая, что поспать нормально не получится, потому что у него еще гора домашки и некормленая Анька.

Распрощавшись с Денисом, он прибавил шагу.

Во дворе сидела мелочь – класс пятый-шестой. Как-то незаметно лавочки у подъезда перешли к ним. Бабулек становилось все меньше, а молодняка все больше. LastGreen попробовал вспомнить, когда они с пацанами в последний раз собирались просто посидеть, и не смог.

– Гри-и-иша, – раздалось сверху, и у него екнуло сердце.

Мелкая стояла коленями на подоконнике пятого этажа и махала ему изо всех сил. Окно было приоткрыто.

– Слезла быстро! – крикнул он и бегом бросился в подъезд.

Анька была вроде неглупой, но порой вытворяла вот такое. Потап пытался увещевать: мол, ей только пять и это нормально, но LastGreen’у от этого было не легче.

– Еще раз увижу тебя на подоконнике – голову оторву, поняла? – набросился он на сестру с порога.

С ее лица тут же исчезло оживленное выражение, губы задрожали, потом поджались. Другая бы уже ревела, но Аня только сложила руки на груди и ушла в комнату.

LastGreen бросил пакет на пол. Консервированная кукуруза стукнулась о банку колы. «Хорошо хоть не в стекле», – вяло подумал он и, скинув кроссовки, уселся прямо на пол. Нужно было встать и пойти успокоить Аньку. Она же правда его ждала. И правда была не виновата в том, что он так долго не приходил. Проведя руками по лицу, он резко встал и подхватил пакет с пола.

– Ань, иди сюда. Я тебе кукурузы купил и трубочек карамельных.

Другая бы сестренка дулась, наверное, пока у нее не попросили бы прощения, а вот Анька примчалась сразу. LastGreen раскрыл пакет, в котором лежали трубочки, банка колы, упаковка сосисок и баночка консервированной кукурузы, но сестра туда даже не заглянула. Вместо этого обхватила его за ноги и уткнулась носом в штанину.

– Там что-то скреблось под кроватью, – пожаловалась она.

– Да кто там может скрестись? – сглотнув комок в горле, пробормотал LastGreen. Перед Анькой было жутко стыдно. – Наверняка у Потапа через стенку что-то делали.

– Нет, через стенку не так скребутся, – со знанием дела сказала мелкая.

– Ну пойдем смотреть.

Под кроватью, разумеется, никого и ничего не оказалось. LastGreen некстати вспомнил, что раньше там частенько валялись носки, футболки, пустые бутылки, но после того, как мать устроили на лечение, они с Потапом и Аней отдраили всю квартиру. Поэтому больше не было ни бутылок, ни мусора.

– Ну видишь? Ничего, – указал он, выпрямляясь и усаживаясь на пол.

Аня тут же обхватила его за шею и пробормотала:

– А когда Потапка приедет? Мне без него страшно.

– Э-эм, дня через два, – протянул LastGreen. – Пойдем ужинать.

К счастью, пока на сковородке шкворчала яичница с сосисками и варились макароны для Ани, разговор о возвращении Потапа не всплывал.

Ситуация с Сашкой вышла ерундовой. Сергей, Ленин дядя, оказавшийся не только бизнесменом, но и травматологом, сразу заметил, что у Потапа проблемы с коленом. Да не просто так поохал и забыл, а в один из дней позвонил LastGreen’у и сообщил, что он ни много ни мало договорился об операции на Сашкином колене и ему теперь нужен номер телефона пациента.

LastGreen тогда так опешил, что опоздал с доставкой. Благо заказ был последним и клиентом оказалась возрастная тетечка, которая принялась причитать над его промокшим видом и даже не стала снижать оценку в приложении за опоздание.

Потап, конечно, встал на дыбы, потому что… Да странно это все. С какой стати чужой человек так заморочился, что вызвонил своего бывшего сокурсника, договорился с ним, оплатил, наверное? Хотя, может, они и по дружбе. В общем, Потап, конечно, отказался. И тогда LastGreen’у позвонила уже Лена и тоже попросила Сашкин телефон.

У LastGreen’а в тот момент даже ничего не екнуло: он ведь знал Сашку всю свою жизнь. Они дружили лет с пяти – после того как подрались до выбитых молочных зубов на детской площадке, потому что оба гуляли без мамок, а потом вместе замывали кровь в туалете библиотеки. Библиотекарша Фаина Викторовна залила их ссадины перекисью и подула на них, а после угостила чаем с печеньем. Так они и выросли вместе, смешно сказать, в библиотеке. Бегали туда без конца. Да и сейчас частенько заходили: тоже чаю попить, только уже печенье сами приносили и цветы Фаине Викторовне на праздники. Она стала уже совсем старенькой, но по-прежнему работала, и с ней можно было иногда оставить Аньку.

– Ань, я завтра вечером допоздна буду. Тебя Фаина Викторовна из садика заберет. Побудешь с ней в библиотеке до закрытия, а потом до дома сама дойдешь?

Отпускать ее одну ходить вечером по улице, конечно, не хотелось. И не потому, что он боялся, что ее кто-то обидит: на районе смертников не было – Аньку обижать. Боялся, что она опять испугается. В последнее время она без конца жаловалась: то скребется кто-то, то в подъезде темно. Впрочем, чего еще можно было ожидать, учитывая то, в каких условиях она росла?

Подтащив табуретку к шкафу, Аня достала две тарелки и две чашки. В три захода отнесла это все к столу и только потом ответила:

– Хорошо. Только я тебе позвоню.

– Звони, конечно, – с энтузиазмом ответил LastGreen, раскладывая еду по тарелкам.

То, как он в своих мыслях лихо свернул тему Сашки, заставило невесело усмехнуться.

Да, именно, когда Лена позвонила ему и попросила дать номер Потапа, все полетело под откос. Хоть LastGreen и убеждал себя в том, что Потап стал таким дерганым потому, что мало спит, у него куча работы в автомастерской, дома дурдом, но в глубине души знал, что дело в другом. Сашка дергался и отмалчивался потому, что тоже жалел о том дне, когда LastGreen написал Лене Волковой, чтобы вернуть ей потерянный телефон. Это стало ясно, когда вечером, после Лениного звонка, Потап пришел к нему и они сидели вот здесь, на кухне. Мать спала, а Аня играла в большой комнате. Сашка долго вертел в руках свой мобильный, а потом тихо сказал:

– Короче, я вроде как согласился весной прооперироваться.

– Круто, – выдохнул тогда LastGreen, потому что это же правда круто: Сашка перестанет наконец мучиться с ногой и глотать обезбол ведрами.

Вот только царапнуло внутри. Сергею ведь он отказал, а Лене отказать не смог. LastGreen не стал спрашивать, почему Сашка передумал. Ну правда, это же не его дело. А тот тоже неожиданно не стал пояснять. Просто сидел, хмурился, вертел телефон, а потом, так ничего больше и не добавив, ушел домой.

И вот теперь он валялся в больнице, восстанавливаясь после операции, а LastGreen чувствовал себя хреновым другом, потому что за это время ни разу его не навестил. Звонил каждый день, спрашивал, нужно ли чего. Но Потап, конечно, говорил, что все у него есть, потому что знал: свободного времени на рывок до больнички и обратно у LastGreen’а нет. Чувство, что ты плохой друг, было жутко паршивым: они же всю жизнь вместе, во всех драках спина к спине, Анька с Потапом едва ли не больше времени, чем с родным братом, проводит. А вот надо же, развело по разные стороны. И из-за кого? Из-за девчонки, мажорки. Сказал бы кто раньше – в жизни не поверил бы.

Впрочем, какая она мажорка? Если так разобраться, от мажористого там только дом этот их в поселке крутом. А так… как цветок оранжерейный, который оберегать хочется, потому что он от любого ветра сломаться может.

– Гриш?

– М?

LastGreen уставился на сестру, которая что-то спрашивала, видимо уже не в первый раз.

– Когда поедем?

– Куда?

– Ну к маме же.

Сказав это, Аня торопливо опустила взгляд к тарелке и принялась возить куском сосиски по лужице из кетчупа.

– Ань, ну… я не знаю. Наверное, пока лучше не ездить и…

– Ну на чуть-чуть.

Аня подняла на него умоляющий взгляд, и LastGreen тяжело вздохнул.

– У меня сейчас времени нет, – пробормотал он, надеясь, что мелкая пока не заметит несостыковку: в субботу он нашел время на то, чтобы вместе с ней съездить к Лене, а вот на то, чтобы навестить мать в наркологичке, времени не нашлось.

Аня, к счастью, еще не умела выстраивать такие сложные логические цепочки. Она просто хотела к маме.

– Ане, наверное, сейчас поспокойнее стало? – спросила его Лена в их последнюю встречу.

Наверное, со стороны это должно было выглядеть так: когда мать легла в клинику лечиться от алкогольной зависимости, дома прекратила собираться вся местная алкашня, включая отчима, и ребенку должно было стать спокойнее. Но правда заключалась в том, что Аня дико скучала по матери. Да и сам LastGreen скучал, как бы ему ни хотелось убедить себя в обратном. Потому что это была его мать и его жизнь. Да, в последние годы слишком много сил уходило на то, чтобы эту самую жизнь улучшить, особенно с появлением отчима, существование которого на этой земле оправдывало только рождение Ани. Но он со всем справится. Он должен. А мать… она просто слабая. Ей чуть-чуть помочь – и она обязательно вылечится. Согласилась же в этот раз лечь в больничку на два месяца. Обещала завязать и вообще говорила, что любит их и все у них обязательно наладится.

LastGreen потер лицо руками.

– Давай в субботу попробуем съездить, – сказал он, думая о том, что сочинение придется писать ночью и к контрольной по инглишу готовиться тоже ночью. А еще он не сможет съездить к Лене.

Ну в конце концов, никто не обещал, что будет легко.

Моя посуду после ужина, LastGreen прикидывал, что в субботу нужно еще успеть смотаться с Анькой в обувной, потому что она выросла из легких кроссовок, а вот-вот потеплеет настолько, что в осенних ботинках будет уже жарко.

– Потапчик! – раздался вопль из комнаты, и LastGreen едва не выронил тарелку. Но оказалось, что мелкая просто болтает по телефону.

То, как нервно он отреагировал на прозвище друга, рассердило. Да что ж такое-то! Ну не может же все рухнуть из-за девчонки?

Посуду в сушилку он старался ставить бесшумно, прислушиваясь к голосу сестры и морально готовясь к тому, что та в любую секунду принесет телефон ему. Но Аня сказала: «И тебе спокойной ночи», а потом в ванной зашумела вода.

LastGreen вытер руки о футболку, хотя на стене висело полотенце, и вышел в коридор. Его телефон лежал на полочке под зеркалом рядом со связкой ключей и смятой пачкой жвачки. Разблокировав экран, он увидел, что звонил действительно Потап. Разговор занял минуту и пятьдесят девять секунд. Разговор с Анькой.

Поморщившись, он резко выдохнул и решительно нажал «перезвонить».

Сашка ответил сразу.

– Чё случилось? – спросил LastGreen, почему-то даже не поздоровавшись.

– Да ничего. Звонил узнать, как у мелкой дела.

– А почему на мой? – Прозвучало, кажется, с наездом.

– А нельзя? – В Сашкином голосе тоже появился наезд, и LastGreen сбавил обороты.

– Да я просто спрашиваю.

– У нее выключен.

– Разрядился опять, наверное. Ты как там?

– Да норм все. Валяюсь. Дохну от скуки.

– Давай мы к тебе в субботу заедем.

– Да не парься. Ко мне сеструха заходила, все, что надо, принесла.

– Ну давай тогда.

– Ага.

Потап первым повесил трубку. LastGreen положил телефон на полочку и посмотрел на свое отражение. Отражение хмурилось. И вот это они с Сашкой сейчас поговорили? С Сашкой Потаповым, с которым дружат с пяти лет?

– Да пошло это все! – сердито буркнул LastGreen и снова нажал на зеленую кнопку.

– Чё такое? – Голос у Потапа был деловым.

– Короче, у тебя точно все норм?

– Ну… – Сашка неожиданно замялся и после паузы тихо произнес: – Ты можешь Лене позвонить и сказать, чтобы она ко мне не ехала?

– А она к тебе собиралась?

– Да. Я задолбался уже объяснять, что у меня все есть и все такое. Но она слушать не умеет. Меня, во всяком случае.

– Хорошо, – медленно произнес LastGreen.

– Без обид? – неуверенно спросил Потап.

– А есть на что?

– Да вроде нет? – Интонация у Сашки получилась почему-то вопросительной.

– Ну раз нет, тогда без обид.

На этот раз первым отключился LastGreen. Отключился и подумал, что не фиг было перезванивать. Тогда бы не пришлось звонить Лене, которая собралась ехать в больничку к Потапу. Вот сюрприз! На самом деле нет. Странно, что она до сих пор еще не съездила.

Глава 3

Все ошибки твои так навязчиво вертятся в мыслях.

– А еще хорошо бы поворотник показывать, когда так делаешь.

Дима, державшийся за ручку над пассажирским сиденьем, выглядел так, будто находился в падающем самолете.

Его поведение, пожалуй, было оправданным, потому что Янин опыт вождения находился на околонулевой отметке. По настоянию мамы она получила права, но они так и пролежали в сейфе с документами два с половиной года. И вот теперь, когда мама исчезла после устроенного в офисных помещениях пожара, Яна наконец решилась начать водить.

– Машина должна ездить, – сказал ей сосед, когда она столкнулась с ним на парковке у дома.

Яна посмотрела на мамину машину: одно колесо спустило, кузов был покрыт прошлогодними листьями и налетевшей с дороги пылью. Сосед давно уехал, а Яна все стояла над машиной и не могла понять, какие чувства испытывает. Страх неизвестности смешивался в ней с радостным азартом от того, что она может сделать что-то сама. Вот только с чего начать? Руки сами потянулись к телефону.

Привыкнуть что-то решать самой оказалось гораздо сложнее, чем можно было предположить. Быть самостоятельной вообще оказалось сложно. За последние месяцы Яна с удивлением осознала, что в спортзал можно ходить тогда, когда хочешь, что в выходные не обязательно ходить в кино и даже, о чудо, можно есть то, что тебе хочется, не считая калории и не изводя себя чувством вины за каждый съеденный кусочек. Но неожиданно страх свободы оказался сильнее радости.

Когда активные следственные действия закончились, Лев Константинович отправил Яну в отпуск. Просто поставил перед фактом, что компания оплатила ей недельное пребывание в санатории. Яна безропотно кивнула, потому что спорить просто не осмелилась, хоть ей и не хотелось уезжать: она боялась, что за это время о ней все забудут и она снова станет никому не нужна. А теперь даже мамы не было рядом. Впрочем, стоило радоваться тому, что ее не уволили, не арестовали. Ей по итогу даже не выдвинули никаких обвинений, несмотря на то что она вообще-то была соучастницей. И все ведь реально могло плохо закончиться, потому что мама всерьез собиралась избавиться от Яниных сводных брата и сестры.

Неделю в санатории Яна провела в шоковом состоянии, потому что вдруг ясно осознала, что… не умеет отдыхать. И не только отдыхать, но и вообще жить, если никто не говорит, что делать.

А ведь перед самым исчезновением мамы, когда Яна осмелилась пойти против ее воли, она самой себе казалась вполне самостоятельной. Но теперь выходило, что вся эта самостоятельность все равно диктовалась поступками мамы. Она просто действовала от противного.

Сейчас, когда мама больше не писала и не нужно было вздрагивать от каждого телефонного звонка, Яна успокоилась настолько, что смогла оценить степень своей никчемности. Только на третий день отдыха она перестала пытаться выстроить какой-то график и заполнить дни активностью. Позволила себе просто лежать на шезлонге у крытого бассейна и читать книгу. А еще позволила себе написать СМС… брату.

Брат… Даже спустя месяцы эта новая опция в ее жизни не перестала казаться очень странной и очень правильной. Нет, у них не было безоблачных отношений, о которых когда-то мечтала Яна в своем идеальном и придуманном мире, но Дима всегда отвечал на ее сообщения и звонки. А еще он просто был. И это значило для нее неожиданно много.

И хоть она и обещала самой себе научиться самостоятельности и независимости, глядя на спущенные колеса маминой машины, все равно достала телефон и набрала контакт, обозначенный «Дима Волков».

Яна знала, что Дима сам не водит, но почему-то именно ему она выпалила:

– Я хочу начать ездить на маминой машине. Но ее нужно привести в рабочее состояние. Не мог бы ты…

Она замолчала, не зная, как продолжить.

– Ну в принципе мог бы, – не дождавшись продолжения, сказал Дима.

Яна прикрыла глаза и улыбнулась. Ей вот-вот должно было исполниться двадцать три года. Она окончила институт по специальности «делопроизводство», почти год проработала личным помощником директора крупной компании, умела выполнять производственные задачи: договариваться, переносить встречи, разрешать конфликтные ситуации… Но вдруг оказалось, что ей просто нравится, что можно позвонить Диме с просьбой и услышать его хрипловатый голос.

– Только доверенность нужна, – меж тем сказал он. – Поищи в вашем волшебном сейфе.

Полиция вернула ту часть документов, которые не стали приобщать к делу о хищении в компании, поэтому Янино свидетельство о рождении, СНИЛС, медицинский полис, права и тонкая папочка с результатом теста ДНК, говорившим о том, что она – дочь Волкова Алексея Евгеньевича, по-прежнему хранились в сейфе. Яна его не запирала. Иногда она заходила в комнату мамы, садилась на ее кровать и смотрела на картину, загораживающую нишу с сейфом. Порой ей было страшно от осознания того, сколько секретов там когда-то хранилось. Порой она чувствовала облегчение от того, что больше не нужно врать. Но у нее до сих пор не было правильного ответа на вопрос: имела ли она право сдавать полиции собственную маму?

Эти размышления причиняли боль. Яна и врагу не пожелала бы оказаться перед таким выбором. Но, может быть, однажды станет легче? Например, когда она точно узнает, что с мамой все в порядке. Впрочем, весточки получать было страшно, поэтому она запретила себе заглядывать в их секретный почтовый ящик. Хотела ли она, чтобы мама получила по заслугам? Единственное, что Яна знала точно, – она предпочла бы никогда не услышать этого вопроса, потому что ответ на него мало кому понравился бы.

Доверенность на машину нашлась, как и ключи. Дима позвонил спустя полчаса и сообщил, что к ней уже выехала бригада из шиномонтажа, чтобы разобраться с колесами на месте. Яна, разумеется, могла заказать бригаду и сама, но ей была приятна его забота. Эти ниточки помощи от Димы словно связывали их, делая семьей, и беспросветное одиночество чувствовалось не так остро.

С Сергеем, их общим с Димой дядей, она виделась на работе. Несмотря на то что Яна была личной помощницей Льва Константиновича, а у Сергея – после исчезновения мамы – появилась новая ассистентка, он все равно каждый день заходил в ее приемную, пил кофе и чаще всего молчал. Это только в кино бывает, что вновь обретенные родственники начинают радостно проводить вместе время. На деле Яна чувствовала себя чужой в семье отца. И удивляться тут было нечему: сам Алексей Волков так ни разу с ней и не увиделся. Да, Лев Константинович говорил, что он пытался, но ему не позволила мама. Иногда Яна в это верила, потому что так было легче примириться с действительностью. Но когда ее накрывало одиночеством и отчаянием, она считала, что все это выдумка: отцу она была не нужна, потому что у него росли настоящие дети – Лена и Дима.

«А ты что, игрушечная?» – звучал в такие минуты в голове злой мамин голос.

– Наверное, – отвечала теперешняя Яна пустоте в собственной квартире. Пустоты она не боялась: с ней было не страшно спорить, ее настроение не нужно было угадывать. Вот только и поддержки от нее никакой не было.

Идея сесть за руль одной привела Яну в ужас. Отучившись в автошколе, она ни разу не ездила в одиночку. Рядом всегда сидела мама и говорила, что делать. Она никогда не ругала, но неизменно заставляла Яну чувствовать себя никудышным водителем своими бесконечными «Вот тут уступи дорогу…», «Притормози, пусть обгоняет…», «А что значит этот знак?». Поэтому, усевшись в машину, Яна поняла, что не может тронуться с места. Нет, она знала всю последовательность действий: завела машину, включила поворотник, переключила в режим drive… Но тронуться так и не смогла. И разумеется, позвонила брату.

Была суббота, Дима должен был в это время находиться в бассейне. Но он неожиданно ответил и вот теперь сидел рядом с ней, бледный и взъерошенный, комментировал ее манеру езды, и Яна даже не знала, чьи комментарии были хуже: его или мамины. Потому что Дима не говорил, что делать, он озвучивал то, что нужно было сделать до истеричного сигнала проезжающих мимо машин. И кажется, позвать его с собой было максимально неудачной идеей. Он не успокаивал. Вообще!

Они ехали уже сорок с лишним минут. Футболка Яны липла к мокрой от пота спине, а пальцы на руле сводило судорогой. Дима настоял на том, чтобы не кататься по городу, и вот теперь они выбирались из Москвы в сторону коттеджного поселка, где жили Волковы. На МКАДе все летели со скоростью сто километров в час, Яне хотелось зажмуриться, а на ее жалобное «Может, дальше ты?» Дима категорично ответил: «Даже не надейся».

На загородной дороге Яну обсигналил какой-то джип, потому что, попытавшись обогнать ехавший в правой полосе грузовик, она слишком резко перестроилась. Вот тогда Дима и сказал:

– Когда обгоняешь, нужно не тормозить, а прибавлять скорость, а еще хорошо бы поворотник показывать, когда так делаешь.

– Все! Я больше не могу, – жалобно сказала Яна.

– Вон карман, давай в него.

Яна малодушно понадеялась, что Дима сейчас сядет на ее место, однако стоило ей остановиться, как он буквально вывалился из машины, отошел на пару шагов и согнулся, упершись руками в колени.

– Тебя укачало? – испугалась Яна.

– Не, норм. Подышу немного. Аварийку включи.

Яна послушно включила аварийку и вышла из машины.

Дима теперь сидел на корточках и возил по земле какой-то палочкой. Выглядел он неважно. Просить его сесть за руль у нее больше язык не поворачивался. Когда у него зазвонил телефон, Яна по первым же словам брата поняла, что звонит Рома. С ним Дима всегда разговаривал с какими-то особенными интонациями.

– Не, мы тут на трассе… Я с Яной. Она меня сегодня по Москве катала. – Дима поднял на нее взгляд и улыбнулся. Яна невольно улыбнулась в ответ. Все-таки он был жутко обаятельным. – Не, чё-то мы, по ходу, накатались уже. Сейчас будем вызывать эвакуатор.

Яна округлила глаза. В голове тут же тревожным звоночком раздалось: «Ты не справилась!»

– Дим, – начала она, но он отмахнулся и сказал в трубку:

– Ну могу, конечно, точку прислать, если тебе заняться нечем. И захвати кофе и пару шоколадок. У меня стресс.

Он неестественно рассмеялся и встал в полный рост, а Яна вдруг подумала, что он вправду выглядит почти так же, как тогда, когда ее мама подсунула ему фото самолета, на котором разбился их отец.

Яну отбросило в тот страшный день. Она до сих пор не могла простить себе случившееся. А самым ужасным было то, что она так и не призналась: это было ее рук дело. Да, наклейку с самолетиком поверх изображения пламени спиртовки вклеила в буклет мама, но именно Яна по ее просьбе подсунула буклет Диме, чтобы тот увидел образ горящего самолета, в котором погибли его родители. Она ведь могла отказаться тогда. Наверное. Но не отказалась. От этой мысли до сих пор было почти физически плохо.

– Ян, тебе кофе взять? Крестовский сюда подъедет.

Яна молча кивнула: сил на ответ не осталось.

Роман подъехал минут через сорок. К тому моменту рядом с их машиной успели поочередно остановиться три грузовика и одна легковушка с вопросом, нужна ли помощь. Видимо, вид у жавшейся к машине Яны был как у классической девы в беде. Пришлось всем объяснять, что помощь уже на подъезде.

Наконец на обочине остановилось такси, из которого выбрался Роман, нагруженный стаканчиками с кофе.

– Привет, – улыбнулся он, и Яна привычно подумала, насколько же они с отцом похожи. Лев Константинович, входя в приемную, каждое утро улыбался ей точно так же. – С машиной все о’кей?

– С машиной да, а водитель у нас… красивый, – многозначительно произнес Дима и посмотрел на Яну.

Та скорчила гримасу в ответ. Роман тоже окинул ее взглядом с ног до головы, остановился на копне рыжих кудряшек, а потом приподнял подставку с двумя стаканчиками.

– Кофе?

– Это сексизм вообще-то, – заявила Яна, беря один из стаканов. Кофе был еще горячим.

– И в мыслях не было, – открестился Роман.

– Это реальность, – с наглым видом сказал Волков, беря свой стакан.

Кажется, звонить ему все-таки было плохой идеей. Ее снова накрыло острым чувством ненужности, одиночества, нетако́вости. Куда она, дурочка, лезет все время? Время идет, а она все так же пытается заслужить любовь и внимание. Нужно уже понять, наконец, что это так не работает. Что Дима не испытывает к ней никаких братских чувств, никакой симпатии. А сегодня? Да просто делать ему нечего в субботу. Вот и решил чем-то себя занять и покататься по Москве.

Они загрузились в мамин маленький пежо: Дима сел сзади, Яна – на переднее сиденье, а Роман – за руль. Он долго возился, подстраивая водительское место под себя. Яна хоть и была высокой, все же не такой, как он.

– Ну что, едем? – вежливо спросил Роман и снова ей улыбнулся.

Яне казалось, что он пытается сгладить напряжение от явного недовольства Димы, которое стало прорываться буквально в каждом его взгляде, в каждом слове.

– Да двигай уже! – подал голос Дима.

Роман скорчил мину, неожиданно подмигнул Яне и вырулил на дорогу.

– Можно? – спросил он через несколько минут неуютной тишины и, не дожидаясь ответа, принялся тыкать в кнопки радиоприемника.

Вскоре в машине заиграл какой-то рэп. Сама Яна такое не слушала, но, разумеется, высказываться по этому поводу не стала. Спасибо и на том, что ей не придется ехать самой. Только спустя какое-то время Яна поняла, что Роман не развернулся.

– А куда мы? – спросила она.

– Меня домой везем, – недовольно ответил Дима, будто только и ждал ее вопроса. – Сколько там еще?

– Двадцать две минуты, – ровным голосом произнес Роман. – Дыши воздухом, смотри в окошко.

– Иди ты, а? – отозвался Дима и вновь уткнулся в телефон, от которого оторвался, только когда Роман остановился перед воротами коттеджа Волковых.

Выйдя из машины, Дима набрал код, первый проскользнул в начавшую открываться створку, а потом и вовсе ушел в дом, никого не дожидаясь.

Яна тихонько вздохнула. В такие минуты она каждый раз чувствовала себя лишней. Остаться одной посреди трассы было ничуть не хуже, чем оказаться здесь. До дома все равно полтора часа езды.

Роман надул щеки и шумно выдохнул, глядя прямо перед собой. Видимо, его тоже «порадовало» поведение Димы. Дождавшись, когда ворота откроются, он въехал на территорию, аккуратно припарковался рядом с машиной Сергея и, заглушив мотор, повернулся к Яне.

– Давай сходим поздороваемся, чаю попьем, а потом я тебя в Москву отвезу.

– Спасибо, что хотя бы ты меня не ненавидишь, – вырвалось у нее.

Роман посмотрел на «гостеприимно» закрывшуюся за Димой дверь и усмехнулся.

– Ты, кажется, не очень понимаешь, что он сегодня ради тебя сделал.

– Ты о чем? – озадаченно спросила она, воскрешая в памяти сегодняшний день.

Дима приехал, попинал колеса, обошел машину, уточнил, точно ли она поедет, а потом просто сел на пассажирское сиденье и стал постфактум комментировать то, что она творит на дороге.

Роман повернулся к ней и, глядя в глаза, очень серьезно сказал:

– После гибели родителей Димка боится транспорта. Любого. Он нормально в машине может ездить только с Сергеем. Ну и со мной иногда.

– Господи! – прошептала Яна, прижимая руку ко рту. – Так вот почему он так выглядел. А я думала…

Она замолчала, не зная, что сказать.

– Из ненависти такое не делают, – тихо закончил Роман.

Особняк Волковых, располагавшийся в закрытом коттеджном поселке, был похож на те, которые обычно выставляют в различных мотивационных пабликах в интернете, когда говорят, что нужно стремиться к лучшей жизни. Лучшая жизнь зачастую представлялась именно так: в роскошном доме, с собственным прудом под окнами, елями и разноцветными клумбами, на которых пестреют тюльпаны.

Крестовский не стал нажимать на кнопку звонка – просто толкнул незапертую дверь и пропустил Яну в просторный светлый холл. Она была здесь не в первый раз и даже не в десятый. За эти месяцы Сергей приглашал ее не просто приезжать на выходные – он всерьез предлагал переехать к ним жить. Правда, на вопрос Яны, как он собирается объяснить это Лене, их общий дядя не нашел что ответить. Просто потому, что не было в нем никакого двойного дна и он совершенно не умел продумывать хитроумные планы. Чем ближе они общались, тем сильнее Яна удивлялась тому, что могла всерьез подозревать его в разворовывании денег компании и в желании угробить родных племянников. Впрочем, как выяснилось, всем этим занималась Янина мама, а вот ее она в подобном заподозрить точно не могла. Да что там заподозрить? Даже когда факты уже буквально кричали о причастности ее мамы к странным стечениям обстоятельств, которые едва не обернулись гибелью Димы, Яна ведь продолжала считать, что маму кто-то заставляет, что есть какая-то причина, по которой она это делает. Самое смешное, что в глубине души она до сих пор так считала. И даже однажды сказала об этом Роману.

Тот в свойственной только ему манере внимательно на нее посмотрел, а потом неловко похлопал по плечу и произнес:

– Чувствую, что должен сейчас соврать, чтобы тебя поддержать, но, блин, Ян, прости: я правда не думаю, что за Полину Викторовну может решать кто-то другой. Она слишком… Не знаю, как объяснить… Мы мало общались, но она показалась мне человеком, который точно знает, что делает.

Яна тогда лишь кивнула в ответ. Нашла у кого попросить поддержки! У Крестовского, который однажды на какую-то Димину довольно едкую шутку насчет рыжих сначала прыснул, а потом сконфуженно произнес: «Ян, ты не очень рыжая, ну то есть… Блин».

Роман правда нравился Яне своей честностью, но иногда хотелось, чтобы кто-то помог ей спрятаться от реальности, а не вытягивал на свет из безопасных иллюзий.

– Добрый день! – громко сказал Роман в пустоту дома: встречать их по-прежнему никто не вышел.

Яна в знак солидарности тоже громко поздоровалась.

– И незачем так орать, – раздалось из кухни. – Я и в первый раз прекрасно слышал.

Вышедший в холл Дима сжимал стакан с соком.

– Заходите уже! Чё вы там жметесь, как неродные.

Яна улыбнулась про себя и Диминой хмурой физиономии, и тому, что Роман помог ей снять куртку.

– Сергей, у нас гости! – заорал Дима так, что Яна едва не оглохла. – Если хотите кофе или чай, сами.

Он указал пальцем себе за плечо.

– Само гостеприимство, а не… Дима, – заметила Яна, в последний момент заменив именем слово «брат».

Оно едва не вырвалось само собой. И за это она себя тоже ругала не в первый раз. Лена не знала об их родстве, да и Дима не давал поводов думать, что будет рад подобным напоминаниям.

Роман отправился на кухню, и в это время на верху лестницы появилась Лена собственной персоной. Каждый раз при виде ее Яна испытывала двойственные чувства. С одной стороны, она пыталась убедить себя в том, что именно ради этой девочки она и пошла однажды против мамы, что это ее сестра, что ей всего пятнадцать и она очень одинока и несчастна. С другой – Лена Яне… не нравилась. Как человек взрослый, она пыталась найти причину в себе: думала про дочернюю ревность, которая была ее спутницей большую часть жизни и умело подкреплялась постоянными напоминаниями мамы о том, что у Волкова есть семья и дети, которые едят с золота и не знают ни в чем отказа. Яне было плевать на золото, но вот то, что ее папа дарит куклы другой девочке, сажает ее к себе на колени, слушает ее рассказы, не причиняло боль, нет, – в детстве Яна не мыслила такими категориями, – но вызывало зависть.

Сейчас дело было уже, кажется, не в зависти: Лена не нравилась Яне как человек. Если бы у Яны и были подруги, такая, как Лена, никогда не вошла бы в их число. Потому что она была маленькой эгоисткой, которая упорно не замечала того, как сильно ее любят брат и дядя и как много они для нее делают, зачастую переступая через себя.

Яна невольно усмехнулась. Видимо, все-таки дело было в ревности. Ей хотелось, чтобы они так же любили ее, но соревноваться с пятнадцатилетней девочкой было глупо.

– Привет. – Лена легко сбежала по лестнице и, едва удостоив Яну взглядом, направилась на кухню.

Рома Крестовский был центром притяжения вселенной Лены Волковой.

Сергей как-то обмолвился, что раньше было хуже, и Яне стало искренне жаль Ромку, потому что, по ее мнению, понятие «хуже» было чем-то, в чем вообще не выживают.

Когда Яна вошла в просторную кухню-столовую, Лена уже колдовала над кофеваркой, а Рома подпирал подоконник. На его скуле красовался отпечаток светлой губной помады.

– Яна, тебе сделать кофе? – Лена бросила на нее взгляд через плечо.

Она искренне считала, что Яна – Димина девушка, хотя, как она себе объясняла их отстраненность друг с другом, было непонятно. Впрочем, влюбленные девочки, вероятно, живут в какой-то своей реальности.

– Да, капучино, если можно.

– Дим?

– У меня сок. – Дима продемонстрировал сестре стакан, который сжимал в руке, и отодвинул для Яны стул.

Пришлось садиться. Сам он плюхнулся рядом и уставился на Рому, который наморщил лоб и поджал губы, всем своим видом демонстрируя неловкость. Тишину в кухне нарушало только жужжание кофемашины.

– А Сергей дома? – наконец подала голос Яна, чтобы хоть как-то снять напряжение.

Словно в ответ на ее мысли от двери раздался привычно бодрый голос дяди:

– О, как вас много. Привет!

Проходя мимо Яны, он потрепал ее по плечу, затем протянул руку Роману. Для рукопожатия тому пришлось отлепиться от подоконника.

– Кофе будешь? – спросила Лена.

Сергей отрицательно качнул головой, и Лена, передав Яне чашку с капучино, устроилась на подоконнике рядом с тем местом, где до этого стоял Роман. Тот словно невзначай подошел к столу и сел напротив Димы. Танцы с бубнами, которые начинались в доме Волковых с появлением Крестовского-младшего, могли бы показаться увлекательными. Если ты любитель сериалов про подростков.

– Откуда вы такой дружной компанией? – Сергей, старательно делая вид, что не замечает неловкости, налил себе чаю и достал из холодильника упаковку с пирожными.

С исчезновением мамы в жизни Яны пирожные стали появляться, кажется, слишком часто, но отказаться она от этого пока не могла.

– Жизнь слишком коротка, Янкин, – однажды сказал ей Лев Константинович, когда она заикнулась при нем про диету.

И это не звучало призывом пуститься во все тяжкие. Босс сказал ровно то, что сказал. Мама ограничивала Яну почти во всем, но, оказывается, можно было жить иначе. Главное – научиться. Потому что жизнь действительно слишком коротка и никто не знает, как и когда она закончится. Алексей Волков был тому отличным примером.

– Мы устраивали гонки по городу, – отхлебнув сока, заявил Дима.

Лена с Сергеем заметно напряглись, а Роман закатил глаза.

– Учитывая, что за рулем была Яна, думаю, гоняли вы со скоростью двадцать километров в час.

– Обижаешь, – хмыкнул Дима. – Сорок. А иногда даже разгонялись до сорока пяти. Только перестраивались от балды.

Яна покачала головой и пояснила Сергею:

– Я решила начать водить.

– А права есть? – тут же осведомился он, и Яна невольно улыбнулась.

Она все никак не могла привыкнуть к тому, что о ней он тоже заботится.

– Ром, пойдем поговорим, – негромко сказала Лена, и все дружно перестали дышать.

Крестовский перестал дышать особенно выразительно. Однако из-за стола встал и даже прихватил с собой чашку расслабленным жестом.

Яна про себя вздохнула. Каждый раз, когда Сергей или Дима начинали проявлять интерес к Яне, Лена перетягивала внимание на себя. Если рядом был Роман, то она демонстративно звала его поговорить либо начинала что-то ему шептать. Все остальные темы тут же отходили на второй план, потому что, хоть Яна и не знала подробностей, невозможно было не заметить, как все напрягаются, стоит Лене оказаться слишком близко к Роману.

– Тут везде камеры, если что, так что ведите себя прилично, – заявил Димка, на что Крестовский что-то сказал ему на английском, а Лена звонко рассмеялась.

– Блин, – вырвалось у Романа уже по-русски.

Видимо, на то, что ругательство поймет Лена, он не рассчитывал.

– Что у них происходит? – не выдержала Яна.

– Излечение от большой несчастной любви, – медленно и торжественно произнес Сергей и сделал глоток чая.

– А что за намеки про камеры?

Сергей с Димой переглянулись, и Яна почувствовала неловкость. Зря она пытается играть в семью. Невозможно стать своей людям, для которых ты была чужой большую часть их жизни.

Дима вздохнул и взъерошил челку, а потом повернулся к Яне. Отчего-то она вспомнила, как первый раз ехала с ним на заднем сиденье машины Романа и он смотрел на нее вот так же: сердито, нагловато и растерянно. На его живой мимике невозможно было не залипать взглядом.

– Лялька много лет была влюблена в Ромку. Мы думали, что это несерьезно, но она… Короче, сложно ей, – сказал Дима наконец.

– Подождите. У нее же сейчас мальчик есть.

Взгляд Димы стал тяжелым.

– Да, она дружит с Гришей, – примирительно произнес Сергей, и Дима выразительно скривился. – Но Рома у нас – особая история.

– Но он же вроде как в отношениях.

– А кого это когда-нибудь останавливало? – раздраженно воскликнул Дима и откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. И сказано это было так, будто он вообще не имел ни малейшего понятия о чести.

– Тебя, например. – Яна тоже сложила руки на груди.

Намекать на его симпатию к Маше, учитывая, что та теперь чуть ли не живет с Крестовским, было немного подло. Дима несколько секунд ее изучал и, когда она уже собиралась извиниться, фыркнул.

– Блин, а вот помилее сестры не нашлось? Только такие были? – язвительно поинтересовался он, повернувшись к Сергею.

Тот смерил Яну оценивающим взглядом, дожевал пирожное и произнес:

– Поменять хочешь? По гарантии?

На этот раз фыркнула Яна.

– Поменяешь тут, – буркнул Дима, вставая из-за стола. – Небось еще хуже подсунут. – С этими словами он вышел из кухни. – Крестовский, раз, два, три, четыре, пять, я иду искать. Кто целуется по углам, я не виноват.

– Придурок временами, – вполголоса произнес Сергей то, что не решилась сказать про недавно обретенного брата Яна. – Но он знает, что делает. Сейчас Лена разозлится, убежит, а у Ромы появится шанс отбиться от притязаний.

– Придурок! – раздался откуда-то из глубины дома Ленин голос.

– Ну я ж говорил. – Сергей флегматично откусил от второго пирожного.

– Как ты с ними выживаешь?

– Менять не буду. Вдруг еще хуже подсунут, – с набитым ртом ответил он, и Яна не могла не улыбнуться.

Она не знала, каким человеком был ее отец, но его брат был классным. Самым лучшим в мире.

Глава 4

И ты ищешь ответ на вопрос всех потерянных: «Кто ты?»

В субботу Юла проснулась только к обеду – дурацкая разница во времени.

Лежа в постели, она прислушивалась к давно позабытым звукам большого города. Москва жужжала, как растревоженный улей. В Сан-Диего было не так.

Переезжать в Америку Юла не собиралась, но у отца как раз заканчивалась очередная командировка, ему нужно было возвращаться во Флориду, поэтому он забрал Юлу с собой. Как чемодан. Просто приехал к ней в клинику неврозов с пакетом одежды, собранным бабушкой, и сообщил, что у них через четыре часа самолет. Если бы Юла была в другом состоянии, она бы, конечно, выяснила, на каких условиях забирает ее отец, что она там будет делать, но в тот момент мир опять рухнул в вязкое черное болото и у нее не было сил даже встать с постели.

Она смутно помнила прощание с бабулей, прямо там – в ВИП-палате клиники. Помнила, как бабуля протянула ее смартфон, а Юла оттолкнула его, потому что там ведь были фотки, переписки – все то, что больше не имело смысла, от чего становилось только хуже. Телефон почему-то оказался у нее в руках, а на экране светилось мамино фото. Юла не стала с ней говорить. Маме ведь и без нее было о ком заботиться. Она ведь даже не приехала.

А в самый последний момент, когда отец уже подгонял ее: «Быстрее, не то встанем в пробку», Юла вытащила из телефона симку и отдала бабушке. А телефон зачем-то сунула в карман куртки. Сейчас, спустя время, она не видела в том поступке логики. Но бабушка сохранила симку, исправно пополняла счет и теперь вернула ее Юле. Вот только, видимо, зря, потому что Ромка на ночной звонок не ответил. Не то чтобы он демонстративно не снял трубку. Нет. Его телефон просто оказался выключенным.

Она успокаивала себя тем, что Крестовский вечно терял телефоны и наушники, но в душе скреблось неприятное чувство: как будто он просто ее не ждал. В общем-то, скорее всего, так и было. Им с Ромкой не выпало шанса поговорить, обсудить случившееся, но ей наивно хотелось, чтобы, как в фильмах и романах, ее ждали, не выпуская телефона из рук. О том, что когда-то в этом уравнении существовала еще и Рябинина, Юла старалась не думать.

Ночью она впервые за несколько месяцев залезла на страничку Крестовского в соцсетях. Фоток Рябининой там не было. На страничке самой Рябининой Ромки не было тоже. Были фоточки цветов, птиц, белок изо всех окрестных парков. Как будто ту выгнали из дома и ей приходилось без конца скитаться по Москве и ближнему Подмосковью.

На страничку Волкова Юла решила не заходить. Она и так проверяла ее почти каждый день. И даже не почти, а каждый. Но там ничего не менялось. Волков жил реальную жизнь, появляясь в сети, только чтобы оставить какой-нибудь комментарий под чужими постами. И было в этом что-то запредельно настоящее.

Отложив телефон, Юла зажмурилась. Нужно было выйти из комнаты, но она не могла себя заставить, потому что, даже если бабуля не задаст вопрос про планы, его непременно задаст мама. Или отец. Позвонит же он когда-нибудь, чтобы лично поинтересоваться, как у нее дела. Хотя общаться с неуравновешенными девицами отец не любил. Так он однажды сказал своей прекрасной Лизоньке про родную дочь. Сказал, а потом определил ее в русскоязычную группу психологической помощи. Это было уже после того, как они перебрались из Сейнт-Питерсберга в Сан-Диего. Перебрались, потому что Лизоньке не нравилось в Сейнт-Пите. Лизонька хотела жить в Калифорнии, потому что именно там находился колледж искусств, в который она подала документы. Почему нельзя было подать документы в любой из колледжей Флориды, было совершенно непонятно. У Юлы складывалось впечатление, что «новая мамочка» просто со всей наглядностью хотела продемонстрировать падчерице степень своего влияния на мужа. Юле не нравилось ни в Сейнт-Пите, ни в Сан-Диего. Но если бы даже она успела влюбиться в Сейнт-Пит, у нее все равно не было бы права голоса в вопросе переезда, потому что папа не любил общаться с неуравновешенными девицами и явно был без ума от новой жены.

Как строить свою жизнь в Сан-Диего, было совершенно непонятно, и группа психологической поддержки в этом совсем не помогала. Юла не считала себя сумасшедшей, поэтому не видела смысла в том, чтобы дважды в неделю приходить на занятия и рассказывать, как она провела время с их последней встречи: что делала, за что может себя похвалить, а что не получилось так, как хотелось бы. Наверное, это имело бы смысл, если бы она ставила себе какие-то цели. Но как можно отслеживать прогресс, когда ты не делаешь ничего и, главное, ничего не хочешь? Ну разве что считать прогрессом лишний километр, добавившийся накануне к ее веломаршруту?

В группе, помимо нее, было восемь человек, и, на взгляд Юлы, у этих ребят имелись реальные проблемы. Например, у девушек с булимией и анорексией. Если эти две страдалицы озвучивали свои переживания друг за другом, то слушать их было одновременно страшно и смешно. Или же у наркомана в завязке. Хотя о какой завязке шла речь, если его периодически штырило так, что он не мог усидеть на месте? Еще были клептоманка, два алкоголика и девушка, которая каждый раз рассказывала о разных фобиях, но, кажется, ей просто нравилось тусить в этой странной компании.

Отец требовал ее обязательного присутствия на этих встречах. Если Юла вдруг не приходила, куратор сообщал об этом Лизоньке. То, что все общение шло не напрямую с отцом, а через мачеху, было вдвойне унизительно, поэтому Юла взяла за правило появляться на этих чертовых сходках психов, молча сидеть полтора часа и уходить до следующего раза.

Ей не нравились эти встречи, не нравился Сан-Диего, не нравился новый дом, не нравилась «новая мамочка». Не радовали ни океан, ни красивые закаты, ни солнце, которое так и липло загаром на кожу и высвечивало и так светлые пряди в эффектный блонд. Ну разве что Лизонькина попытка повторить оттенок волос падчерицы, с которой парикмахер не справился, хотя и взял за это наверняка космическую сумму, вызвала в Юле глухое удовлетворение.

Дни текли однообразно и монотонно до встречи с Ксавьером.

У Юлы не было проблем с английским. В тот период у нее были проблемы с людьми. Больше всего она хотела оставаться незаметной. Но сидеть целыми днями под одной крышей с обожаемой папой Лизонькой она просто не могла, поэтому приходилось отправляться на велосипедные прогулки. На велосипеде в Сан-Диего ездили все от мала до велика. Юла никогда не была фанаткой велоспорта, да и спорта вообще. В Москве она ходила в бассейн и изредка на йогу. Но для того чтобы найти инструктора по йоге в Сан-Диего, нужно было выбраться из скорлупы и обзавестись социальными контактами. И в этом была проблема. После произошедшего в Москве каждый брошенный на нее взгляд казался ей липким, оценивающим, хотелось вымыться или вообще снять с себя кожу.

Чемодан в Америку ей собирала бабуля, но любимые платья, все до одного, так и висели в шкафу. Им на смену пришли бесформенные футболки, туники оверсайз и широкие брюки. Юла не могла влезть ни в один из облегающих нарядов: сразу чувствовала фантомную хватку на плечах и запястьях и ее начинало тошнить. К счастью, для велопоездок ее новый стиль вполне подходил.

Один и тот же маршрут каждый день: от дома до Парка Бальбоа. Одно и то же кафе для перекуса через день, когда она не забывала перекусить. Вкус еды возвращался обычно вместе со вкусом к жизни. В этот раз они оба подзадержались.

Иногда Юла останавливалась на смотровой площадке и долго смотрела на океан, иногда могла час сидеть в кафе, глядя на порт. Было ли ей скучно? Нет. Ей было все равно. А в кафе иногда немножко тоскливо, потому что именно здесь приходили какие-то обрывочные воспоминания. Например, звук разбившегося стакана мог воскресить в памяти ситуацию, когда она слышала подобное в одной из многочисленных московских кофеен и Ромка сидел напротив. Вот он поворачивает голову, чтобы понять, что случилось, а она смотрит на его шею. След от ее поцелуя вызывающе синеет на его едва загорелой коже. И ей одновременно смешно и грустно. Ромке не идут эти синяки. Он как будто для них не создан. Но вот он поворачивается, смотрит рассеянно, поправляет кольцо на мизинце и улыбается ей. И тогда вот этой Юле, в кафе на набережной Сан-Диего, дико хочется в Москву, потому что здесь никто никогда ей не улыбается. Ухмылки «новой мамочки» не в счет.

И вот однажды в таком раздрае, в мыслях о Москве Юла села на велосипед и покатила прочь от знакомого кафе. До первого парковочного столбика. Как они со столбиком встретились, Юла так и не поняла. Она буквально на секунду отвлеклась, чтобы вытащить прядь волос, попавшую в замок велосипедного шлема, – и вот уже летит навстречу асфальту.

Ударилась она несильно: стерла ладонь и содрала коленку. Но все это как-то наложилось на мысли о Москве, о Ромке, о Волкове, о котором она думала приблизительно все время, поэтому Юла, вскочив, подхватила велосипед с желанием швырнуть его к чертовой матери об асфальт. Да только не учла его вес. Велосипед получилось разве что чуть-чуть приподнять, и от того, что он упал, жалобно звякнув сигналом, Юла не получила никакого удовлетворения.

– Are you o’key? – раздался рядом встревоженный голос.

– Absolutely not, – огрызнулась Юла и принялась поднимать велосипед с земли.

– May I help you? Give you some water?

Юла хотела послать помогальщика подальше, но он деловито оттеснил ее от велосипеда, поднял его, поставил на подножку, а потом протянул бутылку воды. И улыбнулся. Кажется, на это она и купилась.

За последовавшие за ее падением пять минут Юла узнала, что его зовут Ксавьер, у него три младшие сестры, его родители когда-то перебрались в Калифорнию из Мексики в поисках лучшей доли, а сам он родился здесь. Его отец работает в порту, мать занимается детьми, а сам Ксавьер работает вот в этом самом кафе и очень радуется, когда Юла заглядывает к ним перекусить. И очень огорчается от того, что она всегда садится не за его столик. И он даже пару раз менялся с Хулией столиками, но именно в те дни Юла не приходила. А поменять столик во время смены им не разрешает хозяин.

Юла слушала этот поток информации, силясь разобрать его специфический акцент, и не понимала, почему она до сих пор не уехала, почему стоит здесь, пьет предложенную воду и слушает биографию человека, которого видит первый раз в жизни. А еще почему у нее не срабатывает сигнал тревоги в голове от того, что, оказывается, он за ней уже какое-то время наблюдает. Может быть, потому, что он улыбался? Единственный человек в этом огромном городе искренне ей улыбался.

Так у велопрогулок Юлы появился смысл. Ксавьер был похож на борца за мексиканскую независимость с гравюр, которые она видела в Сети. По приезду в Сан-Диего у Юлы случился краткосрочный порыв познакомиться с историей города и найти себе какое-нибудь занятие. Занятие так и не нашлось, но на пару дней она погрузилась в изучение сайтов, посвященных мексиканской войне за независимость. И так вышло, что в ее голове сложился свой собственный образ Ксавьера – как борца за свободу и права угнетенных коренных народов. Пусть это совершенно не сочеталось с его биографией, в которой он обслуживал этих самых угнетателей с утра до вечера, да и его отец вполне был доволен своей работой охранника в порту, но было в нем что-то дерзкое, свободное. Что-то о бескрайних просторах и духе авантюризма. Этим он напоминал ей Дэна и других ребят-стритрейсеров, с которыми Юла какое-то время тусила в Москве.

Из той компании ее выдернул отец. Юла дала слово, что больше не будет с ними видеться, и слово это сдержала. Но не потому, что была такой уж высокоморальной, а потому, что испугалась. Скорость и орущая из динамиков музыка – это круто. А еще адреналин, ветер и счастливый смех ребят. Но однажды это сменилось визгом тормозов, руганью и криком боли. Юла тогда была за рулем. Ей казалось, что все под контролем, но мокрый асфальт решил по-своему. К счастью, никто серьезно не пострадал. Дэн отделался переломом руки и разбитой машиной, и отец, по-видимому, дал ему денег. Во всяком случае, когда Юла набралась храбрости, чтобы написать, что она больше не будет к ним приходить, он только обрадовался и сказал, что им лишние проблемы не нужны.

Да, Юла всегда была проблемой. Для всех. Даже для отбитых на всю голову стритрейсеров, которые без конца спорили друг с другом, с дорогой и с законами физики.

С Ксавьером все обстояло иначе. Он был веселым, много болтал и не видел в Юле проблему. У него было только одно условие – не приходить к нему на работу, потому что у него все будет сыпаться из рук. Она обещала. Даже сменила маршрут и кафе для перекусов. Встречались они в его свободное время. Иногда утром. Иногда вечерами.

На какое-то время Юла почувствовала интерес к жизни. Теперь она гуляла не только в Парке Бальбоа, но и в порту. Они катались на катере и квадроциклах, и все это в обход официальных путей. В какой-то момент в их прогулках стали появляться его друзья, которые открывали запертые калитки дорогих домовладений, приглашали к себе в гости.

Случившееся в Москве не перестало беспокоить, нет. Но Юла, кажется, снова начала доверять. У Ксавьера была очень искренняя улыбка и порывистые жесты. Он никогда не прикасался к Юле, не спрашивал, где она живет, чем занимается. Будто она существовала вне времени и пространства. И вскоре Юла самой себе стала казаться девочкой-призраком. Ночью и утром ее не было, а потом она садилась на велосипед, и чем ближе становился Парк Бальбоа, тем ярче проступала Юла в этом мире в своей мешковатой футболке и широких штанах. Пожалуй, так она бы могла жить долго и даже, наверное, нашла бы себе однажды какое-нибудь занятие, чтобы проявляться еще и в другое время, а не только в присутствии Ксавьера, – возможно, пошла бы учиться. Только не в пафосный и престижный колледж, в котором наверняка пожелал бы увидеть ее отец. А куда-то… Изучать живопись, например. Или архитектуру. Потому что ее поразило уникальное смешение мексиканской и испанской архитектуры Бальбоа-парка. Юла пыталась поделиться своим восторгом с Ксавьером. Он слушал, улыбался, а ей, кажется, не хватало словарного запаса, чтобы объяснить, что она чувствует себя так, будто очутилась в начале девятнадцатого века. И даже дети, бегающие туда-сюда по живописным дорожкам, ее не раздражают. В девятнадцатом веке они наверняка так же бегали и так же галдели.

А потом ее «новая мамочка» заявила:

– Мы с твоим отцом не для того забирали тебя из Москвы, чтобы ты связалась с дурной компанией здесь.

Отец, как ни странно, присутствовал при этом разговоре. Сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и смотрел мимо Юлы. Наверное, на журнальный столик, куда Лизонька поставила блюдо с любовно нарезанными фруктами, или на экран планшета, где крупным планом была запечатлена Юла рядом с Ксавьером.

– Вы следите за мной? – просипела тогда Юла, не до конца веря в происходящее.

Папа ничего не ответил, а вот «мамочка» улыбнулась приторно-ласково.

– Ну мы же не хотим, чтобы ты попала в плохую историю. Тут полно сброда, который валит из Мексики без остановки.

– Ксавьер родился здесь, – сказала Юла.

– Где «здесь»?

– В Калифорнии.

– Ксавьер Веласкес родился в Тихуане. Это действительно Калифорния, только Нижняя Калифорния. Мексиканский штат. Его отец нелегал, – все так же улыбнулась Лизонька.

– Он работает…

– Юля, хватит, – встрял отец. – Он запудрил тебе мозги. Лиза права: мы не для того привезли тебя сюда.

– А для чего? – закричала Юла.

Вернее, попыталась, но травмированные связки опять заклинило, и из горла вырвался только сип. Отец поморщился и перевел взгляд на жену.

– Чтобы ты отдохнула, – все с той же мерзко-ласковой улыбочкой произнесла та. – Чтобы подлечилась, нашла новое занятие по душе, друзей.

– Где я должна найти друзей? – прищурилась Юла. – В группе поддержки, среди нариков и анорексичек?

– Нет. Ну что ты… Это просто этап, который нужно пройти. Ты молодец.

Лизонька говорила что-то еще, но Юла уже не слушала, потому что отец встал и вышел из комнаты на террасу.

Стоило ему исчезнуть из вида, как улыбочка слетела с лица Лизоньки.

– Юленька, ты еще такая дурочка. Ты пойми: ты дочка богатого человека. Эти Ксавьеры будут липнуть к тебе как мухи. Это сначала с ними весело, а потом у тебя находят наркотики, о которых ты и понятия не имела, а никто не поверит, что ты не при делах. Или же вы во что-то вместе влетаете – и ущерб возмещают не голозадые Ксавьеры, нет, а богатенькая дурочка, которую для этого и таскают за собой. Новости почитай! Жизнью вокруг поинтересуйся! Ты и опомниться не успеешь, как начнешь за всех платить, а потом ото всех откупаться. Вернее, не ты, а твой отец. Ну нельзя же быть такой неразборчивой!

– Да пошла ты!

Юла вскочила с кресла и развернулась к выходу с твердым намерением запереться в комнате и не выходить оттуда пару дней.

– Тебе, я смотрю, совсем в голову не приходит, что твоему папе уже не двадцать и у него проблемы с сердцем.

– Что? – Юла остановилась в дверях.

– Что слышала. Все твои тупые выходки – это очередные рубцы от его инфарктов.

– Ты врешь.

Лизонька стремительно встала и, подойдя к Юле, больно схватила ее повыше локтя.

– Если ты, дрянь, дашь еще хотя бы один повод для волнения за себя, я сделаю все, чтобы упечь тебя в психушку.

– Никто не упечет в психушку здорового человека. – Юла вырвала руку из ее хватки.

На коже остались малиновые полосы от ногтей.

– Проверим? – улыбнулась мачеха.

Юла не собиралась принимать слова Лизоньки всерьез. Скажи ей отец, что он волнуется, что переживает, она бы прислушалась. Наверное. Но он просто ушел, оставив ее с мачехой. А у той во всей этой истории была своя корысть. Юла ни на секунду не верила в любовь двадцатитрехлетней безродной Лизоньки к сорокалетнему бизнесмену Виктору Шилову. Хоть убей, не верила.

К счастью, никто не стал запирать ее дома. Хотя, признаться, Юла ожидала чего-нибудь подобного. Но, видимо, отцу было все равно.

Каждую минуту помнить о том, что за тобой ведется слежка, оказалось настоящей пыткой. Изнурительной, сводящей с ума. На фото, которое Лизонька совала вчера под нос мужу, Юла выглядела хмурой, испуганной и… совсем не похожей на себя. После приезда в Америку она не сделала ни одного селфи, поэтому по-прежнему воспринимала себя той самой московской красавицей в облегающих платьях, на каблуках и с уверенностью во взгляде. И вот теперь каждую секунду она думала о том, что снова на фото будет жалкой и некрасивой. А на этом у нее был пунктик.

Впрочем, Ксавьер ведь не видел ее московскую. Он познакомился вот с этой: в мешковатой одежде и с вечным хвостиком. Но она все равно ему понравилась. Даже такая.

Юла докатила до кафе, в котором работал Ксавьер. Да, она обещала не приходить к нему на работу, но сегодня был особый случай, и она посчитала, что один раз договоренностью можно пренебречь. Припарковав велосипед, она бросила взгляд на тот самый столбик, у которого началось их с Ксавьером знакомство, и зашла в кондиционированную прохладу зала. Пахло специями и океаном. Им здесь пахло повсюду.

Юла оглядела небольшой зал: Ксавьера не было, хотя в это время он обычно работал. Ее любимый столик в самом углу оказался свободен, но Юла, памятуя, что его обслуживает сменщица Ксавьера, села в противоположный конец зала. К ней подошла Хулия, которая обслуживала ее почти всегда. Юла еще раз огляделась и вдруг поняла, что не помнит, чтобы официанты здесь работали парами. Днем она видела только Хулию.

Подавив в себе резкий приступ социофобии, Юла вежливо улыбнулась и спросила про Ксавьера. Но оказалось, что Хулия в первый раз слышала о молодом человеке по имени Ксавьер. В будни до пяти она чаще всего работала одна, и только в туристический сезон к ней присоединялась ее подруга Хлоя. В вечерней смене и сменах выходного дня тоже не было ни одного человека по имени Ксавьер Веласкес.

Наверное, именно с той минуты начался обратный отсчет до ее возвращения в Москву. Впрочем, тогда Юла еще этого не знала.

И вот теперь она лежала в своей постели за тысячи километров от Сан-Диего и боялась выходить из комнаты, потому что тогда пришлось бы встречаться с людьми, которым до нее наверняка уже не было никакого дела, как, например, Ромке, выключившему на ночь телефон. Впрочем, бабулины фирменные крендельки распространяли по квартире такой аромат корицы и жженого сахара, что в какой-то момент оставаться в постели стало просто невозможным.

В кухне к запаху корицы примешивался запах свежесваренного кофе. В Сан-Диего никто не варил Юле кофе по утрам. На удивление отец не держал постоянную домработницу, потому что Лизонька предпочитала возиться на кухне сама. Трижды в неделю к ним приходила женщина для уборки и дважды в неделю – садовник. Юле это казалось странным, но отцу явно нравилось.

– Хозяюшка моя, – повторял он за ужином, глядя на свою Лизоньку с обожанием.

Юла стала пропускать ужины. Этого, кажется, никто не заметил.

– А не приготовить ли для моей девочки фирменный омлет? – спросила бабушка, стоило Юле показаться на пороге кухни.

Странно. В Москве неожиданно хотелось есть. Пусть не как раньше, но все же.

– А давай приготовим? – ответила Юла, обнимая бабушку и целуя в пахнущую корицей щеку.

Когда восхитительно воздушный омлет был приготовлен и съеден, кофе выпит, а крендельки уже больше просто в Юлу не влезали, бабушка посмотрела на нее без улыбки и сказала:

– Утром звонил Роман Крестовский.

Юла подскочила на мягком диванчике и принялась озираться, как будто всерьез ожидала, что Ромка окажется где-то здесь.

– И что?.. – Она нервно пригладила волосы и обтянула футболкой колени.

– Я посчитала правильным ответить. – Бабуля не стала выдерживать свою обычную мхатовскую паузу и добавила: – С его слов я поняла, что ему пришло сообщение о звонке с твоего номера.

– Нет… Да, я звонила. У него телефон был выключен.

– Такой длительный перелет, стресс, усталость, – принялась задумчиво перечислять бабуля. – Самое подходящее состояние, чтобы делать глупости. Я сказала Роману, что мне не спалось, я взяла телефон с твоей симкой и случайно набрала его номер, потому что он был последним в исходящих.

Юла медленно выдохнула, вдруг осознав, что до смерти боится встречи с Ромкой и пока к ней совсем не готова.

– Он поверил? – тихо спросила она.

– Роман очень вежливый мальчик. По таким всегда сложно понять, что они думают на самом деле. Особенно когда не видишь их лиц.

– Он… – Юла запнулась, не зная, как продолжить.

– Разумеется, спрашивал о тебе. Сказал, что писал тебе сообщения на разных твоих страничках, но ты ни разу не ответила. Я объяснила ему, что в этом нет ничего удивительного: у тебя там море новых впечатлений.

– О да, – протянула Юла, глядя на сахар и корицу, оставшиеся на тарелке, еще недавно заполненной крендельками.

– В общем, если решишь позвонить еще раз, спокойно звони. Я уже достаточно стара для того, чтобы не оправдываться перед юнцами за обман. А если решишь еще подумать, то… подумай.

– Ты что-то знаешь о нем?

– Господь с тобой, девочка моя. Откуда? Иногда поглядываю его страничку, но вижу то же, что и ты. Роман Львович стабильно непубличен.

Юла побарабанила пальцами по столу, и бабушка аккуратно накрыла ее руку теплой ладонью.

– Подумай, – повторила Жанна Эдуардовна.

– Плохие мальчики тебе не нравятся, правильные тоже не нравятся.

– Мне понравится мальчик, который будет нравиться тебе. На самом деле, а не потому, что ты выбрала его себе в пару, а он просто это позволил.

– Ба, – поморщилась Юла.

– Ну ты же у меня такая умница. Ты же сама все понимаешь.

– Нет, я «еще такая дурочка». Так твоя новая невестка говорит, – приторно улыбнулась Юла.

– Ну ты нашла кого слушать. Девочку, с которой вы боретесь за внимание одного мужчины.

– Ни с кем я не борюсь.

Юла выдернула руку из-под бабушкиной ладони и обхватила колено.

– Она же тебе нравится больше, чем мама, да?

Жанна Эдуардовна вздохнула.

– Она нравится твоему отцу, и это главное.

Юла отвела взгляд, потому что точно знала: бабушка лукавит. Лизонька нравилась ей намного больше первой невестки. Просто ее воспитание не позволяло сказать об этом вслух. Взгляд упал на телефон, лежавший на столе.

– Вот бы тебе в твое время соцсети, да? – сменила тему Юла, и бабушка тут же подхватила:

– О да. Идеальное место для создания любых декораций и любой себя. Видимости себя.

Юла подтянула ближе телефон и загрузила свою страничку, на которую почти не заходила. Последним там висело то самое студийное фото, где она, красивая, дерзкая и совсем не похожая на себя, сидела в сетчатых колготках и пиджаке, надетом на голое тело. Как же неловко ей было раздеваться в тот день. И как сильно поддержало ее присутствие Волкова.

– Ну я пойду отдыхать.

Эту формулировку бабушка безотказно применяла в любых ситуациях, когда хотела просто сбежать. Однажды Юла прямо на этой ей указала.

– Ох, девочка моя, доживешь до моих лет и поймешь, что возраст дает массу преимуществ. Вот хотя бы встать и уйти посреди неловкого разговора, не опасаясь кого-то обидеть. Мне нужно отдохнуть. От вас, от беседы, ото всего на свете. Я слишком стара. – Бабушка звонко рассмеялась тогда и приложила тыльную сторону ладони ко лбу так, как это делали дамы в исторических фильмах, перед тем как потерять сознание.

Оставшись одна на кухне, Юла закрыла свое фото и, открыв список звонков, уставилась на Ромкино имя.

Позвонить или нет?

Глава 5

Слепо бьешься с теченьем, но только все дальше сносит.

LastGreen подозревал, что идея навестить мать была плохой. Очень плохой. Но Анька так просила, что к субботе он сдался. Идиот.

Где-то в глубине души, несмотря на то что летом ему должно было стукнуть восемнадцать, LastGreen верил в сказки. Ну не то чтобы прямо в сказки, но в чудеса. Немного. И в своей вере он был упорным. Можно было даже сказать упоротым, потому что какой нормальный человек старше десяти лет верит в то, что алкоголизм пройдет сам собой? А он каждый раз, подходя к дому, отыскивал взглядом окна квартиры, отчаянно надеясь, что на кухне не будет гореть свет. И почти всегда свет горел. Наверное, в других семьях это могло означать, что мама готовит вкусный ужин. В его семье это означало одно: к матери опять пришли собутыльники.

Убиваться всерьез по этому поводу LastGreen перестал лет в четырнадцать. Сосредоточился на том, что в семье есть Анька и ей еще хуже. Первые года два Аня жила у дедушки с бабушкой под Зеленоградом. LastGreen’а те к себе тоже звали. Он даже перебрался, пожил там с месяц, но, когда встал вопрос о переводе в новую школу, уперся. Представил, что будет учиться в другой школе, с чужими людьми… У него и так все друзья в Москве остались: Сашка, Женька. Без них совсем фигово было. Да и с дедом ему было тяжело уживаться. Тот из бывших военных. Полковник. Дома все должно было быть по линеечке: кровать с утра заправлена, вещи аккуратно сложены. Мать в жизни этого не требовала, и LastGreen совсем к такому не привык. И если лето с дедом он выдержать еще мог, то терпеть такую муштру на постоянке был не согласен. Ну и вернулся в город.

А потом дед умер, и вдруг оказалось, что все держалось именно на нем. Бабушка захандрила, все повторяла, что смысл жизни только в Анечке и остался, а на деле справляться с мелкой совсем перестала. Анька была жутко шустрой. Бегала как угорелая, лезла везде. LastGreen принял было решение переехать к бабушке, чтобы помогать ей с сестрой: тут уж было не до горевания по друзьям и бывшей школе, но мать вдруг в минуту просветления забрала Аньку домой, и никуда переезжать не пришлось.

Вот только вряд ли это было хорошим решением. Лучше уж в трешке с тихой и спокойной бабушкой, чем в двушке с чередой алкоголиков.

LastGreen быстро понял, что нормальная жизнь им с сестрой не светит. Буквально после первой драки с отчимом. Он уже не помнил, с чего все началось. То ли тот мать обозвал, то ли Аньку пнул. LastGreen на него налетел, а мать потом в итоге его же и обвинила. Мол, видишь же, что устал человек после работы, не нужно под руку соваться, нужно уйти в уголок, пересидеть, перетерпеть. Она так жалко повторяла это «перетерпеть», гладя по голове то его, то ревущую с перепугу Аньку, что LastGreen’а даже замутило от смеси жалости и брезгливости. А еще тогда он впервые подумал, о скольких же маминых «перетерпеть» он не знает.

Отчима мама любила. Без конца говорила ему об этом. Особенно когда тот психовал и, отталкивая ее с дороги, заявлял, что уходит насовсем. Странно так, LastGreen в свои тринадцать-четырнадцать уже понимал, что никуда этот козел не денется, а мама верила, плакала. И смотреть на это было просто невыносимо. Потому что… потому что невыносимо. И уйти в такие минуты LastGreen не мог: боялся, что отчим маму опять ударит. Только Аньку к Потапу закидывал, если у того дома нормально было. А если нет, то на улицу ее с тем же Потапом отправлял. Так и получалось, что Аньку они с Сашкой Потаповым в два лица растили.

А потом LastGreen резко вытянулся, подкачался – спасибо уличным тренажерам, которые поставили в каждом районе, – и отчим попритих. Злобно зыркал, но хлебальник свой не разевал. И дома стало почти нормально. LastGreen уже тоже мог зыркнуть на соседей-собутыльников, и те, бывало, передумывали заходить в гости. А потом отчим сломал Ане руку. Случайно, как он потом кричал. И мама повторяла: «Случайно, правда случайно». Она сама не видела – спала. Но «не мог же родной отец…».

LastGreen был совершенно не готов слышать это жалкое «родной отец». У него на глаза просто красная пелена упала. Хорошо, рядом был Потап, который совсем убить этого урода не дал. В общем, вышвырнул его LastGreen из дома и в первый раз в жизни наорал на мать, когда она попыталась что-то сказать против этого. Орать на маму было тошно. Это как котенка пнуть. Она ведь реально была больна, потому что не может же родная мать… Так он и сказал потом Сашке: «Не может же родная мать…» – и сам себя перебил, а потом ржать начал. Потому что может, если не соображает уже ничего.

Аню пришлось везти в платную клинику на рентген, потому что обычная травма не приняла бы ее без родителей, да и в опеку сообщила бы. Отдавать сестру кому-либо LastGreen не собирался. Хоть Сашка и заикнулся: мол, вдруг мелкой там лучше было бы. Но LastGreen пообещал и ему в морду дать, и Потап благоразумно пояснил, что он просто подумал вслух, и тут же согласился, что плохо подумал.

В общем, отчим свалил. Иногда заглядывал к матери, когда точно знал, что она одна. Анька, слава богу, скучать по нему и не думала. А вот мать запила с новой силой. И опять потянулись друзья-собутыльники. Так блеснувшая было надежда на то, что с его уходом все наладится, растаяла как дым.

Чем-то Гришка Последов миру не угодил, раз вот так у него все складывалось. Ну ладно он, а чем могла не угодить миру Анька, которая, несмотря ни на что, умудрялась обожать единорожиков, тискать и подкармливать дворовых котят и беззаветно любить всех вокруг?

С того дня, как Потап залег в больницу с коленом, LastGreen пересел на общественный транспорт. Вернее, заказы он доставлял на мопеде, но сестру на нем, естественно, не возил. Вот и в субботу они добирались до больнички сначала на метро, а потом автобусом. Аньку укачало, поэтому пришлось выйти раньше на две остановки. На душе у LastGreen’а было муторно, а морось, сыплющаяся с хмурого неба, не добавляла поводов для радости.

Чем ближе они подходили к больничке, тем тише становилась мелкая. Если сначала она еще шумно радовалась тому, что они наконец идут пешком, а не едут в автобусе, который «дерг-дерг на светофорах», то вскоре замолчала, только сильнее сжимала руку брата. А тот пялился в телефон прямо на ходу, пояснив Ане, что ищет магазин, где они будут покупать ей ботинки, на деле же зачем-то листал Ленину страничку, хотя, умей рисовать, нарисовал бы любую из размещенных там фоток по памяти, потому что смотрел на них примерно тысячу раз.

Лена довольно часто постила фотки. Почти каждый день. Он научился угадывать по этим постам ее настроение. На предпоследнем фото, например, она грустила. Вот рука в натянутом по самые пальцы свитере держит стакан с кофе. Черные ногти, черное колечко на большом пальце. Цвет свитера не понять, потому что фотка черно-белая, – большинство Лениных фотографий были такими. Про кольцо и ногти LastGreen просто знал, потому что на следующий день они вместе гуляли в парке недалеко от дома Волковых и Анька это кольцо мерила, а потом LastGreen’у пришлось долго убеждать Лену, что дарить его мелкой не нужно: все равно потеряет. А вечером объяснять смертельно обидевшейся Ане, что принимать подарки от людей просто так некрасиво.

– А если они от души? – сложив руки на груди и надувшись как хомяк, бурчала сестра.

– Да неважно. Просто так подарки брать нельзя. Нужен повод. И все.

Умом LastGreen понимал, что воспитывает Аню как-то не так, потому что она ведь девочка, а девочкам можно. Но так хотелось, чтобы она выросла нормальной, а не такой, как большинство девчонок, которым нужны только подарки и знаки внимания. В общем, воспитателем он был никудышным, но, строго говоря, он ведь и не должен был уметь воспитывать детей, правда?

Мать уже ждала их в холле, и LastGreen испытал одновременно разочарование и жалость. Только тут он понял, что в душе надеялся: она не спустится, а им не разрешат подняться, потому что сил видеть ее такой потерянной у него совсем не было.

Она бросилась обнимать Аньку, тискать ее, спрашивать, как дела в садике. И было в ее порывистых и неловких жестах столько… неправильности, что ли, что LastGreen отвернулся. А где-то ведь существовали семьи, в которых дети гордились своими родителями и брали с них пример. Существовали же. Он точно знал. Вот как у того же Романа Крестовского. LastGreen виделся с его отцом пару раз, и тот был таким… крутым, уверенным в себе, состоявшимся. И у Романа было все с самого начала, а не вот так.

Нет, LastGreen не завидовал, конечно. Просто думалось иногда всякое. А потом он сжимал зубы и шел учиться, чтобы сдать эти проклятые экзамены и поступить в Академию МЧС, а еще шел работать, потому что деньги на них с неба не падали. У него была пенсия по потере кормильца, но нормально жить на нее с ребенком, было, конечно же, нереально. А мама, сколько он себя помнил, не работала. Как-то так сложилось.

– Гришенька, ну а ты как?

LastGreen повернулся на оклик. Зацелованная и счастливая Анька держалась за подол маминого халата мертвой хваткой, а мама смотрела так, будто ей вправду было не все равно. LastGreen мысленно дал себе подзатыльник. «Конечно, ей не все равно. Она твоя мать! Она просто больна».

– Да я хорошо. Что со мной сделается? – Он подошел ближе.

Ноги едва двигались, словно на них навесили груз.

«Да чё ты, как баба, разнылся?» – прозвучал в голове голос Потапа.

LastGreen решительно шагнул вперед и обнял мать за плечи.

Незнакомый больничный запах перебивал безнадежный запах застарелого перегара, к которому он привык с самого детства. И Анька привыкла. Господи, ну почему к такому вообще нужно привыкать?

Мамина спина под его ладонями вдруг оказалась такой маленькой, что у него вырвалось:

– На тебе все ребра пересчитать можно. Тебя здесь вообще кормят?

Накрыло стыдом за то, что он так не хотел сюда ехать, с такой готовностью верил, что ей ничего не нужно. Что ж он за мужик такой, если может отвернуться от собственной матери в трудную минуту?

– Да кормят, конечно, Гришенька. Кормят, мой хороший. Здесь как в детском садике: даже полдник есть.

Мать отступила на шаг и погладила его по голове, как маленького.

– Какой ты у меня большой стал. Только сейчас заметила. Смешно даже.

– Смешно, – повторил LastGreen и посмотрел на Аньку, потому что смотреть на маму не было сил. Мелкая светилась от счастья, как лампочка.

– А мы к Лене поедем скоро, – выпалила она, перехватив взгляд LastGreen’а, и тот едва не застонал.

– Ань, хватит, – одернул он сестру.

Матери не было дела ни до Лены, ни до кого-либо еще, поэтому он удивился, когда она вдруг спросила:

– А кто такая Лена?

– Гришка в нее влюбился, – страшным шепотом сдала его Анька.

LastGreen грозно посмотрел на сестру. Это бы, наверное, подействовало, если бы она его хоть чуть-чуть боялась.

– Ты встречаешься с девочкой? – От этого вопроса захотелось провалиться под землю, потому что… Ну серьезно. Встречаешься? С девочкой? Таким тоном можно спросить двенадцатилетку. И то прозвучит тупо.

– Да не встречаюсь я ни с кем, мам. Анька ерунду несет.

– А вот и встречаешься! – надулась мелкая. – Мы к ней в гости ездием. Я даже ночевала там один раз.

– Как ночевала? – Мать испуганно посмотрела на LastGreen’а. – Гришка, ты ее с чужими людьми оставлял?

Злость, знакомая, глухая, которой он ни разу так и не дал вырваться наружу, привычно подкатила тошнотой к горлу. Сколько же всего он мог сказать в эту минуту. Например, считались ли за чужих людей местные алкаши, которых бывал полон дом? Мать при этом могла уснуть, а Анька бегала там без присмотра. Один раз эти уроды ей, совсем маленькой, даже выпить дали. «Капельку для настроения, потому что она плакала». А у нее живот болел. И это не мать, а LastGreen с Потапом таскали ее по врачам, пока не выяснилось, что у нее непереносимость коровьего молока.

LastGreen на миг прикрыл глаза, медленно выдохнул и сказал:

– Она с Сашей была. Не волнуйся. И у Лены… хорошая семья. Они Аню не обидят.

Вероятно, мать что-то увидела в его взгляде, потому что отвернулась и принялась тормошить притихшую мелкую.

– А что ты хочешь на день рождения? Вот мама выйдет скоро, пойдет работать, а там у кого-то уже будет день рождения. М? Что ты хочешь?

Вся эта сцена выглядела жутко неловко и наигранно. Будто мать просто не знала, как себя вести. «А ведь, наверное, так и было», – понял он.

Она же вообще почти с ними не разговаривала. И они с ней почти не разговаривали. LastGreen помнил что-то смутное из детства: как они смотрели мультики, как гуляли в парках, катались на карусели. Но это было давным-давно, еще до гибели отца. А потом началось вот это все – неловкое, ненужное и такое, что хотелось выть.

– Тебе привезти что-нибудь в следующий раз?

– Нет, что ты! – Мать замотала головой и махнула на пакет, который сиротливо лежал на банкетке.

LastGreen не придумал ничего лучше, чем купить апельсинов, яблок и шоколадку. Он понятия не имел, что носят в больницы. Когда он сам лежал с воспалением, Потап приносил ему семечки и шоколадки. Но это потому, что LastGreen его об этом просил. В кино он видел, что принято приносить фрукты. Фрукты не ассоциировались у него с больницами, скорее с праздником, а теперь еще с Леной. У нее на кухне стояла плетеная корзинка, пестревшая апельсинами, разноцветными яблоками, бананами. Прямо как в кино. Но Волковы вообще жили так, как многим и не снилось. Будто на красивой картине, в которой, по правде говоря, им с Аней не было места.

– Ну мы поедем тогда? А то Аньке еще ботинки купить нужно.

– А с этими что случилось? – Мать всплеснула руками так, будто для нее было новостью, что дети растут. Быстро растут. И это притом что Аня была на удивление аккуратным ребенком и почти ничего не рвала и не пачкала.

– В них скоро жарко будет, – терпеливо ответил LastGreen, – и она выросла уже.

– Выросла. – Мать посмотрела на Аньку и, порывисто наклонившись, прижала ее к себе. – Выросла. Красавица моя. Так на папку похожа.

При упоминании отчима LastGreen скрипнул зубами, но привычно смолчал.

– Ну мы поедем, – пробормотал он, мечтая уйти, сбежать на край света.

Да, он был фиговым сыном, потому что стыд и неловкость напрочь вытеснили жалость. Хорошо Аньке, которая пока ничего не понимает.

– Ну бегите, бегите. Конечно. – Мать засуетилась, схватила пакет и начала совать его Ане. – Вот возьми домой. У меня тут все есть. Кормят как в садике.

– У нас тоже дома все есть. – Мелкая решительно отодвинула пакет.

Фруктов дома не было, но Анька, кажется, понимала, что матери они нужнее.

– Ну бегите, – повторила та и крепко обняла дочку. – Соскучилась я как по вам. Ну скоро дома буду. Скоро-скоро. Оглянуться не успеете. И все у нас будет хорошо, по-новому.

– Правда? – Анька отклонилась и заглянула в глаза матери с такой надеждой, что у LastGreen’а защемило в груди.

– Правда.

Мать обняла LastGreen’а непривычно крепко.

– Соскучилась я по вам. Сил нет уже.

И от этих слов, сказанных в самое ухо, у него что-то перевернулось внутри.

– Мы тоже соскучились, – честно ответил он, обнимая ее в ответ.

А вдруг все правда получится? Она ведь раньше не лечилась, а теперь вот согласилась. Вдруг еще будут и у Аньки карусели, мультики, вкусные ужины, пирожки домашние? Мама ведь пекла в его, LastGreen’а, детстве.

– Гришечка, ты оставь мне денежек немножечко. Рублей сто-двести. Мне больше не нужно, – прошептала мать, больно сжимая его плечи.

Карусели? Пирожки?

– Зачем тебе? – сглотнув вмиг ставшую горькой слюну, спросил он. – Тебя же кормят как в детском садике. Даже полдник есть.

– Мне нужно. Чуть-чуть расслабиться. Это же ничего. Это один раз.

LastGreen выпутался из объятий и посмотрел на мать сверху вниз. Она выглядела жалкой… Господи! Как ему хотелось сейчас привычно дать денег, чтобы она наконец перестала так смотреть.

– Ты обещала. Ты же только что обещала, – хрипло прошептал он.

– Я знаю. – Как он ненавидел этот тон. У алкоголиков он был свой, специфический, когда они уверенно говорили ерунду и, вероятно, думали, что звучат убедительно. – Но это же один раз. А так… у меня уже все хорошо. Гришенька, я клянусь тебе.

Он молча покачал головой и на ощупь нашел Анькину руку.

– Мы поехали.

– Гриша! – Мать схватила его за рукав куртки и дернула с такой силой, что его развернуло. – Ну один раз. Ну чуть-чуть. Это же ничего.

– Уходи в палату.

Он вырвал куртку из хватки и потянул мелкую к выходу. Та поспешно засеменила следом.

Метров за двадцать до автобусной остановки LastGreen наконец сбавил скорость, чтобы Аньке не приходилось бежать. Мать так и кричала вслед его имя, пока они не вышли из больницы, и оно теперь отголосками звенело в ушах.

На остановке он выпустил ладошку сестры и сунул руки в карманы. Хотелось что-нибудь разбить, хотелось разорвать этот мир на мелкие кусочки, потому что какой в нем смысл, если мелкая стоит, смотрит на него огромными глазами, а он понимает, что не будет в ее жизни ни мультиков в обнимку с мамой, ни каруселей?

– Хочешь, на ВДНХ поедем? Там покатаешься на чем-нибудь.

– Не хочу, – тихо ответила Аня.

– Эй, ну ты чего? Реветь, что ли, собралась?

– Да, – себе под нос сообщила Аня, и по ее лицу потекли слезы.

Мелкая привыкла плакать молча, чтобы не привлекать ничьего внимания. И слезы у нее всегда были с горошину.

– Ну Ань, – поморщился LastGreen. – Ну иди сюда.

– Не хочу, – повторила она и всхлипнула так, что все ее маленькое и худенькое тельце аж подпрыгнуло.

– Ты ботинки какие хочешь? С единорожиком?

– Не знаю.

– А хочешь, к Потапу съездим?

– Хочу.

Ну еще бы. Это было безотказным приемом. Безотказнее было только предложить съездить к Лене.

– А потом к Лене поедем? – будто прочитала его мысли сестра.

– Мы не предупреждали. Нужно было позвонить. Вдруг у нее дела?

– А ты позвони, – резонно заметила мелкая и вытерла щеки ладонями.

– Нам еще ботинки тебе покупать.

– Так это недолго.

– Ну здрасте, недолго. А кто в прошлый раз Потапа до белого каления довел покупкой босоножек?

– Он хотел купить с закрытыми носками. А я уже не маленькая.

– Да возраст тут причем?

– При том! – Анька сложила руки на груди и посмотрела исподлобья. Ну хоть реветь перестала.

– Поехали. Вон наш автобус.

LastGreen затащил сестру в автобус, благодарно кивнул мужчине, уступившему мелкой место, и, достав из кармана телефон, написал Потапу:

«Едем с Анькой к тебе. Что привезти?»

«Да не надо ко мне ехать. У меня все есть».

«Поздно. Уже едем. Мелкая ревет. Мы от матери».

«Понял», – написал Потап через минуту.

LastGreen’у не понравилась эта минута. И не понравилось то, что Сашка хотел соскочить с их встречи и сдался явно только из-за Аньки. Значит, точно нужно ехать и разбираться со всей этой фигней. В конце концов, это же они. В мир, в котором они с Сашкой Потаповым не общаются и не подставляют друг другу плечо, LastGreen не верил.

Глава 6

Бесполезно бороться: удача тебя не любит.

Роман припарковал машину прямо напротив Яниного подъезда и, выключив зажигание, протянул ей ключи.

– Спасибо! – от всей души поблагодарила она. – Ты даже не представляешь, как меня сегодня выручил.

– Да не вопрос.

Он улыбнулся, и Яна привычно отметила, что у них с отцом одинаковые улыбки. Лучше всего к ним подходило определение «лучезарные». Потому что неизменно хотелось улыбнуться в ответ.

После того злосчастного пожара мнение Яны о Романе кардинально поменялось, и последние месяцы ее в этом только укрепили. Если раньше он казался ей просто никаким, то сейчас она все больше видела в нем черты его отца: цепкий ум, умение разруливать любые ситуации и способность найти нужные слова в напряженные моменты. Просто Рома сам по себе был мягче и спокойнее.

– Хочешь чаю или кофе? – спросила она и тут же добавила: – Вопрос без подвоха.

Он удивленно вскинул брови, на миг завис, а потом рассмеялся.

– Я про подвох даже не подумал, если честно.

Яна рассмеялась вместе с ним. Ее забавляло, что иногда ему нужно было время, чтобы обработать информацию. Оборотная сторона билингвальности и того, что в русскоязычной среде он жил чуть больше года.

– От кофе бы не отказался. Что-то я засыпаю сегодня на ходу.

– Медовый месяц? – поддела его Яна, выбираясь из машины.

Вышедший со своей стороны Роман посмотрел на нее с укоризной и едва заметно покраснел.

– Я, кажется, плохо подумал насчет кофе.

– Да ладно. Торжественно клянусь больше на эту тему не шутить.

Она нажала на кнопку сигнализации, отмечая про себя, как лихо это выглядит. Если бы еще сама домой приехала, а не с Крестовским в качестве шофера. Роман остановился у двери, разглядывая приклеенные к стене обрывки объявлений. У него была неистребимая привычка читать все подряд.

Яна набрала код на домофоне, и Роман, распахнув дверь, пропустил ее вперед.

– Ну вот, приличный же подъезд, – сказал он, когда они вошли в лифт. – Ни граффити, ни всяких «Светка – шалава», простите мой французский.

– Это у тебя такое в подъезде? – изумилась Яна.

Если ей не изменяла память, Роман жил в элитном доме в центре.

– Нет конечно. Это в Машином.

– Ну районы разные бывают. Мы с мамой тоже раньше жили… – начала Яна и осеклась.

Роман смерил ее взглядом и неожиданно спросил:

– Скучаешь?

Никто за все эти месяцы ни разу ее об этом не спросил. Даже в новогоднюю ночь, которую она провела в доме Волковых, никто не задал этот вопрос. А ведь это был ее первый Новый год в одиночестве. Потому что одиноким можно чувствовать себя и среди толпы.

– Непривычно, – туманно ответила Яна, выходя из лифта.

В квартире было прохладно, потому что они с мамой почти никогда не закрывали окно на кухне. Роман повесил куртку на вешалку, снял кроссовки и, засунув руки в задние карманы джинсов, оглядел их просторную прихожую.

– Уютно тут.

– Ага. Кухня вон там. Я сейчас.

Он, кивнув, отправился на кухню, и Яна даже не удивилась, услышав, как там зашумела вода, а потом щелкнул и включился чайник. Все-таки Рома был жутко хозяйственным.

Она залипла взглядом на его кроссовках и вдруг сообразила, что это первый мужчина в их с мамой квартире. Возможно, мама приводила кого-то, когда Яны не было дома? Впрочем, вряд ли. Их дом был только их местом. Никому постороннему сюда хода не было.

– Все нормально? – спросил Крестовский, выглянув в коридор.

Яна торопливо кивнула и пошла на кухню готовить обещанный кофе. Чайник он, оказывается, вскипятил для нее, потому что запомнил, что она не пьет кофе во второй половине дня. Такие мелочи до сих пор вызывали в ней странные чувства. То, что кто-то посторонний может вот так мимоходом о тебе позаботиться, ничего не ожидая взамен, воспринималось как незаслуженный подарок. Тем более учитывая то, что и Дима, и Рома едва не погибли из-за нее. Вернее, конечно, из-за ее мамы, но и из-за нее тоже. Она ведь могла рассказать обо всем сразу, а не ждать, пока случится катастрофа.

Яна поставила перед Романом чашку с кофе и вазочку с печеньем.

– Овсяного нет, – виновато сказала она.

– И слава богу! – воскликнул он со смехом. – У папы дома только оно. Я его уже видеть не могу.

Яна тоже рассмеялась. Вообще, общение с Крестовским-младшим действовало на нее удивительно умиротворяюще. С ним было не страшно вести себя естественно. Это с Димой Яна до сих пор была как на пороховой бочке, потому что, с одной стороны, ей хотелось доказать, что она не самый худший вариант сестры, уж всяко лучше Лены… От этих мыслей Яне каждый раз было очень стыдно, потому что они явно достались ей от мамы. А с другой стороны, хотелось стать для него человеком, с которым он будет считаться, о котором будет заботиться. С Романом ничего этого не было. Он умудрялся создавать вокруг себя очень ровный эмоциональный фон. Да, Яна подозревала, что за внешним спокойствием там бушуют бури, – чего только стоило их общение с Димкой, от которого иногда будто воздух искрился, – но сдержанность Крестовского не позволяла ему вываливать свое настроение на окружающих. Наверное, Маша видела разные проявления его характера, а может, и нет.

– С Димкой у вас по-прежнему напряг? – спросил Роман и тут же добавил: – Классный кофе, кстати. Спасибо!

– На здоровье, – вздохнула Яна. – Не то что напряг. Я не знаю, как себя с ним вести. В общем, сложно.

Она ожидала, что Роман скажет что-то вроде: «Да что там сложного? Будь самой собой», но он вздохнул и признался:

– Мы с тобой товарищи по несчастью. Так тут говорят?

Яна с улыбкой кивнула.

– На самом деле он хорошо о тебе отзывается.

– Правда? – встрепенулась она.

– Да. Ему просто сложно. Я вообще не представляю, как бы себя вел, если бы мне сообщили, что у меня есть сестра. При этом уже взрослая, самостоятельная. Вроде и заботиться как-то не особенно нужно… – Он замолчал, а потом неожиданно добавил: – На первый взгляд.

– А на второй? – вырвалось у Яны.

– Честно? Мне кажется, тебе одиноко. Извини, если лезу не в свое дело.

Роман торопливо глотнул кофе, сжал губы, явно обжегшись, и поставил чашку на стол.

– Нет. Мне приятно, – после паузы призналась она. – И одиноко тоже. Я… У меня совсем нет друзей. Как-то так получилось.

– А если их найти? – спросил Роман.

– Где? – Яна оглядела кухню.

– Ну отсюда есть выход. Могу показать. – Он с улыбкой указал на прихожую.

– Ну и как ты себе это представляешь? Друзей заводят в школе, в детском садике. А не в двадцать два года.

– Кто тебе такую глупость сказал?

– Как давно ты заводил себе друзей? – рассердилась Яна.

– Да вот несколько месяцев назад.

– И кого, интересно?

Яна, конечно, не была в курсе подробностей жизни Романа Крестовского, но тот не производил впечатления особенно компанейского человека.

– Машу, – бесхитростно ответил он. – Ну и Волкова заново. Это тоже считается.

– Маша тебе не совсем друг, давай начистоту.

– Почему? – искренне удивился Рома.

– Ну потому что вы… – Яна запнулась, не зная, как продолжить, она ведь обещала не шутить насчет медового месяца.

– То, что мы с ней вместе, – не значит, что мы не друзья.

– Пф, – фыркнула Яна

– А что такое дружба, по-твоему? – Крестовский откинулся на спинку кухонного диванчика, с трудом сдерживая улыбку.

– Ну это когда вы общаетесь.

– Так. – Роман приподнял бровь и вновь сделал глоток кофе.

– Рассказываете друг другу о проблемах.

– Так.

– Помогаете друг другу в сложных ситуациях.

– Ага. А еще радуетесь друг за друга, готовы ввязаться друг ради друга в разную ерунду и все в таком роде.

– Ну хорошо. Вы с Машей друзья. Поздравляю.

– Спасибо, – широко улыбнувшись, ответил он и поставил чашку на стол. – И тебе ничего не мешает тоже с кем-нибудь подружиться.

– Где? Предлагаешь мне снова пойти в универ?

– Нет, ну ради дружбы еще несколько лет вот это все терпеть, по-моему, слишком экстремально. Но есть фитнес, например. Куда вы, девочки, еще ходите? В клуб какой-нибудь запишись.

– В какой? – Яна закатила глаза.

– Ну я откуда знаю? Что-то же тебе нравится.

– Музыка, – брякнула Яна.

– Вот. Отличная идея.

– Ты всерьез сейчас? Мне пойти играть в переход в поисках друзей?

– Не, там сейчас холодно. Давай для начала просто поищем какой-нибудь клуб по интересам.

Яна открыла рот, не зная, какой аргумент ей еще привести, а Крестовский уже вытащил из кармана телефон и принялся что-то в нем набирать. Глядя на то, как он сосредоточенно морщит лоб, она уже не рада была, что поделилась.

– Ром, стой. Подожди. Я пока не готова.

– Яна! – Он оторвался от телефона и посмотрел на нее так, как на работе иногда смотрел его отец, когда она, по его мнению, не понимала, чего от нее хотят. – Никто не заставит тебя сразу с кем-то встречаться. Но ты же можешь просто найти людей с похожими интересами. Вдруг захочешь сходить с кем-то в какую-нибудь филармонию или еще куда? – Он отложил телефон и подался вперед, склоняясь над столом. – Друзья – это круто.

– Они предают, и никому нельзя верить. – Яна произнесла это с улыбкой, немного кривляясь, чтобы дать понять, что это не ее фраза, что она на самом деле так не думает.

Вот только именно так она и думала, хоть фраза и была мамина, потому что Яна слышала эти утверждения всю свою жизнь.

– Предают. – Роман вновь откинулся на спинку диванчика. – И верить им иногда нельзя. Но настоящие друзья потом раскаиваются. Знаешь, мы с Волковым не общались три с лишним года. Вообще. Когда нам было по пятнадцать, мы поссорились. Тупо. Димка решил проверить свою тогдашнюю девочку: мол, поведется ли она на кого-то еще. Я согласился проверить. Мы с ней поцеловались. – Роман едва заметно поморщился. – Я, дурак, решил, что уговор же. Мы перестали общаться, и как-то это все покатилось по нарастающей. Обиды, злость, вина. Потом Маша.

Роман вздохнул.

– Она ему нравится. – Яна не спрашивала.

Он кивнул в ответ.

– И это то, что я не могу изменить. И Маша не может. Может только Димка, наверное. Но все равно, как видишь, когда что-то случается, мы друг у друга есть. Друзья, они вот для этого. Они просто оказываются рядом, когда нужны. В болезни и в здравии – это же не только про брак.

Телефон Крестовского заиграл смутно знакомую рок-балладу, и он, бросив взгляд на экран, улыбнулся. Улыбнулся так, что Яне даже не нужно было спрашивать, кто звонит.

– Извини, – поспешно сказал он и вышел в прихожую. – Да, Маша. Да, могу… Ты дома уже? Уже еду… И я тебя.

Голос Романа стих, и Яна, не удержавшись, мстительно протянула:

– У кого-то медовый ме-е-есяц.

– А кто-то не держит обеща-а-ания, – раздалось в ответ. – Спасибо за кофе. Я полетел.

– Лети, – рассмеялась Яна, выходя его проводить.

– На счет компании подумай. Правда. Димка все равно не закроет твою потребность в семье.

– С чего ты взял, что?.. – начала Яна, но голос у нее сорвался.

Да, ей было одиноко, да, она хотела быть частью семьи, и да, ни Дима, ни Сергей не могли полноценно ей этого дать. Начиная с того, что они не так уж часто виделись, за исключением офиса, где Яна с Сергеем по молчаливому уговору вели себя как обычно и не демонстрировали свои вновь обретенные родственные отношения. Да их и не было на самом деле. Сергей Евгеньевич ведь и раньше относился к ней хорошо. В этом смысле ничего не изменилось. Ну разве что наедине она теперь обращалась к нему на «ты» и без отчества. Потому что он был как-никак ее дядей.

– Просто подумай. Обещаешь?

– Обещаю, – ответила Яна, потому что привыкла отвечать, когда ее спрашивали, и, как оказалось, не умела говорить «нет».

– Ну пока. Звони, если что.

– А можно? – не удержалась она.

– Да конечно, можно.

– А Маша не будет против?

– Не будет, – улыбнулся Роман. – Я ей объясню.

«Что я, бедная сиротка, которую нужно пожалеть?» – хотелось спросить ей, но она, конечно же, не спросила, потому что Роман действительно ей нравился, и он относился к ней по-доброму. Для нее это было важно.

Оставшись одна, Яна некоторое время бродила по квартире, не зная, куда себя деть. В кухне и коридоре пахло непривычно – мужской туалетной водой. Почему она вообще обращала на это внимание?

Яна попыталась вспомнить, каким видела свое будущее до исчезновения мамы, но у нее не вышло. Раньше ей казалось: стоит освободиться от влияния, как она тут же начнет жить полной жизнью. Вот только на деле Яна не знала, чего хочет от жизни и что может себе позволить. Как будто вот такая реальность, как запах мужской туалетной воды в том месте, где она живет, – это что-то совсем не про нее. Как будто и музыка не про нее.

– Начни играть, найди себе друзей, – сердито пробормотала она. – Много ты знаешь. Это тебе всегда разрешали выбирать. Вон даже в Москве остался, хотя должен был в свой Лондон сто раз уже улететь насовсем.

Яна так распалилась, что схватила с кухонного стола мобильный и надиктовала Крестовскому-младшему голосовое.

«Ничего ты не понимаешь, ясно? Это тебе всегда все разрешали и к твоему мнению всегда прислушивались. Это у тебя есть папа, на которого можно положиться и… Ну тебя, в общем, с твоими советами», – сумбурно закончила она и, конечно, тут же передумала отправлять, но сообщение почему-то все равно ушло.

Яна испуганно зажмурилась и отбросила телефон на диванчик, потом спохватилась и решила удалить сообщение, но стоило ей взять в руки мобильный, как тот пиликнул входящим.

«Ты просто трусишь. – Голос Романа звучал весело, а на заднем плане в такси так же весело щелкал поворотник. – Эй, соберись! И учти: я буду пинать тебя в ту сторону, пока не увижу результат».

Яна издала звук, одновременно похожий на смех и на стон. Кажется, Крестовский посчитал это своей персональной ответственностью, а если он брал на себя ответственность, то шел, как правило, до конца.

Отправив ему смайлик, показывающий язык, Яна присела на диван и сжала телефон в ладонях. Ромка прав: ей нужно куда-то двигаться и жить дальше. Мамы больше нет рядом. Больше некому учить ее жизни.

Посмотрев на телефон, Яна загрузила почту, в которую обещала себе не заглядывать. Сердце колотилось как бешеное. На этот адрес мама отправила ей письмо после своего исчезновения.

– Побега от полиции, – твердо произнесла Яна вслух.

Пора было называть вещи своими именами, потому что с течением времени страшные события забывались, а тоска по маме от чувства собственной ненужности и неприкаянности поднимала голову все чаще. Но правда была в том, что мама заперла Рому с Димой во время пожара в офисном коридоре, из которого у них не было шансов выбраться. И сделала она это с целью их убить. Не испугать, не пошутить – убить. И ситуация с подсыпанными Диме наркотиками тоже могла обернуться трагедией. Ну а уж то, что Лену похищали, чтобы от нее избавиться и освободить дорогу к наследству Алексея Волкова, игнорировать было и вовсе сложно. Яна больше не хотела обманывать себя.

Электронный почтовый ящик оказался абсолютно пуст. Этот адрес не успел засветиться в базах данных, поэтому здесь не было ни спама, ни рекламы. И писем от мамы тоже не было. Несмотря на все доводы разума, Яна испытала разочарование, потому что волновалась и скучала. И ничего не могла с этим поделать.

«Иди погуляй» – высветилось всплывающее сообщение от Романа.

– Сам иди, – огрызнулась она, однако встала с дивана и пошла собираться. Нет, не гулять, конечно. А в спортзал.

На беговой дорожке Яна привычно отгородилась от окружающего мира музыкой. Она не смотрела по сторонам, не искала потенциальных друзей по интересам. К слову, она вообще не представляла, как это – подойти и познакомиться. И даже не могла вообразить себе, что должно случиться в мире, чтобы она подошла к незнакомому человеку сама. Не иначе зомби-апокалипсис, при котором этот человек окажется последним незараженным и к тому же имеющим план спасения. Но поскольку апокалипсис пока не ожидался, Яна просто позанималась в зале, сходила на групповое занятие по йоге и отправилась домой с чувством приятной усталости.

Мысль «Чебурашка ищет друга» так прочно засела у нее в голове, – чтоб тебе, Рома, икнуть в самый ответственный момент, – что стоило задремать в метро, как ей приснилась толпа незнакомых людей. Они все, включая Яну, находились на берегу моря, почему-то в руке у каждого присутствующего была скрипка, и они наперебой объясняли Яне, что только ее и ждали. У нее скрипки почему-то не оказалось, но смутиться она не успела, потому что заметила, что ни у одного из скрипачей не было смычка. Она подумала, что можно, конечно, играть и пиццикато, но не всем же составом. Мозг попытался вспомнить, что из классики в традиционном прочтении можно было бы сыграть исключительно пиццикато, но в этот момент на море поднялся шторм, скрипачи куда-то исчезли, а на их месте появился Алексей Волков. Хотя выглядел он скорее как Янин отчим – Вадим, но Яна почему-то знала, что это Волков.

– Беги отсюда, Янкин, и не верь всему, что тебе говорят.

Янкиным ее называл только Лев Крестовский.

– Кто говорит? – спросила Яна, не спеша убегать, хотя гигантская темно-серая волна подходила все ближе к берегу.

– Они все. Беги отсюда. Не тупи!

Алексей-Вадим вдруг превратился в Диму, который больно толкнул Яну под ребро и сказал:

– Нашла место!

Сказал почему-то недовольным женским голосом.

Яна распахнула глаза и поняла, что задремала в вагоне метро, а рядом с ней сидит сердитая бабулька, на которую Яна во сне сгрузила свою спортивную сумку. Вероятно, именно та и ткнула ее под ребра.

– Извините, – пробормотала Яна, вскакивая и отыскивая взглядом электронный маршрут с обозначением станций.

Свою она, оказывается, успела проехать. В итоге до дома она добралась уже ближе к полуночи. Лифт почему-то не работал, и Яне пришлось идти пешком. По пути она заглянула в почтовый ящик, ссыпала вытащенные из него рекламные буклеты в коробку, установленную в углу, судя по наполнению, именно для этих целей, и поднялась на свой этаж.

Где-то играла музыка, а под окном гудела машинами полночная улица. Москва не засыпала никогда. Она бурлила, кипела, рождала и воплощала все новые и новые идеи. И так день за днем.

– Вот бы и мне так научиться, – пробормотала Яна себе под нос и, вытащив из кармана ключ, вставила его в замочную скважину.

Отперев квартиру, она мстительно подумала написать Крестовскому прямо сейчас о том, что его идея с кружками по интересам провальная. И что, если бы его самого заставили искать друзей таким образом, он сдулся бы первым. И пусть он после ее сообщения в ночи, как хочет, со своей Машей потом объясняется.

За спиной скрипнула дверь соседской квартиры, и Яна вздрогнула от неожиданности.

– Привет, – раздался мужской голос.

– Привет, – обернувшись, автоматически ответила она и тут же удивленно спросила: – А где Анна Матвеевна?

Признаться, ее мало интересовало местонахождение их скандальной соседки, но появление молодого мужчины там, где еще совсем недавно жила одинокая старушка, вызывало вопросы.

– Спит, – чуть удивленно ответил мужчина. – Я Данила, кстати. Ее внук. А ты Яна?

– Я… Да.

Яна оглянулась на приоткрытую дверь в свою квартиру, чувствуя, как сердце, начавшее было успокаиваться после подъема по лестнице, вновь зачастило. Нормально будет сбежать и захлопнуть дверь? Успеет ли она?

– Это тебе. – Данила меж тем протянул ей какой-то конверт.

– Мне? – опешила Яна, не торопясь подходить.

Тогда он подошел сам, заставив ее в панике отступить к самому порогу.

– Ты чего дергаешься? – удивился он и указал на ее дверь. – Письмо, наверное, за ручку заткнуто было, но упало. Я поднял, чтоб его собачники не затоптали и не порвали случайно.

Яна посмотрела на конверт. На верхних этажах действительно жила семья с двумя крупными собаками. Спускался хозяин с ними всегда по лестнице, поэтому конверт вполне мог пострадать. Выходило, что он знает о собаках, – значит, живет здесь не первый день.

– Ну ты берешь или выбросить? – спросил он.

Яна уперлась взглядом в пентаграмму, нарисованную на его футболке. Что она там сегодня думала про зомби-апокалипсис?

– Яна? Все в порядке? – уточнил сосед.

– Да. Я просто… про зомби-апокалипсис подумала, – ляпнула она, и пентаграмма резко сместилась, когда он выдохнул и чуть согнулся со смешком.

– Пожалуй, не буду спрашивать, почему ты подумала об этом при виде меня. Просто держи, и я пойду уже.

Яна подняла взгляд к лицу мужчины. Страх после его смеха отступил, и она наконец могла просто на него посмотреть. Он не был похож на маньяка. Скорее на… соседа. Футболка с пентаграммой, широкие шорты, всклокоченные волосы и круглые очки. Кажется, маньяки так не выглядят. И не смеются над словами о зомби-апокалипсисе, а еще не мечтают поскорее сбежать от жертвы.

– Спасибо. – Яна забрала наконец конверт.

– Ну пока. Приятно было познакомиться, – сказал несостоявшийся маньяк и, широко зевнув, вернулся к себе.

Дверь за ним закрылась с громким щелчком.

Яна вошла домой, заперла входную дверь, бросила сумку на пол и только потом посмотрела на конверт.

«Зуевой Яне» было написано незнакомым почерком. А ведь она успела успокоить себя тем, что это просто какая-то очередная реклама или информация о пенсионных накоплениях. Ее как раз присылали в похожих конвертах.

Вот только по всем документам она была Полозовой Яной Вадимовной. То, что до получения паспорта она носила фамилию отчима, знала только… мама.

Сглотнув, Яна прошла на кухню прямо в уличных ботинках, чего никогда себе не позволяла, и положила конверт на полированный стол. Потом включила свет на кухне, а потом сорвалась с места и принялась щелкать выключателями по всей квартире. Когда свет горел везде: во всех комнатах, в ванной, в туалете и даже в маленькой гардеробной, – она вернулась на кухню. Конверт все еще был там: белое пятно на коричневом покрытии стола.

Яна не могла заставить себя взять его в руки и вскрыть. И выбросить не могла, и спалить. Она ничего не могла. Оказывается, за эти месяцы она успела убедить себя в том, что все страшное ей просто приснилось, успела начать тосковать по маме, поверить в то, что мама вправду запуталась, но действовала всегда только во благо Яны.

И все это перечеркнул один маленький конверт.

Глава 7

Ты привык к пустоте. Пустота ни о чем не спросит.

Звонить Крестовcкому Юла не стала. Если бы ее кто-нибудь спросил о причинах, она бы придумала их штук десять. Начиная с того, что он мог давно вернуться в Лондон, и заканчивая тем, что к новости о воссоединении человека нужно вообще-то подготовить.

Конечно же, ее никто ни о чем не спрашивал. А Юле ведь иногда хотелось, чтобы кто-то искренне, без попытки осудить поинтересовался, куда она собралась и что будет делать. И спросил бы, не помочь ли ей. Но бабуля лишь заметила, что стоит прихватить куртку, чтобы не заболеть из-за резкой смены климата, и Юла послушно вытащила из шкафа кожанку, которая провисела без дела полгода.

Суббота выдалась пасмурной, и это было как нельзя кстати, потому что ей нужен был контраст с солнечным Сан-Диего, чтобы наконец осознать, где она находится.

Такси подъехало через три минуты, и устроившаяся на заднем сиденье Юла принялась смотреть в окно. Москва ничуть не изменилась в ее отсутствие. И наверняка этого самого отсутствия даже не заметила.

Можно было бы позвонить Мокровой, спросить, как дела в группе, что нового, как Ромка и Волков? Но Юла не могла этого сделать, потому что у нее не было нормального объяснения своего отъезда. Живи они лет на двести раньше, ее бы уже спровадили в монастырь и забыли бы ее имя, как страшный сон, потому что само ее существование теперь можно было смело считать несмываемым позором для родителей. Но Юла и не просила ее рожать в этот мир. Она вообще никого ни о чем не просила.

Такси остановилось у Ромкиной высотки. Юла вошла через калитку на территорию комплекса, бросила взгляд на детскую площадку, будто всерьез надеялась, что Крестовский будет ковыряться в песочнице, и направилась к подъезду. Если бы ее попросили назвать код от Ромкиного домофона, она бы не вспомнила, но стоило занести пальцы над цифрами, как они сами набрали знакомую комбинацию. Замок пиликнул, и Юла улыбнулась.

Консьерж кивнул в ответ на ее «Добрый день, я в сто девятнадцатую». Фраза прозвучала привычно. Непривычным было то, как колотилось ее сердце при мысли о встрече с Ромкой.

Чем больше она думала о времени, проведенном с Крестовским, тем яснее понимала, что вытащила-таки счастливый билет. Да, между ними не было великой любви, но были уважение и забота. В жизни Юлы было не так много людей, которые бы искренне о ней заботились. А еще всерьез за нее дрались.

Она поежилась от воспоминаний и взглянула на свое отражение в зеркале лифта. Солнцезащитный крем не очень спасал ситуацию, хотя в Калифорнии она исправно наносила его каждый день. Однако ее лицо все равно было слишком загорелым, а волосы слишком выгоревшими, несмотря на то что большую часть времени она прятала их под кепку.

Юла еще раз оглядела себя, вышла на нужном этаже да так и остолбенела.

Действительность доходила до нее постепенно. Сначала она отметила распахнутую дверь Ромкиной квартиры и успела улыбнуться: он ждал ее прихода. Потом сообразила, что он вряд ли мог предположить, что код на домофоне набрала именно она: он ведь в принципе не знал о ее возвращении. И только потом Юла увидела удивленное лицо Маши Рябининой.

– Привет, – выдохнула Рябинина, и Юла смерила ее взглядом от криво завязанного хвостика до босых ног.

В гости в таком виде не ходят.

– Я думала, это Рома, – продолжила Рябинина.

– Привет, – шире улыбнулась Юла, пытаясь переварить информацию. – Нет, это я. Можно?

– Да, конечно. – Рябинина распахнула дверь посильнее и поспешно отступила вглубь квартиры.

Юла вошла.

На первый взгляд здесь почти ничего не изменилось. Все та же Ромкина студия со знакомым пафосно белым роялем в углу. Но если присмотреться, квартира впервые на памяти Юлы выглядела так, что не оставалось сомнений: здесь живут. На рояле стояла потрепанная нотная тетрадь, из которой вкривь и вкось торчали распечатки произведений. На книжных полках мелкие мягкие игрушки потеснили Ромкины самолетики. Пара плюшевых котов даже забралась на модельки. На диване лежали скомканный плед и раскрытая книга. А еще здесь пахло едой, чего раньше уж точно не было.

– Хочешь чаю или кофе? – спросила Рябинина, внимательно глядя на Юлу.

– С удовольствием, – улыбнулась в ответ Юла, не желая доставлять Рябининой радость своим скорым уходом.

В голове царил полный хаос: обида от того, как быстро Ромка нашел ей замену (да и кого!), недоумение, раздражение…

– Давно съехались? – спросила Юла, проходя в кухонную зону и усаживаясь на барный стул.

– Ну так, – пожала плечами Рябинина. – Тебе чай или?..

– Кофе.

– Ты какой любишь?

– Давай я сама сделаю. – Юла соскользнула с барного стула и, обойдя стойку, приблизилась к кофемашине. – Я просто особый кофе люблю. Настройки сама потом вернешь? – спросила она, невзначай меняя режим.

Раньше ей не приходилось этого делать, потому что режим они с Ромкой подобрали вместе и он больше его не менял. Сам Крестовский чаще всего пил чай, а если уж выбирал кофе, то такой же, как и Юла.

Кофемашина загудела, и Юла повернулась к Рябининой.

– Ну и как вы тут? Что нового? – спросила она, делая вид, что не замечает Машиного раздражения.

«О, милая, если бы мы сейчас с тобой посоревновались в раздражении, то, поверь мне, я бы тебя уделала».

– Ну мы с Ромой теперь вместе. Это, наверное, самая главная новость. – Рябинина, кажется, немного отошла от шока и достала из шкафчика вторую чашку. – В остальном все хорошо. Рома с Димкой наконец помирились.

– О, кстати! – Юла сделала вид, будто ей только что пришла в голову мысль: – А как же Волков? Он вас благословил на… сожительство?

Старомодное слово, которое порой употребляла бабуля, Юла произнесла с особым чувством. Рябинина заметно покраснела. В наступившей тишине кофемашина сказала: «Дзинь».

Юла взяла с подставки свою чашку и, понюхав напиток, довольно прикрыла глаза.

– Ну так что, м?

– Можешь сама у него спросить. – Рябинина, кажется, передумала варить себе кофе, потому что отставила чашку и сложила руки на груди.

– Спрошу. Непременно, – улыбнулась Юла. – А с Ромой у вас прямо все серьезно?

Последние слова она произнесла заговорщицким шепотом, как будто кто-то мог их подслушать. При этом всем своим видом стараясь дать понять, что серьезно с Машей не может быть ничего и ни у кого. Да, Юла по-прежнему так считала, потому что Рябинина была настолько пресной, настолько никакой, что воспринимать ее чьей-то девушкой было просто смешно.

Вспомнилось, как прошлой осенью Юла дала денег охраннику на яхте Крестовских, чтобы тот проследил за Романом, и стала обладательницей двусмысленных фото. Но, даже увидев те отвратительные фото, где Ромка сидит у ног Рябининой, где они смотрят друг на друга, – Юла, кстати, до сих пор зачем-то хранила их в облаке, – она не особо напряглась. Потому что Рома Крестовский был… «излишне порядочным молодым человеком», как обозначила его бабуля после первого с ним общения.

Юла даже спросила тогда:

– Разве порядочность может быть излишней?

– Может, девочка моя. Иногда она утягивает в болото.

Но прикол был в том, что в Ромкином болоте Юле было спокойно. А когда в этом болоте появились какие-то признаки Маши Рябининой, Юла до последнего не считала, что это что-то серьезное, потому что: где она, а где Рябинина? А Ромка ведь при всей своей порядочности не был скромником или зашуганным ботаном. Он был нормальным парнем, который целовался так, что вокруг искрило. Он и эта серая мышь Рябинина? Серьезно?

– Серьезно, – в ответ на ее мысли наконец подала голос Маша.

Юла сделала глоток кофе.

– И не скучно тебе с ним? Хотя о чем я, господи! Это у него нужно спрашивать. Зато ты небось пироги печешь и борщи варишь, как правильная домохозяйка?

– Ты просто так пришла или у тебя к Роме какое-то дело? – процедила сквозь зубы Рябинина.

Она раскраснелась и теперь выглядела не как домохозяйка, а как домработница.

– Дело, – вновь улыбнулась Юла и подмигнула: – Только к Роме. Передашь ему, что я заходила, хорошо?

– Обязательно.

– Спасибо за кофе. Была рада с тобой повидаться. – Юла вновь подмигнула и направилась к выходу.

Надев туфли и взяв с полки свою сумочку, она обернулась.

– Маленький совет: футболка – полный отстой. Я, конечно, понимаю, что, пока Крестовскому восемнадцать, это еще не так критично, но лет через пяток у него проблемы мужские могут начаться, глядя на тебя.

Кажется, Рябинина была близка к слезам, – впрочем, удовлетворение Юлы портило то, как знакомо ее собственная сумка выглядела на полке в этой квартире и как чужеродно здесь смотрелся свисавший с вешалки шарфик Рябининой. Захотелось сорвать эту тряпку к чертовой матери и разодрать на мелкие клочки. Но вместо этого Юла снова улыбнулась и вышла из сто девятнадцатой квартиры.

Сколько времени она провела здесь с чувством «одно ее слово – и она станет тут хозяйкой»? А вот теперь с вешалки свисает безвкусный серо-зеленый шарфик, а Рябинина в черт-те какой футболке ходит тут босиком и явно не парится по поводу того, как она выглядит. Ну или не парилась. Юла зло усмехнулась и ткнула в кнопку лифта. Отражение в зеркале выглядело не злорадным, а несчастным.

Выйдя из подъезда, она остановилась, оглядывая двор и чувствуя себя при этом так, будто ее вырвали из этого дома и вышвырнули на улицу против воли. Оказывается, возвращаясь в Москву, она держала в уме Ромку. Думала, что все будет по-старому.

Юла хотела было опуститься на ближайшую скамейку, потому что понятия не имела, что делать дальше: у нее был один-единственный план на сегодняшний день – прийти к Ромке, но вовремя вспомнила, что окна его квартиры выходят как раз на эту сторону, а значит, Рябинина может ее увидеть.

Забросив сумку на плечо, она пошла к выходу, покачивая бедрами, чтобы Рябинина даже на секунду не допустила мысли, что смогла ее задеть своим переездом к Крестовскому, своим существованием в его жизни.

В конце концов, у Юлы не было привычки просто так отдавать то, что она считала своим.

Однако, выйдя за ворота и отойдя достаточно для того, чтобы больше не попадать в поле видимости Рябининой, Юла остановилась и понуро опустила плечи. Чушь это все. У нее ведь никогда не было ничего своего. И не было привычки за что-то бороться. На примере развода родителей она поняла, что можно сколько угодно биться головой в стену, но если ты не нужна, то ничего не изменится. Никто тебя вдруг не полюбит и не озаботится твоим благополучием. Единственное, что тебе остается, – это портить жизнь тем, кто тебя обидел. Вот такая невеселая и неблагородная задача.

Правильный Крестовский непременно бы что-нибудь сказал по этому поводу. Вот только он был не тем, чье мнение Юла собиралась спрашивать.

Она достала из кармана телефон и открыла список чатов. Друзей у нее не было совсем. Так, только приятели, какие-то компании разной степени адекватности, но вот чтобы позвонить кому-то и сказать: «Слушай, мне так плохо. Давай встретимся…» – такого человека в списке ее контактов не было. То есть с ней бы встретился каждый, потому что она классная, веселая, клевая. Вот только прямо сейчас она не была ни клевой, ни веселой. А такая Юля Шилова вряд ли кому-то была нужна.

Открыв чат с Волковым, она увеличила его фото. На нем Волков был похож на гопника, но большего всего Юла не любила это фото потому, что капюшон толстовки отбрасывал тень на большую часть Димкиного лица. А ей хотелось бы иметь возможность его видеть.

Интересно, что бы сказал Волков, позвони она ему? Что-то вроде: «О, Шилова привет. Ты как? Нормально? Ну хорошо. Я тогда погнал. Меня Машка ждет».

Хотя… Теперь ведь Рябинина его не ждет. Юла прижала телефон к губам, глядя прямо перед собой. Позвонить или нет?

Впрочем, кого она обманывала? Храбрая Юля Шилова, которая могла раздеться перед идиотом фотографом, еще не зная, чем все закончится, была на самом деле ни черта не храброй, потому что понимала: если еще и Волков сейчас окажется по уши влюбленным в какую-нибудь очередную Рябинину, у нее просто сорвет крышу. А так была хотя бы призрачная надежда, что однажды, возможно…

Оказывается, целый город может иметь смысл, только если от тебя не отвернулся один конкретный человек. И пока ты наверняка не знаешь, что всё, он больше не твой, чужой, можно дышать.

Юла листанула список контактов, отыскивая переписку с Дэном. Они не списывались больше года: с тех пор как в ее жизни появился Ромка и она дала отцу слово не садиться за руль без прав. Дэн был тем, с кем удавалось заглушить реальность. У него имелся огромный и неоспоримый плюс: Юла ему на фиг не была нужна в качестве женщины, поэтому можно было вообще не опасаться никаких посягательств. А все потому, что у Дэна Гора была единственная любовь на всю жизнь – скорость. И настоящий экстаз у него вызывало не женское общество, а стремительно заваливающаяся на бок стрелка спидометра. Это делало его безопасным для Юлы.

«Прости. Я пообещала. Иначе мне капец» – гласило ее последнее сообщение Дэну.

Под ним был его ответ: «Все норм, детка. Нам тоже лишние проблемы не нужны».

«Привет, Дэн. Еще помнишь меня?»

Дэн был не в сети, и Юла после недолгого ожидания убрала телефон в карман. Когда он не будет играть в прятки со смертью на скорости двести тридцать километров в час, он обязательно прочтет. И ответит. Может быть. Юла никогда не понимала его до конца.

Оглянувшись на Ромкину высотку, она почему-то пошла к метро. Метро Юла пользовалась редко. В основном ее везде возил бабушкин водитель Петр Сергеевич. Она и сейчас бы могла его вызвать. Но, кажется, еще утром она подспудно ожидала какой-то подставы, поэтому взяла такси. Выходить из Ромкиного дома через десять минут после прихода на глазах Петра Сергеевича было бы унизительно. Да, ее волновали такие мелочи.

В метро в субботу оказалось неожиданно много народа. Юла зашла в вагон и села в уголок, на самое дальнее сиденье. Она не знала, куда едет. Даже не посмотрела, в какую сторону.

Неожиданно почувствовав на себе чей-то взгляд, она подняла голову и заметила мужика лет пятидесяти, пялившегося в ее сторону. По спине тут же пополз озноб. В памяти всколыхнулся тот проклятый вечер: дождь, страх, холод, боль и озверевший Ромка, бросившийся на Русика с дружком. За Юлу никто никогда так не дрался. Ею никто, кроме бабули, не дорожил. На нее только пялились вот так.

Юла встала с сиденья и посмотрела на мужика в упор.

– Урод, – процедила она, перед тем как выйти из вагона.

Наверное, не стоило нарываться: он ведь мог выйти следом. Но она надеялась, что в людном месте к ней никто не привяжется.

Кажется, поездка на метро была плохой идеей.

Оказавшись на поверхности, она проверила телефон.

«Привет, детка», – писал Дэн.

У него была странная манера общения, как будто он ввалился в эту реальность прямиком из Америки восьмидесятых. Период Юла определила по фильмам, но, кажется, не сильно ошиблась.

«Конечно помню. Как жизнь?»

«Отлично», – соврала Юла и медленно, будто после каждой буквы давая себе возможность передумать, набрала: «Можно к тебе приехать?»

Отправив сообщение, она с силой сжала телефон, надеясь, что Дэн не в Москве. Иногда он гонял где-то в Сибири, порой – в Европе. Он вообще жил как перекати-поле. Особенно в моменты, когда где-то влетал в разборки с полицией.

Бабуля говорила, что сомнений в жизни не бывает: на самом деле ты всегда знаешь, чего именно хочешь. Мол, стоит только сделать что-то, что приблизит тебя к ответу, как ты точно поймешь, какой ответ тебе нужен.

Юла никогда над этим не задумывалась, а вот сейчас задалась вопросом: не была ли ее мысль, что Дэн гоняет в эти минуты где-то далеко от Москвы, подсознательным желанием не вливаться вновь в компанию стритрейсеров.

Глава 8

И лишь изредка здесь появляются важные люди.

Потап лежал в обычной городской больнице, поэтому у него были строгие часы посещений и распорядок дня. LastGreen зачем-то долго и вдумчиво читал информацию на сайте больницы, вместо того чтобы позвонить Сашке и спросить, как у него с посещением и сможет ли он спуститься. Анька топталась рядом, все больше теряя терпение, потому что здание больницы было вот оно – за выкрашенным в зеленый цвет забором, а они стояли снаружи, потому что LastGreen изучал сайт.

– Ну идем уже, – потянула его мелкая, и LastGreen открыл чат с Потапом.

«Мы у больнички. Спустишься?»

Ответ пришел тут же: «5 минут».

– Ну что там? – Анька висла на его руке, пытаясь заглянуть в телефон. Как будто умела читать.

– Спустится через пять минут.

– Ура!

Мелкая подпрыгнула и, схватив LastGreen’а за руку, потащила к калитке. По пути она настояла на том, что нужно непременно купить Потапу шоколадку, круассан и кислых мармеладных червячков, и LastGreen спорить не стал. Если бы Анька так искренне не любила Сашку, LastGreen заподозрил бы ее в корысти, потому что из всех покупок только у кислых червячков был шанс остаться у Потапа. Все остальное непременно вернется к дарительнице.

Саня спустился через три минуты. Аня увидела его сквозь стеклянные двери и бросилась к крыльцу. LastGreen смотрел на то, как Сашка открывает дверь, неловко опираясь на костыли, и думал, что нужно подойти и помочь. Что он стоит столбом? Но Анька уже придержала дверь, а потом чуть не сбила Потапа с ног от радости. Тот отошел от прохода и, привалившись спиной к стеклянной стенке, отставил костыли, чтобы можно было нормально обнять мелкую. Видеть Потапа на костылях было немного стремно. Хоть их и предупредили, что после операции Сане какое-то время придется беречь ногу, в понимании LastGreen’а костыли были признаком того, что что-то пошло не так.

Потап поднял голову и кивнул в знак приветствия. LastGreen наконец отмер и поспешил к крыльцу, радуясь тому, что он не один, потому что при виде Сашки навалилась неожиданная неловкость. Анька выхватила у подошедшего брата пакет и вытащила оттуда круассан.

– С шоколадом, – деловито заявила она. – Тебе развернуть, чтоб ты покушал?

– Не, Ань. Я ел недавно. Тут кормят нормально. Так что ешь сама.

LastGreen усмехнулся про себя тому, что круассан и шоколадка вернулись к Аньке. Проследив за пакетиком мармеладок, перекочевавшим в карман Сашкиных спортивок, он спросил:

– Как колено? Болит?

– Меньше, чем раньше.

Потап наконец поднял на него взгляд. Смотрел он при этом так, будто хотел что-то сказать.

– А мы у мамы были, – сообщила Анька, жуя круассан. – Их тоже кормят как в садике. Даже полдник есть. А вам что на полдник дают?

– Яблоки, кажется. И печенье. – Потап подхватил костыли и предложил: – Можем пройтись. А то я уже одурел лежать.

Приподняв костыли, он шустро попрыгал по ступенькам.

– Потапов, далеко собрался? – со смехом окликнули сзади.

У входа стояла девушка в белом халате. Судя по возрасту, студентка или же совсем молодой врач. Сашка обернулся, едва не свалившись, когда костыли заскользили, и LastGreen рванул вперед, чтобы его подхватить. Но, к счастью, помощь не потребовалась: Аня неожиданно справилась.

– Сбегаю, Алла Дмитриевна. Только на посту не говорите. – Голос у Потапа был серьезный.

Лена как-то сказала по секрету, что, если бы увидела Сашку на улице, перешла бы на другую сторону. LastGreen потом попытался понять, что с Саней не так, и был вынужден признать, что тот не выглядел как человек, с которым захотелось бы заводить знакомство. Короткий ежик волос, татуировка на шее, шрам на губе, манера говорить отрывисто и резко. Да и смотрел он на посторонних чаще всего так, как будто собирался дать в морду. И нет, это не было фигурой речи, потому что Потап, как и сам LastGreen, вырос без отца, с чередой отчимов, так что от взгляда до драки в его жизни часто проходили считаные секунды. Если так разобраться, то LastGreen’у повезло, что его мать после отца привела в дом только одного мужика. Ну как мужика?.. Мишика, которого так все и звали. Потому что он был реально… Мишик.

Но LastGreen привык к Потапу настолько, что не замечал его хмурости. Фаина Викторовна за чаем всегда умилялась и повторяла:

– Ну какие же вы все-таки разные. Саша вечно хмурый, Гриша всегда с улыбкой.

– Мы друг друга компенсируем, – весело отвечал LastGreen.

И они правда компенсировали и дополняли друг друга.

– Тебя укол ждет, бегун, – крикнула им вслед Алла Дмитриевна и снова засмеялась.

Этого феномена LastGreen тоже не понимал: девушки липли к Потапу как мухи. Задайся тот целью, мог бы менять их как перчатки. Или же завести наконец с кем-нибудь отношения.

Последняя мысль очень нравилась LastGreen’у, хотя до причин такого безоговорочного одобрения он предпочитал не докапываться.

– Тебе уколы колют? – страшным шепотом уточнила Анька.

– Ага, – скорбно вздохнул Потап и ловко поковылял по тропинке.

То, что он так шустро научился передвигаться на костылях за считаные дни, не могло не восхищать. Впрочем, как говорил о себе сам Потап: «Хрен меня чем возьмешь». И это было правдой.

У одной из скамеек Саня сдулся и плюхнулся на сиденье. LastGreen присел рядом, а Анька тут же схватила отставленные костыли и попыталась на них походить, но у нее ничего не вышло. Потап забрал костыли и подстроил их под самый маленький рост, – впрочем, мелкой они все равно были велики, что, однако, не помешало ей начать прыгать по тропинке туда-сюда, пользуясь тем, что вокруг никого не было.

Видеть Аню с костылями было неприятно, но LastGreen не стал их отнимать, потому что Сашка вроде как разрешил, а Сашка на воспитание Аньки имел столько же моральных прав, сколько и родной брат. Даже больше, если учитывать, сколько времени каждый из них проводил с мелкой.

– Ну чё? Когда тебя выпускают? – нарушил тишину LastGreen, злясь на себя за то, что пялится на Аньку и почему-то никак не может нормально посмотреть на Саню. И привычно пошутить не может. Бред какой-то!

– В понедельник обещают.

– Круто.

Энтузиазм в голосе вышел какой-то вялый.

– А чё? С Анькой посидеть?

Наверное, Саня не имел в виду ничего такого, но LastGreen’а почему-то резануло то, что он сказал это так, будто его используют.

– Нет, – повел плечом он. – Сам справлюсь. И ты вообще можешь не сидеть, если внапряг.

Он понятия не имел, зачем это несет. И главное, кому? Да и ни слова правды не было в этом дурацком «сам справлюсь». Ну как он справится? Няню наймет? На какие шиши?

– Ты чего дерганый такой? – спросил Потап, и LastGreen наконец поднял на него взгляд.

Саня всегда смотрел в упор. Как будто в башку пытался залезть.

– Да просто… накатило чё-то, – признался LastGreen и, покосившись на мелкую, добавил: – У матери были. Она вроде нормально. «Кормят, – говорит, – скоро выйду, на работу устроюсь». А потом: «Гриш, дай рублей сто-двести. Мне расслабиться».

LastGreen скривился и поймал себя на мысли, что хочет сплюнуть, но удержался. Как будто стремился выглядеть лучше, чем был на самом деле. С ним такое в последнее время бывало. И началось это после знакомства с Леной.

– Понятно, – протянул Потап и больше ничего не добавил.

Ну а что он мог сказать? Посочувствовать? Так толку-то от этого.

LastGreen перевел взгляд на Аньку, потом оглядел больничный двор и спросил:

– Тебе не холодно? А то отмерзнет чего-нибудь из нужного.

Потап был в толстовке, спортивных штанах и тапочках на босу ногу.

– Да не, норм, – отозвался тот и почему-то опять посмотрел в упор.

– Чего? – насторожился LastGreen.

– Короче, не знаю, как сказать…

LastGreen знал Сашку Потапова всю свою сознательную жизнь. У того не было проблем с выражением мыслей. Если он не мог сформулировать свое отношение к чему-либо, значит, это что-либо было просто ему не нужно.

– Ну давай как-нибудь. Напряги мозги, – привычно усмехнулся LastGreen, но Сашка даже не улыбнулся в ответ.

Достав из кармана телефон, он открыл какую-то переписку и молча сунул гаджет LastGreen’у в руки.

«Мы уже едем», – было написано последним входящим.

Над ним висело Сашкино:

«Да у меня реально все есть. Не надо».

LastGreen’у даже не нужно было смотреть на верх экрана, чтобы понять, с кем эта переписка. Но он все равно посмотрел.

«Лена Гринина».

То, что она Гринина, немного внушало оптимизм. Ну как оптимизм… Создавало какую-то иллюзию. Скорее всего, Потап просто не знал фамилию Лены. Или знал, но зафиксировал ее для себя как Гринину. Хотя сам LastGreen ничего подобного не думал. В голове была какая-то каша из обрывков мыслей, а еще очень хотелось уйти, потому что смотреть на Саню стало вдруг невозможно.

– Ладно. Мы с Анькой погнали тогда, – негромко сказал LastGreen и попытался встать, но Потап прихватил его за рукав куртки и дернул обратно на скамейку.

– Куда ты погнал? Она приедет сейчас, – заявил он таким тоном, как будто LastGreen организовал этот приезд, а теперь решил соскочить в последнюю минуту.

– Ну и хорошо. – LastGreen дернул рукой, пытаясь вырваться из захвата, но Сашка был упертый, поэтому ничего не вышло. – Мы тут чего, махаться будем? – нервно усмехнувшись, спросил он и посмотрел на друга.

Вообще-то не произошло ничего такого, из-за чего стоило бы устраивать тут не пойми что, но Сашка, пристально глядя ему в глаза, вдруг с непонятной интонацией сказал:

– Ну можешь мне в морду дать.

– Ага, и операция коту под хвост. Спасибо, – кивнул LastGreen, хотя стоило бы сказать, что он не собирался бить Саню.

Ну не собирался же. Правда. Да и не за что. Лена не его девушка. Что за бред они тут вообще все понапридумывали? Подумаешь, несколько раз погуляли. Подумаешь, целый день мысли фоном о ней. Подумаешь, зацепила непонятно чем, да так, что он всю свою жизнь с ног на голову поставил, чтобы успевать видеться хоть урывками… Фигня это все на самом деле.

– Так операция не на морде была, – криво улыбнулся Потап и выпустил наконец рукав LastGreen’а.

Нужно было что-то сказать, но в голову ничего нормального не приходило. Мысли почему-то крутились вокруг Сашкиного тупого предложения дать в морду. Не то чтобы хотелось, но…

– Вы поссорились, что ли? – Анька, уставшая возиться с костылями, с грохотом сгрузила их между парнями и уселась на колени LastGreen’а. Смотрела она при этом на Сашку.

– Да с чего нам ссориться? – хмуро уточнил тот.

LastGreen кивнул. Правда, не с чего. Подумаешь.

– Ань, поехали.

– Мы еще не набылись! – возмущенно завопила мелкая.

– Мы набылись, – отрезал LastGreen и зачем-то пояснил в упор смотревшему на него Сашке: – Нам еще за ботинками.

– О-о, – сочувственно протянул тот.

В прошлый раз эта почетная обязанность свалилась на Потапа. В садик срочно понадобились белые босоножки, LastGreen работал, и вечером ему пришлось выслушивать: «Никогда больше не буду ходить с женщинами по магазинам. Даже если им, блин, пять!»

– Ну еще чуть-чуть, – принялась канючить Анька. – Потапчик, ну скажи ему.

Сашка едва заметно пожал плечами и подтащил к себе костыли. На самом деле он редко игнорировал прямые просьбы Аньки. Всегда отвечал «да» или «нет». И даже иногда выступал на ее стороне против LastGreen’а, если того заносило, а Потап считал, что в моменте стоило притормозить. То, что сейчас он самоустранился, было новым и непривычным опытом.

Анька всхлипнула, и LastGreen сильнее прижал ее к себе. Мелкую было жалко. Сначала у матери толком не побыли, теперь от Сашки ее забирают. И если с матерью было сложно, то Сашка для мелкой всегда был человеком, с которым она успокаивалась, которого слушала и которого обожала всеми фибрами души.

– Ань, ну правда. Нам пора.

Краем глаза LastGreen видел: Потап сжал костыли так, что побелели костяшки пальцев.

– Мы еще приедем. Хочешь прямо завтра? Нет, завтра не получится. Давай послеза…

– Ань, я уже дома послезавтра буду. Не реви.

Но мелкая уже не могла остановиться. Плакала она не то чтобы часто, но иногда на нее накатывало вот такое, когда она ревела так, что все тело сотрясалось, и LastGreen’у казалось, что его выкручивают, как бабушка выкручивала белье.

– Ну Ань…

Все обращения и призывы были бессмысленными. В такие минуты успокоить мелкую могло только чудо.

– Ну пожалуйста. Не реви, а? Я куплю мороженое, хочешь? И пиццу. Ну Ань?

LastGreen беспомощно посмотрел на Потапа. Друг тоже выглядел так, будто у него приступ зубной боли.

– Короче, Аня, хватит! – сурово сказал Потап и сжал плечо мелкой, но та заревела, кажется, еще сильнее.

– Нас сейчас отсюда выгонят, – прошептал LastGreen прямо в горячее ухо.

Мелкая попыталась задержать дыхание, но у нее ничего предсказуемо не вышло.

– Анечка, что случилось? – раздался рядом звонкий голос, и они все замерли.

Аня громко икнула, LastGreen шумно выдохнул, а Потап выругался и уронил костыль прямо под ноги Лене Волковой. Или Лене Грининой, как было записано в его телефоне.

Первой опомнилась мелкая. Она слетела с коленей брата и, рванув к Лене, крепко ее обняла. LastGreen тоже отмер и бросился поднимать костыль: как же Потапу без костыля-то, он же… сидит на скамейке. Сашка меж тем зачем-то решил встать, опираясь на здоровую ногу и второй костыль, но в своем порыве LastGreen случайно его зацепил. Не ожидавший этого Потап потерял равновесие и попытался ухватиться за спинку скамейки, но метнувшийся его поддержать LastGreen невольно этому помешал. Спустя десять секунд и пару непечатных выражений они дружно рухнули на сиденье.

– Блин, нога как? – в ужасе выдохнул LastGreen, не приземлившийся на Сашку только потому, что ему удалось упереться рукой в спинку скамейки и зависнуть над другом.

– Охренеть, – выдал тот, мучительно краснея.

– Прости, – сказал LastGreen, чувствуя, как рука соскальзывает, и уже не имея возможности сохранить равновесие. К счастью, упал он всем весом на Сашкино плечо и непрооперированную ногу.

Позади раздался дружный смех. Лена чудесным образом действовала на мелкую. Вот, казалось бы, только что ревела так, что едва не задыхалась, а сейчас…

Хотелось провалиться сквозь землю. Ну какого черта они не ушли сразу, как только Потап показал переписку? Какого черта вообще сюда приперлись? С Леной почему-то его извечный оптимизм начинал давать сбой. Ну подумаешь, упали. Подумаешь, оказались в нелепом положении. Что такого? Поржали и забыли. Так нет же.

LastGreen встал и протянул руку Сашке, отчего-то не находя в себе сил повернуться к Лене. Потап, к счастью, не стал выделываться: принял протянутую руку и поднялся на здоровую ногу. Костыль ему LastGreen так подать и не успел. За него это сделала Лена.

– Держи, – сказала она.

Сашка принял протянутый костыль, а LastGreen поймал себя на том, что ревниво следит за их руками. Тут же мысленно дал себе подзатыльник и, повернувшись наконец к Лене, жизнерадостно улыбнулся.

– Привет. Мы с Аней уже уходить собирались. Классно, что увиделись.

От улыбки свело скулы, и LastGreen чуть ее пригасил.

– Я еще чуть-чуть хочу побыть, – себе под нос пробормотала мелкая.

Когда она говорила вот так – несчастным тоном человека, обреченного не быть услышанным, – Лена неизменно велась. Да что там Лена? LastGreen и сам на такое велся. Затевать спор на глазах посторонних не хотелось, поэтому он просто промолчал.

– Привет, – улыбнулась Лена, оглядев их по очереди.

– Привет, – зачем-то еще раз сказал LastGreen и протянул руку для рукопожатия. Лена пожала ему кончики пальцев и чуть покраснела.

Потап дернул плечом и сказал: «Угу». При LastGreen’е он вел себя с Леной странно. Как будто вообще не умел разговаривать с девушками или в принципе ненавидел всех и вся. И то, что Лена все равно при этом с ним общалась, было просто удивительно.

– А мы решили Сашу навестить. – Лена отступила на шаг и привычным жестом обняла Аню.

Мелкая обхватила ее руки своими, как будто боялась, что ее начнут отрывать силой. То, как она привязалась к Лене, LastGreen’а в последнее время все сильнее беспокоило. Потому что это ведь не насовсем. И как потом отвыкать? От мысли, что придется отвыкать, под ложечкой засосало.

– А мы тоже решили навестить, – радостно сообщила мелкая. – А еще мы потом пойдем мне ботинки покупать. Пойдешь с нами?

– Хорошо, – почему-то кивнула Лена, и LastGreen чуть не взвыл. Ну зачем?

После этих ее слов наступила неловкая тишина. Потап поскреб костылем по земле, будто собирался что-то написать, а LastGreen потер затылок, чувствуя, что нужно что-то сказать. Лене тоже явно было неловко. В такие моменты она всегда краснела, что при ее обычной бледности выглядело очень мило. Наверное, поэтому LastGreen’у нравилось над ней подшучивать. Поняв, что непозволительно долго залипает на Лене взглядом, LastGreen попытался найти тему для беседы и вдруг сообразил, что она сказала: «Мы решили навестить Сашу».

– А кто «вы»?

– Что? – Лена заправила за ухо прядь волос и уставилась на него.

У нее всегда был такой взгляд, как будто она вот-вот убежит. Немного испуганный и обороняющийся. Кажется, не оборонялась она только от Ани.

– Ты сказала, что вы решили навестить Сашу.

– А, мы с Сергеем. Он пошел с доктором разговаривать.

– Да не нужно было, – наконец подал голос Потап, поморщившись так, будто у него разом разболелись и нога, и голова, и все на свете.

Неловкость стала просто удушающей.

– Вот еще, – дернула плечом Лена. – Сергей привык держать все на контроле.

LastGreen опустил взгляд на Аню, жавшуюся к Лене, и подумал о том, что его самого никто и никогда не контролировал, не указывал, как лучше, не волновался за него. И он был рад, что у Лены есть дядя, которому важно, что с ней происходит. Правда, то, что этот самый дядя так активно вовлекся в проблемы Лениных друзей, казалось немножко неправильным.

Нет, то, что Сашкину проблему взялся решить кто-то, кто в самом деле может с ней справиться, было просто отлично. Неожиданно, неправдоподобно, но отлично. Но при этом LastGreen не мог отделаться от противного чувства, что он резко стал лишним. Вообще лишним.

– Привет, молодежь, – веселым тоном произнес Ленин дядя, подходя к ним в компании упитанного бородатого доктора.

– Здравствуйте, – ответил LastGreen в унисон с Потапом.

– Ну что, Потапов, домой сильно хочется?

Потап молча кивнул, хотя по-хорошему в больничке ему было поспокойнее, чем дома, где в небольшой трехкомнатной квартире жили шесть человек. Мать с отчимом, старшая сестра Рита с мужем и ребенком и сам Сашка. Постоянный ор, ссоры, у отчима выпивка.

– Ну в принципе могу прямо сегодня тебя отпустить, если будешь рекомендации соблюдать. А в понедельник подъедешь за выпиской.

– Ура! – подпрыгнула Аня.

– Ура! – поддержала ее Лена.

– Ну что молчишь? Вон дамы как радуются. – Доктор улыбнулся и хлопнул Потапа по плечу. – Я Сергею все рассказал. В принципе ты и сам все знаешь. На укол последний сейчас сходи и можешь ехать.

– Спасибо, – наконец отмер Потап.

– Ладно, Серёг, я побежал. Пока, молодежь. – Доктор подал руку Лениному дяде и быстрым шагом направился в сторону корпуса.

Никакого энтузиазма по поводу того, что его отпустили, на лице Потапа по-прежнему не было.

– Что-то ты как-то не слишком рад, – заметил Ленин дядя.

– Не, рад. Просто неожиданно. И… спасибо. Я тогда на укол, а потом вещи соберу. Гринь, ты дождешься? – Сашка посмотрел с такой надеждой, как будто был глубоким инвалидом и только LastGreen мог помочь ему добраться до дома.

– Конечно, – отозвался LastGreen. В груди потеплело. Все-таки все по-прежнему. – Иди заканчивай там. Собирайся. А потом такси вызовем или Женьке позвоним.

– Да не нужно никакое такси. Мы тебя подкинем, – заметил Сергей.

– Да не, мы сами, – запротестовал Потап.

– Так, короче, давай уже дуй на укол. – Сергей сказал это таким тоном, что сразу стало понятно: он как врач, пусть и в прошлом, предписания нарушать не позволит и никакой самодеятельности тоже не допустит.

Потап растерянно посмотрел на LastGreen’а, и тот сказал:

– Ну мы тогда с Аней поедем, да?

– Мы все в машине поместимся, – подала голос Лена, глядя на LastGreen’а так, что отказать ей было невозможно.

И как-то так вышло, что спустя полчаса они дружной толпой грузились в машину Лениного дяди. Потапа с его костылями посадили на переднее сиденье, а все остальные устроились на заднем. Аня уселась между Леной и братом, и LastGreen немного выдохнул. Ему нравилось сидеть рядом с Леной, но отчего-то при посторонних делать это было неудобно. Обычно при их общении присутствовала только Аня. LastGreen вдруг понял, что уже очень давно не просил Сашку подвезти его до Лениного дома или же до места встречи с ней. Открытие удивило. Особенно тем, что, несмотря на отсутствие этих просьб, Сашка то и дело оказывался рядом.

– Чему улыбаешься? – неожиданно спросила Лена, и LastGreen сообразил, что, пригрузившись невеселыми думами, привычно нацепил на лицо улыбку. На миг пришла мысль: сказать правду и посмотреть на ее реакцию. Что бы она сказала, узнав, что за его улыбкой от уха до уха на самом деле: «Ужас! Аларм! Все пропало!»? Такое себе привычное раздвоение личности. Ничего необычного. С каждым бывает.

– Просто настроение хорошее. Саню отпустили, тебя увидел, – ответил он, глядя на Лену поверх Аниной макушки.

– А мы еще к маме ездили, – вставила мелкая, и LastGreen кивнул, хотя челюсти свело от напряжения.

Мозг попытался выдать реакцию, соответствующую этому визиту, но LastGreen ему не позволил – улыбнулся еще шире. Да, побыли у мамы. Радостная встреча.

– Ну и как она? – живо поинтересовалась Лена, в то время как LastGreen снова залюбовался ее румянцем.

– Хорошо. Ее кормят как в садике, – ответила Аня.

– Прогресс есть? – деловым тоном спросил Сергей.

Обманывать его было немного стыдно, потому что выходы на этот реабилитационный центр нашел именно Ленин дядя и устроил ее туда тоже он. Причем за деньги.

– Да, есть! – бодро отозвался LastGreen и, все-таки смутившись, добавил: – Мне кажется.

Сергей вздохнул и больше ничего не спросил. А LastGreen всю дорогу до дома думал о том, что нет там никакого прогресса. Он может хоть миллион лет убеждать в этом себя и окружающих, ситуация не изменится. Да, алкоголизм излечим, но только если человек достаточно силен для того, чтобы захотеть излечиться, и достаточно любит того, ради кого готов все преодолеть. В случае с их мамой это не работало.

Сергей остановился на разметке для спецтранспорта напротив нужного подъезда, и не успел LastGreen выйти, как Потап уже выбрался из машины. Сергей вытащил из багажника пакет с его вещами и сообщил, что отправил подробную инструкцию по режиму ему на телефон. Саня поблагодарил, подчеркнуто вежливо распрощался с Леной и шустро почесал к подъезду.

LastGreen наскоро пожал руку Сергею, помахал Лене и потащил мелкую вслед за Потапом. Саня набрал код на домофоне, попытался потянуть дверь на себя, и LastGreen пришел ему на помощь.

– А ты куда? – спросил Потап.

– Домой. Только подняться тебе сначала помогу.

– А ботинки? – искренне удивился друг.

– Какие? – не менее искренне удивился LastGreen, посмотрев на свои ноги.

– Мои, – жалобно подала голос мелкая. – И ты еще мороженое и пиццу обещал.

– Ба-алин. – LastGreen хлопнул себя по лбу.

Да что ж он за брат такой? Стоило Лене появиться, как все из головы вылетело.

– Но все равно тебя сначала поднимем.

– Ой. Иди уже, а? – поморщился Сашка. – Тебя вон Лена ждет.

LastGreen обернулся и увидел, что темно-синяя ауди вправду все еще стоит и задняя дверь у нее до сих пор открыта.

– Лена же обещала с нами поехать, – серьезно сказала мелкая. – А обещания надо выполнять.

– Так что вали давай, – усмехнулся Потап и захлопнул перед их носом подъездную дверь.

– Придурок, – себе под нос пробормотал LastGreen и поплелся обратно к машине. Ну за что ему все это?

Лена распахнула дверь шире и поманила Аню. LastGreen зачем-то сел на переднее сиденье. Сергей на этот счет ничего не сказал, лишь спросил, куда их везти.

– Да до любого торгового центра. Без разницы.

Спустя десять минут они вышли из машины. Все вчетвером. Если до этого уровень неловкости можно было оценить баллов на семь из десяти, то теперь он стал как минимум пятнадцать. Из тех же десяти.

К счастью, Сергей сообщил, что подождет их снаружи, и направился к ближайшему кафе. LastGreen бы тоже предпочел кафе. Да что там кафе. Он бы еще одну лишнюю смену в доставке отпахал, чем идти вместе с Леной покупать мелкой ботинки. Но выбора ему не оставили.

LastGreen успел испугаться, что Лена свернет в какие-нибудь брендовые магазины, но она никуда на сворачивала: просто держала за руку Аню, слушала ее болтовню и улыбалась. Пришлось брать дело в свои руки.

Магазин детской обуви отыскался почти сразу. Цены в нем, конечно, не радовали, но ботинки мелкой были нужны по-любому. Можно было бы, конечно, заказать онлайн, но в прошлом году пришлось заказывать несколько раз, потому что ничего толком не подошло. В итоге они все равно мерили в магазине и заказывали потом эту модель в интернете, потому что так выходило дешевле. Но сейчас у них не было времени ждать. LastGreen даже себе пытался объяснить то, что ботинки придется купить непременно сегодня, недостатком времени. Хотя правда заключалась в том, что у него не повернулся бы язык сказать Лене, почему он не берет подошедшие ботинки. В ее мире не существовало необходимости выбирать место, где бы купить подешевле.

Аня в магазине буквально расцвела. Ни капризов, ни «я устала», ни «мне это не нравится», ни «хочу единорожиков». А все потому, что ботинки ей подносила Лена, которая выглядела полностью вовлеченной в процесс. Наблюдавшему за ними LastGreen’у вдруг пришло в голову, что из Лены выйдет отличная мама – очень заботливая и терпеливая. Эта мысль так поразила, что он несколько секунд просто пялился на Лену, не понимая, как у него мозг вообще так сработал. При чем здесь это?

Склонившаяся над мелкой Лена заметила его взгляд и подняла голову. У нее были прямые светлые волосы, которые она то и дело заправляла за ухо. Вот и сейчас прядь выскользнула, закрывая лицо, и Лена привычным жестом ее убрала. Сережка в покрасневшей мочке блеснула в искусственном свете павильона. Наверное, эта сережка стоила дороже половины ассортимента. А может, и нет. LastGreen не разбирался в драгоценностях. Они были настолько далеки от его мира, что он не должен был их вообще замечать. Но вот на Лене замечал. Наверное, чтобы постоянно напоминать себе, что они люди разного круга и разных возможностей. И если бы не Аня, он бы давно свернул их общение.

Хотя кому он врал?

– Земля вызывает LastGreen’а! – Лена приподняла над Аниной головой коробку с ботинками. – Мы почти выбрали.

«Хьюстон, у нас проблемы!» – пронеслась в его мозгу цитата из стародавнего фильма про космос. Реально проблемы, потому что он смотрит на Лену и почему-то думает про то, какой она будет мамой. Он вообще двинулся? С одной стороны, можно было бы утешаться тем, что мысли эти не столько о Лене, сколько о мелкой, которой очень нужно материнское отношение, но с другой…

– Здоро́во! На что медитируешь? – раздался рядом знакомый голос, и LastGreen выпал в реальность из своих бредовых мыслей.

Женька Шаров, сосед, одноклассник и почти такая же константа его жизни, как Потап, стоял рядом, сдвинув солнцезащитные очки на лоб.

– Пузырик! – радостно закричала Аня и помахала рукой.

Женька махнул ей в ответ и, заметив Лену, присвистнул себе под нос.

– А чего это за семейный выход?

LastGreen не успел умилиться тому, что Аня переделывала прозвища всех его друзей в уменьшительно-ласкательные и они ей это позволяли, как в его мозгу загорелась красная лампочка.

– Какой семейный? Мы просто за ботинками Аньке заехали и…

Женька ухмыльнулся и глумливо приподнял брови.

– Ща втащу, – пообещал LastGreen, радостно улыбаясь, потому что Лена на них смотрела.

– Рискни, – заржал Женька и пошел к девчонкам.

LastGreen про себя выругался. Если к Потапу Лена относилась хорошо, – на взгляд LastGreen’а, даже слишком хорошо, – то Женьку не любила. Каждый раз, когда они пересекались, Лена напрягалась так, что казалось: коснись ее – и она зазвенит, как струна. Хотя Пузырь, в общем-то, ничего не делал. Просто иногда похабно шутил. И то гораздо скромнее, чем от него можно было ожидать.

– Лена, привет! Мелкая, дай пять!

Женька поднял ладонь, и Анька, соскочившая с пуфика в одном ботинке, подпрыгнула, хлопая его по руке.

– Привет, – натянуто сказала Лена и вновь заправила за ухо прядь волос. На Женьку она не смотрела.

Когда LastGreen забывал, чем его так зацепила Лена Волкова, жизнь будто невзначай подкидывала ему ответ. Это девушка была хрупким цветком, который совершенно не умел справляться с бурями и штормами реального мира. Ее нужно было беречь, укрывать от невзгод и загораживать не только от непогоды, но и от общения с такими, как Женька.

LastGreen подошел к ним и встал между другом и Леной, да еще и приобнял ее за плечи.

– Эти? – спросил он, указывая на ботинки и чувствуя, как Лена расслабляется от его присутствия.

– Да. Ане понравились. Я только не пойму с размером. Но она говорит, что ей не давит.

Лена присела на корточки и начала щупать носок Аниного ботинка. Женька что-то пробормотал, и LastGreen легонько его пнул.

– Ну ладно. Погнал я. Там, говорят, Потап уже дома. Вытащу хоть его погулять. Он-то у нас пока еще парень свободный.

LastGreen отметил, как покраснели Ленины уши, и открыл было рот, чтобы осадить наконец Женьку, но Лена вдруг подняла голову.

– Его свобода вряд ли тебе поможет, – язвительно произнесла она. – Он на костылях.

– В смысле? – Женька перестал улыбаться. – А чё, что-то пошло не так?

Каким бы придурком он ни был, все-таки он был их другом, и сейчас на его лице отразилось искреннее беспокойство. Таким Женьку Шарова по кличке Пузырь доводилось видеть нечасто.

– Ему пока наступать на ногу нельзя, – пояснил LastGreen, и Женька шумно выдохнул.

– Ладно, все равно позвоню ему. Мелкая, давай пятюню. Леночка, пока.

Аня снова хлопнула по протянутой ладони, а «Леночка» смерила Женьку убийственным взглядом. Однажды она просила так ее не называть. LastGreen это запомнил, а вот Женька типа нет.

Ленина нелюбовь к уменьшительно-ласкательной форме своего имени выглядела немного странной, учитывая, что ее брат и его друг Рома звали ее исключительно Лялей. Но, в конце концов, если ты уважаешь человека, то должен уважать и его просьбы, какими бы нелогичными они тебе ни казались.

Ботинки вышли дороже, чем рассчитывал LastGreen, но он, конечно же, об этом не заикнулся. И позже тоже смолчал, когда Аня потащила их на фудкорт есть пиццу.

Да, на постоянке такая жизнь была ему не по карману. Ну иногда же можно притвориться, что он из другого мира, где не нужно лихорадочно подсчитывать в уме, хватит ли заплатить за квартиру, если купить лишнее пирожное?

Глава 9

Если все же решишь выходить из привычного круга.

Конверт лежал на столе, и не смотреть на него было просто невозможно. Яна правда старалась отвлечься: заварила свежего чая, достала из шкафчика зерновые хлебцы и горький шоколад, думая о том, что мама не приветствовала поздние перекусы. Но мамы ведь здесь не было. Или была?

Яна поставила кружку на стол так резко, что чай расплескался. Она смотрела на коричневую лужицу, подбирающуюся к конверту, и мечтала, чтобы бумага растворилась в горячем чае, как маршмеллоу, остатки которого еще плавали в кружке. Еще мечтала о том, чтобы у нее хватило духу не убрать письмо и позволить ему намокнуть.

За секунду до того, как чай достиг примятого уголка, Яна схватила конверт. Не выпуская его из рук, сходила за тряпкой и вытерла стол, а потом без сил опустилась на табуретку. Мелькнула мысль позвонить Диме, но она вспомнила, что сегодня он уже совершил подвиг, согласившись на поездку с ней в качестве водителя. Большего требовать она была не вправе. Потом она подумала о Роме и даже взяла с края стола телефон, но так и не позвонила. Потому что, хоть Роман и предложил свои услуги в качестве советчика, утешителя и еще бог знает кого, на деле они ведь не были друзьями, и выставлять перед ним свою семью в еще более плохом свете, чем это было сейчас, совсем не хотелось.

Оказывается, ей хотелось гордиться своей семьей. Отцом, который смог с нуля сколотить компанию и не рассориться с другом и партнером. Матерью, которая смогла ее вырастить и обеспечить ей достойную жизнь. Вот только правда, стоявшая за этими красивыми формулировками, была до того неприглядной, что добавлять новые факты к ней Яне до смерти не хотелось.

Медленно, по миллиметру она оторвала край конверта по всей длине. Почти ожидала, что оттуда выскочит какое-нибудь мерзкое насекомое, которое можно будет просто раздавить и забыть, но, разумеется, ничего подобного не произошло. В конверте оказался сложенный вдвое листок в клеточку, на котором знакомым почерком было написано:

«Здравствуй, золотко!

Знаю, что у тебя все хорошо. За меня тоже не волнуйся. Я в порядке. Только безумно по тебе соскучилась. Вижу тебя во сне каждую ночь. Очень тебя люблю.

Мама…»

Яна перечитала письмо несколько раз, пытаясь уловить подтекст. Но у нее ничего не выходило. Взгляд выхватывал слова «соскучилась», «люблю», «вижу во сне». Она всматривалась в листок и твердила себе, что это должно что-то означать и что нужно позвонить или Сергею, или Льву Константиновичу, или сразу в полицию.

«Люблю», «соскучилась». На смятый листок в клеточку упала крупная капля. Прямо на слово «мама». Яна сжала письмо в кулаке и согнулась, словно ее ударили в живот. Она плакала беззвучно, как будто мама была в соседней комнате и могла услышать, прийти, начать выпытывать, что случилось. А маму ведь нельзя было волновать, она столько для Яны сделала.

Вдруг оказалось, что последние месяцы были лишь иллюзией. Самостоятельность не берется из ниоткуда, если ты всю жизнь жил по чьей-то указке.

Яна направилась в мамину спальню. Она долго бродила по комнате, брала со столика то флакон с любимыми мамиными духами, которые оставляли на пальцах едва уловимый запах, то пудреницу, то крем. Засунутый в задний карман листок в клеточку будто обжигал кожу даже через ткань джинсов. В конце концов Яна достала его и вновь перечитала письмо. Ничего не изменилось. Строчки были все теми же, а взгляд снова выхватывал все те же слова.

Яна так и уснула на маминой кровати, скрутившись в клубок поверх покрывала и сжав в кулаке письмо. В первый раз в жизни она спала не раздеваясь. Даже не умылась перед сном. Мама бы такое не одобрила.

Утром письмо уже не выглядело так страшно. Сходив в душ, Яна устроилась на кухне и, разгладив на столе основательно измятый листок, принялась решать, что делать дальше.

В письме не было ничего компрометирующего. Никакой информации, за которую могли бы зацепиться правоохранительные органы. Разве что оно указывало на возвращение мамы в Москву. Но если она действительно где-то поблизости, то рано или поздно объявится сама и попадет в поле зрения полиции. От этой мысли Янин желудок болезненно сжался. Впрочем, это было лучше, чем доносить самой. Да и нечего пока доносить. Нечего же?

Яна сжала виски руками и четко произнесла:

– Я не буду никому ничего говорить. Пока.

Последнее слово она добавила поспешно, как будто рядом стоял кто-то, кто мог ее осудить.

– Но откуда взялось письмо, нужно выяснить.

Желудок снова сжался. Только отступать было некуда.

Яна сварила безмолочную несладкую кашу, отстраненно понимая, что, несмотря на свободу, продолжает питаться так, как было заведено при маме, наскоро позавтракала и, прихватив письмо, отправилась к консьержу. У нее был отличный план: выяснить, кто и когда принес злосчастный конверт.

Обращаться к консьержу не очень хотелось, потому что это сразу напоминало о неловкой ситуации, в которой она оказалась спустя месяц после исчезновения мамы. Тогда выяснилось, что нужно ежемесячно сдавать дополнительные деньги в общедомовой фонд, и Яна едва не провалилась под землю со стыда, увидев номер своей квартиры в списках должников. Тогда она впервые столкнулась с Игорем Вячеславовичем, выяснила, что, оказывается, еще существует домовой чат, соврала о том, что мама на время уехала к родственникам, и сообщила, что теперь все вопросы нужно решать с ней, а тем же вечером принесла консьержу бутылку коньяка и набор элитного кофе. Чувствовала она себя при этом жутко неловко. И вот сегодня, снова вооружившись тем же набором из коньяка и кофе, чтобы отблагодарить за потенциальную помощь, Яна вышла из квартиры, потопталась и вернула пакет в прихожую, решив, что лучше занесет потом, чтобы это не выглядело подкупом, подавила в себе желание постучаться лбом о стену и спустилась на первый этаж, думая, что мама правда оберегала ее от всех проблем и этого сейчас очень не хватает.

Игорь Вячеславович дежурно сообщил, что ничего не видел, не знает и все запросы на просмотр камер только через обращение в полицию. Кажется, пакет с коньяком все-таки стоило взять с собой. Вдруг получилось бы посмотреть камеры, минуя запрос в полицию? Потому что писать в запросе Яне было нечего. Можно было бы, конечно, соврать: мол, есть подозрения, что кто-то пытался вскрыть ее квартиру. Только они ведь могли попросить доказательств. Расковырять самой замок? Подкупить свидетелей?

На мысли о подкупе свидетелей Яна сдулась, потому что это означало бы преступить закон и сделало бы ее на шаг ближе к маминой модели поведения.

Яна ушла от консьержа ни с чем, растерянная и задумчивая. Такой ее и застал у почтовых ящиков несостоявшийся маньяк Данила.

– Привет, – улыбнулся он, войдя в подъезд и придержав для Яны дверь.

Вероятно, он подумал, что она собирается выходить на улицу.

– Привет, – кивнула Яна и послушно вышла, хотя и не собиралась.

Однако не успела она пройти и пяти шагов, как дверь позади хлопнула и вновь раздался голос Данилы:

– Что-то случилось?

Яна обернулась и оглядела его с ног до головы. Сегодня на нем были вполне приличная куртка, светло-серые джинсы и кроссовки с белой подошвой. У Яны была пара кроссовок с белой подошвой, и она примерно представляла, сколько сил уходит на то, чтобы они выглядели нормально, а не так, будто в них кто-то тонул в болоте пять минут назад. Так что она оценила его аккуратность и мысленно признала, что вчера погорячилась с выводами: если бы ее кто-то выдернул из квартиры в двенадцать ночи, она тоже наверняка выглядела бы непрезентабельно.

Яна продолжала молча разглядывать соседа по одной простой причине: ей совершенно нечего было ответить на его вопрос. Ну не скажешь же практически незнакомому человеку, что он вчера передал письмо от мамы, которая сбежала несколько месяцев назад, предварительно подстроив несчастный случай в офисных помещениях, в результате чего едва не погибли два студента плюс сама Яна.

– Нормально все, – соврала она и собралась было уйти, но Данила неожиданно склонил голову набок и прищурился за стеклами очков.

– Врешь, – сказал он и, не успела Яна возмутиться, добавил: – Помочь могу?

– Ты всерьез думаешь, что я вывалю свои проблемы первому встречному? – Яна сложила руки на груди.

– Проблемы можешь не вываливать. Но если вдруг придумаешь их решение и нужна будет помощь, свисти.

– Я не умею свистеть, – улыбнулась она.

– То есть как? – Данила сделал вид, что удивился. – Любой уважающий себя человек должен уметь свистеть. Это же первый навык, чтобы позвать на помощь.

Не успела Яна ничего ответить, как он вдруг свистнул так громко, что у нее заложило уши.

– Спасибо! – Она потрясла головой. – Надеюсь, этот навык мне не пригодится.

– Вы что тут устроили? – раздалось с крыльца.

Игорь Вячеславович смотрел на них, как директор в бывшей Яниной школе на тех, кого грозились отчислить за неуспеваемость.

– Так, сваливаем по-быстрому. – Данила подхватил Яну под локоть и потянул через детскую площадку к выходу со двора. Первые несколько шагов они просто шли, а потом Данила побежал, и Яна почему-то побежала вместе с ним.

В последний раз она бегала не на беговой дорожке, когда они с Димой и Ромой спасались от пожара в офисе. Воспоминания неожиданно не были неприятными. Наоборот, тогда она чувствовала поддержку ребят и была частью их сумасшедшей группы, пытавшейся выжить в безнадежной ситуации.

Данила выпустил ее локоть и схватил за руку, продолжая тянуть за собой. Яна не успела оглянуться, как они перебежали дорогу в неположенном месте, свернули за угол и оказались у входа в кафе.

– Стой! – Она остановилась, и Даниле пришлось последовать ее примеру. – Куда мы бежим?

– Просто. – Он пожал плечами. – Ты давно бегала?

– Что? – Яне вдруг показалось, что мир немножко свихнулся. Или она в нем свихнулась.

– Бегала давно? – невозмутимо повторил Данила. В отличие от нее, он дышал почти нормально.

Вопрос был забавным, учитывая, что именно о своем последнем забеге Яна только что вспоминала.

– Я бегаю дважды в неделю на беговой дорожке, – отрезала она и вдруг услышала в своем голосе мамины интонации.

– Пф. Тут парк рядом и набережная. А ты бегаешь на беговой дорожке? Немудрено, что ты немного… это…

– Что «это»? – Яна снова сложила руки на груди.

– Странная немного, – весело произнес Данила и примирительно поднял ладони. – Не обижайся. Я просто пытаюсь тебя отвлечь.

– От чего? – скептически уточнила Яна.

– От невеселых мыслей. Бег – лучшее средство не только от инфаркта, но и от невеселых мыслей.

– Откуда ты только взялся такой умный?

– Я твой сосед, – очень серьезно ответил он, будто она могла забыть. – Вчера тебе конвертик отдавал. Караулил до ночи, чтобы не пропустить твое возвращение.

Яна нахмурилась.

– Звучит маньячно.

– Сказал человек, который думает о зомби-апокалипсисе, – усмехнулся он. – Ладно. Пойдем в кафе. Заодно, может, созреешь рассказать, что у тебя стряслось.

Яна не собиралась созревать и в кафе не собиралась, но спустя десять минут уже пила ароматный капучино за маленьким столиком, наблюдая за тем, как едва знакомый мужчина уминает двойную порцию сырников и агитирует ее за то, чтобы начать бегать с ним по утрам.

Бегать она, конечно же, тоже не собиралась. Но почему-то некстати вспомнился разговор с Романом о том, что у нее совсем нет друзей и что она не может придумать, где и с кем знакомиться. А тут вот оно – знакомство, само идет в руки. Почему бы и нет?

Она разглядывала Данилу и так и этак, пытаясь отыскать доводы, чтобы отказаться от его предложения. Отказаться, конечно, можно было и просто так, но ей почему-то важно было найти причину хотя бы для себя. Причина не находилась, потому что Данила, в сущности, был прав. Совместная пробежка ни к чему не обязывала. Зато так проще было войти в бег. А это все-таки отличное хобби, полезно для здоровья, да и компания опять же.

Данила несколько раз поднимал на нее вопросительный взгляд, будто проверяя, созрела ли она, чтобы поделиться личным. А может, просто не привык к таким молчаливым девушкам. Яна же думала о том, что до этого ни разу не была в кафе с малознакомыми людьми. Ну разве что с Димой. Но там ей было дико интересно его слушать, на него смотреть, потому что он был ее братом и ей очень хотелось получше его узнать. Да и просто нравилось быть рядом. С Данилой такого не было и близко. Он ощущался посторонним человеком, но при этом не вызывал неприятных эмоций, и Яна не понимала, как поступить. На работе она постоянно общалась с незнакомыми людьми: в переписках, в созвонах, в личных встречах. В конце концов, она работала ассистентом руководителя, а Лев Константинович был очень деятельным боссом. Но на работе все было иначе: у Яны был четкий алгоритм, выработанный еще под руководством мамы. Она была вежлива, готова помочь в разрешении спорных моментов, но при этом оставалась отстраненной и, главное, знала, что в нерабочее время никогда не пересечется ни с кем из партнеров и конкурентов Крестовского. Здесь же перед ней сидел сосед, с которым она видится уже второй раз за последние двенадцать часов. И как быть?

Данила неожиданно встал и направился к барной стойке. Яна проследила за ним с недоумением, потому что свой завтрак он все еще не доел, но, похоже, уже пошел за добавкой. Еще большее недоумение она испытала, когда спустя пару минут к столику подошла официантка и поставила тарелку с румяными сырниками уже перед Яной. Рядом выстроились розетки с клубничным джемом, шоколадным сиропом, сметаной и корзинка со свежими ягодами.

– Просто поешь – и утро исправится. Поверь, – невозмутимо сказал Данила, стоило официантке отойти.

Эта неуклюжая, но такая уверенная забота со стороны Данилы неожиданно ее согрела. Яна поймала ложечкой от кофе чернику в корзиночке и засунула в рот.

– Ты странный, – заметила она.

На что он молча отхлебнул из большой чашки черный чай.

Спустя два сырника со сметаной и корзиночку ягод Яна неожиданно решилась.

– Я сегодня ходила к консьержу, чтобы посмотреть записи с камер наблюдения.

Данила поставил локти на столик и уперся подбородком в сцепленные кисти. Взгляд за стеклами очков стал очень серьезным.

– Та-ак, – протянул он, когда Яна замолчала, сомневаясь, продолжать или нет.

Человек с таким взглядом явно мог помочь. Хотя бы идеей. В конце концов, она же не собирается рассказывать ему все.

– Мне нужно знать, кто принес тот конверт, который ты передал мне вчера.

Сказав это, Яна испугалась, что он начнет допытываться, что в конверте, и тогда она точно не станет продолжать этот разговор, но Данила лишь уточнил:

– А как ты собиралась понять, кто именно пронес конверт? Я нашел его у двери. Чем тебе поможет камера у входа?

Яна нахмурилась. Этот момент она не учла. А ведь правда, вряд ли мама принесла письмо сама.

– Я думала, что, может быть, увижу кого-то знакомого.

– Хм, не мое, конечно, дело, но мне кажется, в конверте что-то, что тебя не обрадовало. А значит, вряд ли тот, кто написал это письмо, принес бы его сам, рискуя столкнуться с тобой.

– Думаешь? – зачем-то спросила Яна, хотя сама считала точно так же.

– Предположу, что это как-то связано с твоим бывшим. Вряд ли ты все еще позволяешь ему отслеживать свои перемещения… Или он у тебя крутой хакер? – Данила прищурился, а Яна неопределенно хмыкнула, думая, что среди маминых знакомых может быть кто угодно. – Значит, он не мог знать наверняка, что тебя нет дома. В общем, я ставлю на то, что это был какой-то случайный курьер.

– Но как он попал в подъезд?

– Открыл кто-нибудь, – пожал плечами Данила и, видя растерянность Яны, пояснил: – Да даже я мог открыть. Днем периодически звонят курьеры и просят впустить, если консьерж отошел куда-то.

– И ты впускаешь? – удивилась Яна.

– Ну да, – пожал плечами он.

– Так они же могут быть… ворами.

– Да господи, какие воры в многоквартирном доме, напичканном камерами? К тому же у нас не настолько элитная публика, чтобы сюда вламываться.

Логика в его рассуждениях, на взгляд Яны, проседала, но она допускала, что человек с таким отношением к жизни запросто мог пустить в подъезд кого угодно, а Игорь Вячеславович действительно, бывало, отлучался.

– То есть никак не узнать?

– Ну камеры-то посмотреть можно для успокоения совести.

– Мне было сказано, что это только после заявления в полицию, – закатила глаза Яна.

– Не, без полиции мы, пожалуй, обойдемся. Ну ее. Давай допивай свой кофе и погнали.

– Куда?

– Камеры смотреть, – снова пожал плечами Данила.

Спустя тридцать минут они уже сидели на кухне в Яниной квартире, и Данила увлеченно стучал по клавишам принесенного из дома ноутбука. Яна стояла, прислонившись к подоконнику, и не могла понять, как такое случилось: еще вчера она смотрела на кроссовки Романа в прихожей и думала о том, что он – первый мужчина в их с мамой квартире. Но его она хотя бы хорошо знала, а тут привела человека, которого видит второй раз в жизни.

– Так, все, тут проскочили. – Данила постучал по столу, как будто боялся, что его сглазят.

Яна отлепилась от подоконника и, подойдя к нему, заглянула через плечо. Да так и замерла. На экран было выведено изображение с камеры наблюдения их подъезда. Ошибки быть не могло.

– Ты как это сделал?

– Ловкость рук и никакого мошенничества, – сказал он.

Яна уже слышала эту фразу от Льва Константиновича и от мамы. Вероятно, это была цитата, но откуда именно, она не знала.

– Ну что? Ищем твоего благоверного?

– Ищем… всех, – ответила Яна и присела рядом с ним на диванчик.

– Во сколько ты вчера ушла из дома?

– Примерно в семь вечера.

Картинка исчезла, и на ее месте появились датированные папки.

– Ты куда подключился? – прошептала Яна, вдруг испугавшись, что Данила взломал систему безопасности и сделал это с ее айпи-адреса. Вообще, в таких тонкостях она не слишком разбиралась, но знала, что специалисты легко могут отследить все эти перемещения.

Все-таки она повела себя как последняя дура. В который раз! Ну как у нее так получается?! На работе ведь она всегда ответственная, исполнительная и четко знает, что можно, а что нет, умеет отказывать, настаивать, отшивать «несунов-коробейников», как босс называет тех, кто пытается навязать свой продукт. А тут будто под гипноз попала.

– Это просто архив охраны. Не волнуйся. Мы сейчас просмотрим и отключимся. Никто не заметит.

– А нас не вычислят?

– Не-а, – самодовольно ухмыльнулся Данила, и наивная Яна почему-то ему поверила.

Данила запустил запись на ускоренной перемотке. Яна увидела, как они с Романом паркуются у дома, как она лихо закрывает машину и они идут к подъезду. Через некоторое время Роман из подъезда вышел, но тут же вернулся, чтобы помочь какой-то бабульке дотащить сумку. Вскоре он вышел из подъезда еще раз.

– Этот? – уточнил Данила, который, несомненно, узнал Яну.

– Нет, это мой… друг.

– А возвращался зачем?

– Сумки, наверное, бабушке до квартиры донес.

– М-м-да? – В голосе Данилы послышался скептицизм, и Яна на секунду подумала, что конверт мог подбросить Роман, но тогда зачем ему было возвращаться? Он ведь мог сделать это, не выходя из подъезда.

Да и вообще, Крестовский на побегушках у ее мамы? Правда, тут же в голову пришла мысль, что письмо может быть проверкой. Вдруг оно вовсе не от мамы? Вдруг это босс решил посмотреть, как поведет себя Яна, сообщит ли о своей находке?

Вот только в письме был мамин почерк и написано оно было очень по-маминому. Яна буквально слышала ее интонации, это «люблю». Или же ей просто очень хотелось услышать?

На экране мелькали картинки, а Яна думала о том, что она все-таки никудышный детектив, а еще о том, что у нее наконец появился знакомый хакер, которого ей так не хватало осенью. Ей по-прежнему было страшно, что она все-таки влетит в неприятности с этим взломом. Но самое обидное было в том, что все эти усилия оказались бессмысленными: мама снова ее переиграла. В подъезд входили и выходили люди, и мамы среди них ожидаемо не было. А это означало, что Данила прав: конверт мог принести кто угодно. Любой из тех, кто звонил в этот день в домофон. Ведь, оказывается, бывают те, кто может открыть дверь, даже не спрашивая, к кому пришел человек.

Когда на экране показалась сама Яна, входившая в подъезд со спортивной сумкой, Данила остановил запись.

– Ну что? Злоумышленника нет?

– Увы, – вздохнула она и потерла лицо.

Данила снял очки, положил их на стол и повернулся к Яне. Поскольку сидели они по-прежнему плечом к плечу, от его взгляда было немного неуютно.

– В письме… угрозы? – наконец спросил он.

– Нет. Наоборот. Но человек, который его написал, должен быть сейчас далеко.

– Может, он вернулся? – предположил Данила, и Яна, встав, отошла к окну.

«Надеюсь, нет».

– А ты хотела бы, чтобы он вернулся? – раздалось за ее спиной.

«Да», – неожиданно подумала она и сама испугалась. Ведь помимо «люблю» там столько всего. Вклеенный в буклет самолетик, из-за которого у Димы случилась паническая атака, запертая дверь в коридор, в котором начинался пожар.

«Мальчишки не выйдут, и никто ни о чем не узнает».

– Нет. Я не хотела бы, чтобы этот человек возвращался, – твердо сказала Яна.

– Понятно, – нейтральным тоном ответил Данила, а потом неожиданно предложил: – Давай сходим в кино. Там какой-то мультик новый вышел. Только ноут домой занесу.

Не дожидаясь ее ответа, он подхватил со стола свой ноутбук и исчез в коридоре. Хлопнула входная дверь.

Яна поежилась и обхватила себя за плечи. Ромка этот с его тупыми идеями… «Тебе нужна компания… нужны друзья».

С другой стороны, новый мультик вышел. Почему бы и не сходить?

The free sample has ended.