Read the book: «Ревизор которого не было»

Глава 1. Слух

Рыбный рынок Барсингтона просыпался раньше солнца.

Ещё не успели развесить последние гирлянды лещей, ещё дымились жаровни с копчёной треской, а новость уже ползла между прилавками — от лотка к лотку, от морды к морде, обрастая подробностями, как обрастает тиной брошенное в пруд полено.

Новость принёс Мокрый Нос.

Мокрый Нос был толстым котом с таким невозмутимым выражением морды, будто он всю жизнь торговал рыбой и всю жизнь знал что-то, чего не знаете вы. Он развешивал лещей и говорил громко, чтобы слышали не только покупатели, но и конкуренты, и голуби.

— А мне брат из столицы пишет, — сообщил он, — что к нам едет ревизор.

Покупательница замерла с кошёлкой в лапах.

— Какой ревизор?

— Тайный, — с удовольствием уточнил Мокрый Нос. — Инкогнито. Без бумаг, под чужим именем. Приедет — и как начнёт проверять.

— Что проверять?

— Всё. — Мокрый Нос поднял леща и посмотрел на него, как на документ. — Казну. Склады. Музей. Земельные книги.

Рынок притих.

А потом заговорил — весь сразу.

К полудню у новости было уже три версии, и все неверные. Ревизор «уже в дороге». Ревизор «со дня на день». Ревизор, «возможно, уже здесь и просто ходит среди нас в шляпе». Кто-то клялся, что видел на вокзале подозрительного кота в сером пальто. Кто-то — что пальто было не серое, а чёрное, и что кот был не кот, а «явно кто-то важный».

Никто не знал, как ревизор выглядит. И именно поэтому ревизором можно было объявить кого угодно.

— А зачем он едет? — спросил молодой рыбник.

— Затем, — значительно сказал Мокрый Нос, — что у кого-то, видать, рыльце в пушку.

Он многозначительно посмотрел на собственное рыльце, которое было в пуху от набивки, и все поняли: дело серьёзное.

А в двух улицах от рынка, в тихом доме на тихой улице, Барс пил чай и искал свой блокнот.

Чай давно остыл и пах мокрым деревом. Дождь барабанил по карнизам с таким усердием, будто ему платили за каждый мокрый булыжник. Барс открыл ящик стола. Закрыл. Открыл соседний. Заглянул под чашку. Заглянул в чашку — на всякий случай.

— Слива.

Из соседней комнаты донеслось:

— Что?

— Ты не видел мой блокнот?

— Видел.

Барс оживился.

— Где?

— Вчера.

Барс закрыл глаза.

— Очень полезно. Спасибо.

— Пожалуйста.

Дверь скрипнула, и в комнату вошёл котёнок — лохматый, сонный, с яблоком в одной лапе и совершенно счастливый. Усы торчали в разные стороны, как будто он только что бежал за чем-то очень вкусным и почти догнал.

— А ещё на рынке говорят, — сообщил он с набитым ртом, — что к нам едет ревизор.

Барс посмотрел на него.

— Кто говорит?

— Все.

— Это не источник.

— Это самый надёжный источник, — обиделся Слива. — Все — это больше, чем один.

Барс хотел возразить, но понял, что не может.

— И зачем он едет?

— Проверять.

— Что?

— Всё. — Слива задумался. — И казну. И склады. И музей. И тебя.

— Меня зачем?

— На всякий случай.

Барс вздохнул и снова заглянул под чашку. Блокнота не было. Блокнот, судя по всему, решил тоже поучаствовать в расследовании — и начал с того, что спрятался.

— И кто его вызвал?

Слива пожал плечами.

— Никто. Он сам едет.

— Ревизоры не ездят сами, — сказал Барс. — Их присылают.

— А этот, видимо, сам. — Котёнок откусил яблоко. — Характер такой.

Барс отставил чашку и встал.

— Значит, так. Если в городе появился слух, который пустил рыбник, — это не слух. Это версия.

— Чья?

— Того, кому это выгодно.

Слива дожевал яблоко.

— А можно я тогда с тобой?

— Куда?

— Ну, раз ты всё равно собираешься всех подозревать. Я могу подозревать с тобой. Вдвоём веселее.

Барс посмотрел на котёнка.

Потом на окно, за которым дождь превращал мостовую в одно длинное тёмное зеркало.

Потом на стол, где не лежал блокнот.

— Пойдём, — сказал он. — И первым делом зайдём в ратушу.

— Зачем?

— Посмотреть, кто испугался первым.

Они уже надевали плащи, когда со стороны площади донёсся какой-то шум — не то крик, не то грохот опрокинутого ведра.

Барс прислушался.

— А вот и началось, — тихо сказал он.

— Что началось?

— Паника.

Слива выглянул в окно.

По улице, прижимая к груди какую-то папку, бежал ратушный секретарь. Шляпа съехала ему на нос, хвост торчал трубой, а выражение морды было такое, словно он только что узнал, что ревизор едет не вообще, а лично к нему.

— Похоже, — заметил Слива, — слух уже добрался до нужных ушей.

— До нужных — это до самых перепуганных.

Барс открыл дверь.

Дождь ударил в лицо свежестью и сыростью, и где-то далеко, за площадью, в ратуше уже хлопали двери.

— Ну что ж, — сказал Барс и шагнул под дождь. — Посмотрим, кого в этом городе совесть мучает сильнее всех.

— А я?

— Ты смотришь, у кого дрожат лапы.

— А это надёжный признак?

Барс усмехнулся.

— В Барсингтоне — самый надёжный.

Глава 2. Паника

Ратуша Барсингтона строилась на века, а потому вышла неудобной. Дубовые двери закрывались медленно, лестница скрипела торжественно, а в коридорах жило эхо, которое, судя по всему, знало о городе больше, чем ратушный архив.

В это утро эхо разошлось вовсю.

Мэр Бульдогсон собрал начальников в большом зале. На столе не было ни чая, ни печенья — и уже по одному этому можно было понять, что дела плохи.

— Итак, — начал мэр. — Говорят, к нам едет ревизор.

Тишина за столом сделалась такой плотной, что её можно было резать ломтями.

— Кто говорит? — осторожно спросил директор музея Вейл.

— Все.

— Это не источник, — возразил почтарь Скворец.

— В нашем городе — самый надёжный, — отрезал мэр. — Если говорит весь Барсингтон, значит, кто-то это начал. А кто начал — знает больше, чем говорит.

— А может, меньше, — тихо заметил доктор Пилюлькин.

— Доктор, у вас всё в порядке с документами?

— Разумеется.

— Тогда почему вы побледнели?

— Я всегда бледный. Профессиональное.

Мэр обвёл собравшихся тяжёлым взглядом.

— Проверят казну. Склады. Музей. Земельные книги. Поэтому спрашиваю прямо: у кого рыльце в пуху?

Все дружно посмотрели на свои рыльца.

Рыльца были чистыми. Подозрительно чистыми.

Мэр задержался взглядом на собственных отчётах, лежавших в углу стола, и на всякий случай накрыл их локтем.

— У меня всё чисто, — первым сказал Вейл и незаметно придвинул к себе папку, которую до этого держал под локтем.

— И у меня, — сказала мадам Мурр и перевернула страницу в складской книге. Страница перевернулась легко. Слишком легко, будто её только что переписывали.

— И у меня, — кивнул доктор Пилюлькин и аккуратно вырвал из журнала лист. Получилось неаккуратно.

Скворец промолчал, но зато сгрёб со стола все нераспечатанные письма и спрятал их в карман с таким лицом, будто это не письма, а его личные убеждения.

Смотритель школ, единственный, кому скрывать было почти нечего, на всякий случай спрятал под столом журнал посещаемости.

— Прекрасно, — сказал мэр. — Все чисты. Именно это меня и настораживает.

Он встал и прошёлся по залу.

— Значит, так. Ревизора встретим как родного. Лучшая комната на постоялом дворе. Обед. Подарки. Кто знает, как он выглядит?

Никто не знал.

— Вот и отлично, — решил мэр. — Раз никто не знает, значит, ревизором может оказаться кто угодно.

— Это плохо, — сказал Вейл.

— Это удобно, — поправил мэр. — Если мы обласкаем всех подозрительных гостей, среди них точно окажется настоящий.

Доктор Пилюлькин поднял лапу.

— А если мы обласкаем не того?

— Тогда мы обласкаем не того, — согласился мэр. — Но зато уважительно.

Совет закончился. Начальники разошлись — готовиться.

И прятать.

Барс и Слива подошли к ратуше как раз тогда, когда из неё выходили участники совета. Каждый шёл быстро, глядя строго перед собой, и каждый прижимал к груди что-то, чего показывать не собирался.

— Они все что-то несут, — заметил Слива.

— Это называется совесть, — сказал Барс.

— Она такая большая?

— У некоторых — на целую папку.

Слива задумался.

— А у тебя?

— У меня блокнот.

— Значит, у тебя совесть маленькая.

— Зато аккуратная.

Барс посмотрел на закрытые двери ратуши.

— Пойдём.

— Куда?

— Пока город прячет грешки, самое время посмотреть, что он прячет от нас.

— А мы имеем право?

— Мы детективы. Мы имеем право на всё, кроме обеда за чужой счёт.

— А жаль, — вздохнул Слива.

Глава 3. Постоялец

Постоялый двор «Три подковы» стоял на самой бойкой улице Барсингтона, и название своё оправдывал честно: три подковы висели над входом, и все три были прибиты гвоздями не той стороной. Хозяин, кот по имени Лапоть, считал, что так они выглядят «богаче».

Двор был небогатым, но гордым. Комнат — шесть. Постели — пять. Скатерти — одна, и та по праздникам.

Именно в это заведение в середине дня вошёл гость, какого здесь не видели давно.

Он был ободран. Не в смысле «беден» — бедных тут хватало, — а буквально: сюртук помятый, пуговицы держались на честном слове, одна пола отвисла, как язык уставшей собаки. Шляпа сидела криво. Усы топорщились в стороны с таким видом, будто их хозяин только что спорил с ветром и почти выиграл.

Гость остановился посреди общей комнаты, огляделся и произнёс:

— Ну и глушь.

Лапоть, протиравший кружку, замер.

— Простите?

— Не вам, — великодушно сказал гость. — Это я вслух. Привычка. В столице принято говорить вслух.

— В столице?

— Разумеется. Вы что, не слышали? Из столицы едет ревизор.

Лапоть уронил кружку.

Она покатилась по полу и остановилась у самых лап гостя.

Гость посмотрел на неё.

— У вас тут всё так же организованно?

— Н-нет... то есть да... то есть...

— Не напрягайтесь. Я никому не скажу.

Он поднял кружку, поставил на стол и поправил сюртук. Полы не послушались.

Гостя звали Феликс. И он понятия не имел, что говорит.

Феликс был мелким писарем — из тех, что всю жизнь переписывают чужие бумаги и мечтают, чтобы однажды переписали их собственную биографию. Каких-нибудь десять лет назад он получил место в столичной канцелярии, а вместе с ним — казённые деньги на командировку. Командировка давно закончилась. Деньги — тоже. А Феликс всё ехал.

За ним, тяжело дыша, вполз в дверь воробей Тюря — маленький, взъерошенный, с узелком через плечо. Он был слугой Феликса уже семь лет и за эти семь лет ни разу не получил жалованья. Он согласился на это по глупости, а остался из вредности.

— Феликс, — прошипел Тюря. — Феликс, у нас денег нет.

— Знаю.

— И заплатить нечем.

— Тоже знаю.

— И еды нет.

— Вот это новость.

Тюря вздохнул так, что узелок на плече подпрыгнул.

— Ты неисправим.

— Я последователен, — обиделся Феликс. — Это разные вещи.

Он повернулся к Лаптю и сделал лицо, которое сам называл «столичным».

— Лучшую комнату, будьте любезны.

Лапоть осторожно посмотрел на его сюртук.

— У нас лучшая комната... стоит.

— Разумеется.

— Она стоит три.

— Разумеется, — повторил Феликс и добавил с достоинством: — Я плачу по прибытии.

— По прибытии вы уже прибыли.

— Вот именно. Значит, счёт будет позже.

Логика была безупречной. Лапоть не нашёлся, что возразить, и повёл гостя наверх.

Феликс поднимался по лестнице медленно, как человек, привыкший, что его ждут. Он останавливался у каждой ступеньки и осматривал её с видом знатока. На пятой ступеньке он покачал головой.

— Скрипит.

— Она всегда скрипит, — сказал Лапоть.

— В столице скрипят только по делу.

Лапоть решил не уточнять, по какому.

Комната оказалась небольшой, но чистой. Кровать, стол, кувшин с водой, окно во двор, где куры ссорились из-за места под солнцем.

Феликс обошёл её дважды.

— Терпимо.

— Это наша лучшая.

— Я заметил.

Он снял шляпу, повесил её на спинку стула и сел на кровать. Кровать подозрительно крякнула.

Тюря опустил узелок на пол и огляделся.

— Здесь по крайней мере не пахнет.

— Ты ворчишь, — сказал Феликс.

— Я работаю.

— Ты не работаешь, тебе не платят.

— Поэтому и ворчу. Это моя единственная зарплата.

Феликс не слушал. Он уже смотрел в окно на город — на низкие крыши, на ратушную башню, на дым из труб — и в глазах его загорался тот особенный огонёк, который всегда загорался, когда Феликс чувствовал, что рядом есть публика.

— А знаешь, — задумчиво сказал он, — в столице я однажды ужинал с человеком, который лично знал лично того, кто...

— Кого?

— Неважно. Главное — ужинал.

Тюря закрыл глаза.

— Ты никогда ни с кем не ужинал.

— Это ты не ужинал. Я — ужинал.

— Ты ужинал мой ужин.

— Так тоже считается.

Феликс встал и прошёлся по комнате, размахивая лапой.

— Но это всё в прошлом. Здесь, в этом городе, я начинаю новую жизнь.

— Ты начинаешь новую жизнь в комнате за три, за которую не можешь заплатить.

— Мелочи, — отмахнулся Феликс. — Всё решается. Главное — держаться уверенно.

— А потом?

— Потом будет потом.

Тюря вздохнул и уселся на узелок. Он знал этот взгляд. Он видел его в трёх городах. В каждом из них всё заканчивалось одинаково: погоней, скандалом и очень быстрым отъездом.

А внизу, в общей комнате, Лапоть стоял и смотрел на лестницу.

У него было плохое предчувствие. И ещё хуже — любопытство.

Потому что гость в помятом сюртуке приехал ровно в тот день, когда весь Барсингтон говорил о ревизоре. И говорил о нём так уверенно, будто видел его лично.

Лапоть вытер лапы о фартук.

Потом снял фартук.

Потом надел его обратно, потому что без фартука было страшнее.

И выбежал на улицу.

Дождь к этому времени уже перестал, но мостовая осталась мокрой и блестела, как чешуя. Лапоть бежал, перепрыгивая лужи, и придерживал шапку, хотя ветра не было.

Ратуша стояла в конце улицы, важная и неприступная.

Мэр Бульдогсон как раз выходил из неё — мрачный, озабоченный, с папкой под локтем, которую он держал так, будто она могла укусить.

Лапоть влетел на крыльцо.

— Господин мэр!

— Что ещё?

— Он приехал.

Бульдогсон остановился.

Медленно повернул голову.

— Кто?

— Ревизор.

Мэр побледнел. Потом покраснел. Потом стал какого-то сложного цвета, для которого у портных нет названия.

— Ты уверен?

— Он говорит, что из столицы. Он требует лучшую комнату. И денег не берёт!

Последнее Лапоть добавил наугад, из чистого драматизма. Но мэр воспринял это именно так, как надо.

— Не берёт денег... — повторил Бульдогсон шёпотом. — Это он. Это точно он. Честные люди деньги берут. А эти...

Он не стал уточнять, кто «эти». Просто повернулся и зашагал к «Трём подковам» так быстро, что папка под локтем подпрыгивала.

А в это самое время по другой улице, мимо закрытых лавок, шли Барс и Слива.

Барс был мрачен.

— Сначала кто-то пустил по городу слух. Теперь весь город кланяется незнакомцу.

— Может, он и правда важный? — предположил Слива.

— Важные коты не ходят в сюртуках, которые держатся на одной пуговице.

— А на скольких должны?

Барс не ответил.

Он смотрел на «Три подковы» — и на мэра, который уже поднимался на крыльцо с таким лицом, будто шёл сдаваться.

— Интересно, — тихо сказал Барс.

— Что?

— Почему слух о ревизоре так быстро нашёл себе ревизора?

Слива подумал.

— Может, он просто удачно зашёл?

Барс покачал головой.

— Случайности — это то, что мы ещё не расследовали.

Он шагнул к постоялому двору.

А над «Тремя подковами», на третьем этаже, в комнате за три, ободранный Феликс как раз поправлял шляпу перед зеркалом и репетировал важное лицо.

У него отлично получалось.

Даже Тюря на секунду поверил, что перед ним большой человек.