Read the book: «Ничего случайного»

Глава 1. За тобой никто не стоит

Теперь

— За тобой никто не стоит.

Я посмотрела на человека напротив. Он произнёс это спокойно, почти сочувственно, словно объяснял простую ошибку в смете.

— Я сама за собой стою.

Он усмехнулся.

— Вот именно. Девочка решила, что она большая.

За моей спиной были четверо детей. Сотрудники. Клиенты, которые отдали мне деньги на будущие кухни, спальни, детские. Он говорил совсем о другом, и я понимала о чём. О человеке, которому достаточно позвонить, чтобы такие разговоры закончились.

Такого номера у меня не было.

Ещё недавно на столе в моём офисе лежали каталоги, образцы тканей и папки с новыми заказами. Студия комплектации интерьеров росла. Я училась, считала сметы, искала мебель и свет, организовывала доставку. Мне нравилось приезжать в пустые помещения и знать, какими они станут. Всё, чего я добилась, можно было потрогать руками.

Вечером я возвращалась в квартиру, которую когда-то заработал папа. В прихожей лежали детские вещи. Телефон продолжал звонить. Муж, Олег, спрашивал о чём-нибудь бытовом, я отвечала и тут же забывала, что именно сказала.

Мы жили под одной крышей и всё реже смотрели друг на друга.

Рядом с другими мужчинами мне иногда удавалось ненадолго забыть об этом. Они приглашали в рестораны, дарили цветы, спрашивали, что я люблю. Я принимала внимание, иногда подарки. Удивлялась тому, что горячую еду можно есть медленно, пока кто-то слушает именно тебя.

— Вам идёт, когда вы улыбаетесь.

— Я и без улыбки ничего.

Я смеялась. Через два часа садилась в машину и ехала домой — к детям, Олегу, незавершённым разговорам. Утром снова открывала офис.

Первым был странный счёт. Затем платёж, ушедший не тому поставщику. Я подняла документы, начала звонить. Мне отвечали уверенно, без малейшего беспокойства:

— Разберёмся. Обычная рабочая ситуация.

Я тоже считала, что разберусь. Привычка разбираться до сих пор меня выручала.

На бумаге всё выглядело как закупка мебели и материалов. Только мебель не приезжала, материалы не появлялись, а деньги уходили дальше. За названиями компаний не находилось ни поставок, ни выполненной работы.

Я смотрела на выписки.

— Проверьте ещё раз.

Проверяли. Суммы оставались прежними.

Это были авансы клиентов. Люди выбирали шторы, спорили о цвете дивана, готовились к переезду. Теперь они звонили мне.

— Когда привезут заказ?

— Вы обещали на этой неделе.

— Верните деньги.

Я открывала их папки. Помнила, кто хотел белую кухню, у кого должна была появиться детская. Объяснение про подставных поставщиков не возвращало ни денег, ни доверия. Договоры они заключали с моей студией.

Потом появились люди, которым требовалось больше, чем возврат аванса. Позже я стала называть их рейдерами. Тогда ещё пыталась разговаривать с ними как с деловыми партнёрами: выяснить сумму, найти ошибку, получить документ.

— Отдашь по-хорошему — всё закончится.

— Что я должна отдать? Вы уже забрали деньги.

— Найдёшь ещё.

Мне казалось, на их стороне были связи и люди, которые должны были защищать закон. Любое обращение за помощью могло вернуться к ним раньше, чем я успею доехать домой.

Дома я переворачивала телефон экраном вниз. Спрашивала детей, как прошёл день, проверяла уроки. Слушала маму. Когда звонки становились слишком настойчивыми, выходила в другую комнату.

— Да, занимаюсь. Мне нужно ещё немного времени.

За дверью кто-то из детей звал меня. Я заканчивала разговор, возвращалась к столу и улыбалась.

Пока они видели моё обычное лицо, мне казалось, я ещё держу дом.

О том, что происходит со мной, я никому не сказала.

Глава 2. Лягушонок

Раньше

В детском саду у меня была собственная кукла. У неё проваливался глаз.

У других детей игрушки были общие. Они сидели вместе, менялись, ссорились. Я сидела за отдельным столом на отдельном стуле и ела из своей тарелки. Одна воспитательница решила, что так положено: у меня был тяжёлый нейродермит. Кожа трескалась, кровила и чесалась, а теперь из-за неё ещё и нельзя было играть со всеми.

Другая воспитательница обращалась со мной нормально. Значит, иногда черту между мной и остальными можно было переступить. Я ждала её смены.

Родителям не рассказала. Мне не приходило в голову, что слова взрослого можно проверить у другого взрослого. Если велели сидеть отдельно, я садилась. Кукла смотрела на меня одним глазом.

Дома папа называл меня лягушонком.

Я забиралась к нему под одеяло, прижимала ледяные ступни к его ногам. Он вздрагивал, смеялся и заворачивал меня потеплее. Кожа оставалась той же, но рядом с папой она никого не пугала.

Маме было тридцать восемь, папе — тридцать девять, когда я родилась. Мама второго ребёнка не планировала. Папа ещё до моего появления сказал:

— Будет Анка.

Никто тогда не знал, мальчик будет или девочка. Он уже выбрал имя.

Мы жили в однокомнатной квартире. Брат был старше меня на четырнадцать лет, и ему пришлось потесниться: четырнадцать лет одного ребёнка в семье вдруг закончились. Я его обожала и не понимала, почему он иногда не рад брать меня с собой.

Вечером приходил папа. Я слышала его в прихожей и бежала навстречу. Про отдельный стол, зудящую кожу и куклу с пустой глазницей можно было забыть до утра.

— Иди сюда, лягушонок.

Я прятала у него холодные ладони.

Глава 3. Кого надо спасать

Раньше

Однажды брат уложил меня спать и ушёл. Мама велела ему остаться дома, поэтому, проснувшись, я сразу поняла: случилось что-то, что надо исправить.

Мне было года четыре. Я оделась, подперла дверь и отправилась искать его по району. Мама придёт, не найдёт сына, расстроится. До её возвращения нужно успеть привести его домой.

Меня нашла соседка.

Так закончилась моя первая попытка спасти взрослого человека от последствий его решения. Сам брат, кажется, ещё ни о какой опасности не подозревал.

Он нередко брал меня с собой — мама вручала младшую сестру, и спорить было бесполезно. Я всё замечала, а потом рассказывала дома: кто куда ходил, с кем разговаривал. Семейная разведка работала без оплаты и выходных.

В детском саду я однажды похвасталась, что брат приедет за мной на спортивном велосипеде. Когда он появился, его ждала целая группа зрителей. Посадить меня было некуда. Он кое-как пристроил меня на раму и помчался. Мне было неудобно и совершенно прекрасно: за мной приехал личный гонщик.

От брата у меня осталась маленькая отметина над глазом. У него были жёлтые чешские чертёжные карандаши, которые трогать запрещалось. Он вышел за водой; я намочила грифель одного карандаша и каким-то образом ткнула себя в верхнее веко. Брат вернулся и увидел кровь. Стал плескать водой, потом взялся за йод. Тут я закричала так, что к маминому приходу плакали уже оба. Брату достался ремень, мне — след на всю жизнь.

Папа не прятал от меня инструменты. Он работал слесарем и умел чинить почти всё. Давал отвёртку, показывал, как поменять лампочку или разобраться с розеткой. Если не получалось, позволял попробовать ещё раз.

Ради квартиры он ездил в долгие командировки. Однажды вернулся из тайги с огромной бородой и плюшевым медведем. Я узнала его по глазам.

— Этот будет тебя защищать, — сказал папа про медведя.

Игрушка осталась со мной на десятилетия.

Мама выражала любовь иначе. Красивая, образованная, она много читала и требовала, чтобы я всё умела. Сделаешь дела — пойдёшь гулять. Не получается — плохо стараешься. Ты самостоятельная, делай сама.

Я привыкала сначала заканчивать работу, а уже потом разбираться, устала ли. Папино «попробуй» и мамино «должна» звучали почти об одном и том же. Разницу я почувствовала гораздо позже.

У мамы тоже был отец, которого она очень любила. Дедушка позволял забраться к нему на колени и зацеловать. Дома хранили его орден Красной Звезды. Говорили, что награда связана с работой над проектом, имевшим отношение к «Катюше»; для меня, ребёнка, этого рассказа было достаточно. Дедушка рано умер. Мама тяжело переживала его смерть.

Бабуля была старшей из семерых детей и всю жизнь кого-нибудь растила. Она научила меня читать, вязать, шить, работать в огороде и различать травы. Знала семейные шёпоты и заговоры, рассказывала о голоде, войне, революции. Верила в Бога и следила, чтобы на столе всегда стояла еда.

Новая одежда могла подождать. Пустая тарелка — никогда. У бабули на кухне пахло тестом; пока она доставала пирожки, я успевала забыть всё, с чем к ней пришла.

В доме было много способов любить. Я училась им всем.

Глава 4. Папина квартира

Раньше

В семь лет я впервые увидела квартиру, где можно было закрыть дверь и не слышать сразу всех домашних. Три комнаты в новом спальном районе казались огромными. Папа её заработал.

Брату досталась своя комната, родителям — своя, я поселилась в гостиной. Отдельной детской у меня не было, зато весь зал считался моим.

Почти сразу брат ушёл служить на флот — на три года. Шла Афганская война, мама сильно тревожилась. Его комната оставалась на месте, а хозяин исчез. Я заходила туда и видела вещи, которые некому трогать.

Дома вокруг ещё строились. После дождя двор становился глинистым месивом. Мы с Катей со второго этажа проверяли его сапогами. Катя знала заклинание «Мышка, мышка, засоси», но, когда мышка исполнила просьбу, почему-то смогла вытащить ноги. Я осталась посреди двора и ревела. Мама пришла, извлекла меня из грязи и отругала. Спасение никогда не мешало воспитанию.

В первый класс меня не взяли: школа училась в три смены, мест не хватало. Велели приходить в восемь. Обратно в детский сад я шла оскорблённая и придумывала, как отомщу директору.

Лишний год заполнили книги. Из-за нейродермита мне почти ничего нельзя было есть: капуста появлялась на столе в таком количестве видов, что я знала её лучше многих родственников. Зато читать разрешалось всё. Я брала книги, до которых ещё не доросла, и уходила туда, где никакой диеты не существовало.

Папа устроился на железную дорогу. Стал больше зарабатывать, но часто уезжал: три месяца в поездке, месяц дома. На моём первом сентября его не было. Я слишком ждала школы, чтобы долго об этом грустить. Через много лет нашла его открытку к тому дню среди фотографий и расплакалась. Тогда впервые подумала, каково было ему самому пропустить этот день.

Молодая учительница вступилась за мою левую руку. Мама хотела переучить меня писать правой, а она сказала, что не надо. Я запомнила, как один взрослый может остановить другого.

Когда мама уехала в санаторий, папа заплетал мне косички. Они получались кривыми. Я считала себя красивой и никому не позволила бы их переделать.

Потом я стала октябрёнком, пионеркой. Брат вернулся. В стране всё труднее было с деньгами и продуктами: задерживали зарплаты, расплачивались мукой и сахаром, появились талоны. Нас спасала дача. До неё ехали поездом, потом шли много километров. Однажды папа нёс на спине газовый баллон, а я шагала рядом и болтала. Мне казалось естественным: он несёт то, что нужно дому.

Бабуля удлиняла колготки и пришивала новые манжеты к старым вещам. Папа учил меня собирать грибы, ориентироваться, строить. Я знала, что все они рядом, даже когда кто-нибудь надолго уезжал.

Они возвращались. Я привыкла ждать именно этого.

Глава 5. Срочная командировка

Теперь

Я узнала, что возле собственного дома тоже приходится оглядываться.

Некоторые клиенты, не веря обещаниям, нанимали братков — своих людей, которые должны были выбить деньги. Меня начали подстерегать возле офиса и машины. Незнакомые мужчины говорили тихо, почти без эмоций, и от этого становилось страшнее.

— Не вернёшь деньги — плохо будет.

— Я верну. Мне нужно время.

— Время закончилось.

Потом они заговорили о детях. Я перестала слышать всё остальное.

— Не смейте трогать детей.

— Тогда решай вопрос.

Я ехала домой и осматривалась. Проверяла, не стоит ли кто у подъезда, не следует ли за мной машина. Перед тем как выпустить детей во двор, выглядывала в окно. Каждая задержка из школы превращалась в несколько минут чистого ужаса.

Однажды в подъезде меня ждали двое огромных мужчин.

Я успела понять, что это не соседи, и шагнула назад. Поздно.

— Деньги где?

— У меня их нет.

Первый удар пришёлся так быстро, что я даже не успела закрыться. Потом меня запинывали и снова требовали отдать то, чего у меня уже не было.

Я кричала:

— Помогите! Кто-нибудь!

Я видела лестницу, чужую обувь и дверь на улицу. За дверями квартир оставалось тихо. Я кричала и ждала, что хотя бы одна откроется.

Когда всё закончилось, домой я подняться не смогла. Дети не должны были увидеть меня такой. Мама не должна была ничего понять. Я отошла подальше от подъезда и набрала Олега.

— Мне надо срочно уехать в командировку.

Я старалась дышать ровно.

— Сейчас? — спросил он.

— Да. Вопрос по работе. Не знаю, на сколько.

— Ты домой не зайдёшь?

— Не успею.

Я сняла квартиру и несколько дней отсиживалась там, пока не сошли самые заметные следы. Заказывала еду так, чтобы курьер оставлял пакет у двери. На звонки семьи отвечала бодро:

— Всё нормально. Здесь просто сумасшедший график.

После разговора я клала телефон рядом. За стеной съёмной квартиры жили незнакомые люди. До моего дома было несколько улиц, но подняться по своей лестнице я не могла. Дети думали, что мама в командировке.

Это было не один раз и не один день. Всё тянулось долго. Я договаривалась с одними, просила отсрочку у других, отдавала понемногу третьим. Иногда удавалось снизить давление. Иногда разговор заканчивался словами:

— Последний срок.

Однажды меня поджидали у машины. Не дали сесть за руль, затолкали в багажник и увезли за город.

В темноте я считала повороты, хотя понимала, что всё равно не угадаю дорогу. Старалась не заплакать. Не потому что была бесстрашной. Я боялась так сильно, что страх стал холодным и неподвижным.

Когда багажник открыли, снова спросили:

— Где деньги?

— Их нет. Вы забрали всё.

— Займи. Продай. Найди.

Я повторяла, что найду выход. Говорила всё, что могло вернуть меня домой. Потому что дома были дети, которые не знали, где их мать.

Я заложила машину в ломбард. Продать её не могла: родные сразу спросили бы, куда она делась. Кредиты мне уже не давали. Банковские двери закрылись одна за другой, а те, кто требовал деньги, не интересовались моей кредитной историей.

— Заберём детей. В детский дом отправим, — услышала я в очередной раз.

Ночью я подходила к детским кроватям. Стояла, пока не различала дыхание. Разбудить их хотелось до боли: услышать обычное сонное «мам», убедиться, что они здесь. Я поправляла одеяла и уходила.

Сотрудники начали увольняться. Я не могла их винить. Зарплаты задерживались, офис трещал по швам, вокруг компании ходили слухи. Один человек заходил ко мне с опущенными глазами, другой присылал заявление на почту, третий просто переставал приходить.

— Я больше не могу, Анна, — сказал один из сотрудников. — У меня семья.

— Я понимаю.

И я действительно понимала. У меня тоже была семья. Только уйти мне было некуда.

Денег не хватало ни на аренду офиса, ни на прежний штат. Я отдавала в дом самый минимум, чтобы никто ничего не заметил: продукты, обязательные платежи, нужное детям. На вопрос «как дела?» отвечала одинаково:

— Работаю.

Больше я ничего не объясняла.

Однажды вечером передо мной лежала открытая упаковка таблеток. Я попыталась покончить с собой. В той минуте не было прощальных слов — только усталость, за которой я уже не видела ни одного следующего дня.

Я выжила. Помню себя на полу, дрожащую, испуганную тем, что сделала. И внезапно очень отчётливое желание остаться.

Наутро я умылась и поехала решать вопросы. Ничего не закончилось. Ни долги, ни страх. Но теперь я знала, что оставаться с этим одной опасно.

Нужно было кому-то позвонить. Я перебирала имена и пока не могла выбрать ни одного.

Глава 6. Трубы

Раньше

Когда брат женился и съехал, я заняла его комнату. Мне было четырнадцать. Впервые можно было закрыть дверь, оставить дневник на столе и не объяснять, почему хочется побыть одной.

Мы покупали китайские куртки на барахолке, переодевались на картонках прямо на морозе и считали, что выглядим замечательно. У Кати появился Dendy; мы спасали принцессу и ссорились из-за проигранных жизней. Дома меня ждали уроки, дела и занятия: фортепиано, рисование, танцы, ушу, рукоделие. Мама не признавала свободного времени, которое ничем не занято.

В школе мы подружились с Инной. Отличница, прямая спина, аккуратные движения — будто барышню случайно отправили учиться в наш класс. За обедом она правильно держала вилку, а потом смеялась со мной над самой глупой шуткой. Рядом с ней я не следила за каждым словом.

Летом мы жили на даче. Вечерами нагретая пыль на дороге становилась золотой. Лида, Рита, Тамара и я встречались так, словно осенью разошлись всего на несколько минут. Рядом с Лидой всегда ходил Грей, немецкая овчарка. Однажды возле станции к нам пристали знакомиться двое мальчишек. Лида сказала:

— Грей, чё?

Это была секретная команда. Через минуту мальчики уже сидели на берёзах и просили убрать собаку.

— Грей, фу, — великодушно произнесла Лида.

Так мы познакомились с Костей и Ильёй по прозвищу Весельчак. Костя был плотным, весёлым, из обеспеченной семьи; даже на берёзе держался с достоинством. Илья первым превратил случившееся в шутку, и вскоре смеялись все.

В конце улицы лежали огромные строительные трубы. Для взрослых — ржавое железо, для нас — отдельное государство. На них встречались, спорили, мирились, делились секретами. Железо ещё хранило дневное тепло, под ногами шуршала сухая трава, кто-нибудь приносил магнитофон, и казалось, что всё настоящее происходит именно здесь, а не за заборами, где взрослые копают грядки и обсуждают цены. Иногда я прибегала на Трубы прямо после огорода — волосы собраны кое-как, ладони пахнут землёй. Лида уже успевала сделать дела, накраситься украденной у сестры косметикой и выйти в свет человеком. Мы смеялись, но я всё равно украдкой приглаживала волосы: вдруг сегодня кто-нибудь посмотрит именно на меня.

Рядом была деревня. Оттуда приезжали парни на мотоциклах, и мы слышали их раньше, чем видели: рёв мотора прокатывался по улице, заставляя всех невольно оборачиваться. Среди них был Антон — старше меня примерно на три года, светловолосый, голубоглазый. Впервые он появился вместе с мамой, когда они привезли продавать молочные продукты. Мамы говорили про огород и хозяйство, а Антон смотрел на меня. Не разглядывал нахально, не отпускал шуточек — просто смотрел, и от этого взгляда я вдруг слишком ясно почувствовала собственные руки, волосы, колени под летним платьем. Я впервые увидела себя глазами молодого мужчины и поняла: я уже не только чья-то дочь и младшая сестра. Я девушка.

Потом Антон стал приезжать один. Привозил полевые цветы, ранетки, катал на мотоцикле. Когда я слышала мотор, сердце заранее ускорялось. Мне нравился не только он — мне нравилось ощущение, что кто-то выбрал дорогу к нашему дому именно ради меня. В пятнадцать лет этого достаточно, чтобы весь вечер смотреть на букет в банке и улыбаться, когда никто не видит.

А потом появился Андрей.

Он не был самым высоким, громким или заметным. Тёмно-русые волосы, чуть смущённая улыбка и совершенно невозможные голубые глаза. Мне показалось, что он похож на Дмитрия Харатьяна из «Гардемаринов». Я успела подумать об этом — и тут он посмотрел прямо на меня.

— Андрей.

— Анна.

Я почувствовала, как краснею, и разозлилась на себя. Потом заметила, что Андрей тоже смутился. Стало легче.

Мы начали ходить рядом. Сначала вместе со всеми, потом чуть позади компании, а однажды обнаружили, что остались вдвоём. Мы шли по лесу, разговаривали обо всём подряд и вдруг замолчали. Рядом с другим человеком такое молчание заставило бы меня лихорадочно придумывать тему. С Андреем оно оказалось тёплым. Я слышала его шаги, шорох веток, собственное дыхание. Иногда наши руки случайно соприкасались, и от короткого прикосновения по телу проходила такая ясная волна, будто внутри меня натягивалась и звенела тонкая струна.

Он играл на гитаре. Когда Андрей брал первые аккорды, я старалась смотреть куда-нибудь в сторону, чтобы никто не заметил моего лица. Мне казалось, что каждая песня — немного про нас, даже если он пел совсем о другом. Я запоминала, как его пальцы ложатся на струны, как он склоняет голову, как улыбается, заметив мой взгляд. Где-то на даче, возможно, до сих пор стоит берёза с нашими «А+А». Тогда эти две буквы казались сильнее времени. Я была уверена: если вырезать их достаточно глубоко, любовь тоже никуда не денется.

Антон продолжал приезжать. Мне было приятно его внимание, жалко обидеть и страшно объяснять, почему я всё время смотрю на другого. Андрей при появлении Антона отступал в сторону. Я ждала, что он сам поймёт: уйти мне хочется именно за ним.

Невысказанное выросло в нелепое мужское соревнование и закончилось дракой стенка на стенку. Меня там не было. Я не просила драться за меня и не чувствовала себя героиней красивой истории. Когда соседка влетела во двор с криком: «Из-за Анки пацаны дерутся!», я успела только повернуться к маме.

Удар пришёлся прямо в нос.

Сначала я почувствовала вспышку боли, потом тёплую кровь над губой. Мир на секунду стал белым. Я прижала ладони к лицу и смотрела на маму, не понимая, что произошло.

— За что?

— Ты допустила эту драку.

Инна стояла чуть в стороне. Она всё видела. Я закрыла лицо ладонями; почему-то смотреть на подругу было ещё тяжелее, чем на маму.

Она подошла ко мне осторожно, не разглядывая лицо и не задавая вопросов, на которые я всё равно не смогла бы ответить.

— Ань…

— Не надо, — выдохнула я и отвернулась.

Инна осталась рядом. Ничего не спрашивала.

На следующий день бабуля гладила меня по волосам и объясняла, что мама испугалась. Я лежала и слушала. Хотелось спросить, почему испугалась она, а больно мне, но я не спросила.

Меня увезли в город, чтобы на даче не обсуждали синяк. Телефона рядом не было. Я прислушивалась к шагам на лестнице и пыталась представить, что теперь думает Андрей. Кто-нибудь сказал ему, куда я делась?

Когда я вернулась, папа уже был дома. Андрей жил у бабушки — бабы Нины, вместе с большой семьёй. Антон стал появляться реже. А Андрей встретил меня так, будто ничего важнее моего возвращения не произошло. Не потребовал объяснений, не устроил допрос. Просто посмотрел на синяк, сжал челюсть и очень осторожно коснулся моей щеки.

— Больно?

— Уже нет, — соврала я.

Он отдавал мне фуфайку, когда холодало, и шёл чуть ближе, чем раньше. В его семье я перестала бояться чужих взглядов. Зато дома всё чаще прислушивалась к голосам в прихожей.