Read the book: «Венецианские куртизанки»

Name: Венецианские куртизанки
Author: Мюриель Романа
ISBN: 978-5-389-31063-6

Мюриель Романа

Font::

Кларе и Солялю

Серия «Документальный fiction. Летучий эскадрон»

Muriel Romana

L’ESCADRON VOLANT: LES COURTISANES DE VENISE

Перевод с французскогоАркадия Кабалкина

Published by arrangement with SAS Lester Literary Agency & Associates

ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

КоЛибри^®

Персонажи

Все герои романа существовали в действительности.

Екатерина Медичи (1519–1589), королева-мать

Франциск II (1544–1560), король Франции, старший сын Екатерины Медичи, муж Марии Стюарт

Мария Стюарт (1542–1587), королева Франции и Шотландии, племянница де Гизов

Елизавета I Тюдо́р (1533–1603), королева Англии и Ирландии

Карл (1550–1574), сын Екатерины Медичи

Франсуа де Гиз (1519–1563), дядя Марии Стюарт, ревностный католик

Шарль де Гиз (1524–1574), кардинал Лотарингский, дядя Марии Стюарт, ревностный католик

Антуан де Бурбон (1518–1562), король-консорт Наварры, гугенот

Людовик, принц де Конде́ (1530–1569), принц-гугенот, младший брат Антуана де Бурбона

Адмирал Колиньи́ (1519–1572), полководец-гугенот

Нострадамус (1503–1566), астролог королевы

Амбруаз Паре (1510–1590), королевский врач

Габриэль де Монтгомери (1530–1574), цареубийца, бывший капитан королевской гвардии

Фрейлины Екатерины Медичи

Луиза де ла Беродье́р (1530 – после 1586)

Клодина де Рец (1543–1603)

Изабо́ де Лимёй (ок. 1535–1609)

Мадле́н де Л’Этуа́ль (1547–1566), молодая дворянка-гугенотка

Пьер де Л’Этуа́ль (1546–1611), брат Мадлен

Флоримон Роберте́ (1540–1569), личный казначей де Гизов

Пьер де Бранто́м (ок. 1540–1614), гасконский дворянин, кузен Клодины де Рец

Дуроножка, карлица, шутиха королевы

Вероника Франко (1546–1591), куртизанка

Габриэль

Дорога все не кончалась, и он все дальше уносился от своих врагов – королевской семьи и двора Франции. Граф Габриэль де Монтгомери попридержал коня, и Мадлен, сидевшая позади него, перевела дух. Девушка, непривычная к верховой езде, напрягалась всем телом, как только он припускал вскачь. Ему нравилось чувствовать, как она прижимается к нему, он наслаждался прикосновением к его спине ее роскошной груди, разжигавшей в нем желание.

К концу дня горизонт развернулся в длинную синюю ленту – там соприкасались небо и море. Венеция, оповещавшая о себе дружным звоном колоколен, была уже совсем близко. Габриэль нетерпеливо пришпорил коня, Мадлен опять прижалась к нему, и ему еще сильнее захотелось поскорее добраться до места.

Сразу за мостами Города на сваях их ослепили краски цветочного рынка, опьянил запах дамасских роз – напоминание о Востоке. В воде извилистых каналов, оживляемых фонтанами и причудливыми мостиками, отражались замысловатые фасады дворцов. Горы мешков с пряностями, ожидавшими помола, издавали одуряющие ароматы муската, перца и корицы. Все в Венеции было пропитано духом дальних странствий.

Впервые после отъезда из Парижа с его зловонием уличной грязи и конского навоза, с его белыми облаками и удушающей жарой, Габриэль ощутил легкость. Копыта его коня, дробившие в крошку лазурит мостовой, поднимали клубы голубой пыли.

Все восхищало его, все бодрило. Франция осталась, казалось, на другом конце света, возвращение туда уже невозможно было вообразить. Он взвесил на ладони кошелек. Там было достаточно денег, чтобы продержаться несколько недель, а дальше ему придется наниматься к кому-нибудь на службу.

Блестящий послужной список отпирал перед ним двери всех посольств. Бывший капитан шотландской королевской стражи будет нарасхват. Не желая думать о том, чего лишился, он оглянулся через плечо и встретился глазами с Мадлен, открывавшей для себя волшебство города с той же искрой радости, что и он. Он решил, что не станет избавляться от нее сразу, и испытал гордость за свой приступ человечности.

Впрочем, следующая мысль омрачила его настроение. Увидит ли он когда-нибудь свою жену, ждущую его в Нормандии? Вызывать ли к себе ее и детей? Пока что было рано об этом думать. На первом месте стоял поиск укромного места для отдыха. Ему не терпелось избавиться от напряжения долгого пути в сладостном капкане, заключенном между бедер Мадлен.

Екатерина Медичи

Два месяца спустя.

– Что же вы видите?

– Пока что ничего, мадам.

Екатерина Медичи подошла к Нострадамусу. Стоя перед ним со сложенными на груди руками, она не сводила с него взгляд. Они были одни в кабинете астролога, среди карт звездного неба, колод эзотерических карт Таро, телескопов, чучел зверей, ископаемых раковин; рядом стояла чаша с пахучим питьем, которое маг глотал перед своими сеансами.

Приготовления затягивались. Поставив на одноногий столик золоченый поднос, – Нострадамус передвигал его до тех пор, пока не расположил на оси круглого окошка, куда заглядывала луна. Наполнил тазик, бормоча в бороду заклинания, перелил воду из тазика в миску и обратно в тазик. Это он проделал трижды, Екатерина сосчитала. Наконец астролог осторожно вылил узкую полоску воды на поднос, отражавший свет луны, и подождал, пока вода замрет, как неподвижное зеркало.

Как долго!

Она вздохнула, и по воде пробежала легкая рябь. Нострадамус поднял на нее укоризненный взгляд.

– Придется все начинать сначала, мадам. Сядьте и проявите терпение, умоляю вас.

Екатерина попятилась к креслу у стены. В нем будет удобно сидеть, но так она ничего не увидит. Впрочем, смотреть было почти не на что. Он, Нострадамус, был ее ясновидцем, прорицателем, астрологом, медиумом. Однако она не отказывала себе в удовольствии следить, не пошлют ли сверхъестественные силы слабый сигнал напрямую ей самой. Ей пришлось бы по нраву оказаться хоть немного волшебницей.

Она с радостью отказалась бы от своего единственного и неповторимого дара в этом низменном мире – от проклятия, преследовавшего ее с самого появления на свет: она приносила несчастье всем, кого любила. О своих родителях, которых она не знала, ибо они умерли при ее рождении, она не очень горевала, но вот судьба расправилась руками Монтгомери с ее мужем. С небом, обрекшим ее на эту несправедливость, она поквитаться не могла, зато в ее власти было покарать Монтгомери.

Да сгорит он в аду!

Она уставилась на успокоившуюся, снова ставшую неподвижной воду и старалась не дышать. В каком виде предстанет Нострадамусу истина? Как видение в этой воде жизни или как слова, внезапно подсказанные картами Таро? Это невозможно было предвидеть. С ним приходилось готовиться к самым неожиданным зрелищам. Она уже видела, как он внезапно вставал с закрытыми глазами, словно во сне, и изливал на бумагу предсказания с такой резвостью, словно внимал говорливому призраку.

У Екатерины забурчало в животе, и она пожалела, что не ужинала. Перед ее мысленным взором возник стол с жареными цесарками и засахаренными артишоками. Она перенесла взгляд на поднос. Нострадамус ронял на него алые капли крови – одну, другую, третью, – растекавшиеся по поверхности воды. Он делал размашистые, но поразительно точные жесты, умудряясь не опрокидывать своими широкими рукавами пробирки и склянки, которыми были заставлены стены от пола до потолка. Все здесь подчинялось образцовому порядку, всюду пестрели этикетки на непонятном языке, внятном одному алхимику.

Нострадамус взял колоду Таро и подал Екатерине Медичи. Королева-мать дунула на нее, и он широкими движениями стал извлекать из колоды карты, переворачивая их одну за другой. На картах были изображены все Валуа; ее покойного супруга, Генриха II, олицетворяла фигура Смерти. Тайно изготовить эту колоду повелела своему магу сама Екатерина Медичи. Он перевернул большие песочные часы.

«Сейчас он начнет», – подумала она, сжимая талисман – медальон с миниатюрой своих детей.

– Вижу… вижу… – заговорил замогильным голосом Нострадамус.

Екатерина насторожилась.

– Что вы видите?

– Я вижу сказочную страну, где звери умеют летать. Нет, не все звери! Только львы.

Крылатые львы!..

Перед ее мысленным взором предстал крылатый лев, она уже видела такого раньше. Свирепый, с оскаленными клыками. Это была эмблема Венеции.

– Еще я вижу синеву.

Возможно, это море… Еще больше похоже на Венецию.

– Страна с мягким климатом, где море и суша сливаются в гибком объятии.

Луара и ее замки?

– Что еще вы видите?

– Вижу обильные потоки золота, мужчин и женщин с пурпурной, изумрудной, синей кожей.

О чем это он? Теоретически – обо всем и ни о чем. Это могут быть и американские дикари, и карнавальные маски.

Снова Венеция.

Наверняка это один из его снов. Не для того она взобралась сюда, на его астрономическую башню, чтобы внимать его причудливым россказням. Пусть говорит на единственную интересующую ее тему.

– Как же король, мой сын? – спросила она в нетерпении, не сводя взгляд с неумолимо утекающего песка в деревянных часах.

Он воздел руку, как будто желая ее прервать. Воистину говорить с ним не было смысла. Она никогда не знала, впал ли он в транс или попросту не желает ее замечать. Сколько раз она пыталась вмешиваться, но это всегда были напрасные усилия.

После этой встречи в такую жару самое лучшее – бокал вина. Она мечтала о прохладной влаге. Счастье, что он колдовал по ночам. Даже молочная луна, казалось, истекала по́том, дрожа в своем ореоле.

– Я вижу… – опять обрел дар речи Нострадамус.

– Франциска, моего сына?

– Он здесь! – вскричал он, тыча перед собой пальцем.

– Где, где «здесь»? – всполошилась Екатерина, никого не видя.

– Здесь, на смертном одре.

– Нет! – ахнула Екатерина.

– С ним мать и жена.

– Расскажите мне больше! – потребовала она, принудив себя к спокойствию.

Он заморгал, как при пробуждении от долгого сна. Песочные часы были уже пусты. Больше она ничего не узнает.

Будь он проклят!

Нострадамус убрал поднос и достал перо, готовый по обыкновению записать свое пророчество. Екатерина шагнула к нему и вырвала из его пальцев перо.

– Не записывайте ничего из того, что видели! – приказала она.

Ибо что записано, то сбывается.

Она сделает все, чтобы не позволить страшному предсказанию сбыться.

Изабо

– Не можем ли мы найти более… достойное жилище? – осведомилась Изабо, скорчив гримасу.

Венеция покорила ее с первых же минут. Здесь царили веселье и дружная радость, неведомые во Франции. Ей казалось, что здесь все возможно. Мужчины, красавцы, каких не сыскать при дворе, встречали ее учтивыми улыбками. Даже у здешних нищих была осанка королей. Как далек был от всего этого ее родной Перигор!

Когда Изабо де Лимёй приехала в Париж, на праздник по случаю турнира, она уже была совершенно счастлива. Трагический конец короля Генриха II поспособствовал ее удаче. Она стала фрейлиной королевы и невестой казначея Гизов Флоримона. Это была достойная партия, но ее сердечко замирало еще и от мысли, что он, совсем как итальянский князь, когда-нибудь покажет ей Венецию во всем ее великолепии. Этот поразительный город манил ее извилистыми лентами каналов, в которых отражались кружева дворцов. Венеция дышала новизной, роскошью, богатством. На улицах города сияли фонари, освещавшие проходы и мосты. В отличие от французских построек с узкими оконцами, здешние дома манили окнами с разноцветными стеклами, вставленными во вдохновленные Византией изысканные оправы. Так объяснила ей Клодина, знавшая толк во всем, включая архитектуру. Все вместе создавало впечатление легкости, как будто город, спущенный на воду, скользил по ней, движимый волшебством своей красоты.

Неудивительно, что жалкий домишко в пропахшем обыденностью Арсенальном квартале показался ей совершенно негодным жилищем. С домом соседствовал разросшийся каштан, а в его тени пролегала дорожка к каналу. На взгляд Изабо, даме ее положения подобный дом никак не подходил. Она предпочла бы новый палаццо с выходящими на лагуну балконами. Разве не естественно было желать самого лучшего, расставшись со средневековым замком в Перигоре? Вступление в Летучий эскадрон королевы-матери не должно было настолько ухудшить ее положение. В глубине души она всегда полагала, что заслуживает большего, чем предоставляла ей жизнь. Она считала себя красивее всех девушек вокруг и вообще, по ее мнению, превосходила обычных смертных. Теперь она еще лучше понимала это. Это так бодрило!

Внутри халупа оказалась еще хуже, чем снаружи. Мрачные стены пропитались подозрительными запахами, всюду гуляли холодные сквозняки. Встретивший их старик был под стать своей берлоге: волосатый и потливый, он походил скорее, на зверя, чем на человека. Венецианские принцы под крышей его дома точно не водились.

– Мы, без сомнения, могли бы позволить себе что-то другое, – фыркнула она.

Луиза вздохнула. Ответ дала Клодина:

– Мы здесь инкогнито.

– Это я поняла, – раздраженно молвила Изабо. – Но мы принадлежим как-никак к дому…

Луиза торопливо прикрыла ей ладонью рот.

– Молчите, несчастная! Если вас услышат, то…

Хозяин, смахивающий на зверя, вежливо отвернулся.

– Что он понимает? – пробурчала Изабо.

– То, что вы не знаете итальянского, не значит, что он не знает французского, – вставила Клодина.

– Я хотя бы знаю латынь, хватит и этого, – хмуро проворчала Изабо.

Старик подошел к ним и заговорил на своем языке. Клодина перевела для Изабо:

– Мэтр Коколос приглашает нас взглянуть на наши комнаты.

Они засеменили за хозяином дома по узкому коридору. Служанки тащили следом их вещи. Старик толкнул плечом какую-то дверь. Изабо удивленно застыла на пороге. Ее изумленному взору предстала огромная библиотека размером с бальный зал, с кессонным цилиндрическим потолком. Все стены были закрыты полками с книгами и свитками пергамента, к полкам была приставлена лестница, доходившая до самого верха. Свет, лившийся в окна с золочеными поперечинами под потолком, придавал библиотеке сходство с собором. На массивном столе под круглым окном громоздились горы бумаг, на стоящем рядом круглом столике теснились странные колбы, лежали груды камешков, и тут же, в черной пыли, стояла ваза с пучком перьев.

Клодина тоже замерла от неожиданности. Одной Луизе не терпелось увидеть их комнаты.

– Здесь моя мастерская и библиотека, – молвил хозяин по-французски, хотя и с акцентом. – Ничего не трогайте, и вы останетесь дорогими гостьями моего скромного жилища.

Клодина снова оказалась права.

– Что это там за странное животное? – спросила Изабо.

– О, не обращайте внимания, это моя саламандра.

– Какая огромная, прямо дракон!

– Она охотится на крыс, грызущих мои книги.

– Почему не завести кошку?

– Я завел, но саламандра ее съела, и я больше не настаивал.

– Странно, – молвила Клодина, оглядевшись. – Кажется, в вашей мастерской пахнет цветами.

– Как я погляжу, у мадам хороший нюх, – улыбнулся Коколос. – Я добавляю в чернила экстракт роз, он придает им несравненный блеск, а рукописи гармонируют с алым рассветом в моем прекрасном городе.

Больше не задерживаясь, он повел их на второй этаж. Каждая ступенька лестницы прогибалась под грузом книг.

– Я знала, что вы переводите греческие рукописи, но не подозревала, что у вас их так много, мэтр Колокос, – сказала с восхищением Клодина.

– Я прежде всего переписчик, мадам, – уточнил он. – Я – Коколос, Николя Коколос.

– Вы работаете здесь, мэтр Коколос?

– Увы, мадам. Прежде у меня была более просторная мастерская, там трудились позолотчики, миниатюристы. Но после появления печатного станка мне пришлось ее продать, не хватало заказов.

– Вы слишком молоды, чтобы застать зарождение книгопечатания.

– Это началось всего восемьдесят лет назад – мгновение в истории человечества. Те времена застал мой дед. В моей семье ремесло переписчика передается от отца к сыну. Меня всегда окружали рукописи, перья и чернила. Вот, взгляните. – Он поднял со ступеньки одну книгу. – Я открываю ее наугад, что вы видите?

Клодина и Изабо с любопытством наклонились над книгой.

«Пусть лучше меня считают злой и довольной, чем честной и безутешной…» – прочла Изабо затухающим голосом.

– Ничего особенного, – прервала ее Клодина.

– Так и есть, мадам, ничего! – И Коколос резко захлопнул книгу.

Изабо едва успела прочесть имя автора: Аретино.

Полезная книга для брачной ночи.

– После появления книгопечатания все буквы стали одинаковыми, – продолжил Коколос. – Где красота взмаха дедовской руки? Как печально! Всяк хочет теперь напечатать книгу у себя. Вот увидите, скоро это станет доступно любому. Единственное искусство этих торговцев, оскверняющих храм, – умение продать книгу бедняку, даже не умеющему читать. Вот что я вам скажу: печатная книга – это вульгарность, не более того.

– Почему же ваш отец не открыл свою типографию? – простодушно осведомилась Изабо. – Он сделал бы состояние.

Коколос взглянул на нее так, будто она произнесла богохульство во время мессы.

– Никогда наша семья на замаралась бы торговлей! Мы не презренные купцы, мы художники, мадам! Когда я думаю обо всех этих лавочниках и прочих сатрапах, обогащающихся за наш счет… Как это у них получается? Они без зазрения совести печатают на станке рукопись, которую мы переписывали часами и днями! В конце концов они напечатали Библию! Да еще на туземном языке!

– Это только для протестантов, – вздохнула Клодина.

Коколос воздел палец к потолку.

– Какая разница! Никогда Слово Божье не воссияет так, как на хорошем тонком пергаменте, любовно написанное рукой пред лицом Создателя, поверьте мне. А теперь, дамы, я вас оставлю, располагайтесь.

И он исчез на лестнице, что-то бормоча в свою лохматую бороду.

– Вы знаете Аретино? – тут же спросила Изабо своих подруг.

Екатерина Медичи

Королева-мать сжимала в руке медальон. В большом зале Лувра выстроился весь двор в парадных облачениях: ее старший сын, новый король Франциск II с супругой, Марией Стюарт, герцог де Гиз и его брат, кардинал Лотарингский, и принцы крови – гугеноты – Антуан де Бурбон, король Наварры, и его младший брат, принц Людовик де Конде. Царедворцы хранили важный вид, соответствовавший предстоящей церемонии. Благодаря размерам дворца и толщине его стен даже этим знойным летом в нем сохранялась желанная прохлада. Королева-мать Екатерина стоически носила положенные вдове черные одежды. Это давало свои плоды, теперь к ней относились куда почтительнее, чем тогда, когда она была «только» королевой Франции.

Несколько недель назад, вероятно, жара ударила, в голову ее супругу королю Генриху II, ныне покойному, заставив его биться на турнире, для победы в котором ему явно не хватало сил. Если бы он послушал ее, то остался бы жив!

Но тогда при дворе хозяйничала бы его фаворитка Диана де Пуатье. Нет, никогда! Пусть он лучше будет мертв!

Екатерина сразу устыдилась этой мысли и мысленно помолилась, прося у Бога прощения.

Из ее сына Франциска II получится хороший король. В отличие от своего отца, он будет слушать ее советы, если не станет прислушиваться к советам своей супруги, королевы Франции и Шотландии Марии Стюарт, от которой не отрывал глаз. В свои пятнадцать лет Франциск II еще не выглядел как мужчина и суверен, хотя возраст уже имел подходящий. Облаченный в горностаевую мантию, увенчанный короной, подчеркивавшей его худобу, он не унаследовал отцовской внушительности. Если говорить только о статности, то герцог де Гиз выглядел лучше, но ему ни за что не затмить ее сына, она этого не позволит. Молодой Анри де Гиз стоял, задрав подбородок, рядом со своим отцом и выглядел до такой степени завороженным самим этим местом, насыщенным властью, словно это он недавно уселся на трон. В свои девять лет он уже походил на принца-воина. Его отец постарался, чтобы это было так.

Церемония была тщательно продумана, за тем исключением, что отсутствовало главное действующее лицо – сам обвиняемый, граф Габриэль де Монтгомери. Но это не беда, пройдет несколько месяцев, и его поймают, предадут суду и приговорят к казни, Екатерина ничуть в этом не сомневалась. Она спешила перевернуть эту страницу. Правосудию следовало свершиться. Тогда она исполнила бы свой долг вдовствующей королевы и впредь могла бы посвятить себя своим детям, их будущности. Гибель мужа давала ей возможность восполнить все годы, похищенные у нее Дианой де Пуатье, занимавшейся обучением принцев. Впредь никто больше не воспрепятствует ее роли матери. У Екатерины еще оставалось время: Анри было всего девять лет, но шестилетнюю Марго уже можно было сосватать. Пока что женихов для нее на находилось: одни были староваты, другие женаты, но следовало быть чуткой к любому эхо, исходящему от европейских дворов.

– Мессир де Монтгомери, выйдите вперед! – провозгласил герцог де Гиз.

Старик, согнутый более бесчестием, нежели годами, приблизился размеренным шагом, с потухшим взором. При всей своей горечи Екатерина испытала укол жалости. Бедняге не пришлось бы стоять перед этим собранием, если бы его негодный сын не струсил и не сбежал. Теперь униженный отец готовился бесстрашно принять бесчестие вместо своего отпрыска.

– По приказу его величества Франциска II, короля милостью Божьей, господин граф де Монгомери, обвиняемый в преступлении цареубийства, приговаривается заочно к лишению чина капитана королевской гвардии и к отлучению от двора.

При оглашении приговора старик сгорбился, не в силах выдержать взгляды придворных. Он униженно поклонился герцогу де Гизу, затем королю, наконец, королеве-матери. Та помнила церемонию передачи должности капитана шотландской гвардии от отца к сыну. Как горды они были тем, что славная династия Монтгомери продолжит служить французским королям! Но те времена прошли безвозвратно.

Провожая взглядом шаткую фигуру старика, Екатерина чувствовала прилив сил. Недавнее чувство жалости уступило место ярости, которую вызывал у нее Габриэль де Монтгомери. Она потребовала от своего сына Франциска устроить эту церемонию публичного посрамления в надежде, что весть о ней достигнет слуха графа, где бы тот ни находился. От стыда за отца и от раскаяния за убийство короля он, пожалуй, сдастся. Впрочем, его бегство не предвещало подобной развязки. Полная сомнений, она полагалась на свой Летучий эскадрон, который мог бы выгнать его из логова.

Клодина

– У нас всего две спальни, – сказала Луиза, распахивая двери. – Вы будете делить эту.

Не ожидая их согласия, Луиза впустила в комнату свою служанку Фанфи и закрыла за ней дверь. Изабо со вздохом последовала за Клодиной и стала мерить шагами комнату с окнами на канал.

– Уверена, ее комната просторнее. Вот она, привилегия возраста.

Шестнадцатилетняя Клодина де Рец, ровесница Изабо, выглядела зрелой не по годам. Она выросла при дворе, где подружилась с Марией Стюарт, и успела выйти замуж. При одной мысли о своем супруге бароне де Реце, которому уже минуло 45 лет, она испытывала содрогание. У нее не осталось выбора после признания матери, что она – плод нечестивой связи с любовником, исчерпавшейся одной ночью. Незаконнорожденная! Она не отказывалась от надежды выяснить, кто ее настоящий отец, имя которого мать упорно от нее скрывала. Зачисление в Летучий эскадрон было для нее и способом узнать правду, и уловкой, позволявшей ей избегать супружеских обязанностей.

– Меньше воображайте, Изабо.

– Как-никак я – родственница королевы-матери, а значит, самого короля.

Клодина вскинула бровь.

– В пятой степени, по вашим собственным словам?

Она тут же пожалела о своем сарказме, сама будучи всего лишь незаконнорожденным ребенком, хотя об этом, к счастью, никто не знал. Изабо не стала придираться к ее словам и продолжила:

– Мне придется делить с вами не только комнату, но и вашу служанку.

– Мы должны соблюдать осторожность. Излишняя роскошь вызвала бы подозрение.

– По служанке на каждую – какая же это роскошь?

– Моя Совушка не пожалеет усилий, чтобы поработать за двоих.

Служанка Клодины, кивая, складывала их вещи в деревянный сундук. Зимой и летом она обертывала себе шею широким платком, чем и заслужила свое прозвище. Клодина, с которой служанка была откровенна, знала, что та скрывает таким способом уродливые шрамы, оставшиеся от ран, которые нанес ей муж, утонувший потом спьяну в Сене. Изабо продолжила, поджав губы:

– Отдавать столько места книгам и заставлять нас ютиться вдвоем в бедной комнатушке… Вы видели эту воду? Мы висим прямо над ней. Если провалится пол, мы утонем.

Клодина снисходительно улыбнулась.

– Этого не случится, дорогая моя Изабо, успокойтесь. Этот дом прочен, как кафедральный собор.

– Откуда такая уверенность?

– Все просто, – ответила Клодина, хлопая ладонями по дверному косяку, – стойки поддерживают обе стены и входные арки, поэтому…

– Хватит, Клодина, я вам верю! – перебила ее Изабо, падая на кровать под балдахином. – Но вам не разубедить меня, что вокруг слишком много воды. Я не забыла пожар в нашем замке в прошлом году, когда я спаслась только потому, что успела прыгнуть в ров с водой. Знайте, с тех пор я страшусь всего, похожего на реку, на озеро, даже на узкий ручеек…

Внезапно открылась дверь. Изабо испуганно вскочила.

– Венеция построена на воде, – напомнила ей Луиза, входя. – Сдается мне, вы скучаете по своей дерене, Изабо. Стены здесь слишком тонкие, следите за своими речами, мы не одни.

– А вы по ней не скучаете? Это также и ваша деревня.

– Да, я родом из Перигора, но выросла я не там. Надеюсь, как и вы, что мы быстро выполним наше задание.

– Найдем, где прячется Монтгомери, – и назад во Францию?

Луиза подозвала жестом Совушку.

– Моя малышка, сходи, скажи Фанфи: пусть приготовит нам фаршированных перепелок.

– Мы ели их только вчера! – удивилась Клодина.

– Зато это так вкусно!

– Так-то оно так, однако…

– Вам не нравится?

– Конечно, нравится.

– Вот и хорошо. – И Луиза закрыла за Совушкой дверь.

После ухода служанки она повернулась к Изабо.

– Говорите тише, мадемуазель. Нельзя, чтобы о предмете наших поисков кто-нибудь прознал. Теперь отвечаю на ваш вопрос: да, так и будет, лишь только мы найдем логово Монтгомери, сразу вернемся ко двору, хотя это будет нелегко.

– Почему? Вы говорили, что одна из ваших служанок оставила вам здесь послание. Мы же поэтому здесь?

– Без сомнения, только Мадлен – не вполне моя служанка, и послание мне передал ее брат. Я знаю только, что должна встретиться с ней на оптовом рыбном рынке, она ходит туда по утрам.

– Расскажите нам, Луиза, как вы получили это послание. Наконец-то мы одни, никто нас не подслушает, – тихо взмолилась Клодина.

– А вот как: в Париже ко мне пришел мальчик лет двенадцати, его прислала сестра. Его имя Пьер де Л’Этуаль, для своего возраста он много чего знает. Он получил письмо из Венеции от своей сестры Мадлен и показал его мне. Она писала ему как будто обыкновенными фразами, но, по его словам, они вдвоем придумали в детстве свой собственный язык. Не посвящая меня в их тайну, он поведал мне истинное содержание письма. Мадлен прибыла в Венецию вместе с Монтгомери, они поселились здесь. Он позволил ей написать родным, чтобы те за нее не тревожились. Вот это письмо, прочтите его, и вы будете знать то же, что знаю я.

И она протянула им листок. Клодина развернула его и прочла вслух:

Мадам,

Если вы это читаете, значит, небо нас не оставило.

Как вы мне приказали, я не покидаю г-на Монтгомери. Могу даже утверждать, что следую за ним, как собачонка за своим хозяином. Должна сообщить, что он упрощает мою задачу, ибо постоянно и повсеместно требует моего присутствия, так что трудно даже сказать, кто чья собачонка. Но это не облегчает мне задачу раскрыть для вас его истинные намерения и место, где он скрывается. Надеюсь, вы простите мне уловки, к которым мне пришлось прибегнуть, чтобы добиться своих, то есть ваших целей. Но если вы это читаете, то нашли способ преодолеть эти трудности. У меня нет выбора. Я живу переодетая в юношу. Моя короткая стрижка, о грустной причине которой вы, возможно, помните, не было единственным, что принудило меня к такому выбору, хотя этот новый облик ему поспособствовал. На самом деле, таким способом г-н граф де Монтгомери денно и нощно держит меня при себе. Вы без труда догадаетесь, как г-н граф принуждает меня служить ему ночью. Я изображаю его слугу и, чтобы лучше играть эту комедию, вынуждена поступать и говорить как в лучших фарсах, какие можно увидеть в балаганах или даже в одном из прекрасных театров, коих такое множество в Венеции.

«Да, мессир граф, конечно, мессир граф, к вашим услугам, мессир граф»…

Если ему нравятся мои старания преуспеть в этой роли, то мне самой, признаюсь, не терпится избавиться от этого костюма. Я жду вас, стиснув зубы, ибо не сомневаюсь, что вы придете и избавите меня от этой участи. Не зная ваших намерений в отношении г-на Монтгомери, я бы все же просила вас разлучить меня с ним.

Итак, покинув королевство несчетными опасными тропами, г-н граф обосновался в Венеции, где счел удобным скрыться неподалеку от Арсенала, хотя здесь, на мой вкус, излишне людно и кишат хмельные матросы, которым перед отплытием нечего терять. На меня бросают странные взгляды. Г-н граф считает меня слишком смазливым юношей для людей с извращенным вкусом и полагает, что в этом виноват мой маскарад. По его мнению, меня может выдать голос. Поэтому я веду себя так тихо, как только могу. Да и о чем мне говорить? И с кем? Вы, мадам, единственная после Господа, перед кем я держу ответ. С нетерпением жду возможности обо всем вам поведать на рыбном рынке, где буду ждать вас по утрам, в восемь.

– Прекрасно, – молвила Изабо, поправляя прическу. – Не понимаю только, почему королева-мать отправила сюда нас, а не мужчину. И что это за история с ее волосами?

– Фрейлины, – ответила ей Клодина, – единственные, кем может располагать ее величество, ни перед кем не отчитываясь. К тому же нас отобрали для ее Летучего эскадрона с большим тщанием, исходя не только из нашей – особенно вас обеих – красоты и привлекательности, но и признавая наш ум и осторожность, которой особенно отличаюсь я. – В голосе Клодины прозвучала гордость. – Королева-мать рассчитывает на нашу способность раствориться в венецианским обществе, завоевать доверие влиятельных особ и добывать сведения из первых рук.

Луиза раскрыла веер и стала обмахиваться, чтобы освежиться.

– Присутствие дам кажется менее подозрительным, к ним меньше вопросов, – продолжила она с улыбкой. – К тому же, если нас разоблачат, если наша миссия провалится, то королеве-матери проще будет от нас откреститься и сделать вид, что мы действовали сами по себе, из присущей всем женщинам ветрености. Не говоря о том, что весь груз осуждения обрушится на нас и Франция избежит дипломатических осложнений.

– Это так вдохновляет! – не удержалась от сарказма Изабо.

– А главное, королева-мать знает, что ни один мужчина не достоин доверия, – не унималась Луиза. – Вот почему она не могла поручить подобную миссию представителям мужской породы.

– Кажется, вы одного с ней мнения, – с сомнением промолвила Изабо.

– Само собой! – подтвердила Луиза, открывая окно. – Когда вы приобретете мой опыт, то тоже будете так думать, моя дорогая. Тема исчерпана. Клодина, попросите у месье Коколоса карту Венеции, среди его хлама должна найтись и она.

Людовик де Конде

– Прекрасная церемония, какая жалость, что граф де Монгомери ее пропустил! Отец, без сомнения, расскажет ему о ней во всех подробностях, – говорил сюсюкающим голосом Людовик де Бурбон, принц Конде, с улыбкой приглаживая усы.

В залитом светом зале для игры в мяч с высокими окнами принц беседовал со своим братом Антуаном де Бурбоном, графом Наваррским, державшимся сзади и заставлявшим младшего брата потеть у сетки.

– Держите свой цинизм при себе, братец. В глазах многих наших единоверцев он – герой, убивший короля – истого католика.

Конде пожал плечами перед новой подачей.

– Это была плачевная случайность, но вы правы: не будем пренебрегать никакими средствами, будем превозносить их до небес. И все же я предпочел бы, чтобы он стоял сейчас передо мной. Если бы мы знали, где его искать, я бы призвал его к себе, чтобы выяснить, достоин ли он восхвалений, коими вы спешите его удостоить.

Пока граф Наваррский ухмылялся, появился слуга.

– Ваше высочество, господин адмирал Колиньи просит аудиенции.

Принц отбил удар и только затем ответил:

– Пусть войдет, и оставьте нас одних.

Присутствующие, приближенные-гугеноты, с поклоном удалились. Адмирал стремительно вошел и поприветствовал двух братьев, положивших свои ракетки.

– Смертный приговор Анну Дюбуру утвержден герцогом де Гизом! – вскричал он, размахивая бумагой.

– Анн Дюбур? – переспросил граф Наваррский.

– Он самый, – подтвердил принц Конде, – советник Парижского парламента, признавшийся покойному королю Генриху Второму, что стоит за Реформу, и приговоренный к смерти как еретик, вот сюрприз!

– Я буду защищать его перед королем, – возразил граф Наваррский. – Мы надеялись, что новый государь Франциск II окажется терпимее своего отца, но на него влияют Гизы.

– И его жена, непреклонная католичка, как и ее дяди.

– Вы неправы, Мария Стюарт отличается от них.

– Верно, можно было бы попробовать обратить ее в нашу веру. Разве сами вы не новообращенный? – бесцеремонно осведомился принц Конде.

– Такой же, как и вы.

– Разумеется, но я стал гугенотом по глубокому убеждению, тогда как вы…

– Из любви, что не менее достойно.

– Из любви к королевству Наварра. Считаете ли вы, что Франциск II любит Марию Стюарт достаточно, чтобы перейти в ее веру, если она примет Реформу?

– Скоро мы это узнаем, мессиры, – вмешался Колиньи. – У меня есть там доверенный человек…

Елизавета Английская

Как он медлит! Не течет ли в нем кровь латинянина, иначе откуда столько лени?

Королева Англии Елизавета I нетерпеливо забарабанила пальцами по подлокотнику трона. Ее советник перебирал письма, отыскивая нужное. Она то рассеянно поглядывала на него, то обводила взглядом зал.

Роскошь его убранства могла показаться чрезмерной для простого разговора. Однако после вступления на трон прошлой осенью королева постоянно желала пышного великолепия. Ощущение своего могущества, посетившее ее при коронации, требовало подтверждения. Ей казалось, что солнце встает по утрам для нее, и она раздувалась от осознания своего величия и непобедимости. Она чувствовала готовность воссиять над миром подобно Клеопатре, при этом она не совершила бы ее ошибки – не привязалась бы к мужчине, как египетская царица к Марку Антонию.

От Елизаветы отрекся ее всемогущий отец, убивший ее мать; ее мучил наставник, проявлявший избыток покровительства; ей угрожала сестра, умершая, вероятно, от яда. Поэтому смерть близких становилась для нее доброй вестью, она не испытывала к ней страха. Никто не догадался бы, что она станет королевой Англии, даже она сама, надеявшаяся только на то, чтобы прожить хотя бы один лишний день. Проделав настолько суровый путь, она уже ничему и никому не позволит встать ей поперек дороги. Теперь она тщательно подбирала свое окружение, не позволяя себе руководствоваться чувствами, благо их у нее и не было.

Резной деревянный потолок отражал мерцание свечей. Стены просторного зала были обиты темными деревянными панелями. Все здесь было темным: мебель, шторы, пол. Королеву окружали портреты монархов, ее родителей и предков. Почетное место среди них занимал портрет ее отца. Даже с холста он глядел устрашающе. Ни как отец, ни как государь он не мог служить образцом для подражания. Она с нетерпением ждала, когда будет готов ее собственный портрет, чтобы заменить им этот еще при своей жизни.

Пока что она не уставала наслаждаться величественностью своего дворца, огромного и сумрачного, в отличие от нее, маленькой и лучезарной. Сознавая бесцветность своей внешности, которой не помогала даже молодость – Елизавете было 26 лет от роду, – она решила использовать возможности самого дворца, чтобы подчеркнуть свою собственную власть. Она велела поставить трон повыше и направить на него свет снизу, чтобы увеличить свою тень и сильнее заострить свои угловатые черты. Ее рыжие волосы походили теперь на огненную корону.

Советник поднял на нее смущенный взгляд, он тонул в бумагах – последних депешах от ее шпионов и дипломатов, рассыпанных по миру.

– Вот оно! – обрадовался он. – Ваше величество, граф де Монтгомери сбежал в Италию.

– Почему в Италию?

– Это нам неизвестно, ваше величество.

– Как вы смеете представлять нам незаконченный доклад? – рассердилась она. – Мы не выносим дурно сделанную работу. Замените этот доклад дополненным, или заменят вас самого. Ваше неумение спорит с вашей небрежностью.

Советник изогнулся в покаянном реверансе.

Ей нравилось говорить о себе во множественном числе, это делало ее серьезнее в глазах министров. Порой она задавалась вопросом, не следует ли ей снести несколько голов по примеру ее отца Генриха VIII.

– Есть еще одно, ваше величество. Король и королева Франции добавили к своей печати английского льва.

Елизавета сжала кулак.

– Надо опять ударить по Французскому королевству.

– Напротив, ваше величество, лучше не отвечать на эту провокацию. Наша армия не смогла бы разгромить их войско. После того, как в прошлом году французы отбили Кале, мы не успели перевооружиться. Такая беда! Кале принадлежал нам две сотни лет.

– Обойдусь без вашего урока истории! – властно молвила она.

Известие о гибели короля Франции на турнире порадовало Елизавету. Избавление от еще одного католика – всегда приятная новость, тем более когда это ваш враг. Она хотела воспользоваться молодостью и неопытностью нового суверена, Франциска II, игрушки в руках его жены, Марии Стюарт.

Елизавета тоже сидела на троне без году неделя, но, будучи женщиной, была более зрелой, более вдумчивой.

Женщины во всем превосходят мужчин, это бесспорно.

У Елизаветы было чувство, что эта дьяволица Мария Стюарт зажала ее в тиски.

Кто знает, нет ли у нее притязаний на мою корону?

Ее посетила безумная мысль: что, если гибель Генриха II подстроили сторонники Мари Стюарт, которые спят и видят, что та присоединила к Шотландии Англию и сколотила из них единое королевство?

Не бывать этому! Если одна из нас должна проглотить другую, то глотать буду я!

Ее завораживало видение Великой Англии от Ла-Манша до Северного моря. Чтобы убедиться, как все обстоит на самом деле, необходимо было схватить Монтгомери.

Она опять удостоила взглядом своего советника.

– Мы должны узнать больше о графе де Монтгомери, о его побудительных мотивах и об обстоятельствах гибели короля Франции.

– Будет исполнено, мадам.

– Мы сможем предложить ему защиту в обмен на поддержку и на клятву верности нашей короне. Отправьте в Италию отборный отряд, всего несколько человек. Пускай доставят графа нам. Своим подвигом он заслужил приглашение к нашем двору, – добавила она с улыбкой.

– Предлагаю прибегнуть к помощи наших французских сторонников-гугенотов, ваше величество.

– Кого именно вы имеете в виду?

– Принцев крови Бурбона и его брата Конде. Их вооруженное крыло – адмирал Колиньи, ваше величество.

– Бурбон – это Антуан де Бурбон, граф Наваррский?

– Он самый, мадам.

– Действуйте, но аккуратно. В наши намерения не входит подстрекать переворот. Пусть присоединятся к нашему итальянскому отряду. Ступайте!

Мадлен

Зазвенели колокола, и Мадлен де Л’Этуаль рывком очнулась от сна. Граф спал как убитый, утомленный своим ночным пылом. Она надеялась, что его оттолкнут ее коротко остриженные волосы, но надежда оказалась тщетной. Он повадился сам аккуратно их стричь, пользуясь этой возможностью, чтобы нежно гладить ее по голому затылку. От этого воспоминания она содрогнулась. Она подошла к окну, распахнула створки и села, любуясь лагуной. Видневшуюся на удалении колонну венчал горделивый лев Святого Марка.

Ее переполняли отвращение и гнев. Она закрыла глаза. Как легко было бы прыгнуть вниз, достаточно оттолкнуться ладонями – и… Но тут перед ее мысленным взором предстали младший брат Пьер и мать. Они на нее рассчитывали. От Луизы де ла Беродьер, с которой она должна была встретиться на оптовом рыбном рынке, все еще не было вестей. Она, переодевшись в юношу, могла свободно уходить и возвращаться, Монтгомери же из опасения быть пойманным никуда не выходил. Узнать его никто не мог – кому знаком облик убийцы короля Франции? – но любому бросился бы в глаза этакий красавчик, голубоглазый викинг.

Мадлен зажмурилась. Солнце грело ее кожу, отдыхавшую сейчас от ночных потуг Монтгомери, но ее все равно не оставлял страх, что она никогда не согреется. Чесались бедра с внутренней стороны, там, где он терся о них своей жесткой щетиной. Внезапно сильная рука схватила ее за ворот и оттащила внутрь комнаты.

– Что ты делаешь, несчастная?

Граф пронзил ее изумленным взглядом, потом привлек к своей голой груди. Она задохнулась от его запаха, напомнившего об их ночных объятиях. Он провел рукой по ее спине, погладил по голове, еще сильнее прижал к себе. Ей трудно было справиться с желанием оттолкнуть его, она не могла принять от этого человека утешение. Но он без всякого усилия удерживал ее, не позволяя вывернуться.

– Я здесь, тебе нечего бояться, – тихо сказал он.

«Кроме вас», – подумала она с горечью.

Конечно, Мадлен могла бы уйти. Но куда? Она не говорила по-итальянски, у нее не было ни гроша. Она могла бы прибегнуть к способу, спасавшему ее в Париже, но что-то удерживало ее рядом с Габриэлем. То, как пылали его глаза, когда он смотрел на нее. Нежность прикосновения его больших ладоней к ее груди. Сила его объятий. Одна ее часть по-прежнему его презирала, но другая была им пленена, и она трезво отдавала себе в этом отчет.

Он не сводил с нее своих голубых глаз. Зачем он так красив? Как такому воспротивиться, как не уступить его настойчивости? Когда он протянул ей руку, помогая спуститься с пристани, она затрепетала всем телом. К своему удивлению, она поняла, что он остается для нее прежним незнакомцем, хотя они были вместе уже не одну неделю. Как такое возможно? Он создавал у нее впечатление, что стал неотъемлемой частью ее жизни, что с ним она всюду находится в безопасности, даже в таких незнакомых местах, как Венеция. Она мечтала побывать здесь с нежным любовником, а не с великаном, способным убить человека одной рукой. Это успокаивало бы ее, будь он ее мужем, но он им не был.

Она лгала себе и боялась, что уже не выпутается из клубка этой лжи. Она ждала известий от Луизы, чтобы сбежать. Сомневаясь в себе самой, она уже чувствовала себя виновной в намерении обмануть Монтгомери. Порой ей казалось, что он видит ее насквозь. Прозрачные глаза графа скрывали его мысли, и ей казалось, что он читает ее, как книгу. К счастью, он ничего не подозревал, иначе непременно прогнал бы ее, а то и что похуже… Она в ужасе гадала, на что он окажется способен, если ее разоблачит.

Луиза

– Когда я слышу от вас такие речи о Монтгомери, меня обуревает гнев!

Луиза де ла Беродьер расхаживала по комнате, не в силах устоять на одном месте, Клодина тем временем разворачивала на комоде план Венеции. Изабо слушала их, сидя на кровати и разглаживая рукой подол юбки.

– Луиза, зря вы так торопитесь его осудить, – увещевала подругу Клодина. – Граф де Монтгомери не уронил себя на турнире. Вспомните, разве не сам король попросил о новом бое? Монтгомери всего лишь повиновался ему, как и подобает верному слуге. Дальнейшее было трагической случайностью.

– Случайностью? Как же вы объясняете то, что он атаковал короля со сломанным копьем? Будто вы не знаете, что соперники должны брать для каждого нападения новые копья!

– Вините в этом его оруженосца, это его упущение. К тому же король не дал графу времени взять новое копье. Пришлось тому атаковать со сломанным.

– Если это так, то зачем Монтгомери метил королю в голову?

– Это было не нарочно. Король криво надел шлем, он так спешил сразиться, что отодвинул своего оруженосца.

– Что, если Монтгомери все подстроил, вдруг он намеренно совершил преступление?

– Этого не может быть. Как он мог предвидеть, что его копье сломается именно так?

– Копья ломаются, чтобы противник был повержен, таково правило турнира.

– Король мог бы опрокинуть его самого.

– Граф – опытный воин, непобедимый великан. Он всегда побеждает.

– Вы говорите это так, словно все еще им восхищаетесь, Луиза.

– Ошибаетесь, Клодина. Я его ненавижу. Он заслуживает смерти в ужасных мучениях.

– Признайте за ним право на суд, он бы мог защищаться.

– Не понимаю, почему ВЫ его защищаете.

– Похоже на то, что сам король простил его, прежде чем испустить дух.

– Безосновательные утверждения!

– С чего бы ему убивать короля, Луиза? Он служил капитаном королевской шотландской гвардии, как прежде его отец при отце короля.

– Его изобличает бегство. По случайности или нет, но он убил короля. Он виновен и должен нести ответ. Но вместо этого он трусливо сбежал, проявив малодушие, какого в человеке его пошиба никто не мог заподозрить.

– Прислушайся король к пророчеству Нострадамуса – остался бы в живых, – заметила Изабо.

– Монтгомери совершил преступление против его величества, он цареубийца, – произнесли Луиза непреклонным тоном.

– А вы знаете, какая казнь полагается цареубийцам? – спросила ее Клодина. – Четвертование! Руки и ноги привязывают к лошадям, которых гонят в четыре разные стороны. Порой эта казнь затягивается на часы, пока не наступит смерть. Сначала вывихиваются плечи, если палач еще раньше, на допросе, состоящем из пыток, не вывихнул бедняге суставы. Говорят, присутствующие при казни дамы падают в обморок.

– Не продолжайте, мадам баронесса.

– Если вы так хотите его увидеть, то вам следует знать, какая мука ему уготована.

– Замолчите, это ужасно! – потребовала Изабо, вставая с кровати. – Уж не присутствовали ли вы сами при подобной казни, раз знаете столько подробностей, Клодина?

– Нет, но мне было бы любопытно проверить, точны ли они.

– А я видела только повешение, казнили простого похитителя кур. У нас в Перигоре не совершается крупных преступлений. Там казнят так редко, что на любую казнь стекается народ со всех окрестных деревень.

– Теперь, принадлежа к придворным королевы-матери, вы получите больше возможностей любоваться казнями, можете не сомневаться.

– Какое ваше худшее воспоминание такого рода?

Клодина задумалась.

– Сожжение на костре. Приговоренные извиваются, как окаянные, трудно выдержать их вопли, хотя длятся они недолго. А еще запах горелой свинины, он так пропитывает одежду, что приходится ее выбрасывать.

Изабо слушала с расширенными от ужаса глазами.

– Перестаньте, вас страшно слушать, мадемуазель!

– За вас говорит ваше сердце, Луиза. Вспомните о своем мастерстве притворства и сдержите ваши чувства.

– Ошибаетесь, я не помышляю ни о чем, кроме правосудия.

Как Луиза ни скрывала свой гнев, ее чувство униженности не становилось меньше. Чтобы выжить, ей нужно было совладать с собой, излечиться, извлечь из своей боли силу. Тогда, вооруженная непреклонной решимостью, она превратилась бы в отважную воительницу, каковой пока что не была, оставаясь несчастной и обесчещенной, достойной позорного столба, если бы выплыла наружу правда.

Раньше она думала, что испытание временем закалит ее волю. Где ей было догадаться, что ее воля повиснет на таком тонком волоске! Достаточно было Монтгомери над ней восторжествовать, чтобы она ощутила себя поверженной, уничтоженной, опустошенной. В ней жил теперь единственный страх – никогда больше с ним не повстречаться.

– Перед нами стоит одна задача: найти Монтгомери! – отрезала она, склоняясь над планом Венеции. – Мы обязаны посвятить себя только ей. После этого, что бы мы с вами ни думали, королева-мать будет вершить правосудие.

– Возможно, она попросит короля, своего сына, помиловать его.

– Вы в это верите?

– Так молодой король предстал бы великодушным и снискал бы любовь своего народа.

– К чему заботиться о любви народа? – спросила Изабо. – Подумаешь, жалкие нищие…

– Таков совет Макиавелли. Ты не знаешь Макиавелли? Нет, где тебе, дорогая моя Изабо!

Луиза их не слушала. Мысль о монаршей милости не приходила ей в голову. Если Габриэль уцелеет по политическим причинам, она этого не перенесет.

В таком случае я возьму правосудие в собственные руки.

Людовик де Конде

– Ваше высочество, адмирал Колиньи просит аудиенции, – объявил слуга.

В резных креслах с высокими спинками, с накидками на мифологические сюжеты, сидели полукругом принц Конде с семейством, а также король Наварры Антуан де Бурбон, слушая оркестр из виол де гамба. Принц дождался завершения отрывка и молвил:

– Пригласите.

Колиньи протиснулся в дверь мимо слуги и поклонился маленькому собранию.

– Мессиры, как я слышал, вам написала ее величество королева английская.

– Именно так, адмирал, мы ждали вас.

Принц Конде жестом пригласил брата и Колиньи в свой личный кабинет.

В центре кабинета стоял дубовый стол с цветочной резьбой и королевскими гербами, на нем были аккуратно разложены пергаменты, гусиные перья и редкие книги. Развешенная по стенам коллекция оружия состояла из подлинных произведений искусства. Все эти шпаги, рапиры и сабли со сверкающими лезвиями, за которыми явно тщательно ухаживали, стоило снять со стены, чтобы применить в бою. На всех красовались отметины, полученные в сражениях. Здесь же были развешаны богато инкрустированные арбалеты, грозные луки и стрелы с переливающимся оперением, доставленные из дальних стран, алебарды с серебряными медальонами. Против кресла принца висел железный щит с его гербом – память о триумфальных победах его предков. Людовик де Конде питал слабость к военной истории и собирал книги о воинском искусстве, стратегии и истории битв.

Отперев ключом ящик одного из секретеров, Конде протянул адмиралу письмо.

– Итак, Монтгомери в Венеции, – заключил Колиньи, завершив чтение.

– Велика важность! – фыркнул Конде. – Какой нам в этом интерес?

– Я полагал, что вы пожелаете с ним повстречаться. Он убил нашего врага, католического короля Генриха Второго, – напомнил ему король Наварры.

– Полюбуйтесь, как нам улыбается судьба: Анна Дюбура ждет казнь, – сказал с усмешкой Конде. – Как добыла эти сведения Англия? Надежны ли они?

– Держу пари, ваше высочество, она получила их от своих шпионов, читающих почту королевы-матери.

– Немного обидно узнавать об этом от иностранки, – процедил Конде и сдвинул брови. – Колиньи, вы – адмирал наших войск, куда смотрят ваши службы?

– Ваше высочество, я ограничен в средствах.

– Что ж… Антуан, какой должна быть наша стратегия? – обратился Конде к брату.

– Если королева Англии передает нам эти сведения, значит, она ждет, что мы найдем им применение, – проговорил король Наварры, поглаживая бороду.

– Нам что же, повиноваться ей? За кого она нас принимает? Мы – подданные французского короля, – недовольно возразил Конде.

– Говорите за себя, брат мой. У меня собственное королевство, – напомнил ему король Наварры.

– Да, благодаря браку. Корону носит ваша жена. Мы должны хранить верность Франции. Елизавета I была и остается чужестранкой, – повторил Конде.

– Да, но она протестантка, – не отступал король Наварры.

– Что это, если не оппортунизм? Вам отлично известно, что ее отец провел реформу и учредил англиканскую церковь только ради удобства, дабы поменять супругу и жениться на Анне Болейн. В конце концов он ее обезглавил.

– Черт возьми, Луи, при чем тут убеждения, главное, что она на одной с нами стороне!

Колиньи поднял руку.

– Если позволите, мессиры…

Антуан Наваррский кивнул, позволяя ему говорить.

– Напомню, что народ, принявший Реформу церкви, чествует графа де Монтгомери как героя, – отчеканил Колиньи. – Он избавил Францию от врага Реформы.

– И теперь этим пользуются Гизы, которые куда хуже Генриха Второго, – парировал Конде.

– Наша тайная армия готова вступить в бой, чтобы усадить на французский трон реформата, – заметил король Наварры. – При поддержке Англии наши силы возрастут десятикратно.

Принц Конде пригладил бороду.

– Я бы предпочел более дипломатический способ.

– О чем вы, Луи? Вы всерьез верите, что Гизам известно слово «дипломатия»?

– Конечно, они – дяди королевы, но наш король – Франциск II, – напомнил Колиньи. – Мы склоним его на сторону Реформы.

Антуан рассмеялся.

– Легко сказать! Думаете, это так просто? Мы к нему не вхожи.

– Мы пытаемся действовать через его жену, у нее слабый характер.

– Мы уже это обсуждали, она из Гизов, – возразил король Наварры. – Дяди не позволят ей покинуть лоно католической церкви.

– У меня есть кое-кто, умеющий проворачивать такие дела и достаточно близкий к ней, чтобы завоевать ее доверие, – молвил Колиньи загадочным тоном.

– А Монтгомери? – напомнил Конде. – Вы только что его упоминали, адмирал. Он превратился в символ и мог бы принести пользу нашему делу. Он не только отважный воин. Примкнув к нам, он мог бы возглавить часть наших войск. Вообразите, убийца короля поворачивает оружие против его сына!

– Монтгомери мог бы снова стать капитаном королевской гвардии, только теперь он охранял бы короля-протестанта, – чванливо проговорил король Наварры, как будто речь шла о нем.

– Мы полагаемся на мягкое обращение, – напомнил Колиньи.

– Вы так и не посвятили нас в подробности вашего плана, – упрекнул его Конде.

– Знакомо ли вам это имя мадам де Сент-Андре?

– Нет.

– Это фрейлина Марии Стюарт.

Мария Стюарт

– Эти платья идут мне больше, чем Диане де Пуатье! – воскликнула Мария Стюарт, поглаживая шитый золотом манжет у себя на запястье. – Да, Диана красива, но она так стара! Шестьдесят лет, втрое старше меня!

– Вы так говорите, мадам, словно она мертва, – удивилась мадам де Сент-Андре.

Стоя перед окном своих апартаментов, выходящим на Сену, Мария Стюарт смотрела на свою фрейлину, убиравшую шкатулку с драгоценностями в полный до краев бронзовый сундучок.

– Жизнь в изгнании в замке в Ане подобна смерти. Знаю, вы сами уже немолоды, но королю не пристало иметь фавориткой ровесницу своей матери.

– Теперь она принадлежит прошлому, ваше величество. На счастье, королева-мать приказала, чтоб она вернула подаренные королем наряды. Видя красоту этих несравненных бархатов, этих драгоценных шелков, этих серебряных вышивок, я понимаю, как жаль было бы оставить все это ей. Без сомнения, при должном уходе все это засияет пуще прежнего. Боюсь только, что нам негде все это хранить.

– А вы отоприте еще один сундук. У меня их всего три.

– В них и так уже с трудом помещаются все ваши украшения, мадам.

– Я королева Франции, двор не поймет, если я предстану перед ним без украшений, присущих моей короне.

– Святая правда, мадам. Впрочем, ваша красота так чиста, что не нуждается ни в каком украшении.

Мария Стюарт с улыбкой выбрала в протянутом мадам де Сент-Андре ларце диадему.

– Скоро вы скажете, что этим злосчастным драгоценностям нужна я, чтобы они засияли.

– Мадам, скажу как на духу: я, знавшая многих королев, могу утверждать, что вы – самая красивая из всех, кем когда-либо любовалось королевство, – сказала мадам де Сент-Андре, прилаживая украшение из изумрудов на прическу молодой королевы.

Мария Стюарт взяла зеркальце и стала внимательно в него смотреться, вертя головой, чтобы лучше себя разглядеть.

– Здесь, в четырех стенах, я могу сознаться: да, мои глаза сверкают, как алмазы, форма рта безупречна, цвет кожи безупречен, опаловый, как у луны, волосы вьются сами, и цвет их ослепит всякого, кто на меня взглянет. Что поделать, если такой меня создал Бог!

– Это справедливо, мадам, вашим подданным не повезло так, как вам.

– Потому и существует сострадание, – молвила молодая королева со вздохом. – Бог многое мне дал, потому и я должна многое отдавать. Разве можно назвать меня недостаточно милосердной?

– Ни в коем случае, мадам, вы – воплощенное великодушие.

– Что это значит, мадам де Сент-Андре?

– Боюсь, ваши дяди Гизы считают ваш туалет излишне… пышным для мессы.

Мария огорченно вздохнула.

– Не надевать свои платья и украшения по таким случаям – значит никогда их не надевать! Раз уж меня поднимают ни свет ни заря для заутрени и принуждают бодрствовать до самой вечерней службы, то дяди могли бы позволить мне хотя бы наряжаться так, как мне нравится!

– Я слыхала, мадам, что протестантский церемониал не так требователен и что ваша кузина Елизавета устраивает его по своему собственному вкусу.

Мария Стюарт повернулась к мадам де Сент-Андре.

– Вы хотите сказать, что королеве-протестантке не надо ходить к мессе?

– Похоже, что так, ваше величество.

– Будь королева Франции гугеноткой, она, без сомнения, тоже так поступала бы.

– Вот только она – не гугенотка, ваше величество.

Мария Стюарт тяжело вздохнула.

– Нет, она не гугенотка. Порой я чувствую себя совершенно безвластной. Может ли королева выносить такое? Вот я и думаю, не станет ли Реформа наилучшим способом увеличить мое влияние и покончить с этим несправедливым салическим правом, лишающим женщин французского трона. Вот ведь странность! Если у меня родятся, к несчастью, только дочери, то я хотела бы, чтобы они могли править Францией, как я – Шотландией.

– Совершенно справедливо, ваше величество.

– Представим, что я перехожу в протестантизм…

– Ваш супруг король поступил бы, без сомнения, как вы, он так вас любит!

– Да, вы правы, – сказала Мария Стюарт со смехом. – К тому же народ Англии признал бы меня своей законной повелительницей вместо Елизаветы, и я стала бы не только королевой-супругой, как здесь, во Франции. Я смогла бы объединить два мои королевства, Шотландию и Францию, о чем мечтают мои дяди. Надо снова это с ними обсудить!

Изабо

Изабо в сотый раз перечитала письмо, переданное ей Флоримоном, когда тот узнал об ее отъезде, под обещание вскрыть его только после прибытия. При всем своем любопытстве он не настаивал, когда она отказалась ответить, куда отправляется, и отговорилась тем, что служит королеве-матери. При перечитывании письма служба эта с каждым разом казалась ей все менее важной.

Сказать вам, что я восхитился Джокондой? Мне повезло увидеть ее вчера в присутствии королевы-матери. Садовник ее величества вывел прекраснейшую из роз, и я нарек ее этим именем. Она золотистого оттенка, с тонким карминовым ободком. Лепестки ее раскрываются, как робкие веки. Любуясь ею, не мог не думать о вас. Когда вы вернетесь, я подарю вам целый букет, даже если на это уйдет все богатство Гизов. Узнав о вашем отъезде, я, признаться, исполняю свой долг спустя рукава. Когда мои мысли устремляются к вам, сердце мое начинает биться сильнее, и я вынужден бродить по лесу, усмиряя его биение. На одной из таких прогулок я повстречал Деву с Младенцем, от красоты которой у меня захватило дух, с пышными губами, готовыми раскрыться, с трепещущими опущенными веками. Не хватало только дуновения свыше, чтобы она ожила. Я подумал, что это видение, подаренное мне судьбой, ибо я увидел в этой статуе ваши черты, а в руках у нее сына, которого подарили бы мне вы. Простите меня, я вовсе не богохульствую, мня себя Богом, просто вы внушаете мне более высокую любовь, чем самая святая из женщин. Надеюсь, что там, где вы находитесь, среди лилий и мимоз, вы не уступите ухаживаниям самого требовательного из супругов, самого Господа. Королева-мать заверила меня, что этого не будет и что она отправила вас в монастырь единственно ради спасения своей души и души своего покойного мужа. Лучшей посланницы для этого она не могла бы выбрать! Вы – воплощение чистоты, чище безгрешной лилии! Эта простая мысль не перестает меня волновать. Для меня огромная честь быть тем, кому вы вручите дар своей невинности! Не сомневайтесь, мадам, что я буду самым уважительным из супругов. Когда я представляю, как вы поднимаетесь ко мне на алтарь, сердце мое принимается биться с такой силой, что я боюсь, как бы оно не лопнуло у меня в груди. Мысль о вашем отсутствии сама по себе так жестока, что я мечтаю окружить вас решетками и цепями, чтобы не позволить обречь меня на такую муку. Уже слышу ваш чудесный возмущенный голос! Не тревожьтесь, то будут всего лишь шелковые узы любви. Я не против, чтобы вы попробовали их разорвать ради удовольствия, которое я обрету, сжимая вас в объятиях. Знайте, вы для меня дороже самой моей жизни. Я позабочусь о вас, как о редком цветке, распускающемся раз в столетие, счастливым обладателем коего я стану. Если моя семья и не принадлежит к числу самых знатных в королевстве, знайте, что вам не придется меня стыдиться. Надеюсь, вас не пугает обуревающая меня страсть. Пока я пишу, мне кажется, что воздух вокруг меня пустеет, что мои легкие горят, что письмо это вспыхнет от моего прикосновения. Будьте уверены, мадам, что я остаюсь навсегда самым верным и преданным вашим слугой.

«Самый верный и преданный ваш слуга, Флоримон…» – повторила Изабо.

Формула вежливости превращалась под его пером в вечное обещание. Она поднесла письмо к губам, вдыхая запах кожи перчаток, запечатывавших его.

Внезапно дверь открылась, вошла Клодина.

– Изабо, я вас искала.

– Я здесь!

– Что еще за письмо?

– Какое письмо?

– Вы только что спрятали его за корсаж.

– Говорите, вы меня искали?

– Это может подождать, а вот письмо…

– Пустяки.

– Вам известно, что у нас нет права ничего отсылать.

– О, не беспокойтесь, это полученное мною письмо, которое мне приятно время от времени перечитывать.

– Скажите, пожалуйста! Вы не теряете времени. Уже нашли себе в Венеции кавалера?

– Вовсе нет, моя Клодина! – засмеялась Изабо. – Он остался в Париже.

– Флоримон шлет вам нежные слова? Покажите!

Изабо с улыбкой вынула из-за корсажа письмо и протянула Клодине. Та тут же смяла его и бросила в огонь.

– Горе мне! Что вы делаете? – закричала Изабо и метнулась к камину.

Клодина поймала ее за руку.

– Я уничтожаю все следы, способные нас скомпрометировать. Надеюсь, никто, кроме вас, его не читал.

– Конечно, нет! Я очень старалась, – ответила Изабо, пытаясь не разрыдаться. – Это письмо создавало иллюзию, будто он со мной. Теперь я буду еще больше спешить к нему, чтобы никогда уже не разлучаться!

Клодина вздохнула.

– Не торопись замуж, Изабо! Наоборот, пользуйся свободой. Почему, по-твоему, я поступила в Летучий эскадрон?

– Позвольте, я буду надеяться на счастливое замужество.

– Увы, подружка, я совершенно в него не верю. Домашняя жизнь, дети, которых надо растить, муж, которого изволь ублажать, – вот она, наша женская доля.

А я верю, верю всей душой! – подумала Изабо.

Брантом

– Хорошо, увидимся во вторник, но без этой ужасной бородки! – сказал по-итальянски голос из решетчатого оконца в воротах монастыря.

Пьер де Брантом оскорбился бы, если бы не вспомнил, что это пароль.

– Развяжи недоуздок, и водяные часы остановятся, – произнес он отчетливо и раздельно на том же языке.

В замке лязгнул ключ, ворота приоткрылись.

Внутри Брантома встретил совсем другой мир. Он так долго грезил о нем, что, кажется, заранее был с ним знаком. Впрочем, реальность превзошла все мечты его бессонных ночей после Рима. Каким же долгим оказался путь сюда!

Год назад, еще в разгар Итальянских войн, Брантом задумал вступить в армию Генриха II, но, будучи истинным гасконцем, слишком затянул с исполнением своего намерения и явился на место, когда бои успели отгреметь, уже после подписания мира. Пленившись образом жизни итальянцев, он стал путешествовать по их стране, добрался до Неаполя, потом вернулся в Рим и бродил там в восхищении среди античных развалин, бормоча вирши Вергилия и воображая себя Цицероном. Он даже взялся сам сочинять, мечтая пройти по следам своих славных современников, Ронсара или дю Белле. Быстро поиздержавшись, он предложил было свою шпагу папе, но аудиенции не добился. Затем он попробовал писать любовные поэмы для состоятельных господ, ухаживавших за красавицами, но клиенты оказались способнее его, так что ему пришлось самому брать у них уроки. Его попытки искать счастья при богатых вдовушках окончились тем, что он остался совсем без гроша. Раздосадованный, но по-прежнему полный воодушевления, он повстречал красавицу-куртизанку старше его годами; увы, у него не было денег, а та запросила многовато, двенадцать экю за ночь. Чтобы сломить ее сопротивление, он декламировал стихи в надежде польстить ей дерзким сравнением римских развалин с «красотой прелестных дам, не меркнущей с годами от пояса до самого низа!»

Вовсе не оскорбленная неуклюжестью своего воздыхателя, женщина смеха ради приняла у него деньги, за которые он мог довольствоваться только взглядом и разговором. Но, отказав ему за столь низкую плату в милостях, она все же расщедрилась на рекомендательное письмо к одной из своих подруг, вышедшей, как и она сама, из числа nobile canaglia – «подлой знати», как называли в Венеции куртизанок высокого полета.

Так он попал в город на сваях, готовый продать свои услуги некоему дому, в который хаживал весь город. Брантом отчаянно стремился быть принятым туда на службу, так как у него совершенно не осталось денег на возвращение во Францию.

– Вот и вы, наконец-то!

Ему навстречу шла пышно разодетая красавица.

– Мессир де Брантом, полагаю? Вас рекомендовала мне близкая римская подруга, ваша знакомая.

– Да, я имел честь водить с ней знакомство, синьора.

– Я полностью ей доверяю, иначе вы бы передо мной не стояли.

Он подкрутил усы, предмет своей гордости. Эта подруга тоже вряд ли была ему по карману.

– Правда ли, что вы служили королю Франции?

– Истинная правда, синьора, я завершил службу в чине капитана.

– Поздравляю, мессир.

Лучше было не уточнять, что поступал он туда в том же в капитанском чине. В вину ему поставили излишнюю горячность.

– У вас хорошая осанка, мессир де Брантом, вы крепко сложены, не слишком рослы, упитаны. Вы замените моего прежнего помощника, занимавшегося охраной дома. Надеюсь, вы его превзойдете.

– Я сделаю все, что в моих силах, чтобы вы были мной довольны, синьора. Можно узнать, чем не угодил вам этот несчастный?

– Он позволил себя убить.

Брантом машинально положил руку на рукоять своей шпаги.

– Идемте, сударь, я все вам покажу и представлю вас. Как видите, монастырь переделан в особый дом, где царствуют роскошь, блаженство и наслаждение. В кельях вокруг бывшего монастырского дворика господа уединяются с моими девицами. Как вам известно, наши куртизанки влекут французскую знать более, чем все прочие чудеса Венеции: мы принимаем множество аристократов, вроде вас, вернее, почти что вроде вас, более состоятельных. Наши куртизанки славятся изяществом манер, но более всего в них привлекает изысканный ум.

По пути им встречались особы одна другой краше, грациозно их приветствовавшие, – великолепные венецианки, игривые дочери Востока, роскошные нубийки. Брантома уже пьянили обещания будущих услад.

– Только Италия может предложить дам столь высокого свойства, – промолвил он.

– Так-то оно так, сударь, но если я вас найму, то оставьте всякую надежду познать их плотски. Это немедленно положило бы конец вашей службе.

Он невольно расстегнул ворот.

– Само собой разумеется, синьора, – пробормотал он с пересохшим горлом.

– Perfetto!¹

Мадлен

Мадлен незаметно оглянулась на углу улочки, поверяя, не идет ли кто за ней следом, и заспешила дальше маршрутом, выученным за прошедшие недели наизусть, – пока что безрезультатно. Страх разоблачения лишал ее покоя. Торопливо идя вдоль стен с желанием с ними слиться, она испытывала облегчение от скользящих по ней взглядов, в которых читалось безразличие. В ней видели всего лишь слугу, несущего корзину с яблоками. По запаху свежей рыбы, привлекавшему кошек, она знала, что почти дошла до нужного места. Мадлен пересекла квадратную площадь, прошла по набережной. Вот и рыбный рынок. Она ощупала глазами толпу. Что, если Луиза забыла про нее? Она отправила ей записку, оставшуюся безответной. Надежда встретить здесь Луизу могла остаться тщетной.

Вдруг из-за прилавка появилась Луиза де ла Беродьер собственной персоной, фрейлина королевы-матери, скромная и одновременно элегантная, во всем темном, с веером в руке. Мадлен со вздохом облегчения бросилась к ней.

– Это я, Мадлен, мадам, – зашептала она.

Луиза сделала шаг назад, чтобы ее рассмотреть.

– Чудеса! Такую, в шляпе, в мужской одежде, я бы тебя не узнала, – созналась она, беря ее за руку. – Идем!

Дружеское прикосновение окончательно успокоило Мадлен. Ей уже казалось, что сейчас Луиза отведет ее на пристань, где стоит корабль, на котором они уплывут во Францию.

– Я боялась, что никто никогда не придет, – бормотала она на ходу. – Какое счастье вас видеть, мадам!

– Я тоже рада увидеть тебя, Мадлен, и узнать, что ты жива-здорова. Граф де Монтгомери легко тебя отпускает?

– Да, сам он прячется, но к нему ходят разные люди.

– С кем же он встречается?

– Я их не знаю, мне известно лишь, что он ищет того, кто бы его защитил.

– И как, нашел он заступника?

– Еще нет.

– Почему здесь, в Венеции?

– Ему хотелось убраться подальше от Парижа. Это все, что я от него слышала.

– Как он обращается с тобой?

– Более-менее неплохо, мадам. Но вы, вы привели королевский отряд, чтобы его задержать?

– Увы, нет. Королева-мать прислала нас узнать, где он находится, и сообщить ей. Затем мы станем ждать ее приказов. Где он сейчас, в этот самый момент?

– На верхнем этаже постоялого двора «Крылатый лев» в квартале Дорсодуро, в комнату ведет витая лестница.

– Отлично, дальше я все сделаю сама. Оставайся с ним и жди.

Мадлен показалось, что из нее одним махом выпустили всю кровь.

– Вы хотите, чтобы я туда вернулась, мадам? – спросила она чуть слышно.

Луиза окинула ее взглядом с ног до головы.

– Мадлен, переодевание, по твоим собственным словам, дает тебе свободу передвижения. От такого сильного козыря не отказываются. Нам нужно, чтобы ты находилась при нем. Если ты не вернешься, он насторожится, а мы не должны наводить его на подозрения. И потом, если ему по той или иной причине придется уехать, то ты должна будешь уехать вместе с ним.

Мадлен задрожала. Уж не хочет ли Луиза, чтобы она последовала за ним прямиком в ад? Неужели она приговорена оставаться прикованной к графу? Хуже всего было то, что она уже начинала входить во вкус… Разумеется, она не смела признаться в этом Луизе из страха, что та от нее открестится и тогда она уже никогда не увидит брата и мать.

– Не бросайте меня, мадам!

– Я тебя не брошу. Встретимся завтра здесь же, в это же время. Если у одной из нас не получится прийти, то встреча произойдет послезавтра, на следующий день. В конце концов кто-нибудь обязательно придет, не я, так кто-то их моих спутниц, баронесса Клодина де Рец или Изабо де Лимёй.

– Да, мадам, только я их не знаю, – пролепетала Мадлен слабым голоском.

– Вы опознаете их по моему вееру.

Луиза закрыла веер, улыбнулась ей и исчезла в толпе. Пришлось Мадлен брести назад в волчье логово.

Клодина

– Нельзя допустить, чтобы Монтгомери нашел себе защитника до того, как королева-мать пришлет отряд для его задержания, – твердо сказала Луиза. – Скорее пишите, Клодина.

Баронессе, сидевшей у стола в их общей комнате, никак не удавалось сосредоточиться.

– Прошу меня простить, мадам, я раздумываю над содержанием письма.

– Мы уже договорились о главном в нем?

– Еще нет, мадам.

– Тогда надо начать с начала, с сути, потом вы ее отлакируете.

– Итак, в чем суть? – спросила Изабо.

Луиза, глядя в окно, хлопнула в ладоши.

– Очень просто:да, Монтгомери в Венеции.

Клодина помахала гусиным пером.

– Лучше избегать имен, – предусмотрительно предложила она.

– А ведь верно! – покачала головой Луиза. – Напишите так: «Да, он там, где находимся мы».

Клодина удовлетворенно кивнула, быстро составила, скрипя пером, длинное письмо и присыпала лист песком, чтобы высушить чернила.

– Подождите! – спохватилась Луиза. – Можно ли так, в один присест, придумать целое письмо?

Раскат грома за окном заставил всех троих поднять голову.

– Такая хорошая погода, не верится, что может разразиться гроза, – сказала Изабо.

Клодина дала лист Луизе, та быстро пробежала глазами строки и вернула письмо.

– Поздравляю, мадам, вы быстро соображаете.

– Прислушайтесь, гром стихает, теперь он похож на бормотание где-то вдалеке, – сказала Изабо. – Тем лучше, мы сможем выйти.

Клодина быстро вырезала шаблон и, положив его на лист, убедилась, что он открывает только избранные слова.

Луиза тем временем дала Клодине какую-то книгу. Та, прочтя название, удивленно вскинула брови.

– Неужели? Аретино и его сборник любовных поз с иллюстрациями? Очень разумно, уверена, королева-мать проявит к этому внимание.

Луиза вырвала у нее книгу.

– Я не заметила название.

– А я еще ее не дочитала, – ввернула Изабо, играя помпонами у себя на поясе.

– Охотно отдаю ее вам, – сказала Луиза и разжала пальцы.

Внезапно в оконное стекло ударил ливень, раздался грозный стук.

– Гроза с градом! – крикнула Изабо. – Проклятье! Удача, что мы никуда не пошли.

Она поторопилась проверить, хорошо ли закрыто окно, и засмотрелась на разгул стихии снаружи.

– Надеюсь, королева-мать получит наше послание, пока Монтгомери не снялся с якоря, – повторила Луиза.

Клодина вложила письмо между двумя аккуратно склеенными по краям форзацами, потом отправила туда же шаблон и пролистала книгу, чтобы убедиться, что работа удалась.

– Фанфи, скорее стяни с меня чулки, здесь духота! – внезапно заголосила Луиза.

Тут же прибежавшая служанка упала к ногам своей госпожи и исполнила ее приказание.

– И приготовьте нам на ужин фаршированных перепелок.

– Мы едим одно и то же через день! – возмутилась Изабо.

– И что? Кажется, эта еда вам по вкусу?

– Без сомнения, мадам.

– Значит, решено.

Луиза выпрямилась, схватила свой веер и стала яростно обмахиваться.

– Здесь такая жара, выйдем на воздух!

И, не дожидаясь, чтобы за ней последовали, она выбежала на лестницу. Клодина и Изабо недоуменно переглянулись, Фанфи просто пожала плечами.

Луиза

Какой была бы ее жизнь, стань она монахиней? Луиза представила себе монастырь, безмятежный квадратный садик. Безмолвное существование, когда день неизменно начинается с заутрени, в окружении сестер, по правилам, которым достаточно следовать, не задавая вопросов… Ей бы перестать мечтать об этом, такие мысли только будили в ней сожаление. Ее раны не затянутся, если она и впредь будет оглядываться в прошлое, тем более его идеализировать.

Дождь ее освежил, но самочувствие осталось неважным. Накануне Клодина сделал ей припарку на живот, ей полегчало, она смогла ненадолго уснуть, не прибегая больше к слабительному. Но ощущение, что она влачит свое тело, а не тело несет ее, не проходило.

Из какого-то дома пахнуло жарким, от этого запаха Луизу затошнило, она едва успела наклониться над каналом, и ее нутро избавилось от того немногого, что она съела на завтрак. Устыдившись, она подошла к фонтану посредине маленькой площади, чтобы прополоскать рот.

Дабы успокоиться, она сказала себе, что слишком быстро съела куриный бульон. При этом ее сверлила и другая, тревожная мысль, которую она отталкивала, держа на расстоянии беду.

Она выпрямилась, держась за край фонтана, и положила руку на грудь, слишком стиснутую корсажем. Та мысль была уже не тревожащим облаком, а грозовой тучей, готовой разразиться ужасным известием. Сколько бы она ни винила в своей тошноте все на свете бульоны, от правды, неумолимо нашептываемой ее собственным телом, было невозможно сбежать: она беременна!

Луиза представила пути, уготованные ей в будущем. Выносить дитя, родить и отказаться от него? Королева-мать ни за что не оставит ее при себе. Избавиться от плода? В Париже это было бы нетрудно, она знала нужных людей, но как сделать это здесь, в Венеции?

Все у нее внутри переворачивалось от злости. Как же ей хотелось вскрыть себе живот, вырвать оттуда плод и швырнуть его в лицо Монтгомери! Она попыталась успокоиться, задумавшись о способах побороть свою беду. Она могла бы пуститься в дальнюю дорогу, преодолевать любые преграды, скакать до изнеможения. Но как ей поступить здесь, в Городе Дожей?

Остаться здесь до родов? Так она сохранила бы анонимность, оставила бы ребенка в монастыре и вернулась во Францию, как будто ничего не произошло. Она уговорила бы своих спутниц возвратиться в Париж, а сама осталась бы здесь, ждать инструкций королевы-матери. Главное, чтобы та не медлила!

Габриэль

Вся прямоугольная площадь была залита солнцем. Четверка лошадей с тяжелыми копытами втащила на площадь телегу. Шатающегося приговоренного в одной рубахе встретил дружный вой, толпа сомкнулась, готовая его растерзать. Осужденный втянул голову в плечи. Возница стегал толпу кнутом, расчищая себе путь. Стража поставила связанного беднягу на эшафот, заставила упасть на колени, положить голову на плаху. Подошел палач в капюшоне, с тяжелым топором в руках. Приговоренный уставился на чистое, сверкающее лезвие, молясь, чтобы она было таким же острым, каким казалось. Через несколько мгновений он покинет этот мир и вознесется в рай, баюкаемый обольстительными звуками лир в пухлых ручках полуголых ангелочков, распевающих гимны радости и безмятежности. В то мгновение, когда над ним взметнулся топор палача, он успел подумать: «Бог Христос, проклинаю тебя!»

Монтгомери проснулся весь в поту и рывком сел в кровати. Тишина в комнате вернула его к реальности. Ему казалось, что он еще слышит вопли разнузданной толпы. Стыдясь своего богохульства, он перекрестился. Разве не стал он жертвой несправедливости? Какой грех он совершил, чем навлек на себя гром с небес? Никакого, он всегда оставался верным подданным короля, преданным и храбрым воином, готовым рисковать жизнью ради своего государя. Выходит, преданность и повиновение наказуемы? Так недолго лишиться веры! Сопя от гнева, он думал о том, как не хватает ему нового господина, за которого он стал бы биться.

Рядом с ним тихо спала Мадлен. Ее лицо разгладилось во сне и казалось ангельским. Ангелы в его сне были подобны ей.

Он встал, чтобы умыть лицо и торс. Холодная вода помогла ему полностью прийти в себя и прогнать кошмар. Он снова лег и уставился на Мадлен. Никогда еще он не видел ее такой умиротворенной. На ее лице читался то страх, то дерзость, то желание в ответ на его желание. Воистину наилучший способ жить – слиться с ней. Он стянул с нее простыню и сразу воспылал при виде того, что угадывалось под ее белой сорочкой: длинных ног, тонкой талии, полной груди. Она застонала и повернула голову, подставив ему затылок. Ее тонкая шея так его воспламеняла, что порой он набрасывался на ее сзади. Подстригая ей волосы, он наслаждался ее дрожью от прикосновения ножниц к ее коже, такого же нежного, как прикосновение его языка.

Он не дал ей времени пробудиться, его желание не могло ждать. Он навалился на нее, схватил обе ее руки, раздвинул ей ноги коленом и вошел в нее. От неожиданности она распахнула глаза. Он нежно поцеловал ее пухлый после сна рот. Мускулы Мадлен просыпались и сокращались под его тяжестью. Ему нравилось чувствовать, как ее тело переходит от неги к трепету страсти, от этого его орудие любви, только что вялое, мгновенно окрепло. Он не боялся смерти, но знал, как ему будет недоставать наслаждений жизни.

Шарль де Гиз

– Что за звезды сверкают в ваших глазах, дорогая племянница? – осведомился кардинал Лотарингский с тонкой улыбкой.

Мария Стюарт, одетая в пышное платье из атласа с золотой вышивкой, вышла из часовни вместе с мадам де Сент-Андре, своей компаньонкой. Лицо ее обрамляли длинные светлые локоны, в больших зеленых глазах сиял недюжинный ум. Она источала ауру монаршего величия и изящества, притягивая восхищенные взоры верующих, толпившихся вокруг нее с желанием ее поприветствовать. Не обращая на них внимания, она направилась грациозным шагом к брату кардинала, герцогу де Гизу.

– Мои дяди, в моей блестящей голове созрела сказочная мысль.

– Мы все внимание, моя дорога Мария, – молвил кардинал, приглашая молодую королеву в свою карету.

– Вообразите, я решила стать гугеноткой.

– Скажите, пожалуйста! – воскликнул он.

– Что натолкнуло вас на такое решение? – вскричал герцог, на щеке которого от волнения побагровел старый шрам.

По всему городу звонили колокола, оповещая столицу о завершении церковной службы. Мария села в карету, доставившую ее и братьев Гизов в сердце Лувра.

– Почему бы нет? Мой двоюродный дед король Англии Генрих Восьмой стал протестантом до меня, и никто не сказал ему ни слова против.

– Не считая папы и всего христианского мира, – иронически возразил кардинал.

– Он был ослеплен одной неистовой особой. Вас случайно не пьянит тот же самый эликсир?

– Вы говорите о любви, дядюшка? Ни в коей мере.

Они спустились во двор Лувра, где все низко склонили головы перед королевой Франции и братьями Гизами.

– Тогда я еще меньше вас понимаю. Что за нелепая мысль вами владеет?

– Так я буду принята английским народом, который прогонит с трона Елизавету, чье место займу я.

– Вы наивны, Мария. Чтобы взойти на трон Англии, мало быть только гугеноткой, – ответил герцог.

– Кроме того, вы бы стали жалеть о содеянном. Представьте, что это подразумевает: вы бы сделались еретичкой.

– Не считая того, что вам пришлось бы отказаться от столь любимых вами украшений.

– Я смогла бы навязывать свой собственный вкус к нарядам.

– Лучше остаться в лоне истинной римской апостольской церкви, – не сдавался герцог.

– Посмотрите, на кого похожи принцы-гугеноты, – подхватил кардинал. – Как их называют при дворе?

– Вороны, – вспомнила Мария.

– Да. Во всем черном, одного не отличить от другого. Их вид вгоняет в тоску, даже самый отъявленный весельчак повесился бы от такого зрелища.

– Не преувеличивайте, дядюшка. Взгляните на мою кузину, Елизавету Английскую: ее туалеты достойны королевы.

– Неужели? Мне сообщают иное. Она позволяет себе разве что жемчуг, чтобы немного оживить цвет своего лица, бледного, как могильный камень. Вы по сравнению с ней так ослепительны, что перед вами меркнет солнце. И я говорю только лишь о вашей красоте. Вам, должно быть, легко живется, я замечаю, как вы избегаете всего угрюмого. Одним словом, вы не созданы быть гугеноткой; если вам суждено принять Реформу, то вы преобразуете ее так, что она уже не сможет носить это имя.

Мария рассмеялась. Герцог де Гиз, прерывая ее смех, топнул ногой.

– Перестаньте, Мария! – потребовал он. – Все очень серьезно. Вы не крестьянка из Лангедока, вы – королева Франции.

Мария замерла.

– Прошу меня простить, дядюшка…

– Осмелитесь ли вы признать правду и сказать нам, совершили ли вы уже непоправимое?

Мария с дрожью попятилась.

– Вы уже перешли в протестантскую веру? – спросил он суровым тоном.

– Вовсе нет, дядюшка, клянусь вам.

Кардинал взял ее за руки и проговорил умиротворяющим тоном:

– Мария, моя малышка, если вы хотите сохранить короны Франции и Шотландии, то вы должны отказать от этого безумия.

Чувствуя, что ее решимость ослабевает, прелат продолжил тем же ласковым голосом:

– Я могу выслушать вашу исповедь, пурпур моей сутаны убережет вас от гнева Всевышнего. Смотрите на меня, Мария.

И он уставился на нее своими охряными глазами, гипнотизировавшими любого собеседника.

– Вы правы, дядюшки, я сбилась с праведного пути.

Братья с облегчением переглянулись. Мария непременно должна была остаться в глазах всех королевой-католичкой. Такова была цена, по которой они могли сохранить все приобретенное ими в нелегкой борьбе.

1.Превосходно (итал.).

The free sample has ended.