Read the book: «Опасная игра Джека»

ГЛАВА 1

Дом под замком

Каждое утро Рамон просил у неё телефон раньше, чем соль.

Сусана клала его справа от своей тарелки, экраном вверх. За столом это место давно считалось положенным, хотя никто не произносил такого правила вслух. Слева лежала льняная салфетка, дальше — серебряный нож для масла. Напротив сидел муж.

— Открой.

Она приложила палец к экрану и подвинула телефон через стол.

За высокими окнами садовник смывал пыль с каменных плит. Струя воды переворачивала опавшие лепестки, гнала их к водостоку. Сусана следила за одним: розовый, с потемневшим краем, он застрял в щели и вздрагивал всякий раз, когда вода проходила поверх него.

Рамон листал её переписку.

— Мать звонила?

— Вчера.

— Я вижу, что вчера. О чём говорили?

— У неё течёт кран на кухне.

Он поднял глаза.

— Одиннадцать минут?

— Ещё болит колено.

— Я предлагал хорошего врача.

Сусана взяла чашку. Кофе успел остыть, на поверхности плавала тонкая плёнка.

— Она помнит.

— Тогда пусть не жалуется.

Он открыл список фотографий. Последним снимком был куст жасмина у стены. Перед ним — книга, раскрытая на странице с рецептом миндального пирога. Ещё раньше — её собственное лицо: Сусана сняла себя случайно, собираясь проверить камеру. На изображении она смотрела вниз, и от этого под глазами лежали тени.

Рамон задержался на снимке.

— Удали. Ты здесь больная какая-то.

Она промолчала. Муж сам коснулся экрана, потом нашёл папку с удалёнными изображениями и стёр фотографию окончательно.

Вошла служанка с подогретым молоком. Чашечка тихо звякнула о блюдце.

— Спасибо, Инес, — сказала Сусана.

Женщина чуть повернула к ней голову, но Рамон уже спросил:

— Рубашку внизу приготовили?

— Да, сеньор.

— Не эту. Белую.

Инес унесла молочник, хотя Сусана ещё не успела им воспользоваться.

Рамон вернул телефон.

— Вечером приедут гости. Надень зелёное платье.

— Я хотела съездить к матери.

Он намазал масло на хлеб. Тщательно, до самой корки.

— Сегодня?

— Да.

— Зачем?

Сусана поставила чашку на блюдце.

— Посмотреть, как она.

— Для этого есть телефон.

— Я не видела её шесть недель.

Рамон перестал двигать ножом. В столовой стало слышно, как за окном садовник волочит по плитам шланг.

— Не начинай с утра.

Она посмотрела на его руку. Широкое обручальное кольцо немного врезалось в палец; над ним белела полоска кожи. В первые годы Сусана любила целовать это место. Теперь ей казалось странным, что она помнила вкус его руки.

— Я могла бы вернуться к обеду.

— Ты останешься дома.

Он сказал это негромко. Отодвинул тарелку, вытер губы и встал.

Проходя мимо, Рамон коснулся её затылка. Большой палец лёг за ухо, остальные сжали шею — ровно настолько, чтобы она не могла отстраниться незаметно.

— Мне сегодня нужно думать о работе. Не о твоих капризах.

Сусана сидела прямо, пока он не убрал руку.

У входа его ждал начальник охраны. Они обменялись несколькими словами, которых из столовой было не разобрать. Затем хлопнула наружная дверь и почти сразу щёлкнул замок.

Только после этого Сусана выпила остывший кофе.

В доме было восемь выходов, если считать двери на террасы. Она знала каждый. Главный вход открывался изнутри с помощью настенной панели, но её код перестал действовать в феврале. На вопрос об этом Рамон ответил, что охрана меняет систему. Стоял июнь.

Кухонной дверью пользовались слуги. У каждого была маленькая карточка на шнурке; перед уходом её сдавали старшему смены. Стеклянные створки в гостиной запирались ключом, балкон в спальне выходил на каменную стену высотой в два человеческих роста. Через сад можно было пройти к воротам, если сначала кто-нибудь выпустит тебя в сад.

Дом не походил на тюрьму. Здесь пахло полированным деревом и срезанными цветами. В ванной подогревался мраморный пол, хотя стояло лето; в гардеробной платья висели свободно, не касаясь друг друга. За каждой дверью была вещь, которую когда-то хотелось получить. Теперь Сусана замечала прежде всего сами двери.

Она поднялась наверх и позвонила матери.

Та ответила не сразу. На заднем плане гремела посуда.

— Ты завтракала? — спросила Сусана.

— Конечно. Что у тебя с голосом?

— Только проснулась.

Лгать матери приходилось быстро. Если оставить паузу, начинались вопросы, на которые нельзя было ответить и после которых становилось стыдно за каждый следующий звонок.

— Рамон дома?

— Уехал.

— Передай ему спасибо. Приходил человек из его фирмы, посмотрел замок.

Сусана остановилась посреди спальни.

— Какой замок?

— Входной. Сказал, муж твой беспокоится: район неспокойный, я одна. Очень вежливый мужчина. Обещал прислать мастера.

Она села на край кровати.

— Мам, не открывай людям, которых не знаешь.

— Так он от Рамона.

В коридоре заработал пылесос. Сусана прижала телефон плотнее.

— Всё равно сначала звони мне.

— Что случилось?

— Ничего. Просто звони.

Мать помолчала.

— Ты приедешь на неделе?

Сусана провела ладонью по покрывалу. Под пальцами скользнул шёлковый шов.

— Постараюсь.

— Я пирог сделаю. Тот, с луком.

— Хорошо.

Она закончила разговор прежде, чем мать успела спросить про брата.

От него не было вестей девять дней. Последнее сообщение состояло из двух слов: «Всё нормально». Сусана перечитывала его столько раз, что уже ненавидела эту чужую беспечность. Три года назад он тоже говорил, что всё будет нормально.

Она убрала телефон в карман и пошла вниз.

На кухне Инес чистила груши. Кожура свисала с ножа длинной неровной лентой. У стены лежали сумки с продуктами, одна раскрылась, и на пол выкатился лимон.

Сусана подняла его.

— Вам что-нибудь приготовить? — спросила служанка.

— Нет. Я хочу выйти.

Нож замер.

— В сад?

— На улицу.

Инес положила грушу на доску. Ей было около пятидесяти; на нижнем веке темнела крошечная родинка. За два года Сусана узнала об этой женщине только то, что у неё есть внучка и что по средам она уходит на час раньше. Больше Инес ничего о себе не рассказывала. В этом доме люди быстро учились не давать лишнего.

— Нужно позвать охрану, сеньора.

— У вас есть карточка.

Служанка машинально закрыла ладонью грудь, где под фартуком висел шнурок.

Сусана почувствовала злость — горячую, постыдную. Хотелось приказать, напомнить, кто здесь хозяйка. Именно так поступил бы Рамон: нашёл того, кто не может возразить.

Она положила лимон рядом с разделочной доской.

— Простите. Позовите, пожалуйста.

Пришёл молодой охранник с тщательно выбритой шеей. На переносице у него краснел след от очков.

— Вы хотели пройти в сад?

— Я хотела выйти из дома. Прогуляться.

— Машина не заказана.

— Я умею ходить.

Он посмотрел на Инес. Та снова взяла нож, но чистить не стала.

— Мне нужно согласовать.

— С кем?

Охранник молчал.

Сусана подошла к двери. У неё была простая стальная ручка, тёплая от утреннего солнца. Она нажала — не потому, что надеялась открыть, а чтобы человек рядом увидел это движение и понял всю нелепость происходящего.

Язычок замка стукнул о металл.

— Откройте.

— Сеньора, пожалуйста, не ставьте меня…

— Я прошу открыть дверь.

Он отступил, освобождая ей место, которого она не просила. Сусана заметила, как его правая рука легла на переговорное устройство у пояса.

Ей стало холодно.

Три года назад Рамон показал ей фотографию обгоревшего склада. Не тела, не оружие — чёрные балки и ворота, вывернутые наружу. Он тогда долго держал снимок перед ней, хотя она уже сказала, что всё видит.

«Вот что бывает, когда ты решаешь сама».

Эту фразу он больше не повторял. Не было нужды.

Сусана отпустила ручку.

— Я поняла.

Она вышла из кухни, стараясь не ускорять шаг. За спиной негромко заговорил охранник. Её телефон зазвонил, когда она дошла до лестницы.

Рамон.

Она ответила.

— Тебе скучно? — спросил он.

В трубке слышался ровный шум дороги.

— Мне хотелось пройтись.

— Тебе открывают сад каждый день.

— Под присмотром.

— После того, что ты натворила, тебе вообще стоит радоваться, что я…

Он оборвал фразу. Сусана остановилась у окна между этажами. На стекле сидела муха, тяжёлая, с синеватым брюшком. Билась о солнечный прямоугольник, отлетала, возвращалась.

— Что — ты? — спросила Сусана.

Муж молчал несколько секунд.

— Сегодня вечером будь в порядке. Не заставляй меня повторять.

Связь прервалась.

Сусана ещё немного постояла у окна, потом отворила узкую верхнюю створку. Ручка поддалась с трудом: этой форточкой, наверное, не пользовались годами. В щель вошёл горячий воздух. Муха поползла в другую сторону.

Пришлось подталкивать её сложенным носовым платком.

К вечеру Инес принесла зелёное платье из гардеробной и положила на кровать. Рядом поставила коробку с туфлями.

— Сеньор просил ужин на восемь.

— Сколько гостей?

— Двое.

— Вы знаете кто?

Женщина покачала головой.

Сусана оделась сама. Молния между лопатками заедала; она долго тянула её, выгнувшись, и в конце концов защемила кожу. Короткая боль оказалась почти приятной своей понятностью. Есть зубцы, есть кожа. Никакого скрытого смысла.

В зеркале стояла женщина в дорогом платье. Открытые плечи, гладко убранные волосы, серьги с небольшими изумрудами. Под левым ухом проступило красное пятнышко. Сусана припудрила его, потом стёрла пудру ватным диском и оставила как есть.

Гости приехали без десяти восемь: седой мужчина с припухшими веками и его дочь, женщина лет тридцати, в белом брючном костюме. Рамон встретил их у дверей, обнял мужчину за плечи и поцеловал протянутую женскую руку.

— Моя жена, Сусана.

Седой кивнул так, словно получил подтверждение уже известному факту.

— Много о вас слышал.

Его дочь улыбнулась. На Рамона она посмотрела чуть дольше, чем требовало приветствие.

За ужином говорили о земле за городом, о новом здании суда, о человеке, которого все называли только по фамилии. Сусана знала, что гость — судья: его лицо несколько раз появлялось в новостях. При ней он ел рыбу, тщательно выбирая кости, и жаловался на бессонницу.

Рамон был оживлён. Подливал вино, смеялся, задавал вопросы дочери судьи. Та рассказывала о доме, который хотела перестроить: убрать тёмные стены, раскрыть окна, снести ненужные перегородки.

— Пространство должно принадлежать человеку, а не наоборот, — сказала она.

Сусана посмотрела на мужа.

Он встретил её взгляд и положил ладонь ей на колено под столом.

— Ты почти не ешь.

— Не хочется.

— У Сусаны в последнее время нервы, — объяснил он гостям. — Врач советует покой.

Судья сочувственно наклонил голову.

— Море. Обязательно отправьте её к морю.

— Я как раз подбираю место.

Пальцы Рамона сжались на её колене.

Сусана положила вилку. Ей захотелось спросить, где находится это место, кто там будет держать ключи и сообщат ли её матери новый адрес. Вопросы теснились за зубами. Она глотнула воды.

— Я не знала, что уезжаю.

Дочь судьи опустила глаза к тарелке.

Рамон улыбнулся.

— Хотел сделать сюрприз.

Больше к этому не возвращались. Подали десерт, потом кофе. Седой гость попросил показать коллекцию оружия, и мужчины ушли в кабинет.

Женщины остались в гостиной.

Несколько минут они слушали, как Инес убирает посуду. Дочь судьи провела пальцем по краю бокала.

— У вас красивый дом.

— Да.

— Наверное, трудно за таким следить.

— Этим занимаются другие люди.

Гостья поправила манжету. Её запонка была расстёгнута.

— Вы надолго уезжаете?

Сусана посмотрела на неё.

— А вам что сказали?

Та подняла голову. Впервые за вечер улыбка исчезла с её лица.

Из кабинета донёсся смех Рамона.

— Простите, — произнесла гостья. — Я, кажется, неправильно поняла.

Сусана больше ничего не спросила.

Проводив гостей, муж вернулся в спальню. Она сидела у туалетного столика и снимала серьги.

— Не надо было устраивать сцену.

Изумруд выскользнул из пальцев и упал на ковёр. Сусана наклонилась, нашла его у ножки стула.

— Я задала вопрос.

— Ты прекрасно понимаешь, о чём я.

Он расстегнул часы.

— Куда я еду?

— Мы поговорим завтра.

— Это лечебница?

Рамон положил часы на комод. Медленно повернулся.

— Если будешь вести себя так, понадобится лечебница.

Она поднялась. Между ними стояла маленькая скамья с бархатным сиденьем. Почему-то Сусана была благодарна этой вещи.

— Что ты рассказал им обо мне?

— Достаточно.

— А мне?

Он шагнул ближе. Она не отступила, хотя живот свело так сильно, что пришлось задержать дыхание.

Рамон посмотрел на её голые плечи, на серьгу, которую она всё ещё держала.

— Я три года разгребаю твоё дерьмо. Оберегаю тебя. Твою мать. Брата. А ты решила, что можешь допрашивать меня в моём доме?

Сусана разжала пальцы. Острый штифт оставил на ладони маленькую ямку.

— В твоём, — повторила она.

— Хорошо, что ты это помнишь.

Он вышел, забрав её телефон с туалетного столика.

Замок щёлкнул снаружи.

Сусана подошла не сразу. Сначала положила серьгу в коробку, закрыла крышку, поправила туфлю, упавшую набок. Потом пересекла спальню и взялась за ручку.

Заперто.

Раньше он закрывал выходы из дома. Иногда оставлял охранника у лестницы. Но дверь спальни ещё никогда не запирал.

Она прижала ладонь к дереву. По другую сторону удалялись шаги; внизу зазвонил телефон, кто-то ответил.

Сусана открыла рот, чтобы позвать мужа, и не произнесла ни звука.

У туалетного столика она выдвинула нижний ящик. Под коробками с лентами лежал старый бумажный календарь, подаренный матерью. Почти все страницы оставались чистыми.

На сегодняшней дате Сусана написала карандашом: «Запер меня в спальне. Забрал телефон. Сказал гостям, что отправит меня лечиться. Я не соглашалась».

Перечитала. Добавила имя судьи.

Потом вырвала лист, сложила его вчетверо и спрятала за подкладку дорожной сумки, там, где давно разошёлся шов.

Вещи в этом доме принадлежали Рамону. Сусана пока не знала, куда сумеет унести этот клочок бумаги. Но впервые за долгое время у неё появилось нечто, чего он не должен был найти.

ГЛАВА 2

Чужое имя

За десять дней до того, как Рамон впервые запер Сусану в спальне, Халил вернулся в портовый город под вечер, когда жара уже отступала от камней, но не от людей. Она держалась в переулках, в нагретых стенах, в металлических поручнях у причала. От воды тянуло солью, мазутом и гнилыми водорослями.

Мужчина сошёл с грузового судна последним.

Он не предъявил паспорта, не назвал порта отправления и не стал спорить с матросом, который крикнул ему вслед:

— Эй, ты! Документы!

Мужчина остановился у трапа. На нём были чужие брюки, выцветшая рубашка и куртка, слишком широкая в плечах. Левый рукав он закатал до локтя. Кожа на предплечье была гладкой, натянутой и блестящей, будто её покрыли тонким слоем воска. Выше, у локтя, начинались рубцы: белые, розовые, тёмные, собранные в неровный узел.

Он обернулся.

Матрос уже отворачивался. На причале разгружали ящики, орали портовые рабочие, ругался водитель старого грузовика. Никому не было дела до человека без имени, если только тот не мешал проходу.

Мужчина пошёл к воротам.

Охранник у будки поднял голову от журнала.

— Документ.

Незнакомец остановился перед окном. Стекло отражало его лицо: высокий лоб, коротко остриженные волосы, запавшая щека. Правая сторона казалась почти нормальной, если не смотреть внимательно. Левая была изуродована ожогами. Кожа у виска стягивалась к скуле, губа чуть тянулась вверх, отчего выражение лица постоянно напоминало недобрую усмешку.

Он вынул из кармана несколько монет и положил на подоконник.

— У меня нет.

— Тогда отойди.

— Мне нужно в город.

— Это не гостиница.

Голос у незнакомца был глухим. Слова выходили с усилием, словно каждое приходилось проталкивать через сухое горло.

Охранник нахмурился.

— Как тебя зовут?

Мужчина посмотрел на него. Вопрос оказался неожиданно трудным.

В памяти вспыхнуло пламя.

Не огонь вообще, а конкретная картина: жёлтая полоса под воротами склада, чёрный дым у потолка, кусок металлической балки, который падал медленно, почти бесшумно. Потом крик. Потом чей-то голос, женский, сорванный страхом.

Беги.

Он сжал пальцы.

— Джек.

Охранник записал имя в журнал.

— Фамилия?

— Нет.

— У всех есть фамилия.

— У меня нет.

Тот посмотрел на его лицо, потом на рубцы, но вопросов задавать не стал. В городе хватало людей, которым было выгодно ничего не знать.

— Через боковые ворота, — сказал он. — И не возвращайся.

Джек забрал монеты и вышел на улицу.

Город оказался меньше, чем жил в его памяти, и всё же чужим. Три года изменили вывески, фасады, маршруты автобусов, даже запахи. Там, где прежде стояла мастерская, теперь работала аптека. На углу снесли старый киоск. На стене напротив порта висел плакат с улыбающимся кандидатом, чьё имя Джек не узнал.

Он шёл медленно. После долгой дороги ноги слушались плохо, а грудь отзывалась болью при каждом глубоком вдохе. Дышать приходилось неглубоко, экономно. Временами казалось, что лёгкие всё ещё наполнены дымом.

У первого перекрёстка он остановился, прислонившись к стене.

В витрине парикмахерской горела белая лампа. Рядом стояло зеркало, и в нём снова отразилось его лицо. Джек отвёл взгляд.

Он не помнил, каким был прежде.

Это было неправдой. Помнил. Иногда слишком ясно.

Чёрные волосы, смуглая кожа, ровные зубы. Левая бровь рассечена старым шрамом после драки в юности. На подбородке маленькая ямка, особенно заметная после бритья. Он помнил своё лицо рядом с лицом Сусаны в оконном стекле: они разговаривали всего несколько раз, но эти встречи возвращались с мучительной ясностью.

Сусана.

Имя пришло без разрешения.

Джек закрыл глаза.

Она стояла на крыльце старого дома, придерживая волосы рукой. Ветер с моря забрасывал их ей в лицо. На ней было простое синее платье, а на запястье тонкая золотая цепочка. Луис тогда спросил, почему она не сняла украшение, если собирается бежать. Халил услышал вопрос, проходя мимо.

Она ответила:

— Потому что я ещё не решила, от кого бегу.

Память оборвалась.

Внутри головы остался металлический звон.

Джек оттолкнулся от стены и продолжил путь.

До гостиницы он добрался через час. Это было трёхэтажное здание возле рынка, с облупившейся штукатуркой и лестницей, пахнувшей жареным луком. За стойкой сидела женщина в цветастой кофте. Она подняла глаза и сразу задержала их на его лице.

— Комната нужна?

— На неделю.

— Документы есть?

Он положил на стойку деньги.

— Заплачу вперёд.

— Я спросила о документах.

Джек вынул из кармана сложенный листок. На бумаге не было ни имени, ни печати, только адрес, записанный чужой рукой. Он развернул лист, посмотрел на него и убрал обратно.

— Потерял.

Женщина не взяла деньги.

— Тогда не могу.

Он стоял молча.

За его спиной зазвенел колокольчик двери. В гостиницу вошёл торговец с двумя сумками, заговорил с хозяйкой, пожаловался на жару. Она отвлеклась, и Джек положил деньги рядом с журналом.

— Одна ночь, — сказала она. — Утром уйдёшь.

— Хорошо.

— Имя?

Он не сразу ответил.

— Джек.

— Фамилия?

— Нет.

Женщина недовольно поджала губы, но записала только одно слово.

Комната на третьем этаже была узкой. В ней помещались кровать, стол, таз и шкаф с дверцей, которая не закрывалась. На стене темнело пятно от протечки. Окно выходило на внутренний двор, где сохли чужие рубашки.

Джек заперся.

Замок был простым, почти игрушечным. Он дважды проверил его, затем подвинул к двери стул. Лишь после этого снял куртку.

Под рубашкой на спине начиналась жёсткая полоса рубцов. Ткань прилипла к коже у плеча. Джек намочил её водой из таза, но легче не стало. Он терпел, пока боль не сделалась ровной, привычной, почти удобной.

На столе лежало маленькое зеркало.

Он накрыл его ладонью.

Три года назад люди Рамона повторяли ему в подвале, что для остальных огонь всё уничтожил: имя, лицо, следы, тело. Говорили, что Сусане уже сообщили о найденной среди обломков чёрной кости.

Джек не знал, что именно нашёл Рамон. Может быть, ничего. Может быть, он сам придумал смерть, чтобы заставить Сусану поверить в предательство.

Но Сусана поверила.

В этом Джек не сомневался.

Он достал из внутреннего кармана куртки небольшой металлический предмет. Обломок застёжки, почерневший по краям. На одной стороне сохранилась буква, почти стёртая жаром. Он не помнил, от какой вещи она отломилась. Иногда думал, что от сумки. Иногда — что от чужой куртки.

Предмет лежал у него с тех пор, как он очнулся в полуподвальной лечебнице за границей. Туда его доставили после того, как рыбак подобрал его у берега. Добровольцы говорили на другом языке; позднее лечебницу закрыли. Документы Халила так и не нашлись.

Первый раз он увидел своё лицо через семь месяцев.

До этого ему казалось, что оно осталось прежним.

Он ошибался.

Джек положил обломок на стол и достал из кармана второй листок. На нём было несколько адресов, собранных по старым контактам ещё до отплытия. Один он зачеркнул. Второй оказался старым. Третий принадлежал человеку, который умер два года назад.

Последним стоял дом Рамона.

Джек не собирался идти туда сегодня.

Он слишком хорошо знал, что случается, когда торопишься. Торопливость погубила его на складе. Торопливость заставила поверить в Сусанин почерк, в её испуганное лицо, в письмо, которое она якобы передала его врагам. Торопливость превратила боль в приговор.

Теперь он должен был сначала увидеть город.

Узнать, кто остался рядом с Рамоном. Кто исчез. Кто начал говорить. Кто, напротив, стал молчать ещё крепче.

Он снял с кровати покрывало и лёг, не раздеваясь.

Сон пришёл на рассвете.

Во сне Сусана стояла перед ним у металлических ворот. За её спиной горел склад. Она держала в руке пистолет, но не поднимала его.

— Я не знала, — говорила она.

Джек пытался подойти, но ноги вязли в расплавленном бетоне.

— Ты знала моё имя.

Она смотрела на него с ужасом.

— Я знала только то, что мне сказали.

— Кто?

Сусана открывала рот, однако вместо голоса из неё вырывался дым.

Джек проснулся, ударив ладонью по стене.

Кожа на руке лопнула. Он посмотрел на кровь, выступившую между пальцами, и несколько секунд не понимал, где находится.

Потом сел.

Внизу начинался рынок. Сквозь окно доносились крики продавцов, стук ящиков, звон посуды. Город жил так, будто три года назад ничего не произошло.

Джек умылся, обмотал руку тканью и спустился.

Хозяйка гостиницы поставила перед ним чашку горького кофе.

— Ночью шумел, — сказала она.

— Простите.

— У тебя лицо знакомое.

Он поднял взгляд.

— Много таких лиц?

— Не таких.

Джек ничего не ответил.

Женщина вытерла стойку.

— Ты из людей Рамона?

Внутри него что-то остановилось.

На улице проехал автобус, загородив окна белым боком. В гостинице стало темнее.

— Кто это?

— Не прикидывайся. Здесь все знают, кто такой Рамон.

— Я не из его людей.

— Тогда из чьих?

Джек взял чашку. Кофе был слишком горячим. Он выпил его, не почувствовав вкуса.

— Мне нужна работа.

— У порта спроси.

— Я уже спросил.

— Там таких, как ты, не берут.

— Почему?

Женщина пожала плечами.

— Без имени не берут.

Он поставил чашку.

— Имя есть.

— Джек?

— Да.

— Это не имя.

Он посмотрел на неё. В её лице не было жестокости, только скука человека, который слишком часто видел чужие беды и научился обходить их стороной.

— Другого нет.

На улице у входа остановилась чёрная машина. Двигатель не заглушили. Двое мужчин остались внутри, третий вышел и поднял голову к окнам гостиницы.

Джек увидел его отражение в стекле стойки.

Старше. Шире в плечах. Правая рука лежала на поясе.

Охранник.

Хозяйка тоже заметила машину и сразу замолчала.

— Ты кого-нибудь ждёшь? — спросил Джек.

— Нет.

— Они за тобой?

— Я не знаю.

Мужчина у машины вошёл в гостиницу.

Джек не стал ждать, пока тот поднимется. Он отошёл к кухонной двери, которую заметил ещё накануне. Хозяйка попыталась что-то сказать, но он приложил палец к губам. Женщина застыла.

Из коридора донёсся голос:

— Нам нужен постоялец.

— Какой?

— Мужчина с ожогами.

Джек открыл дверь кухни.

За ней находилась узкая лестница, ведущая во двор. Ступени были мокрыми, скользкими. Он спустился, держась за стену. Внизу стояли пустые ящики, пахло капустой и хлоркой. На дальнем конце двора виднелась калитка.

Сверху хлопнула дверь.

Джек ускорил шаг.

На улице он оказался среди торговых рядов. Люди толкались, ругались, не замечая его. Он прошёл между лотками с рыбой, свернул в переулок и остановился только у старой церкви.

В кармане лежал металлический обломок.

Он достал его и сжал.

Когда-то этот город называл его Халилом.

Имя принадлежало мужчине, который доверял письмам, был влюблён в почти незнакомую женщину и верил, что огонь убивает только тех, кто оказался внутри.

Халил умер на складе.

Джек остался.

Он посмотрел в сторону холма, где за белыми стенами и высокими воротами стоял дом Рамона. Расстояние между ними было небольшим. Его можно было пройти пешком за час.

Но Джек повернул к морю.

Ему требовалось время. Не для прощения. Для того, чтобы убедиться: Сусана всё ещё жива и Рамон не успел превратить её в такую же пустую оболочку, какой стал он сам.

Ветер принёс запах водорослей и горячего железа.

Джек спрятал обломок в карман и впервые за три года произнёс настоящее имя про себя.

Халил.

Затем отвернулся от него.

ГЛАВА 3

Память об огне

У моря негде было спрятаться от света. Он лежал на воде, на белёных стенах рыбного склада, на верёвках, переброшенных через низкую ограду. Джек шёл, опустив голову. Повязка на ладони намокла; под тканью пульсировала ссадина. Оглядываться хотелось после каждого поворота, но он заставлял себя смотреть под ноги, останавливаться у лотков, пережидать чужие разговоры.

За рыбным складом берег делал изгиб. Там ещё оставались старые лодочные сараи — приземистые, с железными крышами, которые ветер приподнимал по краям. В одном из них когда-то чинили моторы. Теперь над входом висела сеть с застрявшим в ячейках птичьим пером.

На перевёрнутом ящике сидел старик и очищал ножом провод.

— Воды можно? — спросил Джек.

Тот указал на кран возле стены, даже не подняв головы.

Вода шла тёплая, с привкусом железа. Джек пил из сложенной ладони, стараясь не намочить повязку. Потом подставил под струю затылок. По спине побежали капли, и рубцы под рубашкой отозвались мелкой, злой болью.

— Издалека? — спросил старик.

— С судна.

— На судне и спи.

Джек закрыл кран.

— Я ещё не просил.

— Так попросишь.

Под железной крышей щёлкнуло: металл расширялся от жары. Он поднял голову слишком резко.

Старик наконец посмотрел на него. Взгляд скользнул по щеке, задержался на левой руке.

— За сараем навес. До вечера можешь полежать. Только не курить.

Джек достал деньги.

— Тогда внутри, — сказал хозяин. — Справа ничего не трогай. Там заказанное.

Он не спросил имени. Это стоило дороже тюфяка, который нашёлся за фанерной перегородкой, и кувшина воды, поставленного возле порога.

В сарае пахло канатами, рыбьим жиром и древесной трухой. Под потолком висела лодка с недокрашенным днищем. Джек осмотрел дверь, потом маленькое окно над верстаком. Рама разбухла, но нижние петли расшатались; если понадобится, её можно будет выдавить плечом.

Лишь после этого он сел.

В гостинице уже знали про обожжённого постояльца. Как быстро известие дошло до людей Рамона? От портового охранника, от хозяйки, от человека, которому он просто попался навстречу? Гадать было бессмысленно. Лицо стало приметой, которую нельзя снять вместе с курткой.

За перегородкой старик уронил инструмент.

Звук был короткий, пустой.

Джек вцепился в край тюфяка.

Так ударило железо на складе — прежде чем погасла лампа.

Он старался вспомнить, что именно упало тогда. Ключ? Задвижка? Чужой пистолет? Но стоило приблизиться к звуку, как память торопливо подсовывала пламя. Всё происходившее до него казалось предисловием, которое кто-то вырвал.

Он снял куртку, свернул под голову и лёг на правый бок. Левое плечо нельзя было долго прижимать: потом рука немела до локтя.

Спать он не собирался.

Нужно было только перестать смотреть.

* * *

Ворота стояли открытыми на ширину человеческого тела.

Халил боком протиснулся внутрь, задев рукавом ржавый край. Над входом горела лампа под проволочным колпаком. В её свете кружилось одно крылатое насекомое; остальные давно лежали на дне, высохшие, похожие на сор под ногтями.

Он знал, что пришёл раньше срока.

Нет — позже.

На часах не было стрелок. Он встряхнул руку, и за стеклом проступила бумага, сложенная вчетверо.

Сусана писала с сильным нажимом. Когда волновалась, продавливала лист так, что слова можно было читать пальцами с обратной стороны.

«Войди один».

Эту строчку он помнил.

Или помнил, как потом повторял её, лежа в темноте?

В глубине склада что-то скреблось. Он позвал Сусану и сразу понял, что зря: здесь нельзя было называть имён.

Вдоль стены стояли ящики. Один был открыт. Под промасленной бумагой тускло поблёскивал металл. Халил не стал подходить — смотрел на узкую дверь у дальнего угла. По нижнему краю виднелась светлая полоска.

За ней кто-то был.

— Я пришёл, — сказал он.

Ответа не последовало.

Сверху свисала цепь ручной тали. Нижнее звено раскачивалось, хотя воздух стоял неподвижно. Он придержал его, чтобы не звякнуло.

Пальцы стали чёрными.

Где-то справа раздался удар. Ворота дрогнули, щель между створками исчезла.

Халил обернулся.

Из-под двери в дальнем углу доносился женский голос:

— Не надо…

Слова оборвались.

Потом, громче:

— Беги!

Он бросился не к воротам, а на голос.

Именно это возвращалось каждую ночь: несколько шагов в неправильную сторону. Всего несколько. Их можно было сосчитать, исправить, сделать заново — он ведь теперь знал.

Но ноги уже несли его по бетонному полу.

Узкая дверь отдалялась. Свет под ней стал жёлтым, затем белым. Халил увидел собственную тень: она лежала впереди, длинная, с поднятой рукой.

Что-то ударило снизу.

Пол качнулся. Воздух исчез прежде, чем раздался грохот; грудь стиснуло так, словно на него навалились всем телом. Он раскрыл рот, но вдохнуть было нечего.

Лампа погасла.

В темноте горели деревянные обломки.

Он лежал возле стеллажа и не мог понять, почему левая рука такая тяжёлая. Приподнял её — вместе с рукавом поднялось пламя.

Нужно было сбить огонь.

Он ударил предплечьем о пол. Ещё раз. Ткань прилипала; сквозь треск слышался странный низкий стон, и только после третьего удара Халил понял, что этот звук выходит из него.

За воротами кто-то бежал.

— Открой!

Собственного крика он почти не услышал. В ушах стоял звон.

Теперь женский голос звучал рядом, совсем близко:

— Я не могла иначе.

Он поднял голову.

Сусана стояла между ящиками в синем платье. На запястье светилась цепочка. Волосы шевелил морской ветер, которого здесь не могло быть.

Халил знал, что спит.

От этого стало хуже.

Он пытался проснуться, но сон держал его не за руки и не за горло — за обожжённую кожу. Стоило шевельнуться, как та натягивалась и рвалась.

— Посмотри на меня, — сказал он.

Она отвернулась.

Сверху медленно опускалась балка.

* * *

Он пришёл в себя на полу, упершись лбом в доски.

Правая ладонь была прижата к левому предплечью. Он тёр его, сбивая огонь, которого не было.

— Хватит, — произнёс Джек.

Голос сорвался. Откашлявшись, он повторил уже тише:

— Хватит.

За стеной плескалась вода. Кто-то тянул лодку по гальке; скрежет днища то приближался, то стихал. Через щель под дверью проникал ровный дневной свет.

Он перечислил про себя всё, что видел: ведро, бухта верёвки, деревянный клин, полоска старой краски на полу. Потрогал доску. Заноза уколола палец.

Сарай. Берег. День.

Не склад.

Постепенно ему удалось вдохнуть глубже.

На предплечье остались красные следы от пальцев. Свежая ссадина на ладони снова кровила. Он сидел, глядя на неё, и испытывал унизительное облегчение: эту боль можно было объяснить, у неё имелись края.

Снаружи задвигались шаги.

— Ты чего там? — спросил старик.

— Упал.

— Лодку не задел?

Джек поднял глаза к подвешенному днищу.

— Нет.

— Ну и лежи.

Шаги удалились.

Он хотел рассмеяться, но вместо смеха вышел кашель. Прикрыл рот рукавом, переждал. Потом дотянулся до кувшина и выпил немного воды.

Женщина у двери сказала: «Беги».

Сусана среди ящиков произнесла совсем другое.

Второй голос принадлежал сну. Он понимал это сейчас, сидя на полу. Синее платье, браслет, ветер — всё было взято из другой жизни, из вечера у моря. Там она не отворачивалась. Наоборот, смотрела прямо, сердито, придерживая волосы.

Он сам привёл её на склад.

Эта мысль вызвала такую злость, что Джек стиснул зубы.

Память не просто отказывалась служить. Она лгала ему, пользуясь тем, что он и без неё готов был поверить в худшее.

Он достал металлический обломок.

На свету вещица казалась ещё ничтожнее: почерневшая пластинка, загнутый край, остаток крепления. Он провёл ногтем по бороздке, которую прежде принимал за букву. Может быть, это была царапина.

В полуподвальной лечебнице за границей обломок лежал в жестяной миске вместе с тем, что осталось от одежды. Так ему запомнилось. Но мог ли он доверять и этому? Первые недели слиплись в жар, чужие руки, боль при смене повязок. Однажды он просил дать нож. Не чтобы убить кого-то: ему казалось, что под кожей продолжает тлеть рубашка и нужно разрезать грудь, вытащить её.

Человек, сидевший возле койки, удержал его запястья.

Лица того человека Джек не помнил.

Зато помнил женщину, которой там не было.

Он положил обломок на колено.

«Беги» могло быть предупреждением.

Или словом, сказанным слишком поздно, когда уже нельзя ничего изменить.

А ещё он мог услышать не то. После взрыва мир звучал, будто его накрыли толстым одеялом. Голоса глохли на половине слова. Шаги превращались в удары. Собственное дыхание казалось чужим.

Но женский крик прозвучал раньше.

В этом он был уверен.

Он закрыл глаза и попробовал снова, осторожно, без продолжения.

Лампа. Цепь. Узкая дверь.

«Не надо».

Пауза.

«Беги».

Кому было сказано первое? Ему? Человеку за дверью?

Пот выступил над верхней губой. Джек открыл глаза.

Дальше начинался огонь.

Он поднялся, опираясь на верстак, и развернул листок с адресами. На обороте оставалось чистое место. Карандаш нашёлся в жестянке возле рубанка; прежде чем взять, он машинально посмотрел на дверь, словно хозяин мог запретить ему и это.

Написал:

«Ворота закрылись».

Ниже:

«Женский голос за маленькой дверью».

Ещё ниже вывел имя Сусаны.

Посмотрел на него и зачеркнул.

Не насовсем. Пока.

Отдельной строкой отметил цепь, свет под дверью, удар справа. Возле письма поставил вопросительный знак, долго водил остриём по одной точке, пока бумага не начала протираться.

Он помнил наклон букв. Приказ прийти без людей. Но не мог восстановить, как конверт оказался у него. Видел ли он посыльного? Нашёл на условленном месте? Самые важные минуты исчезли, а пустоты заросли позднейшими догадками.

Три года он спрашивал во сне: «Зачем ты это сделала?»

Ни разу — что она сделала на самом деле.

Джек отложил карандаш.

Это не было оправданием для неё. Он не собирался дарить Сусане невиновность лишь потому, что сам не умел отличить воспоминание от кошмара. Она знала о перевозке. Передала ему сведения. После пожара осталась рядом с Рамоном.

А он учился держать ложку заново.

Но даже злобе требовалось на что-то опереться.

К вечеру хозяин принёс хлеб и миску холодной фасоли. Поставил у порога, прихватив край посуды тряпкой, хотя обжечься было нечем.

— На ночь останешься?

— Если можно.

Старик назвал цену.

Джек отсчитал монеты. Денег оставалось немного. На еду, несколько ночей, чужое равнодушие — не больше.

Хозяин присел на порог и вынул сигарету.

Когда щёлкнула зажигалка, Джек отшатнулся, задев плечом верстак. Маленькое пламя вытянулось между ладонями старика.

Тот взглянул на него и погасил огонь.

Некоторое время они молчали.

— Я снаружи, — сказал хозяин.

Он ушёл, оставив дверь открытой.

Джек не поблагодарил. Слова застряли там же, где только что застрял вдох.

Он съел фасоль, хотя желудок сжимался после каждой ложки. Затем промыл ладонь, перевязал чистым куском ткани и сел у входа. Отсюда виднелись лодки, вытянутые на берег, и узкая полоска воды между ними.

Море темнело беззвучно.

На мгновение ему вспомнилась не Сусана, а собственная рука: целая, смуглая, лежащая на мокром борту. Как легко было тогда не замечать кожи. Не рассчитывать заранее, куда повернуться, на какой бок лечь, чем прикрыть лицо.

Он убрал обломок во внутренний карман. Листок сложил так, чтобы записи оказались внутри.

К Рамону нельзя было идти с одним сном вместо доказательств.

И к ней — тоже.

Следующие девять дней Джек провёл в поисках. Нашёл Эстебана, через него узнал о доме у моря и подготовил его; на деньги, занятые у старого знакомого, купил припасы. Выследил Луиса, добился обрывочного признания и запомнил его убежище. Эстебан рассказал о слежке за матерью Сусаны и достал копию письма из комнаты Рамона во время одного из приездов. Сам Джек наблюдал за воротами поместья, не решаясь войти.

С наступлением темноты Джек придвинул тюфяк ближе к выходу. Проверил окно, напился воды. Дверь оставил приоткрытой на ладонь.

За щелью кто-то прошёл по гальке, остановился, двинулся дальше.

Он слушал, пока шаги не стихли.

Потом лёг, не снимая ботинок, и положил здоровую руку на доску порога. На этот раз, если сон вернёт его к запертым воротам, пальцы будут знать: здесь есть выход.

ГЛАВА 4

Приговор Рамона

Утром Рамон не пришёл к завтраку.

Это было хуже его присутствия. Когда он сидел напротив, Сусана хотя бы видела, что именно скрывается за его спокойным лицом. Теперь в доме происходило что-то без неё, за закрытыми дверями, среди приглушённых голосов и шагов, которые всякий раз стихали, стоило ей появиться в коридоре.

Она лежала, не двигаясь, и слушала.

Внизу хлопнула дверь. Кто-то прошёл по мраморному полу. На лестнице остановились, заговорили вполголоса. Слов разобрать не удалось, но один голос она узнала сразу — сухой, с металлической хрипотцой. Рамон.

Сусана поднялась. Вчера он запер её в спальне, однако утром замок оказался открыт. Не из милости. Рамон никогда ничего не делал из милости. Ему понадобилось, чтобы она спустилась к завтраку и выглядела перед прислугой обычной женой.

Она надела серое платье с высоким воротом. Под левым ухом ещё виднелся след его пальцев. Сусана прикрыла его воротом и вышла.

На площадке второго этажа стоял охранник. Молодой, широкоплечий, с пустым выражением лица. Он смотрел не на неё, а на дверь лестницы.

— Мне велено проводить вас вниз, — сказал он.

— Я знаю дорогу.

— Мне велено проводить.

Сусана усмехнулась.

— Передайте Рамону, что я не потеряюсь в собственном доме.

Охранник не изменился в лице. Только коснулся пальцами рации у плеча.

Она пошла первой. Мужчина следовал за ней на расстоянии двух шагов, словно конвоир, которому велели изображать слугу.

В столовой уже сидела дочь судьи. На ней был светлый костюм, слишком строгий для утра и слишком дорогой для случайного визита. Она листала журнал, но не читала. Увидев Сусану, девушка закрыла его и положила на стол.

— Доброе утро, — произнесла она.

— Разве оно доброе?

Дочь судьи чуть заметно вздрогнула. Она приехала снова рано утром; вчера за ужином держалась увереннее. Теперь её пальцы нервно перебирали цепочку на шее.

Рамон стоял у окна. На нём был тёмный костюм, застёгнутый на все пуговицы, будто он собирался не завтракать, а выступать перед людьми, от которых зависела его судьба.

— Ты опоздала, — сказал он.

— Я проснулась вовремя. Просто не знала, что меня ждут.

— Не начинай.

— Это ты начал вчера.

Дочь судьи перевела взгляд с одного на другого. Рамон заметил это и улыбнулся — не ей, а собственному отражению в стекле.

— Мы с твоим отцом сегодня обсуждали дату, — сказал он.

Сусана остановилась у стола.

— Чью дату?

— Нашу свадьбу.

Девушка побледнела. Видимо, вчера Рамон говорил о будущем так, будто оно уже принадлежало ему, но точного решения ещё не было.

— Ты решил жениться, не разведясь? — спросила Сусана.

— Развод займёт время.

— А если я не соглашусь?

Рамон медленно повернулся. На его лице не было злости. Именно это напугало её сильнее всего.

— Ты подпишешь бумаги.

— Нет.

— Подпишешь.

— Или что?

Дочь судьи опустила глаза. Охранник у двери не шевельнулся.

Рамон подошёл к столу и положил перед Сусаной тонкую папку. На обложке не было надписи.

— Внутри заключение врача. Твоё состояние описано достаточно убедительно. Тревожность, вспышки агрессии, навязчивые идеи, склонность к саморазрушению.

— Ты уже всё подготовил.

— Я готовлюсь ко всему.

Сусана не коснулась папки.

— И куда ты меня отправишь?

— Туда, где тебе помогут.

— В лечебницу?

— На первое время.

Дочь судьи подняла голову.

— Рамон, ты говорил, что она просто уедет отдохнуть.

Он посмотрел на неё с мягким укором.

— Не стоит вмешиваться в семейные вопросы.

— Но ты сказал…

— Я сказал то, что было необходимо сказать.

Сусана увидела, как девушка сжала губы. Ей хотелось возразить, но она не умела спорить с человеком, который привык покупать чужое молчание. В этом доме все постепенно превращались в мебель: присутствовали, смотрели, молчали.

Рамон отодвинул стул.

— Сядь.

— Я не голодна.

— Сядь.

Она осталась стоять.

Тогда он взял папку, раскрыл её и вынул несколько листов. Почерк врача был ровным, уверенным. Внизу стояла дата — сегодняшняя.

Сусана прочла первые строки. В них не было ни одного правдивого слова. Она никогда не угрожала себе, не слышала голосов, не бросалась на людей. Но бумага говорила спокойно, почти заботливо, и от этого ложь казалась прочнее правды.

— Когда я должна уехать? — спросила она.

— После свадьбы.

— А если свадьба будет завтра?

— Не завтра.

— Через неделю?

Рамон не ответил.

Этого было достаточно.

Она посмотрела на дочь судьи. Та сидела неподвижно, но на правой руке у неё дрожал тонкий браслет.

— Ты знала, что он собирается запереть меня?

— Я не знала…

— Знала, что меня хотят убрать.

— Нет.

— Тогда спроси его, почему дата твоей свадьбы совпала с датой моего исчезновения.

— Замолчи, — сказал Рамон.

Впервые за утро его голос изменился. Не стал громче, но в нём появилась трещина. Он боялся не Сусаны. Боялся, что дочь судьи услышит слишком много.

Сусана поняла это и продолжила:

— Ты ведь не собираешься отправлять меня в лечебницу. Не так ли? Сначала развод. Потом бумаги о моём безумии. Потом я исчезну. Если я умру там, никто не станет задавать вопросов.

Дочь судьи резко встала.

— Я не буду в этом участвовать.

— Будешь, — сказал Рамон.

— Ты обещал, что она уедет к матери.

— Я ничего тебе не обещал.

— Обещал.

Дверь открылась. В столовую вошёл седой мужчина с кожаным чемоданом. Сусана узнала его: доктор Вальдес осматривал её после обморока год назад. Тогда он сказал, что ей нужен покой. Позже Рамон запер окна в спальне и отобрал ключи от кабинета.

Доктор остановился, увидев дочь судьи.

— Я думал, разговор будет частным.

— Уже нет, — ответила Сусана.

Рамон подошёл к нему.

— Вы всё подготовили?

— Заключение подписано. Но для перевода потребуется согласие пациентки либо решение суда.

— Решение будет.

— Разумеется.

Сусана смотрела на врача. Тот не встречался с ней глазами.

— А если пациентка откажется?

— При угрозе себе или окружающим согласие не требуется.

— Угрозе, которой не существует.

Доктор поправил очки.

— Я не занимаюсь спорами. Я описываю состояние.

— Вы описываете то, что вам приказали.

Рамон резко захлопнул папку.

— Довольно.

Сусана почувствовала, как внутри поднимается холодная, ясная злость. Она больше не пыталась убедить их в своей правоте. Рамон не хотел правды. Ему требовалась версия, которую можно предъявить судье, врачу, полиции — кому угодно. Версия, где она сама просит о клетке.

Она взяла папку.

— Я ознакомлюсь.

Рамон протянул руку.

— Она останется здесь.

— Тогда зачем ты мне её показал?

— Чтобы ты понимала последствия.

— Последствия чего?

— Непослушания.

Он вырвал папку у неё из пальцев. На внутренней стороне его запястья темнела свежая царапина. Рамон заметил, что она смотрит, и прикрыл руку манжетой.

Дочь судьи направилась к двери.

— Я уезжаю.

— Ты останешься, — сказал он.

Она обернулась.

— Это не просьба.

— Нет. Это приказ.

Девушка побледнела, но охранник уже встал у выхода. Сусана увидела, как её лицо изменилось. До этого дочь судьи считала себя гостьей. Теперь поняла, что сама стала пленницей — просто в более дорогой комнате.

Завтрак закончился, не начавшись.

Рамон велел отвести Сусану наверх. По дороге она заметила у лестницы незнакомого человека. На нём была форма охранной фирмы, но лицо она видела впервые. Он держал в руках небольшой коричневый чемодан.

— Это ещё зачем? — спросила она.

— Не ваше дело, — ответил охранник.

Рамон, шедший позади, сказал:

— Для твоих вещей.

— Я не собираюсь никуда ехать.

— Соберёшься.

— Когда?

— Когда я решу.

Он вошёл в спальню вместе с ней и закрыл дверь. На кровати лежал открытый чемодан. Внутри были сложены платья, бельё, дорожные туфли, лекарства. Всё аккуратно, без единой лишней вещи. Сусана сразу поняла: собирали не для отдыха. Для длительного отсутствия.

На дне лежала фотография её матери.

Сусана подняла её. Снимок был сделан возле старой квартиры: мать стояла у подъезда, держа в руках сумку с продуктами. На обороте красовалась дата двухдневной давности.

— Ты следишь за ней?

— Я слежу за тем, что принадлежит мне.

— Моя мать тебе не принадлежит.

— Зато её безопасность зависит от меня.

Сусана повернулась к нему.

— Это угроза?

— Это факт.

— Что случилось с моим братом?

Рамон на мгновение замолчал. Слишком коротко, чтобы другой человек заметил. Но Сусана знала его паузы.

— Он взрослый. Может не отвечать на сообщения.

— Десять дней?

— Может, ему надоело твоё беспокойство.

— Ты знаешь, где он.

— Я знаю много вещей.

Рамон подошёл к окну и задёрнул шторы. Комната сразу стала меньше.

— После свадьбы всё изменится, — сказал он. — Я больше не позволю твоим истерикам разрушать мою жизнь. У меня будет семья, положение, поддержка судьи. А ты станешь прошлым, о котором никто не захочет вспоминать.

— Ты думаешь, судья позволит тебе убить меня?

Рамон повернулся.

— Не употребляй это слово.

— Почему? Оно тебе неприятно?

— Потому что ты не понимаешь, как устроен мир.

— Я понимаю его лучше, чем три года назад.

Он подошёл почти вплотную. От него пахло мятой и табаком.

— Три года назад ты уже пыталась уничтожить меня.

Сусана осталась на месте.

— Ты до сих пор боишься, что я расскажу?

Его пальцы легли ей на подбородок. Не сильно, но так, чтобы она почувствовала: сила рядом, на расстоянии одного движения.

— Ты ничего не расскажешь.

— Расскажу.

— Кому?

Она молчала.

Рамон улыбнулся.

— Вот именно.

Он отпустил её и направился к двери. У порога остановился.

— Телефон оставь на столе.

— Он у тебя.

— Тогда не пытайся искать второй.

Сусана не ответила. Рамон вышел, повернув ключ в замке снаружи.

Она дождалась, пока его шаги стихнут.

Потом открыла чемодан.

В вещах обнаружились две новые рубашки, тёплый халат, запас лекарств и маленькая дорожная сумка. Во внутреннем кармане лежал конверт. Сусана вскрыла его ногтем.

Там были копии документов: её паспорт, медицинское заключение, заявление о добровольном лечении. Последний лист она прочла дважды.

В заявлении говорилось, что Сусана сама просит направить её в закрытое учреждение, потому что боится причинить вред себе и окружающим.

Подпись внизу была похожа на её подпись.

Не такая, какую она ставила сейчас, а старая — из паспорта, из банковских бумаг, из писем матери. Рамон хранил образец достаточно долго, чтобы подделка выглядела убедительно.

Сусана села на край кровати.

Всё, что происходило последние месяцы, внезапно выстроилось в одну линию. Проверки телефона. Запреты. Вопросы о матери. Разговор о поездке. Ужин с судьёй. Врач. Папка. Чемодан.

Рамон не собирался просто избавиться от неё после свадьбы. Он строил вокруг неё клетку из документов, свидетелей и чужого страха. Если она исчезнет, все решат, что так было нужно. Если найдут мёртвой, виноватым станет её расстройство. Если она заговорит, ей не поверят.

Сусана подошла к зеркалу. Женщина в отражении выглядела спокойной. Только пальцы дрожали.

Она вынула из дорожной сумки лист, спрятанный под повреждённой подкладкой. На нём уже были записаны вчерашние события: запертая дверь, угрозы лечебницей, имя судьи.

Сусана добавила новые строки.

«Рамон подделал мою подпись. Подготовил заявление о добровольном лечении. В доме находится дочь судьи. Доктор Вальдес подтвердил, что заключение составлено заранее. Чемодан собран. После свадьбы меня хотят увезти».

Она остановилась. Затем приписала:

«Если со мной что-нибудь случится, искать нужно не болезнь, а Рамона».

Чернила расплылись: перо оставило слишком много краски. Сусана подождала, пока пятно подсохнет, сложила лист и снова спрятала его в подкладку.

Внизу хлопнула входная дверь.

Рамон говорил с кем-то у машины. Его голос доносился глухо, но одно слово она услышала отчётливо:

— Сегодня.

Сусана подошла к окну. Между шторами виднелся двор. У ворот стоял чёрный автомобиль. Рядом — двое охранников и доктор Вальдес с тем самым кожаным чемоданом.

Дочь судьи вышла на крыльцо. Рамон что-то сказал ей. Девушка посмотрела наверх, прямо на окно Сусаны.

И впервые не отвела взгляд.

Сусана поняла: теперь в доме есть ещё один человек, который знает, что происходит. Не союзник — пока нет. Но свидетель.

Она отошла от окна и спрятала записку глубже, за двойной шов.

Затем села на кровать и стала ждать.

Не спасения. Не милости.

Момента, когда Рамон решит, что она уже сломлена.

ГЛАВА 5

Похищение

Ждать оказалось труднее, чем спорить. За утро жара спала; с моря пришёл холодный дождь.

В споре хотя бы слышен собственный голос. Здесь оставались только звуки дома: вода в трубах, короткое жужжание полотёра за стеной, шаги под дверью. Сусана сидела, положив ладони на колени, и смотрела на чемодан. Из-под крышки торчал рукав халата. Кто-то собирал её на долгие месяцы и не потрудился убрать этот рукав.

Она встала и переложила маленькую дорожную сумку наверх, поверх платьев. Записки должны остаться при ней. Если позволят взять только одну вещь, она выберет её.

Ключ повернулся незадолго до полудня.

Вошёл Рамон. За ним остался стоять молодой охранник, сопровождавший её утром.

— Вальдес хочет понаблюдать за тобой несколько дней, — сказал муж.

— Здесь?

— У себя.

— Ты говорил — после свадьбы.

— Необходимое обследование лучше провести заранее.

Сусана посмотрела на его руки. Правая свободна, в левой телефон. Никаких бумаг для подписи. Значит, даже видимость согласия больше не требовалась.

— Я возьму свою сумку.

Он оглядел кровать, будто подозревал, что за время одиночества она успела вырастить под покрывалом оружие.

— Бери.

Она ждала обыска. Приготовилась не смотреть на повреждённую подкладку, не дёрнуться, когда он запустит пальцы внутрь. Но снизу позвали:

— Рамон!

Голос дочери судьи прозвучал резко, без вчерашней неуверенности.

Он обернулся.

— Подожди.

— Отец на телефоне. Он хочет поговорить с тобой. Сейчас.

На лице мужа ничего не изменилось, однако телефон он убрал в карман.

— Через десять минут внизу, — сказал он охраннику. — Через гараж. Не нужно представления перед прислугой.

Дверь снова заперли.

Сусана подняла сумку и прижала к животу. Впервые за утро ей захотелось поблагодарить ту женщину. Не за спасение — ничего ещё не случилось. За эти несколько секунд, в которые Рамон был вынужден думать о ком-то другом.

* * *

Джек увидел хозяина дома через стекло боковой двери. Тот шёл по коридору, слушая телефон, и свободной рукой поправлял манжету. Три года назад у него был тот же жест.

Пальцы Джека свело так сильно, что пришлось разжать их другой рукой.

— Не смотри туда, — тихо сказал Эстебан.

Они стояли возле серого служебного автомобиля. От прогретого двигателя тянуло жаром; в глубине гаража кто-то ругался с рабочим из-за потёка на потолке.

Бывший диспетчер охранной фирмы постарел. Когда Джек нашёл его по старому адресу, не сразу узнал: обрюзгшее лицо, красные веки, неровная седина над ушами. Теперь Эстебан возил пациентов частной клиники Вальдеса и жил в комнате над прачечной. На столе у него стояли три чашки с засохшим чайным осадком.

Он долго смотрел на обожжённого посетителя.

Потом спросил:

— Ты чей?

— Помнишь склад у железной дороги?

Одну чашку Эстебан опрокинул локтем.

Джек не стал рассказывать, как выжил. Ему требовалось узнать, кого привезли в дом Рамона и почему во дворе ждёт машина врача. Ответ оказался хуже предположений: за женой хозяина сегодня должны были прислать транспорт.

— Я только вожу, — повторял Эстебан. — В бумаги не лезу.

Но в гараж он привёз Джека с собой. Представил помощником, который подхватит вещи. Дежурный связался с кем-то по рации, выслушал ответ и махнул им внутрь: машина из клиники была заказана, её водитель знаком, а у помощника не попросили даже имени.

Это не успокоило Джека. Напротив, всё выглядело слишком просто для места, где могла закончиться его жизнь.

— Ты сказал, поговоришь с ней, — прошептал Эстебан.

Джек посмотрел на него.

— Отойдёшь, когда я скажу.

— Мне здесь ещё работать.

— Тогда стой у машины.

Он не обещал денег, которых у него не было, и не называл себя спасителем. Эстебан помогал из страха перед человеком, которого считал мёртвым. Возможно, ещё из страха перед тем, что делал для живых. Разбираться сейчас было некогда.

Из дома донёсся женский голос:

— Я понесу сама.

Джек узнал его прежде, чем увидел Сусану.

В его памяти она кричала среди грохота, говорила неслышные слова за пеленой дыма, звала кого-то, стоя у открытой двери. Теперь её голос был близко, за белой стеной гаража. Обычный голос раздражённой женщины.

От этого захотелось ударить кулаком в стену.

* * *

Охранник нёс большой чемодан. Сусана держала маленькую сумку обеими руками.

На лестнице она замедлила шаг. Из гостиной слышался Рамон:

— Вы же понимаете, в каком она состоянии…

Дочь судьи стояла к нему спиной. Увидев Сусану через открытую дверь, сделала движение вперёд, но муж взял её за локоть. Не резко. Со стороны могло показаться, что он лишь просит подождать.

— Куда её ведут? — спросила девушка.

Сусана не успела услышать ответ. Охранник заслонил дверной проём и повёл её дальше.

У входа в гараж она остановилась.

— Где доктор?

— Он уже уехал. Встретит вас.

— Мне нужно с ним поговорить до отъезда.

— Садитесь в машину.

Водитель открыл заднюю дверь. Рядом стоял мужчина в выцветшей куртке и кепке. Сусана увидела сперва его руку: стянутую рубцами кожу, неподвижный мизинец. Потом он поднял голову.

Обожжённая щека. Неровная линия рта. Один глаз казался уже другого.

Она подалась назад не из-за лица — из-за того, как он смотрел. Не разглядывал, не сочувствовал. Узнавал.

— Иди в машину, — сказал он.

— Кто вы?

Охранник поставил чемодан у багажника.

— Помощник водителя. Проходите.

Мужчина шагнул ближе.

Сусана повернулась к двери дома, и охранник поймал её за предплечье. В тот же миг незнакомец ударил его. Коротко, почти без замаха. Молодой человек стукнулся плечом о косяк, выронил рацию, попытался удержаться на ногах. Второй удар Сусана не увидела: её оттолкнули в сторону, и она налетела на крыло автомобиля.

Раздался тяжёлый стук.

Охранник лежал на боку. Губы двигались, но слов не было. Эстебан машинально убрал оставленный чемодан в открытый багажник и захлопнул крышку.

— Что ты наделал? — выдохнул водитель.

— Ключи.

— Ты сказал…

— Дай ключи.

Сусана бросилась к двери дома. Незнакомец поймал её поперёк туловища, оторвал от пола. Она ударила его затылком в лицо, услышала хрип, успела схватиться за дверную ручку. Металл выскользнул из пальцев.

— Пусти!

Он развернул её к машине.

Она била каблуками по его голеням, цеплялась ногтями за запястье. Сумка упала. Сусана выкрутилась, повиснув у него на руке, и увидела на полу свой единственный тайник.

— Нет! Сумку!

Незнакомец втолкнул её на заднее сиденье. Она тут же ударила обеими ногами в дверь, но он удержал её плечом. Подхватил с пола сумку и бросил внутрь.

Это движение сбило Сусану с толку сильнее ударов. Человек, который волок её силой, почему-то услышал именно это.

Дверь захлопнулась.

Она рванула ручку. Заперто.

Через переднее стекло было видно, как водитель отступает, подняв ладони. Обожжённый мужчина сел за руль. На верхней губе у него выступила кровь.

Сусана перегнулась между сиденьями и вцепилась ему в лицо.

Машина дёрнулась, заглохла.

Он схватил её за кисть. Не вывернул — удержал так, что пальцы разжались сами.

— Ещё раз — и мы останемся здесь.

— Помогите! — закричала она в открытое окно. — Помогите!

Из дома выбежал человек в тёмной рубашке. За ним появился Рамон.

Муж увидел лежащего охранника, машину, жену за стеклом.

— Закрыть ворота!

Незнакомец снова завёл двигатель.

Сусана едва успела упереться ладонью в спинку: автомобиль рванул вперёд. Во дворе к ним побежал охранник. Увидев машину, он отскочил, ударив ладонью по капоту.

Ворота были открыты для отъезда в клинику. Одна створка уже двинулась навстречу другой.

Мужчина не затормозил.

Скрежетнул металл. Боковое зеркало сложилось внутрь и рассыпалось; удар выбил кусок переднего бокового стекла. Сусану швырнуло на дверцу, боль прошла от плеча до локтя. Сзади кто-то кричал. Потом дом исчез за поворотом, и остались только мокрая улица, чужая спина и дробный стук разбитого зеркала о кузов.

* * *

Она несколько секунд лежала поперёк сиденья, втягивая воздух открытым ртом.

Потом поднялась.

— Останови.

Он молчал.

— Ты меня слышишь? Останови машину!

— Пристегнись.

Сусана ударила его по затылку сумкой. Он качнулся, автомобиль ушёл вправо. Встречный водитель протяжно нажал на гудок.

Незнакомец выровнял машину.

— Хочешь убить нас обоих?

— Я хочу выйти.

— Нет.

Одно слово. Без крика, без раздражения. Она знала такие ответы. И место, которое ей отвели, тоже знала: сзади, за спиной человека, решающего, куда ей ехать.

Сусана наклонилась и дёрнула внутреннюю ручку двери. Та свободно ходила, ничего не открывая.

— Служебная машина, — сказал он. — Отсюда не откроешь.

Она ударила ладонью в стекло. На тротуаре женщина тянула за руку маленького мальчика; оба обернулись, но автомобиль уже проехал мимо.

— Рамон тебя нанял?

Незнакомец посмотрел в зеркало. В нём сохранилась узкая полоска её лица.

— Нет.

— Тогда кто? Вальдес? Куда ты меня везёшь?

— Подальше от них.

— Вернись.

Он коротко усмехнулся, и она поняла, что он истолковал это по-своему.

— Так хочешь домой?

— Я хочу сама решать, куда мне ехать!

Впереди загорелся красный свет. Мужчина сбавил скорость. Справа стоял грузовик, слева — легковая машина с пожилой парой. Сусана забарабанила в окно.

— Открой! Открой дверь!

Пассажирка повернула голову.

Джек смотрел на светофор. Сусана схватила его за ворот, дёрнула назад, ногтями задела кожу под ухом. Он резко втянул воздух.

На шее белели плотные рубцы.

Она замерла на долю секунды — не от жалости. Вспомнилась фотография, которую Рамон однажды положил перед ней. Обугленная балка, смятые ворота склада. Слова: «После такого не выживают».

Мужчина высвободил ткань из её пальцев.

— Сядь.

Сусана плюнула ему в щёку.

Он не вытерся. Только челюсть сдвинулась, словно он пробовал на зуб что-то твёрдое.

— Ты такой же ублюдок, как Рамон, — сказала она. — Слышишь? Такой же. Он запирает, ты увозишь. Какая мне разница, кто держит ключ?

Зажёгся зелёный.

Автомобиль тронулся.

Ответ пришёл не сразу:

— Ему ты ещё не успела устроить могилу.

У Сусаны похолодели ладони.

Она смотрела на его затылок, на жёсткую складку кожи возле уха, на кровь, успевшую подсохнуть у подбородка. Голос был чужой. Лицо — чужое. Но смысл сказанного уже добрался до неё.

— Что?

— А меня ты похоронила.

— Нет.

Он перевёл взгляд на зеркало.

В этом взгляде не было ни просьбы узнать его, ни радости от узнавания. Он ждал, когда она испугается достаточно сильно.

— Халил?

Машина продолжала идти по улице. Мимо проплыли аптека, булочная, мужчина с лестницей на плече. Всё это оставалось на своих местах, хотя человек, погибший три года назад, сидел от неё на расстоянии вытянутой руки.

— Меня зовут Джек, — сказал он.

Сусана медленно опустилась на сиденье.

— Мне сказали…

— Знаю.

— Ты не знаешь, что мне сказали.

— У тебя будет время рассказать.

Она услышала в этих словах не обещание разговора, а срок, ещё не назначенный.

— Я не поеду с тобой.

Он посмотрел на неё через зеркало.

— Ты уже едешь.

Сусана прижала сумку к груди. Хотелось спросить о складе, об огне, о том, где он был все эти годы. Но любой вопрос сейчас означал бы принять происходящее: будто они встретились, будто она сама села в эту машину.

— Выпусти меня в людном месте, — сказала она. — У больницы. На площади. Где угодно. Потом поговорим.

— Нет.

— Ты меня боишься?

— Я тебе не верю.

— А я должна поверить тебе?

Он не ответил.

Город стал редеть. Вместо витрин потянулись заборы, ремонтные дворы, полосы выцветшей травы вдоль обочины. На дальнем перекрёстке Джек свернул с дороги, ведущей к клинике. Сусана знала её: несколько раз ездила туда с Рамоном.

Теперь впереди лежало побережье.

Она попыталась запомнить поворот, ржавую вывеску над мастерской, водонапорную башню. Всё, что сможет назвать потом. Если появится кому.

Джек протянул назад руку.

Сусана отпрянула.

Он положил на соседнее сиденье бутылку воды, извлечённую из кармана дверцы.

Она не взяла её.

Через некоторое время он включил обогрев. Сусана только тогда заметила, что дрожит и что через выбитый угол переднего бокового стекла тянет холодом.

Забота о воде, о тепле, о сумке — всё это было так ничтожно перед запертой дверью, что её затошнило.

Она нашла ремень и пристегнулась. Не ради него. Ей нужно было добраться живой до следующего места, запомнить дорогу, сохранить бумаги, дождаться возможности выйти.

Джек заметил движение в зеркале. Плечи у него немного опустились.

Похоже, он принял ремень за покорность.

Сусана не стала его разубеждать.

ГЛАВА 6

Старый дом у моря

Дорога к морю заняла меньше часа, но для Сусаны время распалось на отдельные приметы: выбоина у железнодорожного переезда, белая часовня на холме, ряд заброшенных теплиц, чёрная собака, стоявшая посреди пустого двора. Она повторяла их про себя, словно учила чужой адрес.

Джек почти не говорил. Иногда поглядывал в зеркало, проверяя, на месте ли она. Сусана сидела прямо, прижимая сумку к боку. Внутри лежали её записи, несколько бумаг и ручка. Этого было мало, но теперь даже малое обрело вес оружия.

Машина свернула на грунтовую дорогу. Колёса забуксовали в мокром песке. За низким каменным ограждением показалось море — серое, тяжёлое, без единого блеска. Волны били в берег с тупым постоянством, будто кто-то огромный и терпеливый стучал в закрытую дверь.

Дом стоял в стороне от дороги. Когда-то его, вероятно, строили для семьи: два этажа, широкая веранда, окна с деревянными ставнями. Теперь штукатурка облупилась до кирпича, крыша просела над левым крылом, а в саду росли колючие кусты, давно вытеснившие фруктовые деревья. Одно окно было забито досками. Другое темнело пустым глазом.

— Здесь? — спросила Сусана.

Джек заглушил двигатель.

— На время.

— Это не ответ.

— Другого у тебя пока нет.

Он вышел первым и обошёл машину. Сусана не двинулась. Дверь с её стороны открывалась только снаружи, и она уже знала: если Джек захочет, он просто вытащит её силой. Но задержка позволила осмотреться.

До дороги — почти двести шагов. За домом — обрыв и море. Слева — заросли, справа — каменная стена, за которой начинался пустырь. Ни машины, ни света, ни человеческого жилья в пределах видимости.

Джек открыл дверь.

— Выходи.

— Если я закричу?

— Кричи.

— Никто не услышит.

— Правильно поняла.

Она не сразу ступила на землю. Ветер ударил в лицо, принёс соль и запах мокрого железа. После душного гаража воздух показался почти чистым, но свободы в нём не было. Только расстояние.

Джек достал из багажника большой чемодан. Сусана посмотрела на него с удивлением.

— Ты вернулся за ним?

— Нет. Он был в машине.

— Ты забрал его из дома.

— Эстебан положил его в багажник.

— Я не просила.

— Я знаю.

Он взял чемодан одной рукой. Движение далось ему тяжело: плечо дёрнулось, на лице проступила боль. Сусана заметила, как он на мгновение прижал локоть к боку, будто удерживал внутри тела что-то хрупкое.

Она почти спросила, ранен ли он. Почти.

Дом встретил их сыростью. В прихожей пахло плесенью, пылью и давно погасшей золой. Под ногами хрустело стекло. На стене висел потемневший портрет женщины в старомодном платье; лицо расплылось от влажности, но глаза всё ещё смотрели прямо на вход.

Джек поставил чемодан у лестницы и закрыл дверь.

Не запер. Пока.

— Где я буду?

— Наверху.

— А ты?

— Внизу.

Сусана огляделась. В коридоре стояла сломанная вешалка, на подоконнике — пустая банка из-под консервов, рядом лежал ржавый ключ. В глубине дома виднелась кухня. Из трубы над плитой свисала паутина.

— Здесь есть телефон?

— Нет.

— Электричество?

— Иногда.

— Вода?

— В колодце.

— Ты заранее всё подготовил.

— Я подготовил место, где тебя не найдут.

— Ты похитил меня из собственного дома и привёз в развалины. Не называй это подготовкой.

Он повернулся к ней. Вблизи его лицо казалось ещё страшнее: кожа на щеке стянулась рубцами, один угол рта почти не двигался, а под левым глазом тянулась тонкая белая полоса. Но пугало не это. Пугало спокойствие, с которым он стоял посреди заброшенного дома, будто давно привык к тому, что люди оказываются там, куда он их приводит.

— Поднимайся.

Сусана не шевельнулась.

— Сначала я хочу знать, что с водителем.

— Эстебан жив.

— А охранник?

— Тоже.

— Ты ударил его так, что он не мог встать.

— Он встанет.

— Откуда ты знаешь?

— Надеюсь, я не нанёс ему тяжёлой травмы.

Эта фраза была произнесена без хвастовства. Хуже всего оказалось именно это: он не оправдывался и не пытался казаться опасным. Он считал опасность обычным инструментом.

Сусана поднялась по лестнице. Ступени под ней прогибались. На втором этаже было четыре комнаты. Джек открыл крайнюю справа.

Внутри стояли кровать с железной спинкой, деревянный стол и шкаф без дверцы. На матрасе лежало выцветшее покрывало. Окно выходило к морю; нижняя рама была заколочена, верхняя открывалась на несколько пальцев.

— Здесь я буду спать?

— Да.

— Одна?

— Пока.

Она резко повернулась.

— Не подходи ко мне.

Он выдержал её взгляд.

— Не собирался.

— Ты уже сделал достаточно.

— Сделал.

— Я могу уйти?

— Нет.

— Значит, это тюрьма.

— Называй как хочешь.

Сусана прошла к окну. Под ним начинался крутой склон, заросший сухим кустарником. Внизу среди камней белела узкая полоса прибоя. Спрыгнуть можно было, но не с этой высоты. Дальше — обрыв. Если попытаться бежать через дверь, Джек перехватит её ещё у лестницы.

— Почему ты не убил меня в гараже?

— Я не за этим приехал.

— Тогда зачем?

Он вошёл в комнату, но остановился у порога.

— Чтобы ты вспомнила.

— Что именно?

— Как ты отправила меня на смерть.

Сусана почувствовала, как внутри поднимается прежний страх, уже знакомый и потому особенно мучительный. Рамон тоже умел превращать неясное прошлое в приговор. Он говорил: «Ты знаешь, что сделала», и заставлял её самой искать в себе вину.

— Я никого не отправляла.

— Врёшь.

— Ты три года лежал где-то под чужим именем, а теперь приезжаешь и решаешь, что знаешь обо мне всё?

— Я помню письмо.

Сусана стиснула сумку.

— Какое письмо?

Он заметил движение. Взгляд задержался на сумке, затем вернулся к её лицу.

— Ты написала, что склад безопасен. Что охраны не будет. Что можно заходить через восточные ворота.

— Я не писала этого.

— Твоё имя стояло внизу.

— Подпись можно подделать.

— Но я узнал твой почерк.

— Рамон подделал его.

На мгновение в комнате стало слышно море. Волна ударила о камни, отступила, оставив шорох гальки.

Джек не изменился в лице, однако его пальцы сжались.

— Не произноси его имя, чтобы спрятаться за ним.

— Я не прячусь. Он годами держал меня взаперти. Проверял каждый звонок. Следил за матерью и братом. Сегодня он собирался отправить меня в клинику, где меня бы объявили больной. Ты вытащил меня оттуда и решил, что стал лучше?

— Я не лучше.

— Нет. Ты просто другой хозяин.

Слово ударило его сильнее, чем её кулак в машине. Он отвернулся к окну.

— Ты будешь жить здесь.

— Я не буду.

— Будешь.

— Я не принадлежу тебе.

— Я этого не говорил.

— Ты говоришь это каждой дверью, каждым замком, каждым приказом.

Он подошёл к окну и дёрнул раму. Та с глухим стуком опустилась. Затем Джек вынул из кармана маленький ключ и запер её.

Сусана смотрела на него.

— Ты даже не пытаешься притворяться.

— Притворяться чем?

— Что оставляешь мне выбор.

Джек положил ключ на ладонь, будто проверял его вес.

— Выбор у тебя был три года назад.

— И что же я выбрала?

— Меня.

Он вышел из комнаты и закрыл дверь.

Сусана бросилась следом. Ручка повернулась, но дверь не поддалась. Она ударила в неё ладонью.

— Открой!

Снизу донеслись его шаги.

— Джек!

Он не ответил.

— Халил!

Шаги остановились.

Сусана прижалась лбом к холодному дереву.

— Если ты хочешь услышать правду, не запирай меня!

— Я уже слышал твою правду.

— Нет. Ты слышал Рамона.

Долгое молчание.

— Сегодня ты останешься одна, — сказал он снизу. — Завтра поговорим.

— О чём?

— Обо всех.

— О брате тоже?

Шаги не возобновились.

Сусана выпрямилась.

— Ты знаешь, где он?

Ответ пришёл не сразу.

— Знаю.

— Он жив?

Море продолжало шуметь. Внизу скрипнула половица.

— Джек!

— Спи.

Она отошла от двери. Вопрос остался без ответа, но молчание оказалось достаточно тяжёлым. Если бы брат был жив, он сказал бы. Или нет? Рамон годами учил её не верить очевидному, а теперь этот навык работал против всех.

Сусана поставила сумку на кровать и открыла её. Записки были на месте. Она быстро проверила каждую: лист о разговоре с Рамоном, запись о подделанной подписи, имя Вальдеса, фамилия судьи. Бумаги не отсырели. Ручка лежала в боковом кармане.

Она достала один лист и написала сверху дату. Затем остановилась. В комнате не было часов.

Сусана подошла к окну. За стеклом сгущались сумерки. Далеко на дороге, ведущей к дому, показался свет фар. Один автомобиль. Он проехал мимо, не свернув.

Джек тоже заметил. Его шаги послышались на лестнице. Он поднялся, но к двери не подошёл.

— Кто это?

— Не знаю.

— Ты привёз меня сюда, не проверив, следят ли за тобой?

— Проверил.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что хотел дожить до этого вечера.

Он отпер дверь и приоткрыл её, придерживая ногой. На подносе стояли миска с густым супом и стакан воды, лежал хлеб. Суп пах свёклой и кислой капустой, но есть не хотелось.

— Ужин.

— Открой дверь.

— Поешь.

— Сначала открой.

— Тогда останешься голодной.

— Ты думаешь, голод заставит меня стать послушной?

— Нет. Я думаю, голод ослабит тебя.

Сусана посмотрела на поднос.

— По крайней мере, ты честен.

— Это не доброта.

— Я не просила доброты.

Он присел на корточки и поставил поднос за порогом. Затем выпрямился, по-прежнему придерживая дверь.

— Вода внизу. Если понадобится уборная, постучи.

— Ты будешь стоять под дверью?

— Услышу.

— Какая забота.

— Не путай её с жалостью.

— Я ничего не путаю.

Он собирался уйти. Сусана вдруг спросила:

— Как ты выжил?

Джек остановился.

— Тебе интересно?

— Мне нужно знать, кого ты обвиняешь.

— Рыбак нашёл меня через два дня после того, как меня выбросили у берега.

— А лечил кто?

— Люди, которым не было дела до того, кем я был. Это единственное, что они сделали правильно.

— Почему ты не вернулся раньше?

Он повернул голову. Половина лица скрылась в тени.

— Я не мог.

— Не мог или не хотел?

— Какая разница?

— Для человека, которого обвиняют в предательстве, большая.

Джек долго смотрел на неё. Потом сказал:

— Я вернулся, когда понял, что не умер.

Он закрыл дверь, повернул ключ и спустился.

Сусана дождалась, пока шаги стихнут, и только тогда придвинула поднос. Суп оказался горячим. Она съела несколько ложек, заставляя себя глотать. Затем выпила воду и спрятала хлеб в сумку, завернув в салфетку. Привычка, оставшаяся от тех лет, когда Рамон мог запереть холодильник и забыть о ней до вечера.

В доме постепенно гасли звуки. Ветер бился в ставни. Где-то под крышей шуршала вода. Сусана попыталась открыть окно, но рама была заперта, а ключ остался у Джека. Нижняя часть была наглухо прибита досками.

Она осмотрела комнату. Кровать прикручена к полу. Стол слишком тяжёлый. В шкафу — пустые полки и заклинивший нижний ящик, на стене — след от снятого зеркала. Под матрасом ничего. В щели между половицами нашлась ржавая шпилька, но такой нельзя было поддеть замок.

Сусана вернулась к двери и приложила ухо.

Тишина.

Она достала ручку и на чистом листе записала:

«Дом у моря. Окно на восток. Второй этаж. Дверь заперта снаружи. Джек знает о брате и утверждает, что я отправила Халила на склад. Сказал, что вернулся, когда понял, что не умер».

Она перечитала последнюю фразу. В ней было что-то неправильное. Не признание, а обломок чужого разговора. Будто он сам ещё не знал, кем был до огня, и держался за единственное имя, которое мог произнести.

Внизу хлопнула дверь.

Сусана быстро убрала лист в подкладку.

Джек поднялся по лестнице. На этот раз он подошёл к двери и остановился по другую сторону.

— Ложись.

— Я не хочу спать.

— Тебе нужно.

— Ты так говоришь, будто имеешь право решать.

— Сейчас имею.

— Только потому, что сильнее.

— Только потому, что ты не остановишься, пока не найдёшь способ сбежать.

— А если найду?

— Попытаешься.

— И что тогда?

— Не знаю.

Это был первый честный ответ за весь вечер.

Сусана села на кровать.

— Ты боишься, что я уйду?

— Я боюсь, что тебя найдут раньше.

— Рамон?

— Рамон.

Она прижала ладони к коленям.

— Почему ты думаешь, что он будет меня искать? Ему проще объявить, что я сама сбежала.

— Он будет искать не тебя.

— Тогда кого?

— То, что ты взяла из дома.

Сусана молчала.

Он знал о сумке. Возможно, видел, как она держала её. Возможно, Эстебан сказал. Но чего именно он хотел? Записей? Доказательств? Или только подтверждения собственной версии?

— Я ничего тебе не отдам, — сказала она.

— Пока не просил.

— Просишь уже тем, что запер меня.

— Я хочу правду.

— А если она тебе не понравится?

— Тогда придётся с ней жить.

— Ты умеешь?

За дверью послышался тихий выдох. Не смех, не раздражение. Боль, которую он попытался спрятать слишком поздно.

— Я живу с ней три года.

— Нет. Ты живёшь с тем, что тебе сказали о ней.

Он не ответил.

Сусана легла, не раздеваясь, положив сумку под голову. Дверь оставалась запертой. За ней стоял человек, которого она считала мёртвым; внизу, вероятно, горела одна лампа, а море било в берег, не зная ни её имени, ни его прошлого.

Перед тем как закрыть глаза, она услышала, как Джек отошёл от двери.

— Ты не будешь владеть мной, — сказала она в пустоту.

Снизу, через пол, донёсся его голос:

— Я знаю.

Но дверь так и осталась запертой.

ГЛАВА 7

Правила пленницы

Утро пришло не светом, а холодом. Он пробрался под покрывало, лёг на плечи и заставил Сусану проснуться ещё до того, как за окном посерело море.

Дверь оставалась запертой.

Она поднялась, проверила ручку, затем подошла к окну. Внизу, среди мокрых камней, чернела узкая тропа. Ею можно было спуститься к берегу, если не свернуть к обрыву. Дальше начинались скалы и вода. Даже в ясную погоду путь оказался бы опасным; ночью — самоубийством.

Сусана вернулась к кровати, вынула из подкладки лист и перечитала вчерашнюю запись. Чернила местами расплылись: ручка писала плохо, бумага отсырела. Она провела ногтем под последней строкой и добавила:

«Дверь запирается снаружи. Джек не отвечает, жив ли мой брат».

Затем спрятала лист обратно.

Замок щёлкнул.

Джек вошёл с металлическим ведром. На нём была та же тёмная рубашка, только рукав левой руки закатан до локтя. Рубцы на предплечье уходили под ткань, будто огонь не остановился у края рукава, а продолжил свой путь дальше.

— Вставай, — сказал он.

— Я уже стою.

— Умойся. Вода в ведре.

— Не собираюсь умываться по твоему приказу.

— Тогда ходи грязной.

Он поставил ведро у стены и вышел, оставив дверь открытой. Сусана не двинулась с места. Это могло быть проверкой. Или он действительно не считал её способной добраться до выхода.

Через несколько секунд снизу хлопнула дверь.

Сусана схватила сумку и выбежала в коридор.

Лестница скрипнула под ногой. На первом этаже было пусто. У входа стояла та самая сломанная вешалка, рядом — старый сундук с медными уголками. Кухня находилась слева. В глубине коридора виднелась дверь, ведущая, вероятно, в заднюю часть дома.

Она сделала два шага.

— Ещё один — и я тебя остановлю.

Голос прозвучал снаружи.

Сусана замерла. Джек стоял на веранде, у боковой стены, и держал в руке топор. Не поднятый, не направленный на неё — просто лежавший вдоль ноги. Рядом темнели расколотые поленья.

— Ты оставил дверь открытой.

— Да.

— Хотел проверить?

— Хотел, чтобы ты поняла: открытая дверь не означает свободу.

— А закрытая означает только твою трусость.

Он посмотрел на неё без злости.

— Иди умойся.

— Сначала дай мне телефон.

— Его нет.

— Рация?

— Нет.

— Машина?

— Ключи у меня.

— Значит, ты заранее приготовил всё, чтобы я не могла связаться с людьми.

— Да.

— Даже если мать в опасности?

На лице Джека дрогнула тень.

— Твоя мать не здесь.

— Ты не знаешь, что с ней.

— Знаю, что за ней следят.

— Откуда?

— Эстебан слышал распоряжение Рамона. Где она сейчас, он не знает.

Сусана почувствовала, как холод отступает. Страх стал плотнее, собрался под рёбрами.

— Где она?

— Сначала поговорим.

— Нет. Сначала ты скажешь.

— Я не торгуюсь.

— Конечно. Ты приказываешь.

Джек положил топор на поленницу.

— Сегодня будут правила.

— Мне плевать на твои правила.

— Это не изменит их.

Он вошёл в дом и закрыл дверь. На этот раз не запер сразу. Дал ей увидеть, как ключ входит в замочную скважину, как поворачивается, как исчезает в кармане.

— Первое, — сказал он. — Ты не подходишь к выходу без разрешения.

— Иначе?

— Иначе я свяжу тебе руки.

— Попробуй.

— Второе: не трогаешь оружие, инструменты и мои вещи.

— У тебя есть оружие?

— Есть.

— Где?

— Тебе не нужно знать.

— Тогда это не правило, а удобная ложь.

— Третье: не кричишь.

Сусана рассмеялась. Смех вышел сухим, почти беззвучным.

— Ты привёз меня в место, где никто не услышит, и запрещаешь кричать. Как предусмотрительно.

— Если закричишь, я закрою тебе рот.

— Чем?

Он посмотрел ей прямо в глаза.

— Рукой.

Она шагнула ближе.

— Коснись меня — и я вырву тебе глаз.

— Четвёртое: не лжёшь, когда я задаю прямой вопрос.

— А ты будешь отвечать на мои?

— Если захочу.

— Тогда правила действуют только в одну сторону.

— Да.

— Ты даже не стыдишься.

— Нет.

В его спокойствии было нечто более тяжёлое, чем жестокость. Рамон наслаждался властью; ему требовалось видеть, как человек ломается. Джек, напротив, обращался с властью как с ножом: держал за рукоять и не спрашивал, нравится ли кому-нибудь лезвие.

— Пятое, — продолжил он. — Еда утром и вечером. Вода — по необходимости. Если заболеешь, я помогу. Если попытаешься сбежать, свяжу и буду держать под замком.

— Ты уже держишь меня под замком.

— Пока ты сотрудничаешь, будет только дверь.

— А если нет?

— Тогда станет клетка.

Сусана медленно оглядела дом.

— Ты придумал это ночью?

— Нет.

— Ты давно собирался меня похитить?

— С того дня, как узнал, что ты жива.

Эти слова легли между ними тяжёлым камнем.

— Ты следил за мной?

— Наблюдал.

— Издалека?

— Достаточно близко.

— Ты видел дом Рамона?

— Видел.

— Видел, как он запирал меня?

— Видел охрану.

— Видел, как он отбирал мой телефон?

— Нет. Об этом рассказал Эстебан.

— И всё равно решил, что мне нужен ещё один человек, который будет решать за меня?

Джек промолчал.

— Ты хотя бы понимаешь, что делаешь?

— Лучше, чем ты думаешь.

— Нет. Ты понимаешь только свою боль. Остальное для тебя — помехи.

— Может быть.

— Это не ответ.

— Другого нет.

Сусана схватила со стола жестяную кружку и швырнула её в стену. Кружка ударилась, сплющилась и отскочила на пол.

Джек не вздрогнул. Только взгляд его переместился с вмятины на её руку.

— Шестое правило, — сказал он. — Не бросаешь вещи.

— А если брошу?

— Уберёшь.

— Уже лучше. Наконец-то наказание, которое не требует замков.

Он нагнулся, поднял кружку и поставил её на стол.

— Садись.

— Я не собака.

— Собака хотя бы понимает, когда ей дают воду.

— А человек понимает, когда его пытаются сломать.

— Я не собираюсь тебя ломать.

— Ты уже начал.

Джек достал из кармана сложенный лист бумаги и положил перед ней. Бумага была пожелтевшей; на ней отпечатался обгоревший край исходного листа.

Сусана не сразу решилась прикоснуться. На листе виднелись строки, пересечённые отпечатавшимися пятнами копоти. Внизу сохранилось несколько букв.

— Это письмо?

— Копия.

— Откуда ты её взял?

— Из комнаты Рамона.

— Ты был у него?

— Копию достал Эстебан. До того, как я забрал тебя.

Она развернула лист. Почерк действительно напоминал её собственный. Наклон букв, длинные хвосты, привычная неровность в конце строки. Но подпись казалась слишком аккуратной, будто человек, копировавший её, старался не ошибиться.

Сусана провела пальцем по краю.

— Это подделка.

— Назови тех, кто был на складе.

— Я уже сказала: я никого туда не отправляла.

— Рамон. Кто ещё?

— Не знаю.

— Вальдес?

— Он врач, а не участник той засады.

— Судья?

— Какой судья?

— Тот, чья дочь собиралась выйти за Рамона.

Сусана подняла глаза.

— Ты знаешь о свадьбе?

— В городе мало что остаётся тайной.

— Судья не имел отношения к складу.

— Ты уверена?

— Нет.

— Тогда говори.

— Я не стану перечислять имена только потому, что ты решил сыграть в следователя.

— Это не игра.

— Убийство тоже не игра. Ты забыл?

В его лице что-то застыло.

— Я никого не убивал на складе.

— Но собираешься убить меня?

— Если бы собирался, ты бы не сидела здесь.

— Это не утешает. Многие убийцы сначала кормят жертву.

— Я не кормлю тебя, чтобы ты умерла. Мне нужна память.

— Тебе нужна удобная виновница.

Он резко взял лист и сжал его в кулаке. Бумага хрустнула.

— На складе погибли люди.

— Я знаю.

— Я был среди них.

— Теперь знаю.

— Ты написала, что путь свободен.

— Не писала.

— Ты знала о восточных воротах.

— Половина города знала о восточных воротах. Рамон использовал склад для своих дел.

— Кто ещё знал?

Сусана промолчала.

— Я жду.

— Ты не умеешь ждать.

— Три года ждал.

— Нет. Ты прятался три года, а теперь называешь это ожиданием.

Он обошёл стол. Сусана не сдвинулась.

— Назови имена, — произнёс Джек.

— Халил.

Он остановился.

— Что?

— Ты требуешь участников засады. Первый — Халил. Он был там.

— Я и есть Халил.

— Нет. Халил погиб.

— Не произноси это так, будто читала поминальную запись.

— Рамон показал мне фотографию сгоревшего склада. Сказал, что ты мёртв.

— Ты поверила?

— Я видела огонь.

— Этого мало.

— Для тебя, возможно. Для человека, которого каждый день заставляют смотреть на доказательства собственной вины, — достаточно.

Джек отвернулся. Он снова выглядел не человеком, а тёмным пятном на фоне окна.

— Кто ещё? — спросил он.

— Мой брат.

— Имя.

Сусана назвала его.

Джек не изменился, но пальцы на правой руке сжались.

— Он передал сведения?

— Не знаю.

— Ты должна знать.

— Я не разговаривала с ним одиннадцать дней.

— Почему?

— Потому что Рамон следил за его телефоном. Или потому, что с ним уже что-то случилось. Ты, кажется, знаешь ответ.

— Я знаю достаточно.

— Тогда скажи.

— Он жив.

У Сусаны перехватило дыхание. Она заставила себя не показать облегчения.

— Где он?

— Не здесь.

— В каком городе?

— Место я пока не назову.

— Это решать не тебе.

— Он продал сведения.

Слова прозвучали буднично, и от этого сделались страшнее.

— Кому?

— Тем, кто устроил засаду.

— Ты видел доказательства?

— Я разговаривал с ним.

— Когда?

Джек посмотрел на неё.

— Недавно.

— Он признался?

— Признался.

— В чём?

— В том, что сделал.

— Что именно сделал?

Он не ответил.

Сусана почувствовала, как в ней поднимается ярость.

— Ты врёшь.

— Нет.

— Ты говоришь, что он жив, но не называешь место. Утверждаешь, что он признался, но не говоришь в чём. Ты хочешь, чтобы я сама достроила нужную тебе историю.

— Я не обязан объяснять тебе всё.

— Обязан, если хочешь правды.

— Мне не нужны твои условия.

— Тогда получишь молчание.

Джек подошёл к двери.

— Сегодня ты останешься наверху.

— А завтра?

— Завтра снова поговорим.

— Я не назову остальных.

— Назовёшь.

— Ты можешь держать меня здесь годами, но не получишь того, чего не знаешь сам.

Он остановился.

— Что это значит?

— Ты вернулся не за местью. Ты вернулся за ответом. Но ответа у тебя нет. Есть только чужое письмо, ожоги и рассказ Рамона.

Джек медленно повернулся.

— Откуда ты знаешь, что рассказ Рамона?

— Потому что ты говоришь его словами.

В комнате стало тесно. Снаружи с моря донёсся глухой удар волны.

— Он сказал тебе, что я предала тебя?

— Да.

— Что ещё?

— Что ты был наёмником. Что работал против него. Что я передала тебе сведения, чтобы ты уничтожил его склад.

— И ты ему поверила.

— Я хотела поверить.

— Почему?

Сусана сжала край стола.

— Потому что если это была моя вина, всё имело смысл. Если я предала тебя, Рамон имел право ненавидеть меня. Если ты погиб из-за меня, я должна была жить с этим. Вина проще неизвестности.

Джек смотрел на неё, не моргая.

— Ты всё ещё считаешь себя виновной?

— Я считаю себя виновной в том, что поверила ему.

— Это не одно и то же.

— Для тех, кто заперт в чужом доме, разница невелика.

Он открыл дверь.

— Поднимайся.

— Нет.

— Сусана.

— Или что? Свяжешь? Запрёшь в подвале? Оставишь без воды? Давай. Сделай то, что умеешь.

Джек подошёл вплотную. Она ощутила запах дыма, соли и лекарственной мази. Его лицо оставалось неподвижным, но дыхание стало тяжелее.

— Не заставляй меня выбирать между тем, чтобы удержать тебя, и тем, чтобы дать тебе умереть по дороге.

— Ты уже выбрал.

— Я выбрал, чтобы ты осталась жива.

— Это не даёт тебе права владеть моей жизнью.

— Я знаю.

— Тогда почему продолжаешь?

Он посмотрел в окно.

— Потому что пока рядом Рамон, свободы у тебя нет.

— Свобода не начинается с другого тюремщика.

— Возможно.

— Не «возможно». Точно.

Джек отошёл на шаг.

— Поднимайся сама или я отнесу тебя.

Сусана увидела, что он не угрожает ради страха. Он действительно сделает это. И всё же она пошла первой. Не потому, что подчинилась, а потому, что не собиралась отдавать ему удовольствие нести её на руках.

У лестницы она остановилась.

— Если ты тронешь мою сумку, — сказала она, — я сожгу все записи.

— Чем?

— Найду способ.

— В доме нет спичек.

— Тогда подожгу себя.

Он резко поднял голову.

— Не говори так.

— Почему? Ты ведь хочешь, чтобы я осталась жива только до тех пор, пока отвечаю на вопросы.

— Не угрожай собственной жизнью.

— Не распоряжайся ею.

Сусана поднялась наверх и вошла в комнату. Джек запер дверь снаружи.

На этот раз замок повернулся медленно, словно он сам услышал в этом звуке не порядок, а признание поражения.

Она достала лист и записала новые правила:

«Не подходить к выходу. Не трогать вещи. Не кричать. Отвечать на вопросы. Еда по расписанию. Дверь заперта. Брат, по словам Джека, жив. Он утверждает, что брат продал сведения, но доказательств не показал».

Сусана перечитала запись и добавила:

«Джек боится не моего побега. Он боится, что я узнаю правду раньше него».

Внизу хлопнула дверь. Затем раздались шаги, удаляющиеся к берегу.

Сусана спрятала лист и подошла к окну. В серой воде что-то мелькнуло у самого берега — то ли обломок дерева, то ли чёрная лодка. Она долго смотрела, пока глаза не заслезились от ветра.

Потом сказала вслух, чтобы услышать собственный голос:

— Я не стану твоей пленницей.

Дом ответил скрипом старых досок.

За окном море продолжало биться о камни, и каждый удар походил на попытку открыть дверь, которую никто не собирался открывать изнутри.

ГЛАВА 8

Шрамы

На берегу Джек пробыл дольше, чем требовалось для того, чтобы набрать дров. Сусана видела его из окна: он стоял у самой кромки воды, опустив руки, и смотрел на серую полосу моря. Ветер трепал рубашку, забирался под воротник. Иногда мужчина наклонял голову, словно прислушивался к чему-то внутри себя.

Потом он исчез за домом.

Сусана отошла от окна и села на край кровати. Она старалась не думать о брате. Стоило представить его живым, как внутри поднималась надежда; надежда была опаснее страха. Рамон годами приучал её не верить хорошим новостям, а Джек теперь пользовался той же привычкой, только говорил тише.

Замок повернулся.

Джек вошёл без еды и ведра. В руках у него была небольшая жестяная коробка. Он поставил её на стол, снял пальто и бросил на стул.

Сусана осталась сидеть, не дожидаясь очередного приказа.

— Что в коробке?

— Увидишь.

— Я не трогаю твои вещи.

— Это не моя вещь.

Он открыл коробку. Внутри лежали бинты, пузырёк с лекарством, ножницы и кусок чистой ткани.

— У тебя кровь на рукаве, — сказала Сусана.

— Ничего серьёзного.

— Я не спрашивала.

— Но заметила.

Он говорил спокойно, однако пальцы его двигались медленнее обычного. Джек расстегнул рубашку, снял её и повесил на спинку стула.

Сусана смотрела не на его лицо.

Под грудью, на левом боку, кожа была стянута широкими рубцами. Одни шрамы уходили к спине, другие пересекали живот и терялись под поясом. На плече сохранились гладкие белёсые пятна, похожие на расплавленный воск. Ниже, у рёбер, кожа была тёмной, бугристой, неровной. Она не напоминала живую поверхность. Скорее то, что осталось от неё после долгой, беспощадной работы огня.

Джек заметил её взгляд.

— Смотри внимательнее.

— Я не просила показывать.

— Ты сказала, что видела пожар.

— Я видела склад.

— Нет. Ты видела его издалека. Через стекло машины, через чужую фотографию, через рассказ Рамона. Сегодня посмотришь на то, что из него вышло.

Он повернулся боком. Рубцы тянулись до лопатки, обрывались у шеи, поднимались к уху. На спине сохранился участок кожи, где ожог, вероятно, был особенно глубоким: там поверхность стала гладкой и блестящей, без единого волоска.

Сусана невольно сжала пальцы.

— Доволен?

— Пока нет.

— Ты думаешь, шрамы доказывают твою правоту?

— Они доказывают, что я был там.

— Этого никто не отрицал.

— Ты отрицала всё остальное.

Джек взял чистую ткань и провёл ею по левому боку. На ней осталось тёмное пятно.

— Сядь ближе, — сказала Сусана.

Он посмотрел на неё с недоверием.

— Зачем?

— У тебя рана разошлась.

— Я сам обработаю.

— Я вижу.

— Тогда не вмешивайся.

— Ты хотел, чтобы я смотрела. Смотри теперь сам.

Его лицо стало жёстче. Но он не застегнул рубашку и не отвернулся.

— Подойди.

Сусана встала. Она подошла к столу, взяла пузырёк и прочла потёртую этикетку.

— Что это?

— Антисептик.

— Надпись почти стёрлась. Срок годности не разобрать.

— Для того, кто ничего не понимает в лечении, ты много рассуждаешь.

— Я жила с Рамоном. Он часто приглашал врачей, когда нужно было убедить кого-то, что я больна.

— Не сравнивай его со мной.

— Ты сам дал мне повод.

Джек сел на стул. Сусана встала за его плечом и осторожно промокнула рану. Он не дёрнулся, но мышцы под её пальцами напряглись.

— Болит?

— Нет.

Она осторожно промокнула край повреждённой кожи.

— Теперь?

— Нет.

— Лжёшь.

— Тебе не нужно знать, что я чувствую.

— Тогда не требуй от меня честности.

Она снова коснулась ткани. Джек резко вдохнул. В этом звуке не было слабости, только мгновенная потеря контроля. Сусана услышала её и запомнила.

— Вот, — сказала она. — Ты всё-таки человек.

— Не радуйся.

— Я не радуюсь. Я пытаюсь понять, что заставляет человека таскать за собой живое тело и называть это доказательством.

— Ты хочешь понять?

— Да.

— Тогда смотри.

Он поднялся и подошёл к старому шкафу у стены. Достал из ящика небольшое зеркало в потемневшей раме и поставил его на стол. Стекло было мутным, в углу шла трещина.

— Встань рядом.

— Зачем?

— Ты должна увидеть себя рядом со мной.

— Я прекрасно вижу себя без твоих приказов.

— Встань.

Сусана не двинулась.

Джек сжал край стола. Под пальцами побелели костяшки.

— Ты думаешь, что огонь бывает только на стенах. Что он заканчивается, когда обрушивается крыша. Ты не слышала, как люди кричат, когда дверь не открывается. Не видела, как кожа пристаёт к одежде. Не знаешь, что остаётся от голоса после дыма.

— Я не просила тебя рассказывать.

— Нет. Ты оставила письмо.

— Поддельное письмо.

— С твоим почерком.

— С моей подписью, которую кто-то скопировал.

— Я поверил ему.

— Рамону?

Джек кивнул.

— После взрыва его люди принесли мне копию. Повторяли, что сведения передала ты. Что ты решила спасти брата и получила за это обещание: Рамон оставит твою семью в покое.

Сусана почувствовала, как холод поднимается от живота к горлу.

— Что ещё он сказал?

— Что ты знала о грузе. Что знала, кто будет внутри. Что попросила меня забрать оружие, а потом передала место тем, кто хотел убрать свидетелей.

— Ты был не один?

— Нас было шестеро.

Он произнёс это так, словно называл не людей, а цифры на старом счёте.

— Кто-нибудь выжил?

— Один.

— Ты.

— Я.

— И ты решил, что я отправила вас туда умирать.

— Что ещё мне было решать?

— Проверить письмо. Найти меня. Спросить.

— Я лежал под горящими балками.

— А потом?

— Потом у меня не было лица. Не было имени. Не было возможности вернуться к тебе и вежливо спросить, почему ты решила меня убить.

Он говорил всё громче. Впервые его голос сорвался не от боли, а от ярости.

— Ты хочешь знать, что я помню? — продолжил Джек. — Я помню, как у меня загорелась рука. Помню цепь, которая упала рядом. Помню, как кто-то бился в восточную дверь. Помню, что дверь была закрыта снаружи. А потом мне опять кажется, что я увидел тебя. Я уже понимал, что это сон, но сейчас вижу его как наяву.

Сусана нахмурилась.

— Где?

— В проёме.

— На складе?

— Ты стояла у ворот.

— Этого не было.

— Ты была в синем платье.

Она медленно покачала головой.

— В тот день на мне было серое платье.

— Значит, опять лжёшь.

— Нет. Я не была на складе.

— Ты сказала: «Я не могла иначе».

Сусана почувствовала, как сердце ударило один раз, тяжело и глухо.

— Я никогда этого не говорила.

— Говорила.

— Где?

— В огне.

Она посмотрела на него.

— Это было во сне.

Джек замер.

— Что?

— Ты видел это во сне. Или вспомнил обрывок, который потом смешался с кошмаром. Синее платье, слова, моё лицо. Ты сам не знаешь, где был, а где придумал.

— Я помню.

— Ты помнишь боль. Это не всегда одно и то же.

Он схватил зеркало и с такой силой поставил его на стол, что трещина расползлась по стеклу.

— Не смей объяснять мне мою память.

— А ты не смей превращать её в приговор.

Джек отвернулся. На несколько секунд в комнате остались только шум моря и неровное дыхание мужчины.

Сусана смотрела на его спину. Рубцы там переплетались, как следы от верёвок. Но дело было не в них. Джек стоял, втянув голову в плечи, будто ждал удара. Его рука дрожала у бедра.

На плите внизу что-то щёлкнуло.

Он резко обернулся.

Взгляд его метнулся к двери, потом к окну, затем к коробке с лекарствами. Лицо стало белее, чем прежде.

Сусана почувствовала запах горелого.

— Ты оставил огонь?

Джек не ответил. Он вышел из комнаты так быстро, что задел плечом косяк. Сусана пошла следом, забыв о запрете. На кухне у стены чадила старая керосиновая лампа. Пламя было маленьким, жёлтым, но Джек смотрел на него так, будто перед ним снова рушилась крыша.

Он судорожно повернул колёсико, опуская фитиль. Огненный язычок исчез.

Только тогда он заметил Сусану.

— Я сказал оставаться наверху.

— Ты испугался.

— Нет.

— У тебя руки трясутся.

— Иди в комнату.

— Ты боишься огня.

Он подошёл к ней вплотную.

— Замолчи.

— Боишься не того, что он причинит мне. Того, что снова окажешься там.

— Замолчи.

— Поэтому ты не спишь. Поэтому держишь дверь открытой, пока сам не стоишь рядом. Поэтому просыпаешься от каждого звука.

— Замолчи!

Крик ударил о стены. Джек мгновенно зажал рот ладонью, словно сам испугался собственного голоса.

Сусана не шевельнулась.

— Ты вернулся не потому, что помнишь всё. Ты вернулся потому, что не можешь вынести, что не помнишь.

Он убрал руку.

— Ты ничего обо мне не знаешь.

— Я знаю, что ты каждый раз смотришь на выход, когда слышишь треск. Знаю, что не оставляешь открытого огня. Знаю, что боль терпишь до тех пор, пока она не начинает сочиться сквозь одежду. И знаю, что хочешь обвинить меня сильнее, чем хочешь узнать правду.

— Я знаю правду.

— Тогда почему ты всё ещё спрашиваешь?

Он посмотрел на неё. В его глазах не было слёз, но в них появилась такая усталость, что Сусана на мгновение забыла о страхе.

— Потому что ты можешь сказать, что это была не ты, — произнёс он.

— Я уже сказала.

— Одних слов мало.

— Для тебя мало всё, что не возвращает прошлое.

— Я не могу его вернуть.

— И поэтому пытаешься заставить меня жить внутри него вместе с тобой.

Джек провёл рукой по лицу. Пальцы зацепили рубец у виска.

— Я думал, что если найду тебя, станет легче.

— Стало?

— Нет.