Read the book: «Ведьма из Сызрани. Водяной женится»

Глава 1. Влюбился

В начале июня, в четверг, в шесть утра, Прохор Волгович вызвал Василису на затон.

Не попросил прийти. Не дождался хлеба и махорки, как положено. Вызвал. Это было впервые за все три года, что Василиса его знала.

Случилось это так. Василиса проснулась от того, что в доме тринадцать на Верхне-Кирпичной зашумела вода. Везде. Сразу. В кране на кухне. В рукомойнике. В бочке под водостоком. В ведре у печки, где Фрол Евсеич держал воду для теста. В детской бутылочке, которая стояла на столе, — вода в ней поднялась, вспенилась и сложилась в маленький водоворот.

А из водоворота сказали — глухо, булькающе, но вполне отчётливо:

— Агафьина. Приходи. Сейчас. Дело есть.

Бутылочка утихла.

Василиса стояла посреди кухни в ночной рубашке и смотрела на неё.

— Это что было? — спросила она.

Модест на печке открыл один глаз.

— Прохор, — сказал он. — Через воду говорил. Он так умеет. Редко. Последний раз — в семьдесят шестом, Агафье. Когда ревизора из полыньи надо было тащить.

— Что-то случилось?

— Раз через бутылочку — случилось, — сказал Модест. И закрыл глаз. — Иди. Я дома. С детьми.

Гаша и Алёша спали. Им было по год и три месяца. Гаша спала, раскинувшись поперёк кроватки, с Модестовым хвостом в кулаке — Модест специально свесил его с печки, кроватка стояла вплотную. Алёша спал на боку, с черепашкой Касей на подушке и медным бакенным фонариком в обнимку. Фонарик горел. Тихо, ровно. Алёша зажигал его сам, каждый вечер, пальцем, — и тот горел до утра.

На краю кроватки сидела Устя. Маленькая, серая, в льняном платье с пушицей по подолу и в серых валенках тридцатого размера. Пряла. Не спала. Кикиморы, как выяснилось, вообще почти не спят.

— Иди, хозяйка, — сказала она тихо. — Я посижу.

Василиса накинула бабушкин халат. Сунула ноги в резиновые сапоги. Захватила, на всякий случай, буханку бородинского и пачку махорки — они всегда лежали на полке у двери, для таких случаев. И пошла на затон.

Над Волгой стоял туман. Июньский, тёплый, молочный. Солнце только вставало над Жигулями, и туман светился изнутри розовым. Старые баржи у затона стояли в нём, как корабли-призраки. Где-то кричала цапля.

Бабушкин камень был мокрый от росы.

Прохор Волгович ждал. Уже. Не в воде — на берегу. Сидел на мелководье, по пояс, огромный, с зелёной бородой, разметавшейся по воде, как водоросли. И курил трубку. Нервно. Быстро. Затяжка за затяжкой.

Таким Василиса его не видела никогда.

— Агафьина, — сказал он, увидев её. — Пришла.

— Пришла, Прохор Волгович. Что случилось?

Водяной долго молчал. Курил. Смотрел на воду. Потом вынул трубку изо рта. Посмотрел на Василису. Мутными зелёными глазами. И в этих глазах было что-то совершенно новое. Растерянность. Смущение. И что-то ещё — Василиса не сразу поняла что.

— Агафьина, — сказал водяной. — Сватать надо.

Василиса моргнула.

— Кого?

— Меня, — сказал Прохор Волгович.

Над затоном было тихо. Только цапля кричала где-то в тумане.

— Вас, — повторила Василиса.

— Меня, — сказал водяной. И отвернулся. Борода у него — Василиса не поверила своим глазам — порозовела. Серо-голубая кожа на щеках, под бородой, пошла розовыми пятнами. — Влюбился я. Вот.

Василиса медленно села на камень. Прямо на мокрый.

— Прохор Волгович, — сказала она осторожно. — Вам сколько лет?

— Четыре тысячи, — сказал водяной. — Или пять. Я не считал. Я был, когда тут ещё мамонты ходили. Помню одного. Рыжий был. Тонул у Батраков. Я вытащил.

— И вы… первый раз?

— Первый, — сказал водяной. Глухо. — Ни разу. За всю жизнь. Ни русалки. Ни водяницы. Ни берегини. Никого. — Он затянулся. — Я думал — не бывает так у нас. У рек. Мы — текём. Нам не до того.

— А в кого?

Прохор Волгович помолчал. Долго.

Потом сказал. Тихо. Почти шёпотом — насколько может шептать существо, чей голос заставляет дрожать камни.

— В Неё.

Он показал трубкой. Вверх по течению. На север. Туда, где за туманом, за поворотом реки, за Жигулями, — стояла плотина.

— В Жигулёвское море, — сказал Прохор Волгович. — В Хозяйку.

Василиса знала про Жигулёвское море. Все в Поволжье знали.

В пятидесятых годах прошлого века под Жигулями построили гидроэлектростанцию. Огромную. Перегородили Волгу плотиной. Выше плотины река разлилась. На сотни километров. Затопила деревни, сёла, луга, леса. Целый город — Ставрополь-на-Волге, старинный, купеческий, — ушёл под воду. Жителей переселили. Новый город построили на берегу — назвали потом Тольятти. А разлившуюся реку выше плотины назвали Куйбышевским водохранилищем.

А люди — Жигулёвским морем.

Потому что оно и было как море. С одного берега другой не видно. Волны. Штормы. Чайки.

— Она молодая, — сказал Прохор Волгович. — Семьдесят лет. Девчонка совсем. — Он помолчал. — Я её раньше не видел. Никогда. Между нами — плотина. Бетон. Железо. Турбины. Я — внизу. Она — вверху. Семьдесят лет рядом — и ни разу.

— А как же вы…

— Весной, — сказал водяной. — В половодье. Воды много было. Они там, на плотине, водосброс открыли. Все затворы. На час. Чтоб лишнюю воду спустить. — Он закрыл глаза. — И вода её — сверху — пошла ко мне. Вниз. Через затворы. Её вода. Я почуял. Я подплыл. К самой плотине. Под водосброс. Где пена.

— И что?

— И увидел, — сказал Прохор Волгович. Шёпотом. — Её. В пене. В водосбросе. Одну минуту. Она выглянула. Посмотреть, куда её вода уходит. — Он открыл глаза. — Агафьина. Я четыре тысячи лет на воду смотрю. Я всякую воду видел. Ледниковую. Весеннюю. Грозовую. Морскую — у Астрахани, где Каспий. — Голос у него дрогнул. — А такой — не видел.

— Какой?

Водяной долго подбирал слова.

— Синей, — сказал он наконец. — Синей-синей. Как небо в мае. Глаза — синие. Волосы — синие, как вода на глубине, когда солнце сверху. Лицо — белое. Как пена. — Он помолчал. — Гордая. Посмотрела на меня. Сверху. С плотины. Как на тину. Сказала: «Ты кто такой?» Я сказал: «Прохор. Волгович. Здешний». Она сказала: «Речной». Вот так. «Речной». Как будто — «деревенский». — Он затянулся. — И затворы закрылись. И всё.

Василиса смотрела на него.

Огромный водяной. Четыре тысячи лет. С ракушками в бороде. Розовый от смущения. С трубкой, которая дрожала у него в руке.

— Прохор Волгович, — сказала она мягко. — А почему вы ко мне пришли? Я же ведьма. Я узел держу. Я не сваха.

— А кто ещё? — сказал водяной. — Пелагея? Она с Шаповаловым на маяке. Старая. Сказала — на пенсии. Я её ещё в мае спрашивал. Через Сенгилей. Она сказала — «Прохор, я двести лет сватала, хватит».

— А Евдокия Марковна?

— Евдокии сто пятнадцать, — сказал Прохор. — Она в Москве. В коммуналке. Ей до Жигулей не доехать.

— Римма Гареевна?

— Римма — в Москве. Председатель. Занята.

Он посмотрел на Василису.

— А ты — тут. Ты — Агафьина. Ты меня будила. Песню мне пела. Весь город мне пел. — Он помолчал. — Ты мне письменное приглашение на свадьбу прислала. С печатью. Первое за четыре тысячи лет. — Пауза. — Агафьина. Мне больше некого просить.

Василиса молчала.

Солнце поднялось над Жигулями. Туман над затоном начал рассеиваться. Стало видно Волгу — широкую, медленную, сверкающую.

— Прохор Волгович, — сказала Василиса. — Я не умею сватать. Совсем. Я один раз в жизни видела, как сватают. Это Пелагея Саввишна нас с Егором в ЗАГСе сосватала. Задним числом. В общем, я не умею.

— Научишься, — сказал водяной. — Агафья тоже не умела. Корову на крышу в семь месяцев закидывала. А потом — научилась.

— Это другое.

— То же самое, — сказал Прохор Волгович. — Всё — то же самое. — Он посмотрел на неё. Мутными зелёными глазами. Совсем без надежды. — Агафьина. Я тебе свадьбу отпраздновал. Я тебя из вихря ловил. Я тебе камень Анжелкин на дно унёс. Я Шаповалову Волгу показал. Я тебя четыре года знаю. — Он помолчал. — Я ни разу ничего не просил. Ни у тебя. Ни у Агафьи. Ни у кого. Четыре тысячи лет.

— Я знаю, — тихо сказала Василиса.

— А сейчас — прошу, — сказал водяной.

Василиса долго смотрела на него.

Потом встала с камня. Отряхнула мокрый халат.

— Хорошо, — сказала она. — Попробую.

Прохор Волгович выдохнул. Так, что по затону прошла волна до самых барж.

— Спасибо, — сказал он. Совсем тихо.

И вдруг — неожиданно — улыбнулся. Широко. Во всю бороду. Как мальчишка.

— Её зовут Марина, — сказал он. — Марина Ставровна. Я узнал. У чаек спросил.

Глава 2. Сваха на пенсии

— Нет, — сказала Пелагея Саввишна в трубку.

— Пелагея Саввишна…

— Нет, деточка, — повторила бывшая сваха. Голос у неё был ласковый, но твёрдый. Как у учительницы, которая не даст списать. — Я на пенсии. Двести лет сватала. Хватит. Я тут фонари с Глебом зажигаю. Музей бакенщиков открываю. Экскурсии вожу. Мне хорошо.

— Это Прохор Волгович. Он очень просит.

В трубке помолчали.

— Я знаю, что Прохор, — сказала Пелагея Саввишна. — Он ко мне в мае приплывал. К маяку. Сидел в воде у берега. Всю ночь. Рассказывал. Про синие глаза. Про пену. Про «речной». — Она вздохнула. — Глеб полночи фонарь держал над водой, чтоб ему светлее было.

— И вы отказали?

— Отказала, — сказала Пелагея. — Не потому, что не хочу. Потому что не могу. — Пауза. — Деточка, я — сваха человечья. Я людей сватала. Купцов, мещан, дворян. Ну, ведьм. Ну, один раз — тебя с Егором. А тут — водяной. С водохранилищем. Через плотину. — Она помолчала. — Я не знаю, как это делается. Никто не знает. Такого не было никогда.

— Пелагея Саввишна. Ну хоть посмотрите. Хоть нитки.

Пелагея долго молчала.

— Посмотреть могу, — сказала она наконец. — Посмотреть — не сватать. Приеду в субботу. С Глебом. На автобусе. С пересадкой в Ульяновске.

Она приехала в субботу. Как обещала.

Пелагея Саввишна Шаповалова за три года на маяке загорела, окрепла и как будто стала моложе. Волосы — тёмные с проседью — заплетены в косу. Платье — светлое, льняное, в мелкий голубой цветочек. Никакого чёрного. Никакой камеи. На руке — простое серебряное кольцо. Глеб Борисович — рядом, с бакенным фонарём, как всегда.

Они пошли на затон втроём. Пелагея, Глеб и Василиса. Модест увязался следом — «я при всех сватовствах в этом роду был, я и при этом буду». Ещё увязался Еремей Касьянович — он приехал в пятницу, на свой обычный четверг, но задержался, «потому что, голубушка, такое раз в четыре тысячи лет бывает, нельзя пропустить».

Прохор Волгович ждал на мелководье у бабушкиного камня. В бороде — новые ракушки, отполированные до блеска. Блесна — тоже отполирована. Водоросли — расчёсаны. Он, кажется, готовился.

Пелагея Саввишна встала на камень. Посмотрела на водяного. Долго. Сверху вниз. Как смотрит сваха.

— Прохор, — сказала она. — Покажи нитку.

— Какую?

— Сам знаешь, — сказала Пелагея. — К ней.

Прохор Волгович покраснел — по бороде пошли розовые пятна — и закрыл глаза.

Василиса повернула ручку настройки.

И увидела.

От водяного — от огромной серо-голубой груди, из-под бороды — тянулась нитка. Вверх по течению. На север. Через затон, через Волгу, через Сызрань, через Октябрьск, через Жигули. Далеко. Очень далеко. Туда, где плотина.

Нитка была — странная. Василиса таких не видела никогда. Не золотая, не серебряная. Зелёно-голубая. Как вода на мелководье в солнечный день. Широкая — как река. И живая — по ней шли волны. Медленные, тяжёлые, как приливы.

И она упиралась — в плотину.

В серую, тяжёлую, бетонную стену. Прямо в неё. И — не проходила. Растекалась по бетону. Билась о него. Как волна о мол.

— Ох, — сказала Пелагея Саввишна. Тихо. — Ох, Прохор.

— Что? — спросил водяной, не открывая глаз.

— Сильная, — сказала Пелагея. — Сильная нитка. Я такой не видела. Даже у Степана… — Она осеклась. Помолчала. — Сильная. Четыре тысячи лет копилась. А теперь — вот.

— А у неё? — спросил водяной. Открыл глаза. — У неё ко мне — есть?

Пелагея Саввишна прищурилась. Посмотрела туда, на север. За Жигули. За плотину. Долго. Глеб Борисович держал над ней бакенный фонарь — хотя было утро, светло, солнце.

— Не вижу, — сказала Пелагея наконец. — Плотина мешает. Бетон. Железо. Сквозь бетон нитки плохо видно. — Она помолчала. — Что-то там есть. На той стороне. Но что — не разберу.

Прохор Волгович опустил голову. Борода легла на воду.

— Значит — нету, — сказал он глухо.

— Я сказала — не вижу, — строго поправила Пелагея. — Не вижу — не значит нету. — Она помолчала. — Чтоб увидеть — надо туда. На ту сторону. К ней.

Она слезла с камня. Посмотрела на Василису.

— Деточка, — сказала она. — Ты знаешь, как сватают?

— Нет, — сказала Василиса.

— Тогда слушай, — сказала Пелагея Саввишна. И села на камень рядом с ней. — Расскажу. Я двести лет этим занималась. Я знаю. — Она загибала пальцы. — Первое. Сваха идёт в дом к невесте. С гостинцами. С подарками. От жениха. Говорит: «У вас — товар, у нас — купец». Это — разведка. Посмотреть, что там. Кто там. Чем дышат. Что любят. Чего хотят.

— Это я могу, — сказала Василиса.

— Второе, — продолжала Пелагея. — Если невеста не против — смотрины. Жених приходит к невесте. Смотрят друг на друга. При всех. При родне. При свахе. — Она помолчала. — Если понравились — рукобитье. Договор. Сговор. Дата свадьбы.

— А если не понравились?

— Тогда — всё, — сказала Пелагея. — Тогда — до свидания.

Прохор Волгович в воде тяжело вздохнул.

— Третье, — сказала Пелагея. — Самое главное. — Она посмотрела на Василису. — Невеста может испытание дать. Жениху. Задание. Чтобы проверить. Хорош ли. Любит ли. Достоин ли. — Она помолчала. — Морская — даст. Обязательно. Они, морские, гордые.

— Откуда вы знаете? Вы же сказали — водяных не сватали.

— Водяных — не сватала, — согласилась Пелагея Саввишна. — А гордых невест — сватала. Сотни. — Она улыбнулась. — Деточка, гордая невеста — она везде гордая. Хоть купеческая дочь, хоть водохранилище. Разницы нет.

Еремей Касьянович, стоявший у воды, тихо засмеялся.

— А вы? — спросила Василиса Пелагею. — Вы с нами поедете? Туда? К ней?

Пелагея Саввишна долго смотрела на воду. На Прохора. На его зелёно-голубую нитку, упирающуюся в плотину за сто километров.

— Я на пенсии, — сказала она наконец.

— Я знаю.

— Я двести лет сватала.

— Знаю.

— Я обещала Глебу — больше никогда.

Глеб Борисович, стоявший рядом с фонарём, кашлянул.

— Поля, — сказал он мягко. — Я не помню, чтобы ты мне такое обещала.

Пелагея Саввишна посмотрела на мужа. Долго.

— Не обещала, — признала она. — Сама себе обещала.

— Ну, — сказал Глеб Борисович, — сама себе — можно и нарушить. Один раз. — Он помолчал. — Для Прохора.

Пелагея смотрела на него. Потом — на Прохора. Потом — на Василису.

Вздохнула.

— Консультантом, — сказала она. — Только консультантом. Сватать будешь ты, деточка. Я — рядом. Подсказывать.

Прохор Волгович поднял голову из воды. Мокрая борода. Розовые пятна. Мутные зелёные глаза — полные надежды.

— Правда? — сказал он.

— Правда, — сказала Пелагея Саввишна. — Но учти, Прохор. Речной с морской. Да ещё через плотину. — Она покачала головой. — Это, Прохор, хуже, чем купец с ведьмой. Это хуже, чем участковый с ведьмой. Это — ничего хуже я не видела.

— Я знаю, — сказал водяной.

— И ещё учти, — сказала Пелагея. — Я тебе её не обещаю. Я тебе — дорогу покажу. А пройдёшь ли — это ты. Свахи только дорогу показывают.

— Знаю, — сказал Прохор Волгович. — Это ты на свадьбе Евграфовой говорила. Я слышал. Из Сызранки.

Пелагея Саввишна замерла.

Потом засмеялась. Тихо. Как девчонка.

— Помнишь, — сказала она.

— Я всё помню, — сказал водяной. — Я ж река.