Read the book: «Ласточка для миллиардера»

Шампанское за восемьсот евро.

Если бы мне год назад сказали, что я буду стоять на палубе сорокаметровой яхты у берегов Позитано в белой рубашке и с подносом в руках, я бы не поверила. Если бы сказали, что я буду мечтать, чтобы этот вечер поскорее закончился, не поверила бы тем более.

— Дарья, бокалы на корму, быстро! — прошипела Джина, проносясь мимо меня с таким лицом, будто на борту горит пожар. — И улыбайся. Ты не на похоронах.

Я улыбнулась. За эту улыбку мне платили сто двадцать евро за вечер, и этих денег хватало ровно на то, чтобы заплатить за комнату в Неаполе, где из окна видно только чужое бельё и кусочек неба размером с почтовую марку.

Закат заливал побережье расплавленным золотом. Солнце медленно опускалось к горизонту, и море под ним менялось каждую минуту: из лазурного становилось бирюзовым, потом медным, потом тёмно-сиреневым, как спелый инжир. Розовые, лимонные, терракотовые домики Позитано карабкались по отвесной скале, цеплялись друг за друга балконами и террасами, будто кто-то высыпал на склон коробку разноцветного драже. Купол церкви у самого пляжа, выложенный жёлтой и зелёной майоликой, вспыхивал в последних лучах, как шкатулка с драгоценностями. Над ним кружили чайки. С берега тянуло жасмином, нагретым камнем и солью, а в бухте покачивались белые лодки, и их тени лежали прямо на песчаном дне, такой прозрачной была вода.

Я третий год жила в Италии и до сих пор не привыкла к этой красоте. Она каждый раз била под дых.

Только смотреть на неё мне было некогда.

На палубе «Серены» собралось человек сорок. Женщины в шёлке, на котором не было ни одной складки. Мужчины в льняных рубашках, стоивших как моя годовая стипендия. Смех, звон бокалов, запах дорогих духов и солёного ветра. Говорили по-итальянски, по-английски, кто-то по-французски. Никто из них меня не видел. Я была частью интерьера, как белые диванные подушки или серебряные вёдра со льдом.

И это меня устраивало. Ровно до той секунды, когда яхту качнуло.

Волна от проходящего катера ударила в борт. Палуба ушла из-под ног. Поднос накренился, и бутылка Dom Pérignon, которую я несла к столу у кормы, выскользнула и опрокинулась прямо на мужчину, стоявшего ко мне спиной.

Пенная струя ударила ему в плечо и потекла по белоснежной рубашке.

Вокруг стало тихо. Не совсем, конечно, музыка продолжала играть, но мне показалось, что весь мир затаил дыхание.

Мужчина медленно обернулся.

Я видела много красивых итальянцев. Здесь красивых мужчин было больше, чем некрасивых, это знает каждая иностранка, прожившая в стране хотя бы месяц. Но этот был другим. Высокий, широкоплечий, с тёмными волосами, небрежно откинутыми назад, и лицом, будто вырезанным из того же камня, что и статуи в моей академии. Резкие скулы, жёсткая линия губ, лёгкая щетина. И глаза. Не карие, как я ожидала, а светлые, серо-зелёные, холодные, как море в феврале.

Он посмотрел на свою рубашку. Потом на меня.

— Простите, — выдохнула я по-итальянски. — Пожалуйста, простите, яхту качнуло, я сейчас всё...

Я схватила салфетку и потянулась к его плечу. Он перехватил моё запястье. Не больно, но так, что я замерла.

— Не трогайте, — сказал он тихо. Голос был низким, ровным, без капли эмоций. — Вы и так сделали достаточно.

— Я заплачу за химчистку.

В уголке его губ мелькнуло что-то похожее на усмешку.

— Эта рубашка стоит больше, чем вы зарабатываете за месяц. А бутылка, которую вы вылили, восемьсот евро. Вы уверены, что хотите платить?

Щёки вспыхнули. Он сказал это не громко, но рядом стояли люди, и я услышала, как кто-то хихикнул.

— Тогда вычтите из моей зарплаты, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. Мама всегда говорила: «Дашенька, ты можешь быть бедной, но опускать голову ты не имеешь права». — Я отработаю.

Он несколько секунд рассматривал меня так, будто увидел что-то неожиданное. Потом отпустил моё запястье.

— Откуда вы?

— Из России.

— Конечно, — произнёс он так, будто это всё объясняло, развернулся и ушёл к трапу на нижнюю палубу, на ходу расстёгивая мокрую рубашку.

— Ты знаешь, кто это? — Джина вцепилась мне в локоть. Её лицо стало серым под слоем тонального крема. — Ты хоть понимаешь, на кого ты вылила шампанское?

— На мужчину, который считает, что все вокруг ему что-то должны.

— Это Данте Морелли! — простонала она. — Это его яхта! Это его вечер! Мы работаем на его семью, Дарья! Morelli Group, отели, верфь в Сорренто... О мадонна, нас больше никогда не позовут.

Я слышала эту фамилию. В Кампании её слышали все. Самый роскошный отель на скале в Равелло. Яхты, которые строят на верфи под Сорренто для арабских шейхов и американских звёзд. Ходили слухи, что половина побережья так или иначе принадлежит этой семье.

— Иди на камбуз и не показывайся, — приказала Джина. — Я поговорю с капитаном.

На камбуз я так и не дошла.

У лестницы, ведущей на верхнюю палубу, меня остановил грузный мужчина лет пятидесяти с красным лицом и расстёгнутым воротом рубашки. От него пахло виски.

— Bella, — протянул он, перегородив мне дорогу. — Куда ты так спешишь? Русская, да? Я слышал. Люблю русских девушек. Вы такие... сговорчивые.

— Пропустите, пожалуйста.

— А если не пропущу? — Его ладонь легла мне на талию и поползла ниже.

Я отшатнулась, но за спиной был поручень. Дальше только вода.

— Уберите руку.

— Сколько? — Он наклонился ближе, и меня замутило от запаха алкоголя. — Двести? Пятьсот? Я не жадный.

Я уже подняла руку, чтобы ударить его, и плевать, что меня уволят, но меня опередили.

— Риккардо.

Одно слово. Спокойное, почти ленивое. Но мужчина отдёрнул руку так, будто обжёгся.

Данте Морелли стоял в двух шагах от нас. Уже в другой рубашке, чёрной, с закатанными рукавами. На запястье поблёскивали часы.

— Данте, мы просто разговаривали, — пробормотал Риккардо.

— Мой водитель отвезёт тебя на берег. Катер у правого борта. Сейчас.

— Но...

— Сейчас, Риккардо. И передай отцу, что сделка по марине в Амальфи обсуждаться не будет.

Риккардо побагровел ещё сильнее, но ничего не сказал. Просто ушёл, задев меня плечом.

Я выдохнула. Руки дрожали, и я сжала их в кулаки, чтобы он не заметил.

— Спасибо, — сказала я.

Данте посмотрел на меня сверху вниз.

— Не благодарите. Я сделал это не ради вас. Мне не нужны скандалы на моей яхте. — Пауза. — А вам совет: если не хотите, чтобы мужчины предлагали вам деньги, не работайте там, где у мужчин много денег.

Я задохнулась от возмущения.

— То есть это я виновата?

— Я этого не говорил.

— Вы сказали именно это. — Голос сорвался, но я продолжила: — Знаете, синьор Морелли, я работаю здесь, потому что мне нужно платить за учёбу и за жильё. Я не продаюсь. Ни за пятьсот евро, ни за пять тысяч, ни за всю вашу яхту.

Несколько секунд он молчал. В его светлых глазах что-то изменилось, будто по поверхности льда прошла трещина.

— Посмотрим, — сказал он наконец и ушёл.

Посмотрим. Что он хотел этим сказать?

Я спряталась на корме, за надстройкой, где никого не было. Мне нужно было пять минут, чтобы перестать дрожать. Солнце уже село, небо стало лиловым, на берегу зажглись огни.

— Вам тоже здесь тесно, синьорина?

Я вздрогнула. В плетёном кресле у самого борта сидел старик. Я не заметила его сразу: он почти сливался с темнотой. Седые волосы, светлый льняной пиджак, трость с серебряным набалдашником. Лицо, изрезанное морщинами, но глаза живые, тёмные, внимательные.

— Простите, я не хотела мешать.

— Вы не мешаете. Вы единственный человек на этой яхте, который не пытается мне что-то продать. — Он улыбнулся. — Принесёте старику воды? Без газа, без льда и, ради всего святого, без лимона.

Я принесла. Он сделал глоток и вдруг замер, глядя на мою шею.

На тонкой цепочке у меня висел мамин медальон. Серебряный, потёртый, с гравировкой: маленькая ласточка, раскинувшая крылья. Я никогда его не снимала.

— Откуда это у вас? — Голос старика изменился. Стал хриплым, напряжённым.

— Это мамино.

— Как зовут вашу мать?

Странный вопрос. Но в его взгляде было что-то такое, что я ответила.

— Анна. Анна Миронова. Она умерла два года назад.

Старик закрыл глаза. Его пальцы на набалдашнике трости побелели.

— Анна, — повторил он едва слышно. И добавил по-русски, с сильным акцентом, но правильно: — Ласточка.

У меня по спине побежали мурашки. Так меня в детстве называла мама. Ласточка. Никто больше в мире этого не знал.

— Вы знали мою маму? — прошептала я.

Он открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент из темноты вышел Данте.

— Нонно, тебе пора отдыхать. Врач сказал не больше часа.

Дед. Этот старик был его дедом.

Данте перевёл взгляд на меня, и его лицо стало ещё холоднее.

— Опять вы. Что вам нужно от моего деда?

— Ничего, я просто принесла воды...

— Данте, — старик поднял руку. — Оставь девочку.

— Нонно, ты не знаешь, кто она. Сегодня она облила меня шампанским, а сейчас уже сидит рядом с тобой. Слишком много совпадений для одного вечера.

Витторио Морелли, а это мог быть только он, основатель империи, о котором писали все газеты Кампании, посмотрел на внука долгим тяжёлым взглядом.

— Ты прав, мальчик мой. Совпадений не бывает. — И, повернувшись ко мне, тихо сказал: — Как тебя зовут?

— Дарья.

— Дарья. Дарья Миронова. — Он кивнул, словно запоминая. — Прости меня, Дарья.

— За что?

Но он уже поднимался, опираясь на руку внука, и не ответил.

Через час Джина сообщила, что я уволена. Через два я сидела на пристани в Позитано и ждала последний автобус до Сорренто. Ноги гудели, в кармане было сорок евро, а в голове крутилось одно: «Ласточка». Откуда этот старик знал?

В час ночи, когда я наконец добралась до своей комнаты в Неаполе, телефон завибрировал. Незнакомый итальянский номер.

— Синьорина Дарья Миронова? — Мужской голос, сухой, официальный. — Вас беспокоит нотариальная контора Бальди, Амальфи. Мне очень жаль сообщать вам это так поздно. Сегодня ночью скончался синьор Витторио Морелли.

Я опустилась на кровать.

— Но я... я видела его несколько часов назад.

— Сердце. — Пауза. — Синьорина, вы упомянуты в завещании синьора Морелли. Ваше присутствие на оглашении в пятницу на вилле Морелли в Равелло обязательно.

— Здесь какая-то ошибка. Я видела его один раз в жизни.

— Ошибки нет, синьорина. Синьор Морелли внёс изменения в завещание три недели назад. И ваше имя стоит в нём первым.