Read the book: «Шаг на встречу»
Глава 1
Москва встречала октябрь золотом на бульварах и тем особым, стеклянным холодом по утрам, который бодрит сильнее кофе. Максим Раевский любил этот город именно таким — быстрым, равнодушным, готовым дать всё, если ты не боишься брать.
А Максим не боялся никогда.
Ему было двадцать девять, и он давно перестал удивляться собственной удаче — принимал её как погоду, как данность, с которой не спорят. Отец, Дмитрий Аркадьевич Раевский, поднял строительный холдинг из руин девяностых, а потом, за три года до смерти, безропотно передал сыну не столько дело, сколько инстинкт: не ждать разрешения, брать самому. Максим этот инстинкт не растратил — развил. Открыл своё маркетинговое агентство, когда все вокруг говорили, что рынок перегрет, и через пять лет «Raevsky & Bykov» обслуживало половину крупных ритейлеров страны.
Партнёром был Егор — друг ещё со второго курса Плехановки, человек с идеальной улыбкой и способностью нравиться клиентам с первой минуты. Максим придумывал стратегии, Егор их продавал. Отличная связка, думал Максим. Годами думал.
Сегодня был четверг, и четверг означал одно: вечером — трасса.
— Ты серьёзно опять на этом своём звере? — Кристина сидела на подлокотнике дивана в его квартире на Патриарших, протянув свои красивые ноги на диван, и смотрела на него с той смесью восхищения и лёгкого упрёка, которая давно стала частью их отношений. — Максим, тебе двадцать девять, а не девятнадцать.
— Именно поэтому надо успеть, пока не тридцать, — он улыбнулся, застёгивая молнию на кожаной куртке. — Возраст — это же не про цифры, детка. Это про то, когда ты перестаёшь чувствовать скорость.
— Ты никогда не перестанешь. — Она закатила глаза, но улыбнулась, вставая и оправляя платье. — Просто вернись живым, ладно? У нас через две недели годовщина, я уже заказала столик в «Сахалине».
— Годовщина. — Он на секунду замер, посмотрел на неё — красивую, ухоженную, уверенную в себе женщину, с которой они встречались уже два года и всё чаще ловил себя на мысли, что пора сделать следующий шаг. Родители умерли, и некому было спросить «а ты уверен», но иногда ему казалось, что даже без вопроса ответ у него готов. — Я помню. Может, закажем заодно кольцо?
Кристина рассмеялась, но в глазах на секунду мелькнуло что-то настоящее, почти детское.
— Только если самое лучшее.
— У меня других вариантов не бывает, — он подмигнул и вышел, оставив ее одну наслаждаться его предложением.
Мотоцикл ждал в подземном паркинге — чёрный «Дукати», единственная вещь, которую Максим действительно любил не за статус, а за ощущение, которое она дарила: чувство полной концентрации, когда весь мир сжимается до дороги перед тобой, и в это время не существует ни отца, которого больше нет, ни компании, ни отношений, ни вообще ничего, кроме скорости и собственного тела, идеально ей подчинённого.
Друзья звали его за эти вечера «безумцем», но Максим считал иначе. Безумец — это тот, кто не контролирует ситуацию. А он контролировал всегда. Знал каждый поворот трассы, знал, когда можно выжать сто восемьдесят, а когда сбросить до ста. У него был инстинкт — тот самый, отцовский, — и этот инстинкт ни разу его не подвёл.
— Куда сегодня? — спросил по громкой связи Дима, его личный помощник, которому он перед выездом ставил задачи на завтра на утро. Дима за много лет уже давно стал не просто правой рукой, но другом, на которого всегда можно положиться.
— На Ленинградку.
— Максим Дмитриевич, я утром позвоню, чтобы убедиться, что все в порядке…
— Дим, — рассмеялся Максим, выезжая из паркинга в вечерний город, — расслабься. Со мной ничего никогда не случится. Проверено годами.
Он не знал тогда, что это последняя фраза, которую он произнесёт как прежний человек.
Трасса за городом была почти пустой — час поздний, будни, только редкие фуры тащились по правому ряду, мигая аварийками на неровностях. Максим прибавил газу, чувствуя, как холодный воздух режет лицо через щель забрала, как вибрация двигателя отдаётся в костях, как весь этот вечер — Кристина, годовщина, разговоры про кольцо, компания, договоры, всё то, чем была набита его жизнь, — растворяется, оставляя только дорогу, ночь и стремительное, пьянящее чувство, что он бессмертен.
Спидометр показывал сто шестьдесят, когда впереди из бокового съезда, вопреки всем правилам, начала выруливать легковушка — водитель явно не заметил мотоцикл в темноте, или заметил слишком поздно, или просто был пьян, что бы это ни было, — не имело уже значения.
Максим среагировал мгновенно, как реагировал всегда. Резкое торможение, попытка уйти влево, в свободную полосу.
Но в этот единственный раз мир не подчинился его инстинкту.
Заднее колесо занесло на влажном асфальте. Мотоцикл вышел из-под контроля быстрее, чем сознание успело это осознать — Максим почувствовал, как его отрывает от седла, как он летит, кувыркаясь, теряя ориентацию в пространстве, а потом раздался звук, который он запомнит — если запомнит вообще что-либо — как последний звук своей прежней жизни: глухой, страшный удар о бетонное ограждение разделительной полосы.
А потом — темнота.
Абсолютная, ничем не нарушаемая темнота, в которой не было ни скорости, ни адреналина, ни уверенности в собственной неуязвимости — ничего из того, чем был соткан Максим Раевский до этой секунды.
