Read the book: «Удивительные истории о соседях»

Name: Удивительные истории о соседях
ISBN: 978-5-17-177729-6

Font::

Дизайн обложки: Юлия Межова

В оформлении обложки использована иллюстрация Юлии Межовой

Дарья Бобылёва
Соль земли

На третьем этаже кирпичного углового дома, который одним боком примыкал к дому с мозаикой на фасаде, а другим – к дому с аркой, жил одинокий Лев Вениаминович. Казалось, что всегда он был немолод, всегда заворачивал длинные жидковатые волосы в «гульку» на затылке и носил шерстяной берет. Мы из года в год не могли понять, чем же он зарабатывает себе на жизнь: Лев Вениаминович то строчил, ночами в тетрадях, а потом их выбрасывал, то уезжал на конференцию в Пермь, то целыми неделями не выходил из дома, все время посвящая чтению книг и, очевидно, размышлениям. Поэтому решено было считать его философом. В холодильнике у него обычно хранились огурец, несколько сморщенных сосисок и крутое яйцо, оставшееся после поездки в Пермь, но Льву Вениаминовичу хватало. Был он, как многие ему подобные созерцатели с «гулькой» под беретом, бессребреником и аскетом и питаться мог буквально святым духом, заедая его огурцом.

Лев Вениаминович жил в своей трехкомнатной квартире-«распашонке» (торцевая, высокие потолки и скрипучий паркет, плесень в ванной) в одиночестве. И никто толком не помнил, откуда он там взялся. Он как будто завелся самостоятельно, как плесень в ванной, и постепенно оброс холостяцким имуществом, завидной библиотекой и огромным количеством бумаг.

Лев Вениаминович всегда был холост и перспективу совместного бытия с другим существом, будь то женщина или, скажем, волнистый попугай, всерьез не рассматривал. Стоит отметить, что одно время рассматривали его самого: в том же подъезде, на седьмом этаже, обитало многочисленное, исключительно женское семейство. Подсчитать точное количество составляющих его сестер, племянниц и дочерей было трудно – как, впрочем, и понять, как они все умещаются в своей «трешке». Все они были друг на друга похожи, особенно глазами – удлиненными, прохладно-зеленоватыми, – все обладали на редкость звонким смехом и гадали на картах. А еще ходили слухи, что они умеют всякое делать – след вынимать, на ветер шептать, зубы заговаривать и даже – о чем в разговорах обычно сообщалось уже совсем беззвучно, одними губами, – возвращать загулявших мужей.

Имена у гадалок были странные – к примеру, старшую, вроде как главную у них, звали Авигея, а внучек ее, которые тогда еще в школу бегали, – Пистимея, Пелагея и Алфея. Учителя поначалу переспрашивали и недоуменно пожимали плечами: разве так сейчас называют? Во дворе гадалок недолюбливали, но у них не было отбоя от желающих узнать – а если слухи верны, то и подправить, – свою судьбу. Причем эти, как полагали соседи, шарлатанки так задурили людям головы, что к ним приходили с дарами, а иногда и с деньгами в конверте. Гадалки, кажется, никаких иных источников дохода не имели, но не бедствовали и врали так умело, что их предсказания регулярно сбывались.

Так вот, гадалки пытались в свое время взять Льва Вениаминовича в оборот, но ничего не вышло. Он как будто не понял, чего они от него хотят, зачем хихикают при встрече, стреляют русалочьими глазами и угощают эклерами на 23 февраля. Философ с «гулькой» оказался так девственно-наивен, что впечатленное семейство перестало обхаживать его как перспективного мужчину, но продолжило по-дружески опекать, подкармливать по праздникам и интересоваться его здоровьем.

А здоровье Льва Вениаминовича, как и положено, с годами сдавало. Возможно, теперь-то он уже и не был бы против деятельного присутствия в доме какой-нибудь из гадалок, потому что с хозяйством он не справлялся, а слабеющее тело требовало комфорта. Вот только гадалками он был давно взвешен, измерен и найден ни на что не годным. А может, и сжалились они над ним, пощадили – кто их разберет.

Наконец Лев Вениаминович вышел на пенсию. Он старел и паршивел, «гулька» под беретом превратилась в совсем уж жалкий узелок, а дыхание от постоянного употребления в пищу сосисок и прочей дряни было несвежим. Плесень, единственная его спутница жизни, разъела стены в ванной и выползла в коридор. Заваленная бумагами квартира пропахла табаком и пылью, к тараканам, которые в нашем дворе водились у всех без исключения, добавились мельчайшие домашние муравьи и пауки, по ванной уже безо всякого стеснения ползали мокрицы. В бессонные ночи Лев Вениаминович слышал, как шуршат за книжными шкафами мыши. Он тщетно расставлял мышеловки, которые при утренних проверках хлопали его по пальцам. После очередной попытки поквитаться с грызунами Лев Вениаминович всякий раз ходил с синими ногтями, а мыши, будто в отместку, лезли вверх, на полки, и грызли книги еще усерднее.

Сил остановить этот медленный распад, привести дом в порядок у Льва Вениаминовича не было. В теплое время года он подолгу сидел на лавочке у подъезда, как будто не хотел возвращаться домой. Гадалки проходили мимо, здоровались и перешучивались с ним по привычке. Позже они сокрушались, что ни одной из них тогда не пришло в голову присмотреться и задуматься.

И вот однажды утром соседи почувствовали запах, источник которого определенно находился за дверью в холостяцкую нору Льва Вениаминовича. В ожидании скрипучего лифта, отказывавшегося перевозить детей и слишком легких женщин, жильцы поводили носами и удивлялись. Так крепко в подъезде не пахло даже после того, как сто тринадцатая квартира полностью выгорела изнутри за одну ночь, а пожарные обнаружили на пепелище два комплекта человеческих костей – и ни одного черепа.

Наконец соседка философа по лестничной площадке не выдержала и под благовидным предлогом – собралась варить суп, а в доме не оказалось лука – позвонила в его дверь. Заскрежетал замок, звякнула цепочка, и в щели возникло незнакомое старушечье лицо. Оно, казалось, состояло из одних морщин, многолетний деревенский загар и цепкие прозрачные глазки – такие еще называют лучистыми – делали его миловидным и каким-то неуловимо своим, родным… А от запаха, который густо разлился по лестничной клетке, сосало под ложечкой и слюна закипала во рту – из квартиры одинокого философа отчаянно тянуло свежей сдобой, мясом, соленьями, наваристыми щами, и даже кислый, в нос шибающий дух домашнего кваса в этом невыносимо аппетитном полотне ароматов тоже присутствовал.

– Кого бог послал? – не снимая цепочки, спросила старушка.

Изумленная соседка залепетала что-то про луковицу, и тут в прихожую вышел сам Лев Вениаминович, порозовевший и округлившийся, с лоснящимися после трапезы губами. Он открыл соседке дверь, пригласил ее, невзирая на вежливые отнекивания, в гостиную и даже попытался развлечь разговором на общие темы, пока старушка хлопотала на кухне. Говорил Лев Вениаминович длинно, витиевато и скучно, как все начитанные, но не избалованные общением люди. Соседка кивала, особенно не вникая – еще голова разболится, – и смотрела по сторонам. В комнате был порядок, на чисто подметенном полу – пестрый коврик, на столе – самовязанная скатерка, на подоконнике – герань. Все казалось не просто убранным и вычищенным, а прямо-таки отскобленным от грязи, даже побелевшим в тех местах, которые скоблили особенно рьяно. К ядреному запаху еды примешивался запах хозяйственного мыла, и в голове у соседки внезапно возникло и завертелось самое емкое определение, которым можно было бы сейчас описать квартиру Льва Вениаминовича: «бедненько, но чистенько».

Одинокий философ тем временем рассказывал, как ему повезло найти Агафью Трифоновну, ту самую старушку, которая сейчас дробно топотала за стеной. Ее сосватал ему в домоправительницы один из бывших коллег, хорошо осведомленный о неприспособленности Льва Вениаминовича к быту. Коллега нанял ее сиделкой к своей девяностолетней матушке, а та, едва Агафья Трифоновна заступила на работу, возьми да и умри. Не ехать же теперь пожилой женщине обратно в деревню, тем более что она гений, просто гений, и умеет абсолютно все: стирать, клеить обои, квасить капусту, разделывать мясо, а какие она печет пироги!

– Вот такие люди – они настоящие, – убеждал рассеянно кивающую соседку Лев Вениаминович, и голос его подрагивал от восторга. – На них все держится. Мы что! Не пашем, не сеем, к корове не знаем, с какого конца подойти. Зачем мы и нужны-то вообще? Вот вы, я вижу, женщина культурная, интеллигентная. – Соседка кивала, размышляя, не попросить ли листик красиво цветущей герани – или ее нельзя просить, можно только тайком отломить, а то не приживется?.. – Вас, извините, если в деревню отправить, в глушь куда-нибудь, – вы же пропадете. Вы же ничего не умеете, чтобы сами, чтобы, знаете, руками… А они на земле спокон веку, нутром ее чуют, это они народ, понимаете? Простой, настоящий народ…

Наконец вернулась Агафья Трифоновна. Она несла блюдо, накрытое тканой салфеткой, под салфеткой угадывался пышущий сдобным теплом пирог, а поверх нее лежала луковица в блестящей рыжей шелухе.

– Ой, что вы, не надо, заберите… – засмущалась, как полагается культурной женщине, соседка и быстро взяла луковицу.

– Дареное назад не берут, – с притворной строгостью ответила Агафья Трифоновна, поставила блюдо на стол и сдернула салфетку. Пирог оказался уже разрезанным, обильная начинка источала сытный мясной дух.

Соседка была из располневших красавиц и всю жизнь сидела на диетах, питаясь то гречкой, то капустным листом. Она и суп-то собиралась с этой луковицей варить овощной, перетертый в пюре по совету из журнала «Здоровье».

– С сольцой вкуснее. – Агафья Трифоновна сунула сухую крохотную ручку в карман передника, достала пузырек и от души сыпанула на пирог что-то неожиданно черное.

– Четверговая? – решила блеснуть знаниями о народной кулинарии соседка. Она смутно помнила, что и впрямь существует на свете черная соль, которую готовят как-то на редкость по-народному – запекают по четвергам в лапте с ржаным хлебом или вроде того.

– Земляная. От землицы все родится.

Соседка послушно откусила под внимательным взглядом Агафьи Трифоновны большой кусок пирога. Черная соль имела странный привкус и хрустела на зубах. И такое блаженное тепло сразу разлилось по телу, что соседке уже не хотелось никуда идти, не хотелось варить постный суп-пюре, эту еду для обмана желудка, а не для радости и насыщения, а хотелось сидеть тут, чувствовать, как тает во рту пирог, в котором тесто как облако, а мясо как первая дичь, что убил Адам для своей Евы, и слушать мудрые присказки настоящей, деревенской Агафьи Трифоновны…

С превеликим трудом заставив себя вернуться домой – ведь нужно было все-таки приготовить ужин, – соседка долго еще улыбалась какой-то тайной радости внутри себя, а дареный пирог съела целиком, не оставила супругу ни кусочка.

За зиму Агафья Трифоновна обжила неуютную квартиру одинокого философа. Повсюду появились занавесочки, скатерки, разноцветные горки подушек и лоскутные одеяла. Вместо табака в квартире едко пахло геранью, а курить Лев Вениаминович безропотно отправлялся на лестницу.

К весне Агафья Трифоновна выбралась на улицу и начала творить невиданное. Невиданное с тех времен, когда в окрестностях нашего двора еще торчали деревянные домики, а возле них возились в пыли куры. Трудясь в поте лица и не обращая внимания на любопытных, старушка вскопала в палисаднике у подъезда несколько грядок и устроила небольшой огород – зелень, картошка, морковь. Некоторые в нашем дворе никогда прежде не видели, как еда растет из земли, поэтому огород стал местом паломничества. Тех, кто хватал растения руками, бдительная Агафья Трифоновна гоняла и обливала водой из окна. Смотреть не возбранялось, а от помощи в прополке и рыхлении старушка неизменно отказывалась:

– Сама управлюсь. Земля труд любит.

Многие во дворе считали, что, даже если Агафье Трифоновне удастся взрастить на городском суглинке хоть какой-нибудь урожай, плоды ее трудов все равно окажутся несъедобными, если не хуже. Ведь наш двор со всех сторон окружен автомобильными дорогами, а окна приходится мыть несколько раз в год, потому что стекла быстро чернеют от выхлопов. Выше по реке – ТЭЦ, а еще чуть подальше – завод, машиностроительный или металлургический, мы точно так и не поняли. И овощи впитают в себя, точно губка, всю отраву, что носится в воздухе и содержится в почве, все соли тяжелых металлов, радиацию и пары фенола… В разговорах встречались и другие неясные и угрожающие сочетания слов, но мы запомнили только эти. И нам ужасно хотелось попробовать овощи Агафьи Трифоновны – проверить, не засияют ли они ядовито-зеленым светом, если их надкусить, и не запахнет ли гуашью. Именно гуашью, как утверждали взрослые и осторожные обитатели нашего двора, пахнет тихо убивающий человека фенол.

Но нам оставалось только мечтать, потому что Агафья Трифоновна ревностно охраняла свою делянку. Жильцы замечали ее в огороде даже по ночам – под рыжим светом уличного фонаря старушка посыпала чем-то землю, замахиваясь сухой натруженной ручкой, точно сеятель на знаменитой картине.

Лев Вениаминович еще выходил по старой памяти посидеть на лавочке у подъезда и узнать от соседей последние дворовые новости, но делал это все реже. Он заметно растолстел и страдал одышкой, на лоснящемся лице от любого движения выступал пот, и Лев Вениаминович, утирая его шерстяным беретом, бормотал: «Грехи наши тяжкие». Научился, как видно, от своей домоправительницы.

Всем, кто останавливался у лавочки, Лев Вениаминович рассказывал теперь об одном: о простом и настоящем человеке, на котором земля держится, об Агафье Трифоновне. По двору даже ходили слухи, что девственный философ влюбился, но те, кто их распускал, просто все не так поняли. Конечно, Лев Вениаминович любил Агафью Трифоновну, но платонически, преданно и бескорыстно, как верный пес – за еду.

– Драчёны, калья, крупеня, шанежки, покачаники, трясенец, кондюк, талалуй, – полуприкрыв глаза, перечислял он. – Мы и названия-то забыли. Консервы магазинные едим, синтетику носим, бензином дышим. Все искусственное. И сами мы искусственные, оторвались, землю забыли. Рассуждать горазды, а слова все пустые. А Агафья Трифоновна два слова скажет, и оба нужные, главные. Хлеб. Корова. Вот на чем все держится… Соль земли. – И Лев Вениаминович жадно сглатывал.

Без черной соли он уже ничего не ел, даже в чай порывался ее добавить. А потом перестал пить чай и перешел на домашний квас, который можно было солить сколько душе угодно. Вкусная, с земляным привкусом соль хрустела на зубах, за столом напротив сидела Агафья Трифоновна, умостив подбородок на умильно сложенные кулачки. И по всему телу разливалось спокойное счастье. Лев Вениаминович наконец-то был уверен, что живет правильно, не впустую, и для этого ему больше не нужны были ни книги, ни бесплодные умствования. Только бы ощущался во рту привкус черной соли и хлопотала бы где-то рядом Агафья Трифоновна, кормилица.

– Вовек с ней не расплачусь, – вздыхал он потом на лавочке. – Стыдно. И в городе жить стыдно. Деревня нас кормит, трудится, землей живет. А мы только небо коптим и лишнее выдумываем. Машины, рестораны, женщины раскрашенные… Для жизни-то малое нужно. У нас вон ребятишки не знают, как хлеб растет, не видели никогда. Огород им и то в диковинку. А настоящий человек – он труженик. И пашет, и сеет, и свинью заколет, и теленка у коровы примет. Вот это – человек. А мы кто? Стыдно…

И случайному собеседнику действительно становилось стыдно за то, что он горожанин, за то, что ему в целом нравится все городское и лишнее, что он даже, наверное, любит все эти многоэтажные человечьи ульи и пыльные тополя, гул метро и звон трамваев, хочет принимать горячий душ в кафельной ванной и гулять с раскрашенными женщинами по улице Горького. А справной избы и коровы, а лучше двух, которыми жаждет снабдить каждого праздного горожанина Лев Вениаминович, не хочет вовсе. И при мысли о сельской жизни ему первым делом представляется крепкий дух разнообразного навоза. Но всякий горожанин привык безропотно отступать перед признанной деревенской правдой, поэтому собеседник не возражал Льву Вениаминовичу и только поглядывал по сторонам, надеясь побыстрее ускользнуть.

Здоровье Льва Вениаминовича продолжало сдавать. К привычным уже высокому давлению и одышке прибавилась новая напасть: то ли от изобилия покачаников с шанежками, то ли от возраста на него стало временами накатывать какое-то странное, трудноописуемое состояние. Чаще всего это случалось после обеда, когда он ложился на часок подремать и переварить яства Агафьи Трифоновны.

Он как будто застревал на границе сна и бодрствования: понимал, что он лежит на диване у себя в спальне, ощущал чуть шероховатую ткань наволочки на руках, сложенных по детской привычке под подушкой. Но вместе с ним в спальне словно был кто-то еще: смутные тени скользили вокруг, склонялись над диваном, что-то неразборчиво шептали. Лев Вениаминович чувствовал, что надо как-то отреагировать, ответить им, но тело отказывалось слушаться. Он не мог ни поднять голову, ни взглянуть на тех, кто ходит по комнате, даже его голосовые связки, казалось, спали крепким сном. Наконец после долгих отчаянных усилий Льву Вениаминовичу удавалось издать свистящий бессловесный шепот – и он просыпался. В комнате никого не было, на кухне гремела посудой Агафья Трифоновна, в онемевших во сне ногах перекатывались первые иголочки судорожной щекотки.

Лев Вениаминович, как обычно в подобных случаях, пролистал зеленый том «Популярной медицинской энциклопедии», но ничего похожего по симптомам не нашел. Потом позвонил знакомому врачу, выдающемуся специалисту по урологии. Тот успокоил и объяснил, что это называется состояние полусна или сонный паралич, а по комнате Льва Вениаминовича бродят самые обыкновенные галлюцинации. Состояние, конечно, малоизученное, но всякие шаманы, гипнотизеры и прочие жулики описывают именно его, когда рассказывают обо всяких астральных выходах из тела и путешествиях в страну духов. А чтобы пореже выходить из тела, надо его щадить: есть меньше тяжелой пищи, исключить жареное и острое, гулять на свежем воздухе и обтираться холодной водой.

Лев Вениаминович слушал его рекомендации, держа в одной руке телефонную трубку, а в другой – крепко присоленный кусок курника. На пару секунд он задумался, глядя на курник и предвкушая хруст черных крупинок на зубах. Потом откусил, с полным ртом поблагодарил выдающегося специалиста и, пыхтя, побрел в ванную делать полезные обтирания.

В последний раз Лев Вениаминович спустился на лавочку в середине августа, чтобы понаблюдать, как Агафья Трифоновна снимает со своего огорода первый небольшой урожай. Одинокого философа трудно было узнать. Свое бочкообразное тело он нес с усилием, шумно выдыхая и поддерживая рукой спину, как женщина на сносях. Красное лицо лоснилось от пота, губы блестели, словно он только что поел жирного. Даже шерстяной беретик, который Лев Вениаминович носил круглогодично, как будто стал ему мал.

Мимо как раз шла Авигея, старшая из семейства гадалок, сухая и прямая, вся, в противоположность уютно округлой Агафье Трифоновне, состоявшая из костей и пергаментной тонкой кожи. Она носила столько тяжелых серебряных перстней – с какими-то змеями, орнаментами, звериными головами, – что пальцы не смыкались. Увидев отдувающегося Льва Вениаминовича, Авигея всплеснула руками, зазвенела кольцами и от дежурных «сколько лет, сколько зим» быстро перешла к осторожным советам, как снизить давление, уровень холестерина и вообще поправить здоровье.

– В таблетках отрава одна, – сказал Лев Вениаминович и недовольно икнул. – Всегда травами лечились. Даже собака, если болеет, травку нужную жует. А нас таблетками с детства пичкали, и глядите…

Он не справился с одышкой и откинулся на спинку лавочки, с умилением глядя на Агафью Трифоновну.

– Да вы хоть… вы… – Авигея, при всех ее странностях, была женщиной городской, обремененной знанием общедворового этикета, и советовать чужому человеку поменьше есть ей было неловко. – Вы и ешьте травки полезные, салат вот хорошо, морковку…

– Я разве баран, чтоб сено есть? Человеку надо есть плотно. Силы должны быть для работы. Это вы в городе диеты придумали от безделья. В деревне мужик встанет затемно, трудится не покладая рук, всё на нем. И потом салат жевать?

– Так вы же не в деревне! – звякнула кольцами удивленная гадалка.

– А может, это пока только. Может, скоро перееду.

Агафья Трифоновна возилась на грядках, поглядывала на них лучистым глазом. Тощая городская ведьма зыркнула в ее сторону, сплюнула – быстро и тихо, чтобы Лев Вениаминович не заметил, – и, кивнув на прощание, зашла в подъезд.

Поднявшись к себе на седьмой этаж, Авигея первым делом, не снимая туфель, раскинула на Льва Вениаминовича карты. Раз, другой. Выходило что-то смутное и, кажется, нехорошее. Остатний сон, ворота северные, виселица, сердце в чужих руках и польза для всех. Холодного гостя, впрочем, карты не обещали, да и польза для всех немного успокаивала. А как он разговаривал, как смотрел, вспомнила Авигея и нахмурила щипаные брови. Грубиян. Я вам не баран, говорит. Совсем о вежливости забыл, даже не улыбнулся ни разу…

И Авигея решительно смешала карты – не ее это дело, будь что будет.

Сонный паралич продолжал одолевать Льва Вениаминовича, и он, уже не боясь этого странного состояния и не выбиваясь из сил в попытках разбудить спящее тело, начал приглядываться к тому, чем наполнял комнату его наполовину бодрствующий мозг. Для этого он старался ложиться на спину, головой на горку заботливо взбитых Агафьей Трифоновной подушек, чтобы обеспечить себе наилучший обзор.

Сначала он стал замечать посторонние запахи. То вдруг веяло откуда-то, хотя окно было закрыто, скошенной травой. То лицо обволакивал запах застоявшейся воды, грязи, ряски, болота, и даже воздух как будто сгущался, становился влажным. Или остро пахло грибами – не сушеными, которых у Агафьи Трифоновны был целый мешок, а свежими: млечными груздями, рыжиками и волнушками. В холодную засолку бы их, томился Лев Вениаминович и пытался разлепить губы, чтобы позвать Агафью Трифоновну. Пусть она срочно соберет эти грибы, засыплет черной земляной солью и под гнет, где-то в шкафу лежит оставшийся от матери чугунный утюжок… Шепчущие тени продолжали сновать вокруг, но они ничем не пахли и уже вызывали не страх, а досаду, как настырные комары или слепни.

А потом Лев Вениаминович увидел поле. Стены комнаты растворились, и остался паркет, который переходил в комковатую голую землю. Почему здесь ничего не растет, безмолвно возмутился Лев Вениаминович, неужели забросили?..

Вороны падали с неба на пустую пашню и выклевывали что-то из земли. Накрапывал дождь, но Льва Вениаминовича защищал парящий над диваном прямоугольник городского потолка. А потом, еще чуточку приподняв тяжелые веки – в полусне это всегда давалось с необычайным трудом, и он даже задумывался, не был ли сонным паралитиком пресловутый Вий, – одинокий философ разглядел ползающую по мокрой земле человеческую фигуру. Коренастая, замотанная в тряпки, она вместе с птицами выискивала что-то в земле и ела.

Льву Вениаминовичу стало не по себе – телефонный знакомый, выдающийся врач-уролог, рассказывал, что в полусне к людям часто являются их худшие кошмары: разлагающиеся мертвецы, пляшущие черти, ведьмы и домовые, которые садятся на грудь и душат. Пока Морфей Льва Вениаминовича миловал, но ползающий в грязи и жадно что-то жрущий человек выглядел жутковато. Пора было возвращаться в безопасную явь. Лев Вениаминович напряг голосовые связки, разлепил губы и издал еле слышный сип. Это потребовало такого усилия, словно глубоко внутри он на самом деле кричал во весь голос. Обычно после подобного он сразу же просыпался.

Фигура выпрямилась и обернулась, как будто услышала этот внутренний крик. Паника тугим ледяным клубком прокатилась по животу Льва Вениаминовича и ткнулась в ребра. Фигура оказалась бабой в сером изношенном платье с высоко задранным и подоткнутым подолом. Лев Вениаминович отчетливо видел наплывы дикого мяса у нее на ляжках. Баба зачем-то вытерла руки о раздутый живот и пошла прямо к нелепо застывшему посреди поля дивану. От нее так и разило ядреным потом и какой-то бессмысленно враждебной, животной силищей. Суматошно каркали вороны. У бабы было круглое большое лицо, похожее на картофелину, низкий лоб прятался под туго повязанным платком, а тонкогубый, но широкий, как у лягушки, рот был перемазан землей. Черные потеки слюны ползли по подбородку, маленькие глазки бабы смотрели тускло и неподвижно, словно ей не было до Льва Вениаминовича никакого дела, но она уверенно шла прямо на него, все быстрее и быстрее. И, продолжая работать челюстями, жевала на ходу с размеренным хрустом.

Лев Вениаминович распахнул глаза и закричал изо всех сил – голос оказался ломким, тонким, как у подростка. Но этого хватило – спальня вернулась на место, стены схлопнулись, и не было больше ни поля, ни птиц, ни феноменально уродливой бабы, которая, кажется, жрала землю. Похолодевший и дрожащий после кошмара, Лев Вениаминович перевернулся на бок и схватил с тумбочки книгу. Он даже не сразу понял, что это «Мировоззрение Эрнста Маха», которое он недавно решил перечитать, не сразу уловил смысл, но в голове прояснилось, сердце перестало колотиться как бешеное. Боже, подумал Лев Вениаминович, какое облегчение…

И тут он услышал голоса с кухни. Голосов было определенно два. Ворвались, просочились, выломились из страшного пространства полусна, где даже шаманы бродят с опаской… Иррациональный ужас вновь обуял Льва Вениаминовича, он отбросил Эрнста Маха, поспешно накинул халат и бросился на кухню. То есть это ему показалось, что бросился, – он медленно и старательно волок свое раскормленное тело, держась за стены и одышливо пыхтя.

На кухне за столом действительно сидели двое – спиной к двери расположилась уютная Агафья Трифоновна, она пила цикориевый кофе, «грешок» свой. А напротив сидела… та самая бабища с круглым лицом, похожим на картофелину, в которой худо-бедно проковыряли темные глазки и ноздри. Она по-прежнему жевала, тускло и враждебно глядя на Льва Вениаминовича в упор. Полусон не заканчивался.

Боль вгрызлась Льву Вениаминовичу в левую половину груди, нашла в обильных телесах лопатку и звонко щелкнула по ней. Одинокий философ начал шумно оседать на пол.

– Ой! Ой! – засуетилась Агафья Трифоновна, которую он чуть случайно не придавил.

– Не гомозись, – хмуро ответила бабища и ухватила Льва Вениаминовича под мышки. – Под гузно его примай.

С этого дня Лев Вениаминович слег. Скорую велел не вызывать – хотя Агафья Трифоновна с незнакомой бабищей вроде и не предлагали. Раздышался потихоньку, отоспался, всякий раз чувствуя после пробуждения, что подушка и край пододеяльника пропитались болезненной кислой испариной. Потом позвонил своему выдающемуся урологу, тот спросил, как с мочеиспусканием, и утешил: нервы всё и психосоматика, боль в груди от сильных переживаний даже опытные врачи иногда принимают за симптом сердечного приступа, а пациент здоров и бодр, просто нервы ни к черту. Свежий воздух, исключить соленое, острое и алкоголь, принимать пустырник, обтираться холодной водой…

Лев Вениаминович с тоской посмотрел на вздымавшуюся под лоскутным одеялом гору собственного тела.

Бабища оказалась самая обыкновенная, из плоти и крови. Агафья Трифоновна звала ее Дунькой или Дунищей.

– А племяшка моя, по хозяйству шуршать, – спокойно объяснила она появление Дунищи в квартире. – Я уж старая стала.

По хозяйству Дунища и впрямь шуршала отменно – подметала, мыла, выбивала, просушивала, полола и поливала огород. Даже счета за квартиру научилась оплачивать в сберкассе, а еще вкручивать лампочки, прочищать засоры и менять прокладки в кранах. Разговаривала Дунища мало и по существу, вот только Лев Вениаминович ее почти не понимал.

– Пакши подыми, – говорила она, когда мыла пол в его спальне, и Лев Вениаминович интуитивно догадывался, что ему надо затащить обратно на диван свои тумбообразные ноги.

А если он переспрашивал или говорил, что не может убрать ноги прямо сейчас, ему надо в туалет и вообще доктор советовал ему больше ходить, Дунища кратко отвечала:

– Не телепайся.

Вообще поначалу Льву Вениаминовичу было очень тревожно находиться рядом с Дунищей. Слишком много сильных, будоражащих запахов принесла она с поля, по которому гуляла в его полусне. От Дунищи пахло мокрой землей, навозом, ядреным потом, и еще шел от нее тот крепкий телесный дух, который Лев Вениаминович стыдливо называл про себя «запахом немытого естества».

Обеды и ужины одинокому философу теперь подавали в спальню. Дунища вносила поднос, а Агафья Трифоновна вкатывалась следом с кувшином кваса-горлодера. И каждый раз, глядя на съестное великолепие, Лев Вениаминович решал: сегодня он съест половину, только, к примеру, трясенец и кулебяку, и еще, может, кулеша немного. Ведь прав был доктор, и ведьма эта ехидная с седьмого этажа тоже права. Он действительно сильно располнел, одышка мучает, и тахикардия, и самостоятельно подняться с кровати для него – практически подвиг… Но тут Агафья Трифоновна воздевала к потолку сухую лапку с зажатым в пальцах пузырьком, темные крупинки сыпались на кулеш, на трясенец и на ботвинью – из своей, у подъезда выращенной молодой свеклы. И Лев Вениаминович не успевал опомниться, как в погоне за землянистым, до дрожи ярким привкусом черной соли съедал все, и по жилам его растекались спокойствие и радость. Он откидывался на подушки и закрывал глаза в тихом блаженстве, чувствуя, что все не зря. Он, городская образованная бестолочь, становился через эту исконную еду, словно причастившись, настоящим человеком, пахарем, скотоводом, тружеником… Агафья Трифоновна, довольно щуря лучистые глаза – поел, поел, касатик, удружил стряпухе, – безмолвно принимала его в свою деревенскую общину подлинных, близких к земле, вне которой жизни не было. И даже Дунища вызывала восхищение своим мощным, пахучим и обширным телом, готовым выживать, своим разумом, таким же тугим, как тело, разумом, от которого осталась одна острая природная чуйка, потому что все прочее – лишнее баловство. Падет мир городов, и Лувр падет, и Тадж-Махал, и собор Парижской Богоматери, и спутники посыплются с небес вместе с самолетами, а крепкотелая Дунища выживет и закрепится в новом мире ребятишками, чтобы и они тоже выживали.

Наконец Лев Вениаминович совсем перестал выходить из комнаты. Раньше в относительной физической исправности огромного тела его убеждали самостоятельные походы в туалет, где он даже сам управлялся со стульчаком, тяжело ворочаясь в узком кафельном мешке. Но теперь сил не хватало и на это. Агафья Трифоновна принесла три эмалированных горшка, загнала их ногой под кровать. Лев Вениаминович вспомнил глубокое детство, тонкие мамины пальцы, с беспомощной брезгливостью берущиеся за крышку… Унося горшок, мама всегда посматривала на него как будто с мягким укором, и он довольно быстро научился кричать: «Я сам, я сам!», переваливаться через высокий бортик кровати и протягивать руки, чтобы мама отдала поганую посудину.

Лев Вениаминович твердо решил худеть и попытался объяснить домоправительницам, что готовить для него отныне надо поменьше. Он разделял поднос мановением руки надвое, показывал – вот столько приносите, а остальное – оно лишнее. Но выяснилось, что ни Агафья Трифоновна, ни тем более Дунища совершенно не понимают слов «поменьше», «чуть-чуть» и «лишнее». Слово «диета» и вовсе закономерно представлялось им иностранным. Накладывая Льву Вениаминовичу полную миску, Агафья Трифоновна заботливо приговаривала:

– Ты не блажи, ты ешь. Ешь больше, проживешь дольше.

Оставлять часть еды нетронутой тоже не получалось – Агафья Трифоновна, увидев недоеденное, принималась горестно и сумбурно причитать: да как же это, не понравилось, ни на что я не гожусь, а дитями-то мы все очистки подъедали, последние дни настают, когда печеное на землю бросают – войну сеют… Сердце кровью обливалось, и философ, сгорая от стыда, доедал все.

Ему пришлось собрать всю свою волю в кулак и пойти на хитрость. Лев Вениаминович делал вид, что с особенным наслаждением смакует Агафьини яства, спрашивал, что она туда подмешивает, уж не любовное ли зелье для ненасытности, – а потом в изнеможении откидывался на подушки и просил оставить еду у него, он, мол, сам доест и позовет, когда надо будет забрать поднос. Простодушные бабы отправлялись на свою делянку под окнами, а Лев Вениаминович, слушая, как они там перекрикиваются под стук тяпок, ползал по комнате, словно неповоротливая жаба, и прятал еду.

Сперва он пробовал прятать ее под матрасом, но вскоре Агафья Трифоновна нашла и с ласковой улыбкой протянула ему выкатившуюся шанежку, а в другой раз он сам не выдержал и съел все, на чем лежал три дня.

Поэтому выбор пал на книжные шкафы. Всю жизнь до благословенной встречи с Агафьей Трифоновной именно в книгах одинокий философ искал ответы на мучившие его, как любого культурного горожанина, проклятые вопросы: для чего нужен человек и как следует жить человеку, чтобы ощущать, что он нужен. Стоял вместе с другими библиофилами в очередях, оформлял подписки в надежде, что многотомного розового Вальтера Скотта можно будет обменять потом на что-то хорошее, знал всех букинистов на Кузнецком мосту. И добыл много достойного, редкого, но ответов так и не нашел и слишком поздно понял, что книги – тоже пустое и лишнее…

А теперь он, кряхтя, распихивал кулебяки по шкафам, за книги, засовывал коврижки в щели так, чтобы не было видно. Книги быстро промаслились, пропахли сдобой, но мышей Лев Вениаминович больше не боялся – наоборот, пусть приходят и пируют, пусть поскорее съедят все улики.

Диета не принесла Льву Вениаминовичу облегчения, ему даже как будто стало хуже. От одышки, мучительной нехватки воздуха он часто просыпался по ночам. Садился в постели, стирал пот со лба, смотрел в темноту в безмолвном ужасе. Темнота была живая, липкая, она тянулась к нему, хватала за отекшие ноги, выкручивала их до горячих судорог в икрах. Темнота была смертью, смерть пахла сдобой, землей и немытой Дунищей. Болели мучительно сведенные мышцы, и Лев Вениаминович плыл во тьме, среди простых крепких запахов, плыл со своими ненужными мыслями и чувствами, со своим городским страхом. И вдруг вздрагивал – а что, если домоправительницам просто нужна московская прописка? Для того и кормят, втираются в доверие, а потом захватят квартиру, да какое потом – уже захватывают, нельзя было их пускать, это же трехкомнатная квартира в центре, недавно за такую сельские родственники растворили старушку в кислоте, кто-то рассказывал…

Еще Лев Вениаминович слышал по ночам стук. Размеренный стук, словно колотили чем-то железным не то по тонким дощечкам, не то по глиняным черепкам. Хрустело, дробилось, стук продолжался, все сильнее пахло землей, и иногда Льву Вениаминовичу чудились карканье и клекот.

А потом, одним не самым лучшим утром, он проснулся от новой тяжести и новой боли. И оторопел, сраженный нелепостью открывшегося ему зрелища и не уверенный до конца, что все это ему не снится.

Сверху на Льва Вениаминовича тускло глядела Дунища. Она восседала у него на груди, раскинув сильные ноги поверх одеяла. На прикроватной тумбочке стояло блюдо с заплесневелыми ватрушками, ковригами и кулебяками, которые он так старательно прятал на книжных полках. Агафья Трифоновна притулилась рядом, горестно подперев подбородок кулачком.

– Нешто плохо стряпаю? – вздохнула она, заглядывая лучистыми глазами в побагровевшее лицо придавленного философа. – Мож, сухо или пересолено? Ты б сказал, облаял, как заведено. Недосол на столе, а пересол-то на спине.

И Агафья Трифоновна, встав, повернулась к нему спиной, точно ждала, что он и впрямь сейчас ударит ее по выступающим позвонкам, по застиранному ситцу. Мучительный вековой стыд ошпарил сердце Льва Вениаминовича, и он придушенно замычал.

Дунища повернула его лицо к себе, впилась твердыми пальцами в щеки и надавила. Философ вскрикнул, а Дунища кратко приказала:

– Базло открой.

– Что?.. – не понял Лев Вениаминович, но этого было достаточно. Дунища втиснула пальцы в его приоткрывшийся рот и, словно крючьями, разжала ими челюсти. Рот распахнулся широко, как на приеме у зубного. Агафья Трифоновна аккуратно отправила туда кусок залежавшегося купеческого пирога, посыпанного черной земляной солью. У Льва Вениаминовича на глазах выступили слезы.

– Есть надо, а то испортится, – мягко сказала Агафья Трифоновна. – Для тебя земля рожала, для тебя пахали-сеяли. Стыдно не есть.

И соль земли вновь сотворила чудо: дальше Лев Вениаминович ел уже сам. Подернутый плесенью пирог, черствые пряники, заветренные перепечи и копытки – он пожирал все, хныча от восторга и боли в судорожно работающих челюстях. Желудок, казалось, занимал все его нутро, еще кусочек – и он лопнет… Лев Вениаминович икал, стонал и плакал. Агафья Трифоновна улыбалась.

А потом на него, распираемого едой и чувством вины, навалился сонный паралич. Отрыжка бурчала в пищеводе, но Лев Вениаминович был не в силах разлепить почерневшие от соли земли губы и выпустить ее. Стены комнаты растворились в холодной дымке, требовательно закаркали вороны, и он вновь увидел поле. Только теперь поле не выглядело заброшенным – множество мужиков и баб с привязанными у бока младенцами трудились на нем, колотя по комковатой земле какими-то инструментами, точных названий которых Лев Вениаминович, к стыду своему, не знал. Он помнил столько ненужных слов – «эмпириокритицизм», «обертон», «палеография», – но гадал, что именно в руках у этих людей: вилы, мотыги, цепы?.. Наверное, все-таки мотыги.

И вдруг работа замерла, все головы полевых тружеников повернулись в одну сторону, до Льва Вениаминовича долетел неразборчивый, взволнованный шепот. Он с превеликим трудом приподнял голову чуть повыше – и увидел, что к ним через поле идет неправдоподобно высокий и худой человек в черном. Его одежда напоминала рясу, только покороче. У него были длинные темные волосы, такие прямые, что казались прилипшими к черепу, острая борода и узкий, как ноготок на мизинце, бледный лик. Человек приближался быстро, точно грозовая туча, казалось, что он летит над полем. Труженики истово кланялись ему в пояс.

Неожиданно и резко, будто наткнувшись на невидимое препятствие, человек в черном остановился рядом с низкорослым мужичком, тот отбросил мотыгу и замер, запрокинув к нему сияющее преданным восторгом курносое лицо. Человек в черном навис над ним, тремя клевками поцеловал в заросшие щеки, а потом распахнул рот, оказавшийся совершенно каким-то резиновым, неправдоподобной ширины. Лев Вениаминович охнул от ужаса и отвращения – он никогда прежде не видел, чтобы рот был шире самого лица… Этой огромной, словно выдвижной пастью черный наделся мужичку на голову и стал, змеино подергиваясь всем телом, наползать на него, как удав на добычу. Мужичок быстро исчез в черной пасти по самые плечи, он был еще жив – опущенные по швам руки слабо шевелились, – но не оказывал никакого сопротивления. Другие люди поспешили к нему, шлепая по земле грязными босыми пятками, и сгрудились вокруг черного и его жертвы. Сначала Лев Вениаминович решил, что они бегут на помощь, но люди, встав в кольцо, принялись хлопать в ладоши и приплясывать. В воздухе задрожала неузнаваемая стонущая народная песня, кольцо дрогнуло и закружилось против часовой стрелки. «Это же хоровод», – догадался Лев Вениаминович и почувствовал тошноту.

Наконец черный наделся на мужичка до самой земли, голые ноги исчезли в его необъятной пасти. Черный сомкнул челюсти, ужав их невероятным образом до прежних размеров, и выпрямился – теперь он казался еще выше и тоньше и еще меньше походил на настоящего человека. Хоровод остановился, наступила тишина. Худая женщина сняла с бока орущего младенца и с поклоном передала черному. Тот пощекотал младенца под шейкой, поцеловал в пуп и проглотил целиком.

Безуспешно пытаясь проснуться, Лев Вениаминович отчаянно засипел, но его заглушила громоподобная отрыжка, вырвавшаяся из горла черного людоеда. Тот запрокинул голову, и из его растянутой пасти хлынул фонтан костей – потемневших, как будто обожженных. Люди с ликующими воплями схватили мотыги и разбежались в разные стороны. Кости, крутясь, взлетали высоко к небу и дождем сыпались на поле, где люди трудились в поте лица, измельчая их и вбивая в землю, тщательно перемешивая с ней. И прямо на глазах земля утучнялась, жирнела, из-под мотыг, как в ускоренной съемке, полезли первые зеленые иглы ростков.

– Родит земля, – с радостным облегчением приговаривали люди. – Наелась кормилица…

Черный поднял голову и вдруг посмотрел прямо на Льва Вениаминовича, в упор, не мигая. Парализованный философ отчетливо разглядел его дикие водянистые глаза – не человеческие и даже не звериные, а как у птицы, круглые и без единой понятной мысли. И еще он увидел, что одежда черного – это не ряса, а что-то людскими руками не тканое, то ли волосы, то ли перья. Черный взмахнул руками над головой, точно крыльями, вытянул вперед узкое лицо с длинным носом-клювом… И поскакал по пашне к Льву Вениаминовичу, быстро перебирая длинными голенастыми ногами.

Лев Вениаминович заорал, и стены родной комнаты вновь выросли вокруг, закрывая его от страшного поля, которое удобряли костями. Но философ по-прежнему не мог шевельнуться, он словно был нафарширован всем съеденным от макушки до пяток. Он чувствовал себя молочным поросенком на блюде, по фантастическому кухонному недоразумению поданным к столу живым.

По комнате сновали две деловитые тени. Одна, повыше, снимала с полок книги и уносила их целыми стопками. Лев Вениаминович прожил с этими книгами всю жизнь, знал, у какой отходит корешок, а у какой надорван титульный лист. Где-то сам исправлял карандашом досадные опечатки, где-то спорил с автором, усеивая поля мельчайшими буковками своих соображений с гневными «!», «???» и «sic!». Самые любимые хранили на страницах сияюще-желтые пятна от апельсинов, которыми он лакомился за чтением. И вот теперь Дунища – а это, судя по крепкому телесному запаху, несомненно была она – безо всякого разрешения уносила их и с грохотом сваливала прямо на пол где-то за стеной.

Вторая фигура расстилала по полу что-то тонкое и шуршащее. Приминала ногами, ныряла под кровать, чтобы постелить и там. Краем глаза Лев Вениаминович заметил сухую цепкую ручку, цепляющую шуршащий краешек за плинтус, и опознал во второй тени Агафью Трифоновну.

Дунища зашла за очередной порцией книг, оглядела комнату:

– Веревкой сповьем? Лязнет еще. Баба в том годе Матвею ум туфлёй отшибла.

– Так снимать туфли-то надо. Он тихенький, – ласково улыбнулась Агафья Трифоновна, склонившись над поспешно закрывшим глаза философом. – Гля, горло налитое, чиркнешь – и не заметит.

– Струмент нести?

– Пойдем, покажу, чем сподручней…

Обе вышли, и Лев Вениаминович заметался внутри собственного грузного тела. С трудом поднял одну руку, коснулся невольно своего налитого горла, а потом начал изо всех сил отталкиваться локтем от стены, помогая себе затекшими ногами. Диван был узкий, не рассчитанный на огромную тушу, в которую успел превратиться одинокий философ. Напряженно прислушиваясь сквозь шум крови в ушах и бурление внутренних газов к тому, что происходило в квартире – Агафья Трифоновна и Дунища шумели и звенели на кухне, подыскивая «струмент», – Лев Вениаминович наконец сполз с дивана на шуршащую ткань, которая оказалась полиэтиленовой пленкой. Агафья Трифоновна недавно купила такой много – говорила, устроит на будущий год парник под огурцы.

Лев Вениаминович оглядел полутемную комнату, казавшуюся с пола огромной и неуютной, и заметил на письменном столе сувенирного орла из города Минеральные Воды. Большую деревянную птицу с раскинутыми крыльями привезли с юга еще его родители. В те времена каждый, видевший увитые тяжелой южной зеленью горы и пивший соленую минералку в специальных павильонах, считал своим долгом приобрести перед отъездом подобного орла. Годами орел собирал пыль, падал и оббивал свои гордые крылья, но Лев Вениаминович не мог его выбросить – ведь это было единственное материальное доказательство того, что на свете существуют горы и целебная невкусная вода, а мама с папой жили на свете и даже были молодыми…

Он подполз к краю стола, качнул орла пальцами – и верная птица спикировала на пол. Лев Вениаминович зажал в зубах пыльное твердое крыло, обеими руками ухватился за край подоконника и стал медленно подниматься.

Ему удалось встать на колени. Цепляясь за нижнюю оконную ручку, он размахнулся и несколько раз ударил деревянным орлом по стеклу. Зазвенело, руки обожгло осколками, прохладный вечерний воздух ворвался в комнату, зашумели, став вдруг близкими и родными, немногочисленные в этот час автомобили на Садовом кольце. Кто-то шел по двору, беспечно постукивая каблуками, остановился, послышалось отчетливое женское «ой».

– Помогите! Убивают! Пожар! – завопил Лев Вениаминович…

И обнаружил, что издает сквозь слипшиеся губы лишь тихое нечленораздельное сипение. С трудом, морщась от рези в глазах, Лев Вениаминович приподнял веки. Он лежал на диване, целое и закрытое окно было недостижимо далеко, и за ним уже серел рассвет, а над диваном стояла Дунища с тесаком в расплющенной многолетним трудом руке. Лицо ее, похожее на картофелину, было торжественно и спокойно.

– Это ничего, ничего, – услышал одинокий философ уютный шепот Агафьи Трифоновны и зажмурился, потому что на его веки посыпалась черная соль земли.

На седьмом этаже вдруг проснулась гадалка Авигея, отодвинула атласную подушку, потерла виски костлявыми пальцами, на которых даже сейчас поблескивали тяжелые кольца. В квартире было тихо, легко дышали во сне дочери, внучки и сестры, но в голове старшей гадалки, угасая, все еще перекатывался чей-то истошный крик.

Авигея запахнула халат – темно-синий, китайский, дар давнишнего ухажера-моряка, от которого только и осталось в памяти, что запах табака с солью, – на цыпочках, чтобы никого не разбудить, подошла к столу и раскинула карты. Вышли король на виселице и черт в ступе. Раскинула снова – вышла черная птица, выклевывающая глаза королю, а если заветную карту добавить – то ведьмина смерть. Потом опять черная птица и заколотое дитя. А потом три раза подряд ведьмина смерть. Хотела перемешать карты получше – ссыпались со стола. Не желали идти в руки, прятались, да еще и пугали. Авигее за всю жизнь ведьмина смерть три раза подряд всего однажды выпадала, и она сразу в чем была из города уехала, а на следующий день тогдашнего ее поклонника арестовали, пикнуть не успел. Сейчас бы она свое место ни за что не покинула, а тогда молодая была, своевольная и очень уж жить любила. Так и сидела тихонечко у сестер двоюродных на выселках, пока не пришло письмо от ныне покойной матушки Пантелеи: «Не твоя судьба была, возвращайся…»

Авигея достала забившегося под угол ковра короля – толстого, с грустными глазами. Вылитый сосед Лев Вениаминович был тот король, гадалка даже удивилась: и как она раньше сходства не замечала? Секунду поразмыслив, Авигея сняла с безымянного пальца кольцо со змеей и положила его на карту.

Кольцо потемнело моментально, будто подернулось черной изморозью.

Всю оставшуюся ночь Авигея беспокойно ворочалась, а утром явилась проведать Льва Вениаминовича. Открыла ей Дунища, а из глубины квартиры вместе с привычной волной сдобного тепла донесся голос Агафьи Трифоновны, как будто она давно дорогую гостью ждала:

– Заходите, заходите!

Дунища молча проводила Авигею на кухню. Гадалка уселась за стол, с благодарностью приняла чашку чая, покачала головой, заметив, что Агафья Трифоновна снимает полотенце с пышного пирога, но все равно получила на блюдечке щедрый кусок.

– А хозяин где?

– Ох… – Агафья Трифоновна села напротив, сразу обмякла и подперла щеки кулачками. – Ох, беда. Это чего мы пережили. Ночью-то слышали?

Гадалка решила, что слышала она не совсем то, о чем говорит Агафья Трифоновна, и вопросительно приподняла выщипанные брови.

– Такие криксы на него напали, как на младенчика. Плакал, метался, тошнился. Доктор сказал: от переедания. А как за ним уследишь? Все просит: Агафья Трифоновна, пирожок. Агафья Трифоновна, трясенца, кашки. Агафья Трифоновна…

– Так и где он, у себя? Проведать хотела по-соседски.

От чая внутри разлилось приятное тепло. Агафья Трифоновна и впрямь выглядела расстроенной, ее губы были поджаты горестной гузкой, на лучистые глаза набегали слезы.

– В гошпиталь забрали. Вроде как родимчик с ним приключился. Вот ждем. – Агафья Трифоновна кивнула на зеленый телефон. – Да вы ешьте, ешьте. Вместе и подождем, все лучше…

Гадалка поднесла к губам кусочек пирога и встретилась взглядом с Дунищей. Маленькие глазки глядели цепко и тяжело, а пальцем Дунища пробовала на остроту лезвие маленького топорика для костей.

– Холодец варили, – кивнула на топорик Агафья Трифоновна. – Все лучше, когда руки заняты…

На широком подоконнике горкой лежали еще перемазанные в земле овощи – как видно, с приподъездного огорода. Авигея откусила один кусок пирога, тщательно прожевала, откусила другой. Пирог был с мясом, и чувствовались там травки, луковая сладость, чеснок. Похрустывала на зубах черная соль – четверговая, наверное, – и давала чуть подкопченное, разжигающее аппетит послевкусие. Гадалка и не помнила, когда последний раз ела так вкусно и сытно.

– А зубы-то у вас вставные? – продолжила застольную беседу Агафья Трифоновна. – Ишь, белые какие. Вот бы и мне так.

Тут Авигея поморщилась, поднесла ладонь ко рту, деликатно кашлянула. И почему-то побледнела.

– Руки помыть забыла, – сказала она, приподнимаясь.

Дунища с топориком молча встала в дверном проеме, перегородив его своим коренастым телом. А еще Авигея заметила, что зеленый телефон не включен в розетку.

– Вы ешьте, ешьте. Мыть ноги надо, а руки и сами чистые, – ласково засмеялась Агафья Трифоновна.

Гадалка откусила еще пирога и, аккуратно измельчая его правой половиной челюсти, стала внимательно смотреть на Агафью Трифоновну. Сытая нега медленно, по капле уходила из ее сухого тела. А добродушное лицо Агафьи Трифоновны неуловимо змеилось, изменяясь: заострился нос, выперлась на нем бородавка с жестким волоском, лучистые светлые глаза остыли, стали внимательными и без единой понятной мысли, как у птицы.

– Я пойду, – сказала Авигея.

– Не пойдешь, – глухо ответила Дунища.

– Пойду. А вечерком вернусь, вы мне новости расскажете. Ладно?

Агафья Трифоновна медленно кивнула. В ее птичьих глазах на долю секунды мелькнуло удивление. Она шевельнулась, будто хотела тоже встать с табурета, но осталась сидеть на месте.

Гадалка неторопливо прошла – точнее, протиснулась мимо Дунищи, – а та продолжала стоять, одну руку уперев в бок, а другой сжимая топорик для костей.

– Поточить бы, затупился, – посоветовала Авигея.

Дунища мыкнула что-то и дико покосилась на Агафью Трифоновну. И тут фарфоровая чашка, из которой пила гадалка, подпрыгнула на столе и разлетелась на мелкие кусочки, забрызгав чаем и скатерть, и половики.

– Ой, ой! – запричитала Агафья Трифоновна и, точно очнувшись, бросилась собирать осколки.

Авигея выскочила на лестницу, сбежала вниз и остановилась только на крыльце подъезда, у которого девчонки прыгали «в классики». Она побелела так, что чей-то голосок отчетливо сказал: «Бабуле плохо». Авигея шумно выдохнула, разжала кулак и посмотрела на то, что попалось ей в умопомрачительном мясном пироге.

Это была полупрозрачная роговая пластинка. Человеческий ноготь с застарелой трещиной и темным пятнышком, которые остались со времен неравных боев с посягавшими на домашнюю библиотеку мышами. Ни одна мышь не попалась тогда в стратегически расставленные мышеловки, зато пружинные рычаги постоянно прихлопывали пальцы хозяина. Это был ноготь одинокого философа Льва Вениаминовича.

Милиция, которую вызвали гадалки, нашла у Агафьи Трифоновны семь свежевыпеченных пирогов с человечиной, а в холодильнике – человеческие кишки, фарш и порцию готового холодца. Единственное, чего не было ни кусочка, – это костей. Куда они делись, Агафья Трифоновна и Дунища говорить отказывались, только улыбались благостно:

– Весь в дело пошел.

Зато под кроватью у Дунищи обнаружился резной деревянный сундук, доверху забитый пузырьками с черной солью. Один пузырек отправили на экспертизу и нашли в нем соль, ржаную муку, землю, а еще – пережженные и истолченные в порошок человеческие кости. Так и осталось неизвестным, в чем деревенские гостьи их жгли и как управились за такое короткое время. А гостьи только улыбались.

Агафью Трифоновну и Дунищу забрали, и что было с ними потом – мы не знаем. Огород их у подъезда перекопали и засеяли цветком «золотой шар». Он очень красиво цветет осенью.

Еще год ходили по двору слухи, что ту деревню, из которой Агафья Трифоновна и Дунища по документам происходили, милиция так и не нашла. То есть по документам она была, а по факту – чисто поле.

А кое-кто утверждал, что деревню-то как раз нашли, самую настоящую, а вот следователи, туда поехавшие, пропали с концами.

Евгений Обухов
Мерсевкин

С соседом по даче Мерсевкиным мы общались очень мало. То есть через забор, конечно, таращились друг на друга с утра до вечера. А вот лишнего слова от Мерсевкина не дождаться. Говорит он коротко и все время загадками. Только для умных и начитанных.

Например, на днях слышу, его сын в сад забежал:

– Пап! Дай денег, мы с пацанами в боулинг хотим сходить.

А тот выглянул из-за кустов смородины и ответил:

– Брежнев. Ленин.

Парень тяжело вздохнул и ушел. А я не удержался:

– Извините, конечно, что невольно услыхал… Но я ничего не понял.

Мерсевкин лишь молча повел плечами, взглянул на меня с некоторым осуждением, а жена его разогнулась, поясницу потерла и хмыкнула:

– И за столько лет соседства не научились понимать моего супруга? Брежнев что сказал? «Экономика должна быть экономной». А Ленин: «Учиться, учиться и учиться!» То есть мой муж выразился: «Лишних денег у нас в семье нет. Да и учиться надо лучше, тогда в боулинг пойдешь».

А то, например, сосед этот в беседке по мобильному разговаривает:

– В субботу. Ельцин, Пушкин, Мичурин, Бродский!

Я невольно выглянул из теплицы и открыл рот, чтобы…

– Какой же вы недотепистый! – опередила меня жена Мерсевкина, распрямляясь с пучком выдранной из грядки морковки. – Что сейчас сказал мой супруг? А то, что в субботу у нас гости. Выпьем водочки, как Ельцин, и шампанского… У Пушкина помните: «Вина кометы брызнул ток!» Фрукты-овощи на столе, то есть Мичурин… Ну и Бродский: стыдно не помнить про строчку поэта: «Время есть мясо немой Вселенной…»

– А-а, шашлыки, – наконец дотюмкал я.

Нет, порой я и без подсказок догадываюсь, но лучше б молчал… Вот в субботу эти гости съехались, расселись там у Мерсевкиных, мангал запалили. Про футбол разговоры. Слышу, сам Мерсевкин говорит:

– Александр Невский!

– Ага! – невольно откликнулся я. – «Кто к нам с мячом придет, тот от мяча и погибнет»? Только там про меч была речь, а не про мяч…

Опять на меня сосед недобро поглядел, очень осуждающе. А потом они там гульнули. До ночи. Шум, гогот, музыка, анекдоты. Ближе к двум песни орать стали. Видно, как говорится, Ельцина многовато на рыло вышло…

Я перестал ворочаться в постели, выглянул из окна:

– Эй, вы там! Достоевский вы меня!

– Как Достоевский?! – ахнула из темноты соседская супруга. – Имеете в виду высказывание писателя: «Молчать – большой талант»?! Да мы на своем участке что хотим, то и делаем!

– Бакунин! – ответил я. – Спиноза, Гегель, Маркс!

– Что значит анархия?! Что значит «свобода есть осознанная необходимость»?! – Это сам Мерсевкин вдруг обрел красноречие и подытожил: – Людовик Четырнадцатый!

– Ха-ха-ха! – выпалил я в ответ. – «Государство – это я»?! Тоже мне, государство! Да вот вам: Иван Грозный! Аристотель! Ницше! Коэльо! Кафка! Горбачев! Жванецкий! Гейне! Петросян! Лермонтов! Клаузевиц!

Веселье на соседнем участке стихло. Мерсевкин что-то пискнул, собираясь ответить. Но на Клаузевице он поперхнулся, булькнул и замолчал. Я решил добить дебоширов и проорал во тьму:

– Да, да! И Клаузевиц – тоже! Джон Леннон! Урфин Джюс! Леонардо да Винчи! Рейган! Нерон! Ленин, Ленин и еще раз Ленин!

Соседи начали торопливо заливать мангал водой или шампанским. Стоявшая в комнате за моей спиной жена положила мне ладони на плечи и сонно сказала:

– Ты мудрый! Столько помнишь. Ловко ты их… А кстати, что ты всем этим хотел сказать?

– Не знаю, ни бум-бум! Так… Кричал первые имена, которые приходили в голову. Но, судя по всему, попал в точку. Они себе что-то там даже поняли…

Прошла неделя. Мерсевкин до сих пор не высовывается из своего домика, когда я на грядках. Видно, основательно срезал я его своими цитатами. Под самый, этот… ну… Козьма Прутков!

Анастасия Паюл
Куб твоих желаний

Глава 1

Утром на Абрикосовой улице появился человек в черном, надетом не по погоде шерстяном пальто.

В маленьком сквере под кустом белой сирени он оставил странное устройство: деревянный куб размером с дыню и с особым содержимым. Человек потер озябшие пальцы и натянул перчатки – последние тридцать лет ему всегда было холодно в это время года. Он взглянул на ряд одинаковых домиков с бирюзовыми крышами, поджал морщинистые губы и не торопясь побрел в сторону ржавой «Тойоты».

Замурлыкал мотор, и вместе с первыми лоскутами солнца машина заскользила по влажному асфальту. Когда человек скрылся за поворотом, лучи дотянулись до сонных крыш, пытаясь разбудить ленивых жителей Абрикосовой.

– Мам! – раздался звонкий крик на всю детскую площадку. Да что там площадку, слышали, кажется, все, кто находился в сквере. – Женя опять отбирает мои игрушки!

Лена сжала фантик и проглотила конфету, даже не почувствовав апельсиновых ноток.

– Поля, учись отстаивать границы! – крикнула женщина так громко, чтобы родители Жени непременно услышали. Они даже не повернулись, споря о чем-то. Лена смотрела на них в упор, но и это не дало никакого эффекта. Нет, обычно она их жалела: неконтролируемые приступы агрессии, постоянный крик, вечные занятия и реабилитации – кто угодно потерял бы веру в себя и в жизнь. Может, поэтому Бог послал им такое испытание. Для нее это казалось именно испытанием. Для Савельевых, видимо, ребенок-аутист – просто человек с повышенными потребностями.

Лена относилась с пониманием к их проблемам, но сегодня она хотела насладиться своим горьким кофе и единственной положенной ей конфетой.

– Мам!

– Иду, – проворчала Лена и отбросила мысли о новой диете.

– Леночка! – окликнула ее старушка с соседней лавки. – Поди сюда.

– Доброе утро, Александра Ивановна.

– О, нет-нет, только баба Шура, – улыбнулась старушка. Лена подавила желание скривиться: морщинистое лицо, губы сплошь усыпаны заломами, а лоб – словно гофрированная бумага. Она сильно боялась состариться.

– Чем-то помочь?

– Леночка, ты не лезь. Пусть Полиночка попробует разобраться с хулиганом сама. – Старушка похлопала по лавке.

– Он не хулиган. Мальчик болен, разве не знаете?

– В наше время не было столько больных, а сейчас каждый второй. Вот что я тебе скажу – проще назвать больным, чем воспитать.

Лена отпила кофе, чтобы смыть липкое раздражение, поднимающееся в груди.

– Не стоит беспокоиться, я разберусь. Спасибо за заботу. – Она постаралась, чтобы улыбка не была похожа на кукольную, но баба Шура не оценила и поджала губы.

В мусорку полетел стаканчик с недопитым кофе, и Лена отыскала взглядом дочь. Полина бегала с кем-то из младших Сиротиных – у них уже было столько детей, что соседи их путали. Женя стоял в стороне и ковырял палкой землю.

«Можно передохнуть», – подумала Лена и пошла обратно к лавке. Сидеть рядом с бабой Шурой ей не хотелось.

От просмотра видео с рецептом морковного торта без сахара ее отвлек лай соседской собаки. Лена невольно обернулась. Смешной тойтерьер в леопардовом комбинезоне, с заплетенными косичками на ушках надрывал горло, чтобы спугнуть белку. Рыжее животное громкие звуки не пугали, и оно спокойно набивало семечками щеки.

– Успокойся, Кира! – дернул за поводок Антон. – Уже пора домой.

– Что делать дома? – возмутилась его жена. – Опять погрузишься в свои таблицы, а нам с Кирочкой скучать?

От скандала и последующего за ним испорченного выходного Антона спасли соседские девочки:

– Дядя Антон, нажмите на кнопку с номером вашего дома, у нас игрушка новая!

Антон на секунду замялся, то ли от слова «дядя», которое до сих пор вызывало отторжение в душе, то ли от странного деревянного куба с кнопками. Нет, ну что за странные игры у современных детей? Он точно не хотел проверять это на себе: они с Катей договорились еще лет десять назад: никаких детей – жизнь в удовольствие. Правда, удовольствие от жизни оказалось получить сложнее, чем они думали. Мысли прервала Катя – она надавила на кнопку, и из деревянного куба вылез чек. На белом листочке было написано: «Вы в игре! Ваш номер – десять».

Девочки обрадовались и попрощались. Супруги проследили за ребятней и, как давно женатые люди, одновременно подумали: бедная пара с енотом – сейчас им достанется.

Енот маленькими пальчиками дергал сочную траву, пока не услышал топот. Девочки наперебой затараторили:

– Ух ты!

– Можно погладить?

Енот бочком подполз к мусорке и спрятался за синий бак.

– Он пугается незнакомых людей, может, будет видеть чаще – привыкнет, – ответила девушка в розовом пальто и с брызгами веснушек на носу.

«Ого, какой большой живот», – подумала Полина про женщину, а затем и про енота.

– А вы уже знаете, кто у вас будет? – Полина тыкнула тонким пальчиком на не сходившееся в районе талии пальто женщины.

– Знаем, девочка и мальчик, – ответил мужчина.

Он был похож на Деда Мороза, только в очках и не седой. А вот борода такая же длинная.

– Ничего себе! – удивилась Полина.

– У меня тоже есть сестра и брат, двойняшки. – Подруга Полины указала на детскую площадку. – Они еще маленькие, гуляют с мамой в коляске. А как вас зовут?

– Я Аня, а это мой муж Леша.

– Тетя Аня, а вы надолго сюда приехали? – Полина с надеждой перевела взгляд на енота, подглядывающего за происходящим.

– Да. Мы купили дом номер восемь.

– О, Маша, дай кубик! – вспомнила Полина про важное дело.

Маша протянула куб тете Ане и открыла крышку.

– Нажмите на цифру вашего дома.

Дед Мороз хмыкнул, а тетя Аня нажала кнопку. Девочки попрощались и пошли дальше по аллее, выискивая соседей.

Вскоре нашелся парень, сидящий под цветущим абрикосом. Он был в наушниках и стучал по клавишам ноутбука. Погружен в работу, сразу поняла Полина. Мама говорила, что мужчин за компьютером лучше не отвлекать. Поэтому всю работу она спихнула на младшую подругу и ожидала в стороне.

Парень вынул наушник, выслушал просьбу и нажал кнопку. Быстро, не улыбнувшись, он сунул наушник обратно в ухо и даже не забрал чек.

– Кто остался?

– Так, – постучала Полина пальчиком по подбородку, – за наши дома мы нажали сами, остались баба Шура и скверный дед.

– Скверный?

– Да, папа его так называет – дед всегда злой и ворчит.

– Может, не пойдем к нему?

– Ты что! На кубе написано: чтобы игра началась, нужны все соседи.

– Значит, ищем злого деда, – тяжело вздохнула Маша.

Поиски привели девочек обратно к игровой площадке. Под скрип качели Полина наставляла младшую подругу:

– Если дед спросит, откуда кубик, – говори, что твой.

– Зачем?

– Ты плохо понимаешь взрослых: узнают, что нашли, – заберут, не успеет слеза докатиться до подбородка.

Девочки осторожно подошли к скамейке, на которой курил старик.

Полина сморщилась от затхлого запаха, смешанного с горьким дымом, и через силу улыбнулась:

– Григорий Семенович, у нас игра, нажмите, пожалуйста, на кнопку.

Полина ткнула Машу в бок, чтобы та перестала рыть носком землю, а показала кубик поближе.

Старик откашлялся и сплюнул под ноги. Девочки синхронно сморщили носы, но быстро взяли себя в руки.

– Пожалуйста, нажмите на цифру четыре.

– Хорошо, что у меня нет внуков, современные игры сведут в могилу раньше сигарет, – буркнул дед, но кнопку нажал.

Полина оторвала появившуюся после бумагу и протянула старику. Он быстро прочитал, смял и выкинул лист в мусорку.

– Мог бы хоть подождать, пока уйдем, – проворчала Маша.

– Согласна. Вроде все?

– Шизик еще! – вспомнила Полина. – Можно к его родителям подойти, но рядом моя мама.

– Да и мои недалеко.

Девочки переглянулись и приняли молчаливое решение: Жене нужно нажать на кнопку.

Детей на площадке прибавилось, подошел кто-то с соседней улицы. Крики, беготня, летящий во все стороны песок – все это их не волновало, только Женя. Нашли. Мальчик сидел под грибочком в пустой песочнице и складывал формочки в длинный ряд.

Полина поискала глазами родителей шизика – момент идеальный, не смотрят: все о чем-то спорят.

– Я понимаю, что ты боишься, но это лучшее решение для всех нас. – Оля включила и выключила экран телефона, проверяя, не пропустила ли звонок.

– Переезд не решит всех проблем, – поджал губы Кирилл.

– Ничего не решит всех проблем, но хоть какую-то часть. Ты просто не видел программу той школы – она идеальна для Женечки. И тебе до работы ближе.

– А цены ты видела?! Да мне работать придется и днем и ночью.

– Сын главнее работы, тебе не кажется? Я устала. Дико. Безудержно устала. Я не могу тащить его воспитание одна. Нам нужны специалисты.

– Он ходит к психологу.

– Три раза в неделю – мало. Эта школа – лучшее, что мы можем сделать для него сейчас.

Возразить еще раз Кирилл не успел: раздался истошный гортанный вопль, будто животное попало в капкан. «Как и я сам, – подумал Кирилл. – В капкане у жизни».

– Ма-а-ам! – закричала соседская девочка, и Кирилл встал посмотреть, что происходит. В том, что они устали, он с женой полностью согласен.

– Женя, прекрати забирать чужое. Нельзя, – отчеканила Оля, отбирая деревянный куб у сына и отдавая его девочке.

– Полина, что опять случилось? – подошла соседка.

– Извините, – прокричала Оля, держа вырывающегося из ее рук сына, – Женя уже отдал вашу игрушку.

Лена внимательно посмотрела на свою дочь.

– Поля, это не твоя игрушка.

– Это ее, – ткнула Полина пальцем в подружку.

Подружка покраснела и потерла нос.

– Маша, – вспомнила Оля имя девочки, – это твоя игрушка?

Глаза девочки наполнились слезами – она замотала головой.

– Где вы это взяли?

– Мам, да это просто веселая игра! Ничего такого.

– Где взяли?!

– Наш-шли, – всхлипнула Маша, – вон там. Под сиренью.

Лица соседок стали идентично белыми.

– Быстро отдай! – прикрикнула Лена.

– Да игра закончилась, нужно просто нажать вот сюда. – Полина ткнула черную кнопку на кубе. – Здесь правила такие.

Лена отобрала куб у дочки, и в эту же секунду из устройства выполз новый чек.

«Игра началась!» – прочитали все стоящие рядом взрослые.

Лена поставила аккуратно куб прямо в песок.

– Может, позвоним в полицию? – подала голос Оля. – Мало ли…

Договорить она не успела – куб выдал очередной чек.

«60».

Лена и Оля переглянулись, а звук нового выползающего чека проник каждому под одежду, вызывая мурашки.

– Пятьдесят девять. Пятьдесят восемь… – начала читать Полина.

– Быстро! – Лена схватила свою дочь и соседскую за руки и побежала в сторону дома.

– Бомба! – прокричал Кирилл. – Уходите! Сейчас!

Всполошились все, кто был на площадке. Родители, надо отдать им должное, умели быстро реагировать на стрессовые ситуации – в их жизни это рутина.

Когда вылез чек с цифрой ноль, ни на площадке, ни в сквере никого не было. Никто не узнал, что пришел человек в черных перчатках и потрепанном пальто и забрал куб.

Глава 2

Максим проснулся от звонка старосты. «Проспал!» – воскликнул он и вскочил с кровати. «Третий раз за месяц! Не хватало стипендии лишиться». Максим забрасывал в рюкзак тетради, чтобы не искать расписание занятий, и шепотом проклинал соседей. Он был уверен – во всем виноваты суетливые родители. Бомба?! Надо же додуматься и вызвать полицию прямо к их домам. Никакого устройства не нашли, что, конечно, странно. Но разве, если бы это было опасно, забрали бы обратно?

Максим так напугался визита полиции, что не мог уснуть, пока усатый участковый не завел машину и не скрылся за поворотом. Тайна, которую он оберегал за семью замками, оказалась не так уж надежно спрятана. Если бы полицейский зашел к ним в дом. Если бы узнал…

Максим одернул себя и ополоснул лицо холодной водой – старуха, у которой он снимал комнату, не успела оплатить коммуналку, приходилось довольствоваться тем, что есть. Ничего, несколько месяцев – и он получит диплом. Мысли об этом грели не хуже раскаленного солнца, превращавшего дом в сельскую баню. В последние дни Максим предпочитал оставлять окна нараспашку.

Уже натягивая кроссовки, Максим получил эсэмэску, прочитал ее и выронил телефон. Впрочем, не только он получил сообщение этим утром. Сообщения пришли каждому жителю Абрикосовой, кто жал на кнопку странного куба.

Павел Александрович тоже получил сообщение – пришлось отодвинуть кружку дымящегося кофе и открыть входную дверь. На пороге стояла деревянная коробка, как и было сказано. Азарт, который вспыхнул в груди у мужчины, напомнил дни в администрации. Нет, он всегда был осторожным, если дела касались работы, но любовь к деньгам делала его слишком легкомысленным. Именно поэтому ему теперь приходится жить в этой халупе. Павел Александрович до сих пор не верил, что соседствует с людьми, которые ввязываются в ипотеку. С прежней работой он за тридцать лет мог бы купить несколько десятков домов – но не теперь…

Мужчина занес коробку и поставил на мраморную барную стойку. Чтобы ее открыть, пришлось пожертвовать одним из ножей. Инструментов у Павла Александровича дома не водилось – на грязную работу он предпочитал нанимать профессионалов. Даже с нынешней работой простым менеджером он не мог себе позволить опускаться до уровня бедняков. Да и зачем? Мужчина был уверен, что эта черная полоса – временная. Пусть даже она походила на целое поле из непроходимых неудач.

–Может, именно это все изменит? – прошептал он, и телефон вторил новым сообщением.

«Собрание соседей в восемь вечера. Явка обязательна!» – прочел он и впервые решил посетить мероприятие. После работы необходимо проверить информацию: если то, о чем писали, – правда, он обязан попробовать.

Встреча, как обычно, проходила в сквере. Лена пришла первой и села на свою любимую скамью, вцепившись, словно в спасательный круг, в ящик. Она чувствовала, что всех подвела: Лена была управдомом, а сегодня по совместительству – человеком, воспитавшим ту, из-за которой все попали в игру. Хотелось прямо сейчас уйти в магазин и набрать лакомств, которых она себе не позволяла последние две недели: пончиков в шоколадной глазури, колы, сладко-соленых чипсов со вкусом краба. Еще и муж прилетит через несколько дней. Что он скажет, увидев, что она так и не похудела? Еще и залезла в сомнительную игру…

Прошло всего несколько минут, когда присоединился последний из соседей. Сегодня, к ее удивлению, никто не опоздал.

– Все мы знаем, из-за чего здесь. – Лена встала, обвела взглядом собравшихся – многие принесли деревянные коробки с собой. – Может, кто-то хочет высказаться?

Повисла тишина, нарушаемая скрипом мусорного бака. Ветер словно пророчил несчастья: вздымал и кружил в воздухе опавшие лепестки абрикоса вперемешку с пылью.

– Я съездил проверил. Карта работает: деньги есть – снять нельзя, – отчеканил Павел Александрович, который, как заметила Лена, оставил коробку дома.

– Да это же чья-то шутка! Вы всерьез думаете об игре? – справедливо заметил Олег Зайцев.

– Для «просто шутки» слишком масштабно, поверьте моему опыту. Сейчас олигархи чем только не занимаются от скуки, то в бомжей переодеваются, то в тайге ночуют. Почему бы и не придумать игру?

– А я бы поучаствовала, – подала голос Марина, а Олег незаметно ткнул ее локтем в бок. – А что? Не думаю, что это опасно. Полицию вызвать всегда успеем.

– Я вообще не понимаю, на кой нам прислали эти коробки, – проворчал Григорий Семенович.

– Ты, Гриша, что старый дуб. Веток много, а толку мало: ни листьев, ни желудей, – усмехнулась баба Шура, – всем же пришла эсэмэска.

– Мне не приходило, – возмутился Григорий Семенович и достал телефон. – За неделю ни звоночка. И хорошо!

– Дайте гляну. – Старенький смартфон перекочевал в руки Андрея. – Все ясно. Вы случайно нажали «Режим полета». Вот, теперь будут звонки.

Сразу после этих слов телефон пропищал о новом сообщении.

– Ну вот, что ты наделал, – проворчал старик.

– Пришла эсэмэска, прочтите.

– Сам читай, очки-то дома.

– Поздравляю, – голосом, как на похоронах, начал Антон. – Вы попали в игру «Куб желаний»! Утром вам доставили банковские карты с индивидуальными лицевыми счетами. Главный приз – миллиард! Скоро придет инструкция и первое задание. Если не хотите участвовать – отправьте «нет» на этот номер, карту заблокируют.

– Ощущение, что играть будем не мы, а играть будут нами… – вздохнула Аня. – Мы ждем двойняшек – боюсь рисковать.

– Сумма приличная. Не будем лукавить, у всех нас уже созрел план, как потратить деньги. В случае выигрыша ваши дети будут благодарны, – хмыкнул Павел Александрович.

– Давайте обождем, придут правила игры и решим, – подала голос баба Шура. – Кто «за»?

Единогласное молчание нарушил самый младший.

– Я н-не х-хочу участвовать, – почти шепотом сказал Максим, – д-диплом, не до этого.

Оля обратила внимание, как парень заламывал свои тонкие пальцы, будто боялся. Да и неудивительно – ей самой было не по себе, но столько денег… Ей бы хватило совсем немного, чтобы почувствовать себя счастливой.

– А Клавдия Георгиевна не будет участвовать?

Парень потупил взгляд и скривил губы, но это мало кто заметил. Соседи уже предвкушали победу: в их головах калейдоскопом сменялись картинки дорогих машин, гаджетов, новых домов, долгожданных отпусков.

– Н-нет, она себя п-плохо чувствует в п-последние дни.

– И правильно, зачем нам балласт в команде!

Максим трясущимися руками отправил короткое «нет», чтобы жажда денег не поглотила его и не заставила вляпаться в авантюру.

Деньги могли бы решить многие проблемы, но страх быть пойманным сдавливал горло, как удавка: еще немного – и останутся следы на бледной коже. Начал опять заикаться! А ведь этого не было два года.

Когда Максим уходил, кто-то тихо пробормотал: «Трус».

– Уходите, если боитесь. Выигрыш делить легче, – усмехнулся Павел Александрович, но никто не шелохнулся.

Тучи комьями собирались в небе, хмуро нависая над Абрикосовой. Раздался первый гром.

– Опять выходные насмарку, – вздохнула Марина. – Пора расходиться…

Тут же телефон Марины, как и всех соседей, оповестил о приходе нового сообщения. Она сглотнула и открыла эсэмэску.

– Играя в «Куб желаний», вы можете заработать миллиард рублей на всю команду. Но! Могу вас обрадовать: команда – необязательное условие! Вы можете отделиться и образовать свою, отправив сообщение со словом «один».

Правила простые: если команда проходит испытание – сумма сохраняется. Если один из участников не справляется – сумма уменьшается вдвое, игрока исключают. Удачи!

Не успела Марина убрать телефон в карман, пришло еще сообщение. Олег зачитал вслух:

«Как быстро человечество привыкло к интернету: дети смотрят „Ютьюб“ с трех лет, взрослые, не успев проснуться, листают новостную ленту, люди не могут ответить ни на один вопрос, не загуглив. Первое испытание – сутки без интернета. Начало через десять минут – участвуют все, кто находится в доме. Чем вы готовы пожертвовать ради миллиарда?»

– Предлагаю всем выключить вай-фай из сети, чтобы не было соблазна. – Павел Александрович мельком взглянул на провода вдоль улицы.

Ему так хотелось выиграть! Он готов был пожертвовать несколькими днями без интернета – лишь бы никто не подвел.

– Как же детям делать уроки? – ахнула Марина.

– Своими мозгами для разнообразия, – скривился Павел Александрович, начиная раздражаться.

Вся Абрикосовая в этот вечер легла спать рано. Дети плакали, взрослые смиренно терпели. День прошел скучно, но спокойно – пока не наступил вечер.

Соседи собрались в сквере к окончанию назначенного времени и, тихо переговариваясь, предвкушали эсэмэску. Павел Александрович посмотрел на часы и включил телефон: улица наполнилась звуками приходящих сообщений.

– Поздравляю с пройденным испытанием! – зачитал Андрей. – К сожалению, справились не все. Сумма выигрыша будет уменьшена.

– Кто такой тупой, – зарычал Павел Александрович, – что не смог без интернета?!

Леша хмуро глянул на возмутившегося соседа и продолжил читать.

– Дома четыре, пять и десять выбывают из игры… – Тут и сам Андрей не смог сдержаться: – Григорий Семенович, зачем вы включили телефон?

– Оно мне надо, зачем бы я его включал?

– А телевизор вы смотрели?

– Конечно! Что ж еще делать.

– Черт, наверняка от вай-фая работал.

– А десятый дом это кто?

– Аня с Лешей, они не пришли.

– Молодежь, никак без интернета своего, – прокряхтела баба Шура.

– Думаю, они просто испугались. Гормоны, – хмыкнула Лена.

– Марина, а вы почему не прошли испытание?

Марина слегка покраснела и зацепилась взглядом за колыхавшийся на ветру одуванчик: с каждым порывом ветра он все больше лысел.

– Дети. Не уследила.

– Понарожают, – прошептал Павел Александрович себе под нос.

«Следующее испытание – утром, а пока вы можете подумать: хотите остаться в команде? Ах да! Сумма выигрыша по-прежнему высока: 125 миллионов рублей!»

Павел Александрович простонал. Надо же, из-за такой легкотни… Если сейчас разделить выигрыш на всех, уже не получатся такие огромные деньги, а это первое задание. Дураку понятно: чем дальше, тем сложнее. Пока он шел домой, отправил короткую эсэмэску и сразу получил ответ: «Ваша команда под номером два». Утритесь! Теперь он может побороться за все деньги сам, и он это сделает.

Проснулся Павел Александрович раньше будильника – давно он не чувствовал такого прилива сил и душевного подъема. Первым делом он проверил телефон и рассмеялся в голос: нет, он точно выиграет у этих слабохарактерных соседей. Он не стал откладывать задание и позвонил своему начальнику – трубку сняли после пятого гудка.

– Зачем же в такую рань, в воскресенье? – прохрипел начальник Павла Александровича.

– Максим Борисович, иди ты! Ты и весь твой отдел!

– Ты пьяный, что ли? Проспись, завтра поговорим.

– Нет – трезв, как хрустальная ваза. Я увольняюсь. Заявление отправлю почтой, – торжественно сказал Павел Александрович и отключил звонок.

В доме номер тринадцать тоже шел разговор о задании, но не такой веселый.

– Ты с головой дружишь?! А если это развод чей-то? Даже не так! Это чей-то розыгрыш, пранк, прикол – назови как хочешь! Я не собираюсь рисковать работой.

– А если мы реально выиграем несколько миллионов?! Представляешь, какие возможности откроются. Да ты первым же делом уволишься.

– Последствия, Оля! Думай об этом! Даже если это правда – кто знает, что за задания дальше? А если нужно будет кого-то убить, ты тоже скажешь мне о деньгах?

Ольга понимала, что Кирилл абсолютно прав, но надежда на нормальную жизнь вцепилась в ее душу когтями, словно разъяренная кошка. Засыпая вчера, она уже представляла, как они переедут в другой дом, где поблизости будет специальная школа для Жени. Да и вообще больше помощи: репетиторы, специалисты, зоотерапия, бассейн – все то, на что в обычной жизни им не хватает.

– Позвони, наговори ему неадекватных вещей, а завтра выйдешь на работу и скажешь, что телефон украли. Сим-карту заблокируем.

Кирилл взвыл и сжал столешницу.

– Хорошо. Но если меня уволят, ты наконец выйдешь на работу вместе со мной, – отчеканил он.

Оля кивнула, впрочем, не сомневаясь, что такого не будет. Кирилл вышел на улицу и вдохнул прохладного воздуха – все его мысли были о том, что такая авантюра не стоит потери их жизни. Он был счастлив, насколько бывают счастливы люди за сорок: дом, работа. Да, проблемы есть. А у кого их не бывает? И менять это все на призрачное «много денег»?

Да и переезжать он не хотел. Ему нравился этот дом. Нравилось, что из окна видно небольшие горы, а до моря час езды.

Нет, он не пойдет на уступки жены и не станет изображать из себя идиота. Кирилл бросил телефон на стол, где светилось последнее сообщение: «Люди всецело посвящают себя работе: она для вас нечто сакральное, настолько ценное, что вы готовы променять на нее лучшие моменты своей жизни, молодости, семью… Задание на сегодня – послать босса к чертовой матери! Удачи!»

Другие участники побоялись принять самостоятельное решение и создали общий чат. Больше всего возмущалась баба Шура:

– Всех, кого могла, я послала в баню еще лет десять назад, когда ушла на пенсию! И чего мне делать?

– Позвоните в какую-нибудь госконтору, – посоветовала Лена. В конце концов, такие, как баба Шура, этим занимаются постоянно.

Остальные пообещали разобраться с заданием в ближайшие часы. Они еще не знали, что эта игра окажется не такой простой.

Глава 3

Не успел наступить вечер, на улице Абрикосовой раздались возмущенные возгласы. Правда, в этот раз они были слышны не во всех домах.

Леша и Аня так дорожили карьерой, что не захотели выполнять испытание. Рассудив, что и сами смогут добиться успеха, они выбыли из команды и пили чай, обсуждая предстоящую рабочую неделю и куда отправиться в отпуск.

Баба Шура еще не видела страшную эсэсмэску, а потому пребывала в хорошем расположении духа: споры с пенсионным фондом здорово подняли ей настроение. Она светилась и напевала песни, а дом наполнялся запахами блинчиков и клубничного варенья.

Чего не скажешь о доме номер тринадцать. Ольга и Кирилл целый день скандалили, отчего не сразу узнали главную новость… А новость была разрывная.

– Ты не имела права! Не имела! Что теперь делать? Я говорил, что это ужасная идея!

– Я просто устала! Хотела нормально жить!

– Так мы нормально жили! А что теперь?!

– Я не знаю! Что ты хочешь от меня услышать? Извинений?

– Хочу узнать твой план! Что теперь делать?! И напоминаю, что теперь ты выходишь на работу!

Оля поджала губы, сглатывая ком в горле. Кирилл был прав: она поступила несправедливо, но ведь он первый пообещал позвонить и не сдержал слово. Она всего лишь исправила ситуацию.

Кирилл снял телефон с зарядки и включил его, опасаясь увидеть гневные эсэмэски от начальника. Но как только появилась сеть, Кирилл со всего размаха запустил телефон в стену. Бах! Ставший бесполезным пластик разлетелся ошметками по всей кухне.

– Что творишь?! Да боже, тоже мне проблема. Завтра позвоню твоему начальнику, скажу, что беременная, гормоны и не контролирую себя. Все.

Кирилл сжал челюсть и прохрипел:

– Прочти чертову эсэмэску, – затем встал и вышел, хлопнув дверью.

Ольга достала телефон и трясущимися руками ввела пароль.

«Поздравляю! Ставки повышаются, время ввести новые правила. Теперь на кону не только выигрыш, но и проигрыш. Зайдите в личный кабинет на сайте быстрых кредитов „Денег нет“. Удачи!»

Оля сглотнула и кликнула по ссылке, введя присланный пароль. В личном кабинете была вся история: ее документы, фото, кредит. Миллион рублей!

Она зажала рот рукой и расплакалась.

Плакала в это время и Лена.

Нет, сначала она весь день летала. Испытание прошла, муж написал, что будет через три дня. Теперь ее даже не пугала полнота. Кому какое дело, как растолстела жена, если она расскажет, что нашла несколько десятков миллионов. Да она будет есть в лучших ресторанах, наймет лучших тренеров, посетит дорогих стилистов, и Миша не посмеет ее бросить.

Теперь же она в отчаянии ела большой «Эм-энд-Эмс», черпая ладошкой горсти конфеток и засыпая их в рот. По щекам катились слезы. Миша точно ее бросит. За последние месяцы их отношения похолодели. О причинах Лена боялась задумываться… Вдруг другая? Поэтому Лена надеялась, что все из-за внешнего вида. Но теперь… Долг в миллион рублей. Она опять завыла в голос, вытирая сопли рукавом. Миша точно с ней разведется – и поделом дурехе!

Когда Лена успокоилась, телефон снова завибрировал. Она с опаской прочитала сообщение вслух:

– Люди так дорожат своими вещами… Становится страшно смотреть: подростки из-за потерянных телефонов выбрасываются из окон, дети агрессивно реагируют, если забрать телефон. Очередное задание – отдать за сутки как можно больше любых ценных вещей простым прохожим. Та команда, которая будет успешнее, выиграет этот раунд. Удачи! Не жалейте вещи, жалейте людей.

Лена всхлипнула на последней фразе, а затем сжала кулаки. Нужно что-то делать – игра всех загнала глубоко в… долги. Она набрала номер Эльвиры, работающей в полиции, и, когда та ответила, снова разревелась.

Единственный, кто сохранял хладнокровие, – Павел Александрович. Он даже не удивился. В конце концов, риск и азарт – две стороны игральной фишки. Он ходил взад и вперед, размышляя, что может продать. Если пройдет испытание – игра закончится, ведь он в команде один. Павел Александрович открыл бутылку элитного коньяка, припрятанную с лучших времен, налил стопку и опрокинул. Древесные нотки напитка приятно обожгли горло, согревая и душу. Скоро. Скоро он будет пить такой коньяк где-нибудь во Франции. Облажаться нельзя. Команда соседей больше, следовательно, больше ресурсов: телевизоры, телефоны, бог знает сколько кухонной утвари. Что есть у него? Он окинул взглядом комнату, но его внимание привлекло окно. Точнее, то, что в нем виднелось. Его машина. Единственное, что связывало его с прежней шикарной жизнью, – его старенький «Бугатти». Отдать прохожим… Даже его заржавевшее сердце дрогнуло от мысли, что в кожаном салоне будет сидеть обшарпанный незнакомец.

Он собрал все свое мужество, написал дарственную и пошел прокатиться последний раз по Абрикосовой. По дороге он встретил соперниц. Они стояли под цветущей алычой и активно жестикулировали руками.

– Ишь, пронесся! – проворчала баба Шура.

Внутри все бурлило, когда она видела несправедливость. Да что там несправедливость – бурлило, когда она видела идиотов. А Павла Александровича она искренне считала именно таким – богатеньким идиотом.

– Не просто так поехал, – пробормотала Оля, – слышали ведь, как выиграть хотел? Машину продаст…

– Да ну… Она же стоит как дом! Думаете, он настолько отчаянный?

– Ясно как день божий: парень без мозгов! – отчеканила баба Шура. – Такие не то что машину, мать продадут.

– Да-а, я слышала, он несколько миллионов проиграл в азартных играх.

– Что же делать?

– Дурехи! Как что? Дом продавать!

– Это безумие! Даже если бы я хотела, дом на Мишу записан, а он из командировки не вернулся, – сказала Лена и тяжело вздохнула, заламывая руки.

– Мы вообще с Кириллом поссорились: он отказался участвовать в этой авантюре. Кажется, пошел к нашему участковому.

– Я уже уточняла у подруги, – махнула Лена рукой. – Говорит, пропащее дело – утечка данных. Кредиты, скорее всего, придется платить.

– Я готова отдать дом, но с одним условием, – баба Шура серьезно посмотрела на замерших девушек, – мы идем до конца!

– Конечно! Жизнь на кону, можно сказать, – прошептала Лена.

Оля только пораженно кивнула.

Обе команды начали выполнять задание – оказалось, не каждый прохожий готов взять бесплатный дом или машину, но охочие до легких денег все равно нашлись.

Девушки купили вина и сидели в доме у Лены, ожидая результата. Даже разговоры на уютной зеленой кухне стихли. Слышны были только звуки дождя, барабанящего по подоконнику.

Павел Александрович смотрел в окно. Еще утром там стояла она. Теперь – лишь лысый газон с бороздами от колес. Телефон пикнул. Трясущимися руками он взял смартфон и разблокировал.

– Не-ет! – прокричал Павел в потолок и сжал до боли телефон. – Они что, дом отдали?!

И он понял. Да. Они отдали дом – по-другому просто не выиграть. Он тихо заскулил и взял бутылку коньяка, которым собирался отметить победу. Сейчас он будет заливать свое горе, пока не отключится, а завтра придумает, как еще поднять денег. Когда Павел Александрович допил всю бутылку, включая последние капли, сползающие по горлышку, он твердо решил: больше никаких азартных игр. Ни-ка-ких!

Но как он мечтал…

Мечтали той ночью и другие жители, пока не пришло новое испытание. Девушки встретились, как только чуть рассвело.

– Я даже не стала открывать задание, – пробормотала Оля, снимая пальто, – да и не до этого было. Пыталась помириться с Кириллом.

– До сих пор обижается?

– Хуже, – Оля всхлипнула, – хочет развода.

Лена замолчала и сделала глоток горячего чая, чтобы сбить ком в горле. Она бы хотела поддержать соседку, но уж слишком боялась сама услышать такие слова с возвращением мужа.

– Так что в испытании?

– Коротко: узнать, как дела у Клавдии Георгиевны.

– Зачем?

В кухню вошла баба Шура.

– Зачем-зачем. Какая нам разница? Узнаем, и куплю себе новую халупу, – вздохнула она со скрипом. – Твой диван, Лена, деревянный.

– Когда пойдем?

– Да прямо сейчас. Чего тянуть?

Через пять минут они уже заходили во двор к старушке.

Лене и Оле было слегка неловко в такую рань будить старуху, тем более если она болеет, но баба Шура рассудила, что старики имеют привычку вставать вместе с солнцем. Да и что вообще ей делать дома? Оля нажала дверной звонок. Раздался протяжный «дзы-ынь». Никто не открыл. Они повторили процедуру несколько раз, но ничего этим не добились. Становилось зябко.

– Студента-то что, тоже нет дома?

– Молодежь… Загулял, видимо, а Клава глуховата.

Они постояли у двери еще десять минут и попрощались, решив прийти позже. Позже их ждали перемены.

Лена и баба Шура зашли в дом.

– Мама! – прокричала Полина. – Папа приехал!

Лена выронила связку ключей – те громко звякнули о пол.

Полина не поняла, почему мама не рада, но быстро об этом забыла, когда папа спустился по лестнице.

– Папа, давай покажу тебе свои новые игрушки и учебник по чтению. Нам другой выдали. И видео покажу! Я сто-о-о-олько наснимала, – развела руками Полина и широко улыбнулась. – О, и зуб выпал, – коснулась языком она новой дырки во рту.

– Сейчас, солнышко, мы с мамой поговорим, и я подойду к тебе. Пока проводи гостью. – Папа Полины хмуро глянул на заглянувшую к ним старушку. – И предложи чаю.

Полина сделала все, как велел папа, и тихо, на цыпочках, подошла к спальне. Дверь была чуть-чуть приоткрыта – сложно сдержаться и не заглянуть. Мама плакала, папа что-то ей говорил, но разобрать было сложно.

Полина прислонила ухо.

– Нужно было мне сразу рассказать, ну кредит – да фиг с ним! Обратимся в суд, в конце концов, не помогут, так проконсультируемся у юриста, может, подскажет.

– Я думала, ты хочешь развестись, – взвыла мама так, что Полина вздрогнула.

– Да с чего ты вообще это взяла?!

– В прошлый раз ты был постоянно недовольный. Я думала, это из-за того, что я потолстела.

– Дорогая, ты великолепно выглядишь, никогда другого я не думал. Да, я был немного не в себе, так это из-за работы. Место начальника освободилось – несколько кандидатов, я переживал и не хотел рассказывать, пока не решится. Когда успокоишься, сможешь поздравить.

Всхлипы потихоньку прекратились, и Полина взглянула в щель: папа обнял маму и начал гладить по голове.

– А сейчас – праздновать! А идиотские задания пусть сами выполняют.

– И ты не сердишься?

– Сержусь. Сержусь, что ты могла обо мне так подумать. Все, пошли Полины видео смотреть – там, наверное, часа на два.

– Скорее дня на два, – усмехнулась мама Полины, вытирая слезы.

Девочке пришлось быстро убежать на кухню, чтобы ее не застукали.

Чтобы не застукали Олю, мало было пробежать на носочках: ей приходилось шифроваться не хуже, чем разведчикам. Все оттого, что муж ходил темнее небосвода – его внутреннее солнце погасло. Погас и брак Оли – это Кирилл заявил еще вчера вечером, а сегодня – повторил. Гад! Так еще и подал заявление на развод. Оля пребывала в бешенстве! В другую секунду настроение сменялось сожалением к себе и сыну. Как они теперь? Хотя Кирилл и утверждал, что будет опека на двоих и он его не бросит, она ему не верила.

Да и справится ли он? А она? В общем, после слов мужа Оля решила просто не попадаться ему на глаза. А вот когда выиграет, тогда он все свои обиды забудет – но не она!

Ее конспирацию нарушил звонок в дверь. Долгий и нудный.

– Баба Шура? Что случилось?

– Случилось. Делить выигрыш нам теперь на двоих. У Лены муж приехал из командировки, она отказалась участвовать.

– Про кредит не сказала, что ли?

– Да черт ее знает, нам же лучше. Собирайся.

– Уже сейчас пойдем?

– Да. Наш студентик не так прост: он что-то скрывает.

– С чего вы взяли? – спросила Оля и натянула пальто.

– Увидела, как через десять минут после нашего ухода он выпорхнул на улицу. Не мог не слышать.

– Может, в наушниках был.

– Ну во-первых, он воровато оглядывался, а во-вторых, звонок у Клавы такой, что внутренности пляшут. Он точно слышал!

– И какой план?

– Не откроет – сами зайдем, – усмехнулась баба Шура и показала ключ. – Клава давала на сохранение: вдруг что случится. Видимо, время настало.

Глава 4

Как и ожидала баба Шура, дверь никто не открыл. Оля пробовала и стучать, и звать – без толку. В душе поселилось нехорошее предчувствие.

Пока старушка ковыряла замок, Оля решила открыть задание – слишком уж оно легкое для последнего испытания. На голубом экране светились черные буковки, раскачивая нервы и поднимая волоски на ногах. «Поздравляю финалистов! Впереди последнее испытание. Как часто люди, считающие себя соседями, даже не здороваются? Вам плевать, что происходит вне стен вашего дома… Задание простое: поговорите с вашей соседкой из дома номер два Клавдией Георгиевной». На этом первая эсэмэска заканчивалась и начиналась вторая: «Помните, вызов полиции обнулит весь выигрыш. Удачи!»

Щелкнул замок, и Оля вздрогнула.

– Интересно, зачем писали про полицию? – шепотом спросила она.

– Черт его знает, – ответила баба Шура и шагнула в дом.

Запах сырости, затхлости и дохлых мышей проникал через нос в самое нутро. «Боже, как этот студент живет в такой вони?» – подумала Оля.

Они шли по дому, и половицы поскрипывали в такт шагам. В окна залетали косые капли дождя, а ветер норовил заморозить до костей. Будто всю ночь проветривали, хотя ужасный запах все равно никуда не делся.

«Атмосфера как в фильме ужасов», – подумалось Оле. Вслух она этого не говорила. Баба Шура ходила бодрая и, кажется, не чувствовала угнетающей обстановки и холода.

– Клава! Эй! – кричала баба Шура, шаркая ногами.

Они заглянули во все спальни, кухню, кладовку – никого не было.

– Может, она в больнице?

– Это нам не на руку, – баба Шура застучала пальцами по косяку двери, – у нее погреб есть. Нужно посмотреть.

– Да что бы она там делала так долго?

– Почем знать…

Погреб они отыскали быстро: люк находился прямо в полу на кухне, прикрытый цветастым ковром.

– Воняет на кухне хуже всего, – сморщила нос Оля.

Они оттащили влажный ковер и обнажили крышку подпола. Схватились за тряпку, крепившуюся к ручке, и потянули. Раздался хлопок, а вместе с ним обрушился тошнотворный запах разложения.

– Твою мать, крыс, что ли, травили?

Баба Шура включила фонарь на телефоне и посветила вниз. Оля завизжала, а старушка зачертыхалась.

На полу, меж банок с вареньем и соленьями, лежала давно мертвая Клавдия Георгиевна.

Не нужно было мерить пульс, чтобы понять: в такой неестественной позе не живут. Глаза и нос старушки слегка запали в череп, руки вздулись, а шея была явно свернута.

Оля трясущимися руками достала телефон.

– Нужно сообщить, – прошептала она и набрала 112.

– С ума сошла! – Баба Шура выхватила телефон из рук и нажала отбой. – Проиграем же!

– Она мертва! И, судя по запаху, довольно давно!

– Проиграем – останемся с голой жопой на улице! Или тебе долгов мало?

– Да плевать на долги. Отдайте мне телефон!

Послышался звук открывающейся двери – дамы замерли.

– Потом еще спасибо скажешь, – прошептала баба Шура явно с намерением убрать телефон в карман.

– Нет! Отдайте!

Оля ударила бабку по руке, и та выпустила телефон. Он полетел вниз. Стукнулся, перевернулся, задел банку с солеными помидорами и замер.

– Прекрасно, – проворчала баба Шура. – Дура!

Оля смотрела на телефон: не разбился – это плюс, лежит на нижней полке с соленьями, рядом с мертвой бабкой – минус.

– Что вы здесь делаете? – прозвучало за Олиной спиной, и она обернулась.

Побледневший Максим стоял в проходе, а из висевших наушников доносились басы.

– Ты ее убил?

– Ч-что? Н-н-нет! Я п-просто не хотел искать новое жилье, и с д-деньгами туго, – Максим побледнел не хуже Клавдии, – н-не звоните в п-полицию.

Пока баба Шура выпытывала подробности у студента, Оля приняла решение лезть за телефоном. Она задержала дыхание и спустилась. Глаза слезились то ли от всего, что происходило, то ли от заползающей в волосы и ноздри вони. Ей казалось, что она неделю будет мыться и все равно не смоет этот запах. Оля спустилась еще на одну ступеньку и потянулась за телефоном. Пыль и возможные пауки не пугали, страшнее всего было в замкнутом пространстве с мертвецом. Сверху еще не самые адекватные соседи – стукнет в голову, и закроют крышку. И никто искать не кинется! Пальцы коснулись телефона, и Оля подвинула его ближе, чтобы схватить полностью.

Хотя почему искать не станут? Да Кирилл через три часа побежит на поиски, как Женечку привезет со школы. Подбадривая себя, она старалась не спешить и аккуратно лезть вверх – не хватало сорваться.

– Я ее не с-сразу нашел. Меня в т-тот день задержали в универе, пришел п-поздно, а утром увидел погреб.

Оля замерла. Вылезет сейчас – они отберут телефон, не бабка, так этот идиот.

Она набрала 112 и спустилась на несколько ступенек.

Дальше все происходило как в тумане: Оля не подавала виду, что звонила в полицию, и смиренно сидела на стуле у открытого окна, даже не замечая, что рукав намок от косого дождя. Она размышляла, правильно ли поступила, и сама удивлялась молчаливому ответу в голове: «Правильно. Оставаться человеком – самое ценное в жизни».

Сначала Оля заметила машину местного участкового, потом на улице раздался вой сирены.

– Вы же обещали! – взревел Максим и попытался убежать.

Глупо, но ноги его понесли к главному входу, и он врезался прямо в мужчину, которого, видимо, боялся увидеть на пороге дома всю последнюю неделю.

Пока в коридоре проходило задержание, баба Шура шипела на Олю:

– Глупая девка! И когда успела! Ничего, – потрясла она телефоном, – значит, выиграю одна!

Баба Шура начала печатать сообщение таинственному ведущему, проговаривая вслух:

– Я. Никуда. Не звонила. Я. Выполнила задание.

Ответ пришел незамедлительно и обеим финалисткам:

«Игра закончена! К сожалению, испытание не пройдено! В задании было четко сказано: „Поговорить с соседкой“, что в связи с новой информацией оказалось невозможным. Однако задание есть задание – вы проиграли. Жизнь – игра, но старайтесь играть красиво! Удачи!»

Оля залилась истерическим смехом, а баба Шура покрылась красными пятнами.

– Да я! Я им! Устрою-ю, – взывала она. – Все расскажу! От и до!

Оля продолжала смеяться, и на ее смех зашли двое мужчин.

– Приветствую. Младший лейтенант Маляров. Кто звонил в полицию?

– Я, – поднялась Оля со стула.

Отпустили их только через несколько часов: протоколы, судмедэкспертиза, выяснение всех обстоятельств. Полицейские переглядывались, чесали головы и просто офигевали от того, на что идут люди. Подумать только: выполнять чьи-то идиотские задания, продать дом!

Прошло две недели – участковый собрал всех соседей в сквере. Погода выровнялась, несколько дней подряд светило солнце – абрикосы, алыча и сливы распустились во всей красе, наполняя весенними ароматами улицу. Пришли все, кроме Максима, находившегося под следствием.

Баба Шура сидела хмурая, кажется, на ее лице появились новые морщины. Лена и Миша обнимались и обсуждали планы на ближайшие выходные. А Оля стояла одна. Несмотря на все усилия, они с Кириллом разъехались. Неожиданно для нее самой стало легче. Бывший муж, как и обещал, забирал Женю три дня в неделю. Оля наконец-то выдохнула. Вчера она была на первом собеседовании. И это ее тоже удивляло: ей хотелось глотка нормальной жизни, и наконец-то она могла себе это позволить. Остальные, не особо пострадавшие от куба, просто наблюдали за происходящим. Всем было любопытно: поймают ли бандитов?

Участковый шагнул вперед, и все затихли.

– Уважаемые жители Абрикосовой, в ходе расследования мы не смогли выйти на след мошенников.

В толпе послышался грустный гул.

– Но! Есть и хорошая новость, – участковый поднял черную папку с документами, – ваши долги в микрофинансовой организации смогли аннулировать!

Абрикосовая наполнилась звуками аплодисментов.

– А что случилось со старушкой? – крикнули из толпы.

– Вскрытие показало, что она умерла естественной смертью. Инфаркт, а после перелом шеи.

По толпе пронесся шепот с тихими восклицаниями, но одна мысль крутилась у всех: кто играл с их жизнями, в чем-то был прав: за столько времени никто не поинтересовался, куда же пропала Клавдия Георгиевна…

– Не расходимся, распишитесь в протоколе.

– Товарищ участковый, – подала голос баба Шура, – а что с моим домом?

– Эм… – замялся мужчина и поправил галстук, – здесь я бессилен. Вы лично отдали дом, – он глянул на хмурого мужчину, – и машину. Рекомендую обратиться к частным юристам по этому поводу, но обещать ничего не могу. Вы были в здравом уме и памяти и сами сделали свой выбор.

Когда все поставили подписи, участковый сел в черную «Тойоту». На пассажирском сиденье его ждал человек в пальто.

– Иногда мне кажется, – начал участковый, – что вы тоже подвержены грехам.

– Скажешь тоже… Я помогаю людям осознать простые истины: нужно жить, пока есть время, не тратить его на бесполезные занятия. Помогать ближним, в конце концов.

– Но и выгоду вы получаете. В этот раз вообще безумцы попались: отдать единственное жилье – непостижимо!

– Не забывай, сколько я отдаю за поиск информации, за создание сайтов, а еще нужно заметать следы.

Человек снял перчатки и потер озябшие пальцы. Каждый год весной они у него мерзли. Загребущие руки. Жадность – худший из пороков. Он знает по себе. Жадность заставляет прогибаться под любые обстоятельства, жертвовать семьей, бизнесом, даже свободой. И в его силах столкнуть людей лицом к лицу со своей жадностью. Машина набрала скорость и пронеслась по Абрикосовой. Солнце ползало по крышам домов, ласково оберегая жильцов.

Человек вздохнул. Может, когда-нибудь мир изменится, а пока он будет его менять сам.

Дарья Кей
Пылающее соседство

– Эй! Нет! Ты не можешь держать их здесь!

Я поспешно выключаю конфорку, и пяток красноспинных ящерок длиной не больше пальца начинает метаться по плите.

– Но почему? – удивляется моя соседка Маня. Ящерки взбегают по ее подставленной руке и оказываются в объятиях шерстяного свитера. Я смотрю на это безобразие с опаской: подожгут, не дай бог! – Они ведь маленькие, им нужен огонь, иначе они не вырастут…

– Ты тратишь впустую газ! Не представляешь, сколько это потом будет стоить.

– А сколько?

Маня смотрит на меня незамутненным взглядом, и я бью себя по лбу, не зная, как объяснить. Мане восемнадцать годиков, но к городской жизни она совсем не приспособлена. Как многоквартирные дома отапливаются – не знает. Как включать конфорку – я научила. Что за бумажки приходят ко мне каждый месяц и почему я ругаюсь на одно слово из трех букв другими словами из трех букв – непостижимая наука! А все потому, что Маня – ведьма из глубинки. Первая в своем роду она переехала в Питер, чтобы жить современной жизнью современной девушки. Угораздило же именно ей наткнуться на мое объявление о поиске соседки для раздела аренды!

Нет, Маня девушка хорошая: тихая, аккуратная, хозяйственная. Она печет отменные пирожки, замешивает лучшую шарлотку в мире, а ее супы хочется есть и на обед, и на ужин, и на завтрак, если останется. Она убирает за собой, да и за мной, если честно; не мешает учиться музыкой или телевизором, не водит ухажеров. Одно плохо: с ней в комплекте идет целая орава магического зверья…

Жар-птицу, живущую в просторной клетке на пол-окна, я прозвала Кешей, и та осуждающе смотрит на меня каждый раз, когда я представляю ее гостям. В ванне плещется тацелвурм – длинный толстенький змей с кошачьей головой – по имени Ца-ца. Он блестит зеленой чешуей и беспокойно шныряет туда-сюда, когда включаешь свет. Чтобы помыться, приходится набирать огромный таз воды и поднимать эту склизкую двадцатикилограммовую тушу. Маня говорит, это он еще маленький…

– Лучше б зеленого змия завела, – сказала я ей в первый день, оглядывая повернувшегося на спину и подставившего пузико теплому душу тацелвурма. Умел бы он делать алкашку, его присутствие принять было бы намно-о-ого проще.

Самое нормальное, что приехало с Маней, – лесной заяц Анчутка. По ночам он спит в Маниной комнате в отдельной корзине («Бабушка сплела», – гордо хвасталась Маня), а днем с лихвой оправдывает свою кличку, беснуясь и заскакивая с пола прямо на стол.

Все это на переговорах преподносилось как безобидные «кролик, рыбка и птичка», и я в целом не возражала, хозяйка квартиры тоже. Но теперь к этому зверинцу добавились саламандры… Пять крошечных гладких ящерок смотрят на меня невинными детскими глазищами, сидя в объятиях расстроенной Мани.

– Не нужно было заводить их, не подумав, – строго говорю я.

– Но я подумала! – уверяет она, горячо кивая. – Я столько лет саламандр хотела. Сколько искала! В нашу глубинку таких не завозят. А они такие полезные, мамой клянусь! Вырастут – будут и чайник кипятить, и суп греть, и воду в ванной!

– Ага, только сначала потратят газа, будто мы не вдвоем живем, а ресторан обеспечиваем! Хотела саламандр? Вот и придумывай, как теперь их растить, но газ не включай! Ну, разве что когда чай захочешь или ужин готовить будешь.

Оплату мы делим так, что за коммуналку полностью плачу я. Студенты – народ небогатый. Каждый рубль на счету. А тут такое…

Манина часть – продукты и товары для дома. Ей в этом, конечно, везет: родственники присылают ей много домашнего: и мед, и капусту с морковью; тонны яблок пришли к нам на почту в сентябре и доходили в первую неделю октября. Хоть продавай, ей-богу! В посылках были и свежие ягоды, и варенье, и грибы, и кабачки, и орехи, и чего там только не было! Все душистое, сладкое, жаловаться, в общем, не на что.

Остальное Маня закупала за наличку и творила на кухне чудеса. Отмечая праздник урожая, она пропитала квартиру запахом грибов, ягод и душистых специй; гирляндами из листьев увешала стены, шишки с позолотой раскидала, а ее бабушка связала мне в подарок свитер и носки из мягкой шерсти. Я такого не ожидала…

Не ожидала и что Маня в подарок сама себе закажет через какие-то свои ведьмовские каналы выводок саламандр. Она показала мне их, мечущихся по простой полуторалитровой банке, с таким воодушевлением, будто не огненных ящериц принесла, а выводок котят, да не без спросу, а по договоренности.

Конечно, я довольна не была, но не выкидывать же мелких? Думала, как-нибудь переживем, обвыкнемся, как с остальными было, да только Маня вон что удумала: все четыре конфорки включает, чтоб ящеркам не тесно да тепло было. Никого такая расточительность не обрадует!

Маня уносит саламандр в комнату в объятиях. Они жмутся ей под мышки, пытаясь согреться. Сами вырабатывать огонь еще не могут – маленькие. Маня расстроена и сбита с толку. Кусает губы, пытаясь понять, что ж ей делать с этим выводком, если нельзя держать его на газу. Мне неловко, кажется, что палку я слегка перегнула, а потому иду следом и говорю:

– Может, им на батарее будет комфортно. Топят у нас хорошо… Ну и чай скоро будем пить, так ведь?

Маня тихо угукает, и через полчаса мы завариваем чай, пока красные спинки крошек-саламандр сверкают в голубоватом пламени конфорки.

– Можем еще чуть-чуть оставить газ погореть? – спрашивает Маня, но я непреклонна.

Она вздыхает и идет в комнату, находит где-то свечку-таблетку с запахом персика и забирает ящерку, все еще греющуюся у выключенной конфорки. Одной свечки хватает только на одного, и остальные четыре уезжают с кухни опять в свитере.

Я нахожу для Мани еще свечу, побольше, чтобы уже две саламандры могли греться, и ухожу спать. Вставать завтра рано.

Но поспать толком не удается: меня будят, ошалело дергая за плечо:

– Света! Светонька! Проснись! – а за этим идут надрывные всхлипы и новые мольбы проснуться поскорее.

Я нехотя переворачиваюсь к Мане и сонно спрашиваю:

– Чего тебе?

– Света, саламандры… – Она не сдерживает всхлип, и, когда зажигаю прикроватный светильник, я вижу огромные слезы, катящиеся по Маниному веснушчатому лицу. Руки у нее сложены так, как обычно носят младенцев, и в этой своеобразной люльке из свитера я вижу пять ящерок. Их цвета потускнели, а крошечные тельца лениво дергаются.

– Им плохо, – ревет Маня. – Я не знаю, как помочь. Я все перепробовала.

Сбиваясь от рыданий, она рассказывает, что послушно не зажигала конфорок, грела саламандр на свечках. Но свеч-то всего две, а их пять! К тому же не оставишь ведь свечи на ночь: саламандры маленькие, еще не умеют огонь контролировать, а поджечь квартиру она, понятное дело, не хотела. Подумала, что на батареях будет хорошо. Организовала им место на своем свитере. Они, конечно, ящерицы, а не млекопитающие, но тоже к уюту привыкают и к людям привязываются. Умные они…

И все шло хорошо. Она нагрела всех, задула свечи, легла спать. Но ночью ведьминская чуйка разбудила ее – и вот. Все пять малышей лежат на ее свитере холодные, ворочаются, пытаются поджечь хвостики, беззвучно открывают пасти, взывая на помощь…

– О боже, а я-то чем помогу? – удивляюсь я, когда Маня без спросу заворачивает всех пятерых в мое нагретое одеяло.

– Посиди с ними. Я сейчас принесу свечки.

И я сижу, ощущая всю неловкость мира разом. Жалобные тонюсенькие стоны, бесплодные вспышки, как у зажигалок с кончившимся газом. Мне кажется, что это моя вина, потому что я не дала им погреться на газу. Маня, конечно, такого не скажет, но ведь наверняка так и думает…

Она приносит свечки, и мы вместе держим ящерок на ложках над танцующими огнями, грея в ладонях тех, чья очередь еще не пришла. Сердце екает от вида крошечных существ, которым сейчас плохо и помочь которым не получается. Сердце екает от вида Маниных слез.

– Может, пойдем на кухню? – несмело предлагаю я, растирая большим пальцем лежащую у меня холодную ящерку. Такими могли бы быть водные духи, но никак не огненные…

Маня кивает, поднимает доску – часть мольберта, которую мы использовали вместо стола, чтобы ненароком не поджечь одеяло, – и осторожно идет на кухню. Я – за ней, обнимая одну саламандру и ловко балансируя ложкой с другой.

Я разрешаю зажечь сразу две конфорки и на одну ставлю чайник. Четыре часа ночи – кофе уж точно не помешает…

Пока сижу у плиты и наблюдаю за слабыми движениями нескольких саламандр, оказавшихся наконец в своей стихии, Маня убегает в комнату, а возвращается с каким-то журналом из дешевой бумаги. В таких бабушки кроссворды в метро решают. А Маня листает его быстро-быстро, точно зная, что ищет.

– Вот! – Она тычет пальцем. – Вот что им нужно!

Она готовит какой-то отвар из имбиря, меда и острого перца. Пахнет необычно, даже слюни текут, но пробовать я не рискую. Этим отваром она вскармливает саламандр. Капает им в ротики из пипетки, пока я держу их в ладонях. Гремучая смесь должна их раскачать.

В ожидании эффекта мы обе сидим на табуретках у зажженной плиты и пялимся на саламандр. Улучшений сразу не видно. Я нервно верчу в руках чашку. От нее исходит горячий приятный парок, не такой ароматный, как от Маниного согревающего зелья, но тоже неплохой. Вдыхаю его, согревая отчего-то замерзший нос, и вдруг ко мне приходит идея:

– А если им устроить баню, а? Горячую-горячую, кипяток, может.

– Они же не водные, – осуждающе говорит Маня.

– Может, тогда сухую баню? Ты в детстве над картошкой дышала?

Сначала Маня смотрит, будто я сморозила самую глупую вещь на свете, а потом вдруг ее лицо вытягивается от изумления. Она кивает и бросается к небольшой чугунной кастрюле, тут же наполняет ее водой и ставит на вторую работающую конфорку.

– Сварю яйца пока! – заявляет она и всерьез берется за нож. – А потом будут дышать над картошкой!

Я вскидываю брови. Маня глядит на меня упрямо, очищая первую картофелину. Хочет оправдать работающие конфорки тем, что готовит завтрак или ужин. Впрочем, я не против. Пусть займется, только чтоб пальцы себе не отрезала от усердия.

Маня остается дежурить у включенных конфорок, направляя свою нервную энергию куда угодно, лишь бы не на ящерок (мне показалось, что они начали оживать, но очень вяло), а я извиняюсь и ухожу досыпать: до подъема час, может, чуть-чуть приду в себя…

В шесть утра меня будит не столько будильник, сколько суета Мани на кухне. Звенят то ли тарелки, то ли чашки. Клацают ножи и стучат крышки для кастрюль. Маниных шмыганий я уже не слышу, но идти к ней не спешу: переодеваюсь, заглядываю в ванную, крашусь… Всячески оттягиваю момент.

Когда медлить уже нет ни времени, ни причин, быстро мою руки, а затем, вытирая их тщательнее, чем когда-либо в жизни, прислушиваюсь. Запах картошки подостыл, тихое клацанье – ложка по стенкам чашки. Кипящая вода не булькает. И конфорка не шипит…

Я осторожно заглядываю в кухню, уже полностью одетая, готовая куснуть бутерброд с яйцом – и бежать скорее, но застываю в дверях, забывая про время. Маня сидит, повесив голову над чашкой еще горячего чая. Перед ней – две свечки, в огоньках которых извиваются красные саламандры. Еще одна, с горящим хвостиком, ластится к теплому боку Маниной чашки, перед ней в крышке от подсолнечного масла – согревающее варево.

– Мань? – зову я. – А где еще двое?

Маня поднимает на меня краснючие глаза, и губы у нее вздрагивают.

– Они… Я не смогла…

Я раскрываю рот. Слова покидают, а чувство вины наваливается такое тяжелое, вязкое, будто на меня вылили тонну дегтя. Это ведь я не дала держать малышей-саламандр на огне! Может, мы бы пережили этот период, когда они маленькие, а потом они бы смогли сами зажигать огонь… Как плохо, что хорошие мысли приходят так поздно. Так не вовремя!

Сажусь напротив Мани, заламывая пальцы. Кусок уже в горло не лезет, но Маня все равно заботливо наливает мне чай, лепечет что-то про готовый завтрак и хочу ли я чего, а у меня в голове пусто.

Так и сидим, не разговариваем. Я пью чай, и громкие глотки кажутся ужасно неуважительными, неуместными. Маня водит пальцами по красной спинке саламандры у чашки, тяжко вздыхает…

– Ты это, – начинаю, сглатывая с чаем застрявший в горле ком, – если хочешь, держи сегодня конфорки. Ну переплатим немного. Может, потом сэкономим. Только следи, чтоб утечки не было, понимаешь…

– Угу.

Безразлично и под мерное позвякивание ложки в чашке.

– И отдохни обязательно, а то бледная вся… Свечки в кастрюлю можно поставить…

– Угу.

– Может, мне остаться? Я бы последила…

– Не надо, Свет, – тихо говорит Маня, подняв на меня глаза. – Иди в универ и не беспокойся. Такое бывает. Мне нужно было думать, прежде чем заводить так много. И вообще с тобой посоветоваться.

«Это правда», – думаю я, но вслух не произношу, чтобы не сделать хуже. Проверяю время и спешу одеваться, а то еще на маршрутку до метро опоздаю! Универ жесток. Нет в нем сочувствия к девочкам, которые потеряли любимцев.

А вот во мне, как оказалось, сочувствие есть, а потому весь день меня не отпускают мысли о Мане и ее крошках-саламандрах. У меня у самой как-то кот умер. Он со мной с рождения жил, взрослел под боком и в шестнадцать – все, ушел на радугу. Я прорыдала тогда весь день.

Через неделю мой тогдашний молодой человек притащил котенка, чтобы утешить сразу две одинокие души. Так он сказал. С тех пор рыжий Огонек счастливо и вольготно живет в родительском доме.

Это воспоминание пробивается ко мне сквозь занудные лекции, мешает писать конспект. И я наконец сдаюсь. Тыкаю локтем соседа и спрашиваю:

– Вить, ты ж интернет-гений. Найди мне, где купить саламандр? Ящерок, знаешь?

Витя круглит глаза, мол, зачем мне это.

– Ну надо.

Он хмыкает, не соглашаясь открыто, но уже через пару минут я краем глаза замечаю, что он шарит по сайтам с нужным мне запросом. А когда пара кончается, Витя, почесывая затылок, перекидывает мне в ВК ссылку на сомнительный, по его словам, магазинчик, который буквально в двух остановках метро от моей станции.

На сайте, слепленном будто в 2001-м на коленке, чего только нет! И птенцы жар-птицы, и златогривые пони, и рыбы-киты для аквариумов, и, разумеется, саламандры. Я кликаю на «купить», ввожу данные для связи с продавцом и следующие полчаса под партой эсэмэсками отвечаю на десятки вопросов: зачем мне ящерки? Откуда узнала о магазине? Точно ли я понимаю, кого собираюсь покупать? Смогу ли содержать их в правильных условиях? Последнее заставляет виновато поморщиться и начать опрос самой: верно ли я понимаю, что детенышам саламандр нужно то и это…

После учебы, нервничая, я еду в этот самый магазинчик. Он прячется в закоулках дворов-колодцев, и если не знать, то никогда не заметишь его темную чугунную дверь с выцветшими рекламками в три слоя. Внутри – не обычный зоомагазин, а целый сказочный рай: с потолка гирляндами свисает густой плющ, на его переплетениях, как на качелях, сидят похожие на Кешу «попугаи» с огненными перьями. Птенцы еще, похоже. На них со стороны глазеет, облизываясь, огромный котяра. Я прохожу мимо, а он провожает умными глазами уже меня. Становится жутковато.

В аквариумах плещутся золотые рыбки, змии (полагаю, опять не зеленые), какие-то крошечные существа, похожие на людей. Заметив меня, они собираются у стекла и заманчиво машут, но я девушка осторожная, опытом общения с бомбилами наученная, а потому мило улыбаюсь, мол, спасибо, до свидания.

Блуждаю дальше, разглядывая оборудование для содержания сказочного зверинца и игрушки, пока из ниоткуда не появляется консультант.

– Вам помочь?

Он бледный, щурится, вроде молодой, но волос серый, как у старика, а лицо заросло длинными растрепанными бакенбардами. Волк, что ли? В таком месте уже ничему не удивляешься!

– А золотые рыбки экзамен сдать помогут? – спрашиваю я, и «волк» будто сбит с толку этим вопросом.

– Я н-не… пробовал…

– Ну ладно, ладно, – машу рукой, посмеиваясь. Вот так бы нужных парней смущать, а не консультантов волшебных магазинчиков! – Я не за рыбкой на самом деле. Писала сегодня, что саламандр заберу.

– А! Так это вы! Пойдемте.

«Волк» доводит меня до кассы, которая, разумеется, в самом конце длинного и узкого магазина, и достает из-под прилавка двух крошек-саламандр. Эти не красные, как Манины, а желтые с черными крапинками. Я рассматриваю их в жароустойчивом контейнере с греющей лампой в середине, еще раз убеждаю продавца, что все знаю-понимаю, вон даже свечек накупила, а то у меня мама строгая, не даст целый день газ жечь.

– Ну смотрите, – вздыхает «волк».

Киваю, укутывая контейнер в шарф, и лечу домой.

Там Маня все еще грустная-несчастная. Она переделала все что могла, и теперь на столе меня ждет прекрасный ужин с запеченными в меду курицей и морковью, с масляной картошкой да с ароматным облепиховым чаем. Я чую запахи еще в парадной и в квартиру вваливаюсь с веселым: «Ой, как вкусно пахнет-то!»

Маня выходит в коридор и одаривает меня осуждающим взглядом. Для нее мое возбуждение оскорбительно – у нее-то траур!

Она-то не знает!

– Весь день потратила, да? – Я прячу контейнер по курткой, пока раздеваюсь, но точно знаю, что Маня его заметила. Пытаюсь заговорить ей зубы, оттягивая момент. – Смогла отвлечься?

Маня неопределенно пожимает плечами.

– Саламандрочки как? В порядке? Наверно, весь день на конфорках живут? Пропахли едой… Я так в универе упахалась, что мне ужин просто необходим! Кстати! Помоги мне тут, Мань?

И протягиваю ей замотанный в шарф контейнер. Она недоверчиво хмурится, огонек лампы просвечивает сквозь ткань.

– Ну чего застыла? В кухню неси.

Я бедром подталкиваю Маню к действиям. Она бросает на меня взгляд исподлобья, дует губы, но за ручку контейнер держит цепко и несет осторожно. Ставит на стол, будто самую хрупкую хрустальную вазу, но открывать не спешит. Рассматривает, медлит, прерывисто дышит. Приходится снова подтолкнуть ее, мол, развязывай! И Маня начинает подрагивающими руками.

– Ой, мамочки… – Она зажимает рот ладонью, и глазища ее наполняются слезами. Шарф медленно сползает на пол со скользкой столешницы, и Маня вроде как хочет его поднять, присаживается на корточки, но замирает и смотрит на свернувшихся у лампы саламандр.

– Светочка… Чего ты… Не нужно было…

– Нужно, конечно! Ну не возвращать же их в магазин теперь!

– Нет, – яро мотает Маня головой. – Нет, не возвращать. Конечно, нет. Ой, мамочки… Это как же ты их нашла?

Я отмахиваюсь, мол, какая разница-то, и бегу в коридор за свечками: десяток «таблеток» и еще три крупные, чтоб более-менее удобно зверинец разместить.

– На конфорку все равно надолго нельзя их, – говорю Мане, которая уже знакомит своих красных деток с этими желтыми. Теперь разноцветные огоньки бегают по жаркому контейнеру, присматриваются, ластятся друг к другу, а Манька улыбается и утирает слезы.

Аккумулятора лампы хватит еще на пару дней, а потом мы что-нибудь придумаем. В конце концов, теперь мы точно знаем, что с саламандрами нужно быть осторожнее, а батарей и теплых свитеров им недостаточно. Зато у нас есть огнеупорный мини-террариум, годовой запас свечей и контакт легального продавца чудесной живности, который с радостью (или не очень) поделится советом. Главное, чтоб Маня не стала из того магазина новых зверей носить…

Александр Цыпкин
Святой Валерий

Миша Карасев по кличке Карась жил небогато и увлекался спиртосодержащими напитками. Другими словами, он медленно спивался и быстро вываливался из очень средненького класса в бедность. Занимался этими двумя популярными процессами Карась в засранной, но своей квартире. Разного рода черные риелторы пытались его выселить, но им не повезло. Карась уже почти подписал какие-то документы, по которым при хорошем раскладе он очутился бы в Тверской области, а при плохом – в морге, но встретил на улице какого-то старого приятеля, разболтался, поведал о своих новых заботливых друзьях, благодаря которым наконец исполнится его мечта о переезде на природу. Друг работал в милиции, и на природу переехали риелторы, причем сразу на несколько лет. Отжав у гораздо более, как им казалось, защищенных граждан куда более ценные активы, они не могли поверить, что сели всем коллективом из-за какого-то алкаша и его собачьей конуры. Но в этом суть России – ты воруешь регионами, убиваешь десятками, а потом наступаешь в троллейбусе бабушке на ногу, не извиняешься и получаешь пожизненное. Не только потому, что у бабушки внук волшебник, а просто невезучий ты, и пришел твой срок. Это единственная форма справедливости, эффективно работающая в нашей стране. Все другие системы дают сбой после года эксплуатации.

Собственное жилище притягивало соучастников попойки, как распродажи модниц. Весь цвет районного дна знал о хорошей квартире Карася, где не водилось нечистой силы, равно как и чистой посуды, но зато всегда был свободный, пусть и грязный, пол. А что еще нужно духовному человеку для праздника и отдыха. В описываемый день Карасю нанес визит Валера Шапкин, человек множественных нереализованных талантов. Работал Шапкин сторожем на каком-то продуктовом складе, хотя стеречь этот склад если и надо было от кого, так от сторожа. Так или иначе, за закуску на банкетах Карася отвечал именно Шапкин. И в этот раз он прибыл с консервированной свининой из стратегических запасов родины. Водка у Карася оставалась, и друзья решили отметить… двенадцатый день весны.

– Первая весенняя дюжина, Карась, нельзя не отметить такой важный день для измученных зимой тружеников.

Валера был неплохо образован и фантастически начитан, так как ничего, кроме этого, он последнее время в жизни не делал, поэтому речь его была наполнена лингвистическим мусором, иногда, правда, достаточно оригинальным и образным.

– Согласен! Только оставь на второй тост. – В голосе Карася звучали нотки раскаяния и какого-то неудобства.

Шапкин забасил:

– А что, у тебя более нет чем запивать мою некошерную закуску?

– Водка кончилась, сам грущу.

– Как же мы довели себя до такого бедственного положения? Надо это срочно исправить!

– Денег тоже нет.

– Это прискорбно. Предлагаю… помолиться кому-нибудь.

– Кому? – Столь прогрессивная мысль Карасю в голову не приходила.

– Хороший вопрос. Надо какому-то неординарному святому, не загруженному массовыми запросами пользователей.

Карась хихикнул.

– Святой – это все-таки не ЖЭК, там очередь не влияет.

Шапкин ответил с упреком и значительностью:

– Если все сделано по образу и подобию, то, уверен, очереди есть и на небесах. Давай попросим о содействии… ну, к примеру, святого Валерия. Это мой покровитель.

– Кого?! Ты про такого где прочел?

– Я сейчас предположил, что он есть, а согласись, Карась, рассчитывать, что я дожил до своих лет без сильной протекции сверху, несколько наивно. Итак, святой Валерий, я и друг мой Карась просят тебя помочь двумястами граммами спирта, можно в форме водки.

– Валера, а святой Валерий нам деньги вышлет или водка из крана потечет?

– Сейчас увидим. Давай подождем. Не может нас бросить мой святой в такой день.

Прошло минут двадцать. Святой Валерий, очевидно, не собирался помогать. Обычный Валерий пошел в туалет.

– Карась, тебя, похоже, тут немного заливают. В ванной с потолка капает.

– Только этого не хватало. Сосед говорил, что он чего-то там ремонтировал по сантехнике. Надо подставить что-нибудь. Сейчас приду.

Карась достал небольшую кастрюльку и пошел в ванную. Ровно посередине потолка висела капля, потом она сорвалась и плюхнулась на остатки кафельного пола. Карась разместил эмалированную посудину в нужном месте, собрался уходить, но вдруг остановился. Начал принюхиваться.

Валера это заметил.

– Карась, ты чего как собака носом водишь?

– Да мне уже везде водка мерещится.

– Да-да, это на нас с потолка водка полилась. Святой Валерий услышал наши молитвы, я же говорил.

– Нет, ну правда спиртом пахнет.

В этот момент новая капля влетела в металл. Карась провел пальцем по дну кастрюли, потом понюхал палец, лизнул его и сел на пол.

– Валера, вызывай дурку, у меня крыша протекла.

– Карась, ты чего?

– Мне и правда кажется, что с потолка водка капает. Мне врач говорил, что галлюцинации будут, сказал, если что, сразу психиатрическую вызывать. Вот. Началось.

Карась чуть не плакал.

– Карась, ну ты чего… Ну показалось тебе, так с любым может случиться, у меня и без пьянки иногда такое привидится, что хоть романы пиши потом.

– Какие романы, Валера?! На меня водка с потолка льется, а ты об этом только что какого-то святого Валерия попросил! Ты понимаешь, что это моя башка такую ересь нарисовала?

– Дополненная реальность!

– Что?

– Карась, я недавно читал об этом! Не очень понял, но название красивое. Слушай, а мне вот интересно, если ты себя убедил, что вода – это водка (с потолка стало капать активнее), как думаешь, эффект от такой воды будет как от водки, если ты ее выпьешь?

– Валера, ты думаешь, если я сейчас выпью из кастрюли, то меня вставит, как от водки?

– Конечно! Это самогипноз такой, я читал тут.

– Когда ты читать успеваешь?!

– Карась, я человек занятой, ты знаешь, но на новые знания всегда время нахожу. Нельзя жить впотьмах. Так вот, я читал, что один моряк думал, что его заперли в холодильнике, и умер от переохлаждения, а холодильник не работал, он сам себя убедил, что замерзает. Так и ты: ты убедил себя, что с потолка льется водка, и теперь можешь пить воду. Ты новый мессия, Карась, ты обратил воду в алкоголь.

– Иисус сделал это для всех. А я только для себя.

– Согласен. А кстати, может быть, твой гипноз и на меня подействует!

Валера обмакнул палец в скопившуюся на дне воду, медленно поднес ко рту и подпрыгнул как ужаленный.

– Работает, Карась! Карась, ты Бог! Я тоже чувствую, что это водка! Я в «Науку и жизнь» напишу! Нет, Урганту! Тебя в «Вечерний Ургант» позовут! Или к Познеру. Правда, боюсь, они заставят тебя воду в коньяк превращать, они же народные напитки не пьют – буржуазия. Но ничего, водки будет достаточно!

– Валера?

– Что?

– А не может быть, что мы оба съехали?

– Не может, не бывает такого, я недавно читал…

– Валера, вызывай скорую, пусть врач приедет и скажет, что это водка, тогда я поверю и в святого Валерия, и в черта лысого.

– Карась, не надо… Не надо доктора, они тебя на опыты заберут, и меня тоже. Помрем в безвестности. Только Ургант. После него пусть режут как лягушек.

– Валер… Я знаю, что с нами.

– И что же?

– Только ты не бойся.

– А чего мне теперь бояться, я в историю войду как апостол.

– Может, мы это, ну, в другую реальность попали? Как там, перпен… не-е-е, параллельную, во!..

– Карась, прости, твоя версия не выдерживает никакой критики. Ты действительно думаешь, что параллельная вселенная – это твоя квартира, но только с потолка водка льется?

Шапкин звучал убедительно. Карась искал выход.

– Слушай, Валера, а ты можешь святого Валерия попросить нам знак подать какой, что происходит. Водка с потолка после твоей молитвы потекла все-таки. И если никакого знака не будет, то звони в скорую.

– Хорошо, давай попробуем, я за эксперименты. Святой Валерий, спасибо тебе за исполнение желаний, очень благодарны, но прости неразумных детей твоих, объясни, где мы.

Раздался звонок.

– Святой Валерий оперативно работает, – прошептал Валера с восторгом. – Карась открой, но с почетом.

Карась со смесью ужаса и благоговения подошел к двери.

– Святой Валерий, это вы?

– Карась, открывай, какой Валерий, это Захар.

Карась боязливо отошел от двери и покосился на Шапкина.

– Валера, это не святой Валерий, это сосед сверху, Захар.

Шапкин моментально продлил фразу глубокомысленным:

– Или святой Валерий в облике Захара. Ты сам подумай, это же от Захара нам водка льется, реальный Захар на нас ее пролить не мог. Так?

– Так.

Шапкин стал ходить по прихожей, как Холмс.

– Значит, мы можем сделать простой логический вывод, что святой Валерий вселился в Захара. Это, кстати, очень разумно, ведь тела у святого нет, он должен был кого-то использовать. Так?

Логика Шапкина действовала на Карася магически.

– Так.

– Поэтому открывай и просто скажи: «Захар, спасибо за водку с потолка». Если это реальный Захар, он ответит: «Какую водку?», а если это святой Валерий, то он скажет: «Прими от меня, Карась, это чудо в дар». Открывай давай.

Карась открыл дверь и выпалил:

– Спасибо тебе за водку, Захар!

– Да не за что. Считай подарок. Прости, что устроил тебе тут этот водочный потоп, я…

Карась рухнул на колени:

– Святой Валерий! – и бросился целовать Захару руку. Валерий руку просто пожал и с еле видимым поклоном приветствовал гостя.

– Святой Валерий, рад приветствовать вас в нашей обители!

– Вы свихнулись, алкаши?! Какой святой Валерий?!

Карась вдруг запел:

– Святой Валерий, ниспославший нам манну небесную в виде водки и явившийся по первому зову.

Такого от Карася не ожидал даже Валерий. Тем более Захар.

– Карась, Карась! Это я – Захар!!! Это я тебя водкой заливаю! Она у меня из водогрея вылилась!

Шапкин поднял указательный палец.

– Карась, ты понимаешь, какой план божественный? Святой Валерий не только вселился в Захара, но и водку ему в водогрей залил.

Захар уставился на Валеру.

– Карась, это что за проповедник? Что у вас здесь за секта? Карась, встань с коленей, идиот! Я сейчас все объясню.

Валера принял форму памятника Ильичу с указывающей рукой.

– Карась, не вставай, узри святого нашего, покровителя всех страдающих зависимостью тяжкой.

Карась начал целовать Захару тапки.

Захар понял, что от Карася сейчас толку не будет, и обратился к Шапкину, параллельно отлепляя от тапок Карася.

– Простите, вас как зовут?

– Я Валерий, тезка ваш.

– Я не Валерий, я Захар! Сосед Карася! Я никакой не святой! У меня в водогрее водка была, сорок литров, он упал, треснул – и водка вылилась! Я пришел узнать, сильно ли залило, вижу – сильно, особенно мозги Карася, хотя ваши тоже.

На лице Валеры застыла блаженная улыбка. Захар крикнул:

– Прекратите улыбаться. Просто на секунду представьте, что я говорю правду!

Валерий на секунду представил.

– Хорошо, уважаемый Захар, давайте допустим, что вы говорите правду. Я правильно понимаю, что в вашем водогрее в ванной вместо воды находилась водка, он упал, водка вылилась и протекла к нам. Это та правда, в которую я должен поверить?

– Да! Это чистая правда!

– Тысяча извинений, не хочу подвергать ваши слова сомнению, но описанная вами ситуация не то чтобы ординарная.

Карась все это время продолжал вращать глазами, не улавливая суть дискуссии.

Валера продолжил:

– Так вот, я кое-что читал об инженерных коммуникациях, в водогрей вода поступает по трубам; скажите, тогда как же в ваш водогрей попала водка? Или в нашем районе теперь из крана будет течь водка во всех квартирах, это такая предвыборная кампания?

– Нет, конечно! Какая водка из труб?! В водогрей водку я залил сам.

The free sample has ended.