Read the book: «Взрослые сказки о Гун-Фу. Часть V: Лекарство о жадности»

Name: Взрослые сказки о Гун-Фу. Часть V: Лекарство о жадности
Author: Михаил Роттер
ISBN: 978-5-907432-23-9

Михаил Роттер

Font::

Михаил Роттер
Взрослые сказки о Гун-Фу. Часть V: Лекарство от жадности

* * *

Предисловие

Я приведу пример по поводу Кармы. Однажды я был с йогином, которого звали Нимкароли Баба. Однажды, когда мы сидели перед ним, зашла пожилая женщина и сказала, что ее муж умирает: «Не могли бы вы прийти и спасти его? Ибо только вы можете его спасти». Нимкароли Баба посмотрел на меня и спросил: «Должен ли я идти?» И я сказал: «Да, идите, давайте все пойдем». Мы прошли около двух миль до маленькой лачуги. Ее муж лежал на койке и умирал. Баба посмотрел на него, и вдруг свечи стали мигать. Он развернулся, выскочил из дома и побежал обратно к ашраму, мы все последовали за ним. Когда мы наконец-то остановились, то спросили: «Баба, что случилось? Почему ты ушел?» Он сказал: «Бог хочет, чтобы он умер». И тот человек умер.
Суть в следующем: ваша жизнь, ваше здоровье и ваши болезни, ваше богатство и бедность были предопределены законом Кармы. Вы пройдете через все, через что должны пройти. Если вы должны стать фанатиком здоровья и следить за своим здоровьем, и есть правильную еду, то будете этим заниматься, а если не должны, то не будете. Если вы должны придерживаться срединного пути, то будете его придерживаться. Все предписано, все спланировано заранее.
Единственная свобода, которая у нас есть, – не отождествляться с этим процессом, хотя тело все равно проходит через него. Не привязывайтесь к тому, через что проходит тело. Удерживайте свой ум выше этого, удерживайте свою голову в небесах, а ноги на земле.
Так что в материальном у нас нет выбора. Все, что должно произойти, произойдет. Поэтому, если мы обречены делать все это и обнаруживаем, что бегаем от одного врача к другому и так далее, не привязывайтесь к этому, но все равно делайте, потому что не можете по-другому.
Роберт Адамс

Ничто ниоткуда не берется и ничто никуда не пропадает. И если кому-то с кем-то положено встретиться (или не встретиться), то так тому быть. Если кому-то положено что получить, например, учение, то он его получит, хочет он того или не хочет. Если кому-то положено учить, а другому у него учиться, то так оно и будет. Это называется Кармой, и избежать ее не удастся никому.
Наша трактовка

Именно таким образом и происходит процесс передачи Гун-Фу: один учит, другой учится. Где и когда встретятся эти люди, как будет происходить обучение и чем оно закончится, никто не знает. Часто это происходит весьма затейливыми путями, которые иногда кажутся просто чудесными: то, чего не должно (и даже не могло) произойти, происходит. Причем происходит совершенно незаметно, в виде чего-то настолько будничного, что и говорить не о чем: ну приехал человек «из дальних стран» и приехал. Хотя, если хорошо подумать, то такого человека в этом месте быть никак не должно было, он просто не мог, не должен был там оказаться, не водятся такие люди в таких местах.

Эта книга завершает цикл «Взрослых сказок о Гун-Фу», опубликованных ранее издательством «Ганга». В предшествующих четырех сказках (называются они «Ци-Гун», «Тай-Цзи-Цюань», «Мудрость», «Все настоящее одинаково») рассказывается о мастере Мине, жизнь которого сложилась так, что приключения графа Монте-Кристо по сравнению с ней – это скучная жизнь домохозяйки, отрывающейся от печки лишь для того, чтобы сходить в ближайший продуктовый магазин.

Есть у этих сказок и «предисловие» – книга «Драгоценности восьми кусков парчи», в которой речь идет о юных годах Вана, ставшего в старости наставником Миня. Эта книга могла бы носить и другое название – «Истина одуванчика», которое кажется никак не связанным с ее содержанием, хотя это, возможно, самое важное, что в ней есть. Откуда взялось это название, становится понятно только на самых последних страницах. В общем, как часто пишут в комментариях к фильмам: «Смотреть до самого конца».

В связи с тем, что все эти книги пронизаны одной мыслью (и действуют в них одни и те же герои), кажется, что пришло время добавить еще один «том» сказок, где речь идет о Володе, ученике мастера Миня. Эта книга представляет собой нечто вроде послесловия, где «досказывается» то, что осталось недосказанным. Разумеется, «досказано» далеко не все, но, согласно традиции, всегда должна оставаться некоторая недосказанность.

Володя здесь предстает как некий «мастер или не мастер». Это связано с тем, что его путь к Гун-Фу, в отличие от путей учивших его людей (а учился он не только у мастера Миня), не был прямым. Если его учителя получали свое Гун-Фу из «одних рук» в течение длительного времени, в результате чего их искусство было чистым («чем ближе к источнику, тем чище вода) и «целостным», то искусство Володи (хотя у него самого язык не поворачивался называть то, чему он научился, высоким словом «искусство») являло собой типичнейшее «лоскутное одеяло».

Эта книга потому и называется «Лекарство от жадности», что при таком «лоскутном» методе обучения очень трудно не пожадничать и удержаться, чтобы «не нахватать» кучу лишних стилей, методов и практик, которые потом становятся обузой, отвлекающей от главного.

Впрочем, иногда (если очень повезет) такое «лоскутное одеяло» греет не хуже «нормального». Это признавал даже мастер Минь, который во время второй встречи с Володей приложил руку к тому, чтобы отбросить лишние лоскуты и сшить оставшиеся накрепко.

Если прочитать все сказки от начала до конца, то становится явно видно, что главным их героем является не столько мастер Минь, сколько само Гун-Фу, которое передается от учителя Вана к мастеру Миню, а от того – к его ученику Володе, когда мастер Минь оказывается в том месте, где его никак не должно было быть.

Как и в предыдущих «Сказках о Гун-Фу», все события и все участвующие в них персонажи вымышленные и никакой связи ни с какими реальными людьми не имеют. Ведь истории эти – не более чем вымысел, служащий лишь фоном для «неформальных пояснений», что есть Гун-Фу и какими, подчас странными, путями оно передается.

В общем «Сказки о передаче Гун-Фу из рук в руки» могли бы называться совершенно иначе. Например: «Отдам щенка в хорошие руки». Или в какие получится (в какие Карма позволит).

Будда сказал: «Карма – надсмотрщик для глупцов и слуга для мудрых». То есть если умственно мы находимся на уровне Кармы, то будем страдать и она станет нашим надзирателем. Но если мы поднимем наш ум вне обусловленностей и будем удерживать его в Абсолютной Реальности, то не будем страдать, через что бы ни проходило тело.
Кто страдает? Ум, а не тело, тело не может страдать. Тело – это всего лишь масса плоти, костей и крови, но оно приводится в движение умом, поэтому ум страдает и разрешает телу страдать, но само по себе тело ничего не может сделать. Если ум изъят из тела, произойдет нечто другое, вы будете свободны. Вы наблюдаете это и не реагируете. Когда вы не реагируете, Карма становится вашим слугой, и вы превосходите ее.
Карма похожа на человека, который говорит, говорит и говорит с вами, а вы молчите. Что сделает этот человек? Он встанет и уйдет. Поэтому, когда ваша Карма видит, что вы не обращаете никакого внимания на нее, она рассеивается и возвращается в ничто, откуда пришла.
Роберт Адамс

Мордобой как способ познакомиться и даже подружиться

Те, кто ищет, погружаясь в глубину, непременно найдут сокровище. Боящиеся глубоко нырять тщетно будут ждать, сидя на берегу.
Средневековый святой и поэт Кабир. Из книги Чандры Свами Удасина «Зеркало блаженства»

Боря

Мое знакомство с Володей никак не предвещало последующей дружбы. Просто ко мне подошел мой компаньон, с которым мы держали рыбный ресторан на берегу моря, и, смеясь, сказал, что какой-то знакомый его знакомого ищет самого лучшего в городе инструктора Крав-Мага. Парень он «недавно приехавший», никого тут не знает, так что в качестве «самого лучшего в городе инструктора» ему вполне можно подсунуть меня.

Чего он смеялся, я не понимаю, я действительно лучший в городе по этой части. Может, это оттого, что городок у нас маленький, тысяч тридцать жителей, а может, потому что я «двинутый по этой части» и тренировался весьма старательно.

В общем, парнишке сообщили, где и когда мы занимаемся, и на следующем занятии он был как штык. Причем пришел раньше всех и ждал на скамейке у входа в зал. Меня он как-то опознал (может, компаньон меня удачно описал), прямо у входа представился и спросил, можно ли ему присоединиться к нашим тренировкам.

Вопрос был риторическим. Занятия у меня были платными, так что отказ в этом случае выглядел бы, как если бы из магазина выгнали покупателя. Человек принес деньги и желает их потратить, а ему «от ворот поворот». Бессмысленная ситуация. Так что я не отказывал никому. Ну разве что явился бы кто-то совсем неадекватный. Или кто-то, кто мне просто не понравился бы.

Вообще-то, Крав-Мага для меня предприятие некоммерческое, я человек не бедный, у меня несколько «бизнесов» (ресторан, пара небольших магазинов и еще всякая мелочь). Так что «детям на покушать», а их папе (мне то есть) «на выпить и закусить» вполне хватает.

Кроме того, я с детства люблю подраться и от занятий воинским искусством всегда получал удовольствие. А от их преподавания (в процессе которого чувствовал себя самым сильным, самым важным и самым главным) – тем более. Так что, возможно, это я должен был бы доплачивать ученикам за то, что они приходят ко мне на занятия. Впрочем, это было бы уж совсем неправильно, ведь как только человек перестает платить, он тут же бросает заниматься. Проверено.

Помню, что Володя мне даже понравился: спокойный, вежливый, совершенно без претензий. Делал что сказано, держался более чем скромно, в глаза не лез, становился всегда в последнем ряду. Нельзя сказать, что у меня была толпа из учеников, такое редко случается, занятия боевыми искусствами отнюдь не предмет первой необходимости, и толп тут не бывает. Но зал был маленький, и ученики строились в три шеренги. И Володя всегда стоял в третьей.

Крав-Мага сделана в воюющей стране и предназначена только для войны. Даже соревнований по ней не проводят, ибо слишком велик риск увечий и даже летальных исходов. В общем, серьезная штука, и никаких «танцев» в виде одиночных форм, как в азиатских системах, в ней нет. Вся работа, кроме разминки, выполняется в парах по принципу «пришел учиться драться – учись драться». Разумеется, я следил, как мог, чтобы ученики не травмировали друг друга. Они развлекаются, а я отвечай. Правда, как я ни старался, все равно на каждом занятии кому-то доставалось. Издержки, так сказать, производства. Это происходило практически со всеми. Что поделаешь, система крайне агрессивная, и без этого никак не выходит. Но у Володи как-то получалось, я ни разу не видел, чтобы он кого-то случайно ударил. Тут могло быть несколько вариантов: то ли он неописуемо аккуратно работает (что невозможно, даже я нет-нет, да и вмажу кому-то), то ли у него контроль намного лучше моего. Кстати, он и двигается совсем не так, как мои ученики. В моей любимой Крав-Мага все происходит совсем иначе: быстро, резко, жестко, у каждой техники есть начало и конец, и видно, где заканчивается одно движение и начинается другое. У этого же парня, что бы он ни делал, все сливалось воедино, и та самая техника, которую я ему показывал, начинала выглядеть совершенно по-другому. Иногда я сам не узнавал того, что показывал: оно становилось какое-то «круглое и непрерывное». Хотя, справедливости ради надо сказать, это «круглое» могло в любой момент стать «квадратным», и углы у этого квадрата были весьма неприятные и колючие.

Когда я начинал исправлять его технику, пытаясь заставить делать все жестче, четче и резче (в общем, сделать так, чтобы это было похоже на Крав-Мага), он благодарил, согласно кивал головой и честно повторял за мной, но стоило мне отойти, как у него все снова становилось мягким, текучим и каким-то «размазанным». Получалось, что он сразу трансформирует полученную технику «под себя», причем работала она у него весьма эффективно, я бы даже сказал, играючи. Я его не понимал: если он такой большой мастер, то зачем на моих занятиях корчит из себя ученика?

Вскоре Володино поведение стало меня раздражать, и я начал демонстрировать всю технику исключительно на нем, причем делать это весьма жестко и грубо. Обычно я так никогда не поступаю, ведь каждый ученик – это такая маленькая курочка (скорее, даже цыпленок), несущая золотые яйца. Начни его лишнее колошматить – и он тут же бросит заниматься. А с ним и парочка его дружков, которые ходят «за компанию».

Володя, надо отдать ему должное, некоторое время терпел, но однажды ему то ли надоело, то ли он решил, что увидел все, что ему нужно, и он ответил. Помнится, получил я тогда красиво – сильно и очень неожиданно, я бы даже сказал, странно. Я не обижался, при занятиях рукопашным боем такое часто случается. А в Крав-Мага – это вообще как «за положено», ведь Крав (קרב) означает сражение, бой; а Мага (מגע) – это отнюдь не магия, а простой, незатейливый и очень грубый контакт. В общем, это «бой в касание», а не бесконтактное «магическое» Карате, и, занимаясь этим много лет, я привык ко всякого рода «побоям». Впрочем, судя по тому, как сурово я получил, Володя тоже битый, думаю даже, что намного больше, чем я.

Хотя рассуждать тут особенно не о чем, это дело житейское, тем более что Володю я сам спровоцировал, и если бы было не так больно, я бы его даже похвалил.

Нехорошо было, конечно, что это произошло на глазах у всей группы, но тут я сам виноват: не надо было прилюдно «наезжать» на Володю.

Его «странная» техника показалась мне настолько эффективной, что я даже решил, что мне стоит у него позаниматься. Городок у нас маленький, скорее даже, большая деревня, и я уже знал, где Володя занимается по утрам. И через пару дней я заявился на пляж, где он плясал свои непонятные «танцы» на фоне Средиземного моря, и предложил ему потренировать меня и еще трех-четырех моих учеников, которые уже кое-что умели.

Володя согласился легко, и назавтра мы приступили. Примерно так я и познакомился со стилем тигра. Сам Володя знал еще много чего, но нам не преподавал. Но мне хватало и «тигра».

Дружеских отношений между нами не было. Я-то парень простой и общительный, что только не делал и кем я только не работал. В общем, я могу договориться с кем угодно, а вот Володя держался вежливо, но несколько отчужденно. Может, характер такой, а может, помнил, как я с ним поначалу обходился на занятиях. Меня это, впрочем, не волновало, учил он честно, а что еще мне от него нужно?!

Однако после того, как мы съездили в Ирландию к его мастеру Миню, мы почти подружились. Совместное путешествие – прекрасный «повод для знакомства». Тем более мы теперь вроде как ученики одного и того же мастера, а как говорил сам же Володя, по традиции все ученики одной школы – братья. Это, конечно, теория, и эти братья часто вцепляются друг другу в глотку, но так гласит традиция, а иногда так даже бывает на самом деле.

Я человек не только общительный, но и жутко любопытный. Я знал, что Володя учился не только у Миня и знаком не с одной системой рукопашного боя. И я стал расспрашивать его, как и от кого он умудрился так нахвататься. Особенно если учесть, что учился он в Союзе, где изучение плебсом таких вещей никак не приветствовалось. Поначалу Володя отнекивался и отшучивался, но потом постепенно разговорился.

И даже рассказал много разных историй. Некоторые из которых были даже интересными.

История будет добра ко мне, ибо я намерен сам ее писать.
Уинстон Черчилль

Из чего «сделано» гун-фу

Свамиджи: Если бы не было ни прошлого, ни будущего, ваша жизнь стала бы полностью свободной. Все ваши мысли, не говоря уже о действиях, определяются вашим прошлым опытом. То, что вы называете вашими размышлениями, тоже обусловлено вашим прошлым. Ваше тело сделано из прошлого, ваш ум сделан из прошлого. Все то, что находится во времени, – продукт времени. Можно сказать, что прошлое мертво потому, что вы уже ничего не можете с ним сделать. Оно исчезло. Но вы можете узнавать только через память прошлого. Прошлое существует лишь в памяти; будущее – лишь в воображении. Что касается «настоящего», то это и есть Реальность, и она не может быть постигнута или схвачена при помощи подвижного ума.
Вопрошающий: Когда я контролирую мысли, мне кажется, что прошлое меня больше не волнует…
Свамиджи: Если в человеке есть вневременное Сознание (или лучше сказать, что человек, по сути, погружен во вневременное Сознание), то у него есть потенциальная возможность быть свободным от влияния прошлого и будущего. Прошлое и будущее – феноменальны. Настоящее – экзистенциально.
Чандра Свами Удасин, «Зеркало блаженства»

С Борей мы познакомились лет сорок назад. Потом наши пути разошлись, но связь (спасибо всяким «Skype’ам, WhatsUp’ам, Viber’ам» и прочим чудесам, к которым я привык, но которыми никак не перестану восхищаться) не прервалась. Тем более что Боря, будучи человеком чрезвычайно общительным, любит поговорить и всякими «говорительными программами» пользуется с большим удовольствием.

– Одно только жаль, – все вздыхает он, – по Skype’у нормально не выпьешь. Хотя мы с друзьями (а друзья, надо сказать, были у него по всему миру) уже приспособились выпивать по Zoom’у. Суть этого «упражнения» в том, что каждый сидит у себя дома перед монитором, наливает себе, честнейшим образом выпивает и закусывает, желая всем остальным здоровья. Выпивка и закуска у всех, конечно, разные, но пожелания примерно одинаковые, так что застольная беседа получается вполне приятная. И если привыкнуть к этому (а привыкается мгновенно), то получается, что все мы как бы рядом с другом.

Я даже стих специальный сочинил насчет таких, с позволения сказать, застолий. Сначала (в том же Интернете, а где же еще) мне попалась фраза «Я прошу вас по мобилке переслать сто грамм горилки». Мне она так понравилась (вековая мечта человечества получить что-то желаемое и важное «за просто так, из пространства»), что я ее слегка переиначил:

Я просил бы вас по Skype’у мне прислать сто граммов водки.
А если будет получаться, то можно хлеба и селедки.

Есть у этого способа и большое преимущество. Общение, конечно, не совсем «вживую», но зато домой из гостей не надо возвращаться. Пьяным за руль не сядешь, а пешком… Ты сам знаешь, я вообще почти забыл, как это делается: ходить пешком. Впрочем, ты же не пьешь, так что с тобой, дорогой мой друг Володя, что так, что этак, все равно не выпьешь, – тут он пренебрежительно махал рукой.

Так что уже лет десять – пятнадцать мы с ним общались в «интернет-формате». И вот в прошлую субботу Боря вспомнил, как пытался выяснить, как и от кого я в те годы умудрился, как он выражался, «нахвататься столько Гун-Фу». Про мастера Миня, он, разумеется, знал, мы с ним вместе не раз ездили к Миню в Ирландию, куда его занесло после обучения в Союзе. А вот про остальных моих учителей (некоторые из которых были не учителями, а всего лишь людьми, которые на тот момент знали или умели чуть больше меня) – нет.

Помню, что тогда я не очень хотел ему об этом рассказывать. И не потому, что делал из этого тайну, просто привычка: не болтать лишнего вообще, а по этому поводу тем более. В семидесятые годы, когда я начинал заниматься Карате, которое мне тогда так нравилось (после знакомства с мастером Минем я понял, что «за этими небесами есть еще небеса»), оно было под запретом, и много говорить о своих занятиях было не принято. Тогда я был молод и не понимал, почему так, ведь старое немецкое правило «Что знают двое, знает и свинья» никто не отменял. А занятия группы из 10–12 человек скрыть вообще невозможно, даже если и заниматься в каком-нибудь жэковском подвале. Так что говори – не говори, все равно те, кому «положено по службе», наверняка об этом знают.

Потом люди постарше мне объяснили, что так всем удобно. Те, кто занимается, занимаются чем-то секретным, запретным, от чего получают особенное удовольствие. Те, кто преподает, могут брать за это чуть большую плату: еще бы, ведь они преподают что-то запретное и потому рискуют. А тем, кому положено этот процесс контролировать, становится удобно это делать, ведь они прекрасно знают, где и когда это происходит. А если тренер настоящий, то могут и сами прийти потренироваться к нему «в подвал».

Потом, однако, я стал «по кускам» рассказывать Боре эту историю. А рассказать было о чем, потому что за то время, которое я изучал все эти восточные игрушки, мне перепало немало практик. Простых и сложных, «с претензией и без», современных и традиционных. Сколько их было – точно не знаю, но больше дюжины видов Ци-Гун наверняка. Похожая история была и с У-Шу, когда я перестал считать стили, которые изучал, после того как понял, что число их перевалило за дюжину.

В общем, один, два, три, …, дюжина, много.

Когда до меня наконец дошло (и надо сказать, в весьма зрелом возрасте), что это не что иное, как неумение останавливаться и, что еще хуже, обыкновенное накопительство, я понял, что этот «путь жадности» ведет в никуда и что пора мне со всем этим добром что-то делать. С воинскими практиками мне помог мастер Минь, с которым судьба свела меня еще раз. Он железной рукой отбросил ненужное и соединил самое важное в единое целое. Получилась достаточно странная смесь, которая тем не менее работала для меня намного лучше, чем все, что я умел до того.

Что же касается Ци-Гун, то тут мне пришлось делать все самому. Когда я задумался, то все оказалось очень просто. Заниматься любому человеку лень. А в старости к лени добавляется еще и недостаток сил. Понятное дело, чем сил меньше, тем больше нужно заниматься Ци-Гун, но чем сил меньше, тем заниматься становится сложнее и тем больше соблазн бросить все. Такой вот змей Уроборос, кусающий сам себя за хвост. Есть много мифических зверей, но Уроборос, пожалуй, мой самый любимый. Может, потому что он самый бестолковый (этакий щенок, гоняющийся за собственным хвостом) и мне его жалко. А может, в нем сокрыта некая недоступная мне мудрость. Не знаю, неважно.

Важно то, что чем человеку больше нужен Ци-Гун, тем меньше ему хочется его делать. И похоже, единственным лекарством было вписать Ци-Гун в свой быт, сделать так, чтобы человек не тратил лишнего времени на его выполнение. Такой «Ци-Гун повседневной жизни».

Разумеется, не я придумал это. Все мастера, преподававшие мне Ци-Гун, рано или поздно начинали говорить, что человек должен практиковать Ци-Гун постоянно: во время еды,

посещения туалета и даже во сне. Но я под Ци-Гун повседневной жизни подразумевал нечто, проходящее через жизнь человека настолько естественно и безусильно, чтобы он не замечал этого, чтобы практика сама собой пронизывала его жизнь.

В общем, ничего нового, все как всегда, только «упаковано» так, чтобы человек и сам не замечал, что делает Ци-Гун.

Когда я начал излагать эту историю, я заметил, что, рассказывал все это не только Боре, но еще и самому себе. Причем себе гораздо более подробно, чем Боре.

При этом все происходило по принципу «давая другим, даешь себе», потому что при таком подходе я не только удовлетворял Борино любопытство (а он был просто неуемно любопытен), но и отпускал собственно прошлое.

Про важность отпускания прошлого я впервые услышал давно, сразу после того, как получил вторую ступень Рэй-Ки. Там был даже отдельный семинар по этому поводу. На семинаре этом давалось посвящение в символ, специально предназначенный для того, чтобы помочь человеку в этом действительно нелегком деле. С тех пор прошло больше четверти века, и «вариации на тему» отпускания прошлого встречались мне неоднократно. Оно и понятно, ведь если хорошо подумать, то человек не содержит в себе ничего, кроме прошлого. Настоящее настолько коротко, быстролетуче и эфемерно, что его просто невозможно заметить и тем более удержать. Будущее туманно и неизвестно, и любой здравомыслящий человек прекрасно понимает, что, каким бы оно ни было, оно будет не таким, каким он его себе воображает. А вот прошлого – сколько угодно, его даже намного больше, чем нужно. Человеческий ум зачем-то создан подобным бульдогу, который, вцепившись во что-то, уже ни за что не разожмет челюсти. И почему-то крепче всего «ум-бульдог» держится за обиды, неприятности и привычки к неприятностям. Весь этот ментальный мусор человеку, разумеется, не нравится, и он «запихивает» этот хлам в подсознание. Но, увы, мысль или эмоция, став подсознательной, отнюдь не утрачивает своей силы. И человек вновь и вновь продолжает отрабатывать въевшиеся (пусть и тысячу раз неправильные) шаблоны, таким образом постоянно «наступая на одни и те же грабли». Да и энергии для поддержания всего этого никому не нужного и вредного добра в «рабочем состоянии» требуется немало. И получается, что чем больше у человека энергии «завязло» в прошлом, тем меньше ее остается для нормального функционирования в настоящем.

Устранить негатив, накопившийся в уме, достаточно непросто, ибо он погружен (точнее, «запрессован») в подсознание, и первое, что нужно для того, чтобы отпустить его, – это увидеть и осознать его.

Сделать это можно, например, «выговаривая» некоторые вещи вслух. Тут, конечно, может получиться все наоборот, потому что, вспоминая прошлые проблемы, человек начинает вновь заводиться, и проблема, вместо того чтобы быть отпущенной, становится еще более сильной. А потом «в усиленном виде» вновь погружается в подсознание. Но если, увидев «всплывшую» проблему, спокойно встретить ее, позволить ей быть, наблюдать ее, пребывать с ней, то ей «станет скучно» и она уйдет естественным образом, как бы сама собой.

Поэтому, рассказывая эти незатейливые истории, я никуда не торопился, и если что-то «всплывало» из глубин памяти, давал ему пройти его путь, не торопя его, не пытаясь как-то его перенаправить или изменить. Так что двойная польза: и Боре рассказал то, чего он хотел услышать, и себе помог. В общем, снова то же самое – «помогая другим, помогаешь себе».

В результате получилось совершенно «не целостное» повествование, а так, набор фрагментов, зачастую почти не связанных между собой. Но так оно и было, ведь учился я по принципу «Бежала через лесочек, ухватила кленовый листочек. Бежала через мосточек, ухватила воды глоточек». В общем, что перепало, то и мое. Впрочем, иногда (и на удивление часто!) перепадали самые что ни на есть настоящие и подлинные вещи, про которые нигде не прочтешь и не услышишь. Как правило, они крайне простые и безыскусные, но если тебе их не передадут, сам никогда не додумаешься. Например, как проверить, готов ли рисовый суп? Наверняка каждый человек это делает по-своему. Максимум, что тебе скажут, так это «варить до готовности». А в какой момент наступает эта самая «готовность» и где она вообще «находится»?

Однажды мастер Шуи при мне взялся варить рисовый суп. Рисовый суп я в принципе не любил и не люблю – как по мне, так это одно из самых «скучных» известных мне блюд. У Шуи же суп вышел просто восхитительным, причем ничего особенного он в него не клал. Когда я спросил, почему так получилось, он, смеясь, ответил, как отвечал всегда: «Большой секрет». На этот раз «большой секрет» заключался в том, чтобы «варить до готовности», только при этом Шуи еще и объяснил, как именно проверить, готов ли суп. Рецепт его был так же прост, практичен и красив, как все, что он передал мне. Кстати, подобного наставления я не слышал ни от кого, даже от собственных бабушек.

– Все проверяют готовность риса по-разному, – начал Шуи, – и все они правы, потому что традиции разные, привычки и вкусы людей тоже разные. Так что я ничего не навязываю, не учу тебя, ты будешь делать, как найдешь нужным, как нравится лично тебе. Я лишь рассказываю тебе, как это делаю я. Кстати, ты знаешь, я не повар, так что в данном случае мои слова – это всего лишь мнение дилетанта.

Проверяется это так. Достаешь из супа рисинку. Достаешь ласково – подмигнул мне Шуи, – и всего одну. Кладешь ее на язык и прижимаешь к небу. Если ты можешь раздавить ее языком о небо, значит, рис готов. Вот так у тебя получается дивной нежности рис.

И это я не про варку супа. Это я о том, что истинное мастерство проживает в мелочах. И это касается всего. Например, ты всю жизнь изучаешь рукопашный бой. Так вот, там то же самое. Можно пойти по пути увеличения: больше силы, больше массы, больше разных техник и способов тренировки. А можно пойти по пути, который я называю «путем одной рисинки». В этом случае человек изучает структуру человеческого тела, тренируя при этом скорость и точность. При этом он может быть худым, маленьким и казаться не слишком сильным. Но ему и не нужна большая сила. Если у него есть «чувство рисинки», то он всегда сумеет коснуться нужной точки в нужное время суток. И никакие мышцы не спасут его противника, потому что есть места, никакими мышцами не прикрытые.

В общем, истинное Гун-Фу – это не дело знания или силы. Это дело чувства и понимания. Ведь ты и сам не знаешь, когда и что тебе делать в рукопашной схватке. Ты просто чувствуешь это. И никто не знает, откуда берется это чувство и в каком месте тела оно находится.

Передача «секретов» у Шуи происходила как-то легко, «по ходу пьесы». Когда наступал подходящий момент, он поднимал указательный палец и говорил: «Большой секрет». После этого рассказывал и показывал то, что хотел. Больше он это не повторял, по принципу: заметил – молодец. Не заметил, тоже молодец.

Однажды (тоже попутно, только не на кухне, а на улице) мастер Шуи передал мне наставление по поводу того, что он называл «Гун-Фу сам себе здоровый». По-русски говорил далеко не блестяще, но достаточно хорошо, чтобы донести до человека свою мысль. Во всяком случае, я его прекрасно понимал. А тут было совсем просто и означало: «Мастерство поддержания собственного здоровья». Я прекрасно помню, когда это произошло: на стыке прошлого и нынешнего веков. Как, однако, пафосно это звучит: конец одного века, начало другого. Не просто слова, а цитата из учебника истории.

– Человек, желающий что-то получить, должен за это что-то отдать, – говорил Шуи. – Это Инь-Ян, это закон. Нарушить его невозможно. И если человек пытается его нарушить, то с ним происходит то же, что с воздушным шаром, который только

надувается, но не выпускает из себя воздух. Каким бы большим и крепким ни был этот шар, рано или поздно он лопнет. Так вот, человек, желающий быть здоровым, должен за это заплатить. В частности, он должен в корне изменить свое понимание. Что для это требуется, – тут Шуи начал загибать пальцы: – Первое – это мудрость. Ну, может, «мудрость» – это и громко сказано, но здравый смысл, понимание, чувство срединной гармонии точно необходимы. Правда, трудно объяснить, что это значит, ибо человек, скорее, не понимает, а чувствует эту самую срединную гармонию. Иногда ее еще называют путем по лезвию бритвы. Это когда чуть влево – плохо, чуть вправо – тоже плохо, а между одним плохо и вторым плохо – нормально, иногда даже очень хорошо. Иногда это называют различением, что в данном случае подразумевает умение отличать плохое от хорошего. И не «вообще», а лично для себя и в каждой конкретной ситуации. Что, кстати, совсем не просто. Второе – это принятие ответственности на себя. В данном случае это означает, что человек делает все возможное, все от него зависящее, чтобы сохранить свое здоровье, а если что-то пошло не так, то вылечиться. Разумеется, без врачей не обойтись (во всяком случае, я не знаю ни одного человека, будь он хоть трижды мастер Ци-Гун или У-Шу, которому бы это удалось), но с некоторыми вещами человек может справиться сам. Особенно если соблюдать некоторые правила и не разрушать свое тело, свою энергию и свой дух своими собственными руками. Ну а третье, – тут Шуи рассмеялся, – это некоторая бедность. Понимаю, это кажется смешным и странным. Но это так. Возьми богатого человека. Вот он потратил кучу времени, сил и нервов для того, чтобы стать таковым. И для чего ему деньги, если он не может их использовать с толком и пользой для себя самого?! И когда такой человек заболеет, разве станет он тратить время и силы, пытаясь излечить себя? Скорее, он найдет самого знаменитого профессионала и передаст ему ответственность за свое здоровье. А лечить себя какими-то кустарными способами… Нет уж, увольте. Он пойдет в самую дорогую клинику, где ему обеспечат лучший уход, где его жалобы будут внимательнейшим образом слушать лучшие врачи, где ему выделят личную сиделку и даже психотерапевта. Неизвестно, конечно, вылечат его или нет, но относиться будут с величайшим уважением. И уважение это будет прямо пропорционально плате за лечение. Так что, как это ни смешно, бедность очень способствует овладению «Гун-Фу сам себе здоровый». Впрочем, это частный случай, а общее правило звучит примерно так: «Неприятности и беды помогают человеку изменяться и становиться лучше».

Шуи не уезжал в Китай, думаю, лет десять и за это время передал мне множество таких маленьких «больших секретов». Не знаю, прав ли я, но мне кажется, что именно из таких мелочей и складывается сокровище, которое называется «Гун-Фу».

Сила – это еще не кулачное искусство; кулачное искусство – это еще не Гун-Фу, ибо все приемы кулачного искусства не стоят одного Гун-Фу.
Традиционное воинское наставление

Что есть Гун-Фу

Все должно управляться одним сердцем. Используя две Ци (т. е. вдох и выдох) для управления Пятью фазами, тренируйся все время, не откладывай на утро и вечер. Скрещивание ног для медитации и удары для отработки форм часто требуют усилий. После того как будет потрачена Гун (т. е. Гун-Фу: энергия и время), все станет естественным. Это – искренние слова, а не пустой разговор.
Юэ Фэй, «Важные рассуждения о Синъицюань»

Вообще говоря, Гун-Фу – это мастерство, которое может представлять собой что угодно. Например, научился по-настоящему водить машину – вот у тебя и Гун-Фу водителя. Научился пить, не пьянея, – вот у тебя и «Гун-Фу выпивохи». Можешь даже этим на жизнь зарабатывать: поить нужных людей, слушать, что они спьяну несут (что у трезвого на уме, то у пьяного на языке), и докладывать «заказчику». Но в традиционном смысле под понятием «Гун-Фу» обычно подразумевается нечто более возвышенное. Например, духовная практика, Ци-Гун, воинское искусство. Я тоже привык употреблять это слово именно в этом смысле.

Хотя, честно говоря, я не люблю высокопарных и непонятных определений. Ибо мало кто (или вообще никто) по-настоящему понимает, что такое духовная практика, или Ци-Гун. Мне, например, определить для себя, что такое Гун-Фу, удалось совсем недавно. Определение, конечно, то еще, но я его никому не навязываю, а для себя очень даже сойдет.

Произошло это совершенно случайно. Как-то я делал Тай-Цзи-Цюань в парке. Для своих занятий я всегда стараюсь выбирать безлюдные места, а тут вообще был морозный зимний день, и людей вокруг себя я не видел.

И тут появился один гуляющий, который некоторое время смотрел на меня со стороны, а потом решил подойти. Разумеется, во время занятий ко мне иногда подходят люди. Человек – существо любопытное, а тут кто-то делает что-то непонятное. Как тут не подойти и не спросить, да еще если делать нечего. Так что такое случается, но крайне нечасто, и такие вещи запоминаются. А тут вообще особый случай, ибо именно благодаря этому персонажу я и сформулировал для себя «простецкое» определение Гун-Фу.

Подошедший человек был далеко не юноша (ненамного моложе меня) и держался крайне вежливо, я бы даже сказал, осторожно.

Он спросил меня, чем я занимаюсь и нельзя ли ему поучиться у меня. Взяться его учить я никак не мог (учить кого-то – это та еще работенка, да и брать для этого человека «с улицы» – не лучший вариант), но человек этот был исключительно вежлив, и не ответить ему было бы верхом хамства. Поэтому я сказал, что практика, которую я сейчас делаю, называется Тай-Цзи-Цюань и что про нее много чего можно найти в Интернете, и что там же он почти наверняка сможет, если не пропадет желание, найти себе преподавателя.

Разговаривая с ним, я внимательно следил за выражением его лица, я так делаю с середины семидесятых годов, когда стал заниматься с мастером Минем, который строжайшим образом требовал, чтобы те, кого он учит, всегда следили за глазами своего противника. И не только противника, а всех, с кем имеют дело. Вначале он говорил с сильным акцентом, и в его устах это правило звучало смешно: «Смо́трет на гра́за».

Полезнейшее, кстати, правило. Если постоянно это делать, то через какое-то время вырабатывается «чувство», позволяющее весьма точно определять эмоции и чувства своего визави.

Это сработало и в этот раз. Я заметил, что при словах «можно найти в Интернете» ему сразу же стало неинтересно, и он разочарованно протянул:

– А я думал, вы что-то знаете…

С этими словами он откланялся, а я остался в полном восхищении: незнакомец «передал» мне новое определение Гун-Фу.

Мне оставалось лишь его окончательно сформулировать. Получилось у меня следующее:

Гун-Фу – это какое-то знание или умение, некое неуловимое «что-то», которое нельзя найти в Интернете и которое может быть получено только от человека, у которого есть это «что-то».

Anno nouvo, vita nuova

Когда ты устранил все мысленные привычки, все тенденции ума, тогда ты становишься свободен; тогда ты можешь использовать свой ум, теперь ты его хозяин и директор. Он более не обусловливает тебя, это ты обусловливаешь его.
Лестер Левенсон

Привычки – это не что иное, как шаблоны. Чем больше человек освобождается от шаблонов, тем более свободным он становится.
Наша трактовка

У итальянцев есть замечательная пословица: «Anno nouvo, vita nuova» (Новый год – новая жизнь). Казалось бы, ничего особенного, все знают, что новая жизнь начинается с понедельника, с первого числа месяца и т. д. и т. п. Но с тех пор как я узнал, что такое нейробика, я начал относиться к этой пословице совсем иначе: она перестала казаться мне всем известной банальностью. Дело в том, что главный принцип в этой методике – готовность к тому, чтобы постоянно меняться самому и изменять окружающее пространство вокруг себя. И получается, что самая лучшая нейробика – это изменение своей собственной жизни.

С этой точки зрения с момента поступления в институт каждый мой день совершенно чудесным образом приносил столько нового, что его вполне можно было считать за «новый год». Каждый день новая техника, каждый год новый мастер и, соответственно, новый стиль.

Не знаю, что сказал бы по этому поводу создатель нейробики Лоренс Кац, но с некоторых пор я считаю, что любое настоящее Гун-Фу – это в некоторой степени нейробика.

Суть нейробики в смене (в идеале – отмене) шаблонов. Иначе говоря, если ты ходишь каждый день одним путем, то сегодня пойди как-то иначе или вообще в другую сторону; если каждый день готовишь одну еду, то приготовь что-то другое; если ты правша, то пытайся хотя бы самые простые вещи делать левой рукой. То, что делал руками, сделай ногой. Переверни книгу и читай ее вверх ногами.

Тут нормальные люди могут привести кучу возражений. Пойдешь не тем путем – потеряешь кучу времени, заблудишься, опоздаешь на работу, начальник будет недоволен. Приготовишь по новому рецепту – может не получиться, лучше готовить, как показала бабушка, – проверено. Начнешь делать что-то левой рукой – потратишь больше времени, порежешься, уронишь, разобьешь… Делать ногой то, что делаешь руками, – это вообще как-то не по-человечески, скорее, «по-обезьянски», хорошо, что хоть не посоветовали поступить наоборот, например, начать ходить вместо ног на руках. А читать книгу, держа ее вверх ногами, – так это полный и несомненный идиотизм.

И будут они, несомненно, правы. Но только если бы все так думали, то ничего не менялось бы и все было бы постоянно и устойчиво. Одна беда: прогресс бы давно остановился. Ибо единственное, что постоянно, – это изменения.

И это правильно, потому что изменения – это основа мудрости. Может, потому правильно изменяться так нелегко, ведь путь к истинной мудрости никак не может быть легким. Он может быть прост (обычно так и бывает), но понять эту простоту и следовать ей бывает ох как непросто.

Например, один Мудрец рекомендовал каждому выяснить, что для него плохо, а потом ни за что этого больше не делать. Казалось бы, проще некуда. Например, человек плохо себя чувствует. Он идет к врачу и с его помощью выясняет, что плохо себя чувствует потому, что курит (ну, или выпивает, или ест что ни попадя, неважно). И вот тут наступает момент истины. Он знает, что нужно делать, чтобы все исправить. Но для того чтобы это сделать, ему нужно бросить курить (или прекратить пить, или начать есть простую и диетическую пищу), то есть поменять привычку, изменить шаблон. И в этот момент большинство людей и «ломается», ибо выясняется, что шаблон сильнее их, что им легче плохо себя чувствовать и продолжать курить, пить и питаться фастфудом, чем отменить ненужную или вредную привычку и забыть о ней.

Последнее время я делю привычки на две категории: кошачьи и собачьи. Разумеется, я не придумал такую странную классификацию. Уже не помню где, я прочитал, что репутация делится на кошачью («привязана к месту») и собачью («привязана к хозяину»).

Например, есть некая фабрика, производящая продукцию под какой-то торговой маркой. Бренд этот известен высоким качеством продукции, и товары под этой маркой раскупаются очень быстро.

Но однажды главный конструктор этой фабрики уходит, открывает свое дело и начинает сам производить разработанные им товары уже под новым брендом. Если у старого бренда кошачья репутация, то она остается на своем месте и товары фабрики по-прежнему разлетаются как горячие пирожки. Если же главный конструктор – персона известная, и многие знают, что на старой фабрике на самом деле все держалось на нем, то тогда репутация оказывается собачьей и уходит на новое место вместе с хозяином. Иначе говоря, старая фабрика постепенно приходит в упадок, а новое производство, основанное главным конструктором, преуспевает с первых дней своей работы.

Это я к тому, что большинство привычек – собачьи и накрепко привязаны к хозяину. Так что связь человека с некоторыми его шаблонами бывает очень сильной, часто сильнее самого человека. Поэтому никто не говорит, что отмена шаблонов – это просто, ведь куда бы ни пошел человек, его привычки с собачьей преданностью следуют за ним.

Хотя некоторые шаблоны могут быть до какой-то степени полезны, ибо они позволяют делать что-то не задумываясь, быстро и максимально эффективным способом. Но они же превращают человека в робота, в некий автомат, без раздумий (а зачем ему думать, если в него встроен шаблон для поведения во всех возможных ситуациях?) выполняющий набор предписанных, изученных и намертво вдолбленных действий.

У людей, занимающихся воинскими искусствами, такой автомат встроен очень часто. А у серьезно занимающихся – всегда. Бывает он и у уличных хулиганов, «практикующих драку на регулярной основе» (американцы называют это “on a regular basis”). Нормальному человеку, тренирующемуся в зале и даже достигшему некоторых успехов, требуется все же подумать, прежде чем начать кого-то бить. У этих же уличных красавцев все происходит само по себе (такие люди бьют как дышат: абсолютно не задумываясь), и им все равно, кто стоит перед ними: мужчина, женщина, старик, ребенок. Просто включается автомат и отрабатывается заданная программа. Кстати, такие люди очень нужны любому государству, ибо именно из них получаются идеальные солдаты или полицейские. Отличие лишь в том, что у хулигана этот автомат включается по его собственному желанию, а у «госслужащего» – по приказу.

У воина тоже есть шаблоны, без них иногда не обойтись, но если у солдата шаблоны управляют им, то воин сам управляет ими. Он пользуется ими, как мастеровой инструментами: по необходимости. Иначе говоря, они его слуги, а не хозяева.

На практике изменение шаблонов может выглядеть, например, так. Изучение формы Тай-Цзи-Цюань делится на три этапа, которые описываются старинным правилом: «Сначала человек делает форму, потом форма сама делает себя, а потом форма делает человека». Абсолютно правильное наставление, смысл которого заключается в том, что сначала человек думает над каждым движением, старается, прилагает усилия; затем все это укладывается у него в голове и в теле, после чего форма начинает делаться как бы сама собой («Там ступа с Бабою Ягой идет, бредет сама собой»); и, наконец, доходит до того, что все меняется местами – и форма вовлекает в себя всего человека: его ум, энергию и тело.

Все это правильно, все так и есть, только это наставление, как обычно бывает у азиатских мастеров, недосказано. В известной его части речь идет о «превращении человека в робота». Но на уровне робота может функционировать драчун или солдат. Мастер, воин или мудрец никогда не бывает роботом, он в принципе не может им быть. Вот для этих людей и предназначена недосказанная часть наставления: «…а когда научишься до уровня, на котором форма начинает делаться как бы сама собой, измени, отмени, отбрось все и начни сначала, так, будто ничего не умеешь».

Разумеется, у этого не слишком понятного на первый взгляд наставления есть и прямое практическое применение.

Например, можно отказаться от шагов и всю форму сделать сидя, отрабатывая только движения рук. А шаги можно сделать, ходя на руках, да еще, для «пущей смены» шаблона, надев на руки домашние тапки. Звучит, разумеется, совершенно по-идиотски, подходит только тем, кто молод, полон сил и к тому же умеет ходить на руках, но подход иллюстрирует вполне.

Разумеется, есть и не такие радикальные методы. Например, изучив форму на одну сторону, начни делать ее в другую. Дело в том, что традиционно выполнение всех китайских формальных комплексов начинается в левую сторону. А ты возьми да и «поломай традицию»: начни вправо. При этом то, что делалось «на правую руку», станет делаться на левую.

И неожиданно окажется, что даже у того, кто до этого момента считал себя мастером, ничего не получается, особенно если комплекс длинный и «навороченный».

У меня была подобная история. Причем не при изучении Тай-Цзи-Цюань (в те времена я и слова-то такого не слыхивал), а в быту. Хотя повседневная жизнь куда важнее любого Тай-Цзи-Цюань, ибо без Тай-Цзи-Цюань можно прожить (что подавляющее большинство людей и делает), а без таких вещей, как, например, приготовление пищи, – никак.

Вышло так, что на производственной практике после третьего курса я от излишнего старания (это ж надо было быть таким идиотом: усердствовать на заводской практике!) перенапряг правую руку и месяц не мог ею нормально пользоваться.

Тут же выяснилось, что всю свою жизнь я не замечал многих простейших вещей. Например, что мужская одежда запахивается на правую сторону и что «застегивать – расстегивать» пуговицы левой рукой, разумеется, можно, но крайне неудобно. Что наш домашний холодильник устроен так, чтобы дверцу было сподручнее открывать правой рукой, а доставать и класть продукты – левой. Разумеется, можно и наоборот, но при этом руки перекрещивались. В общем, выяснилось, что есть куча мелочей, которых я раньше просто не видел.

Даже такая простая операция, как нарезать хлеб левой рукой, поначалу оказалась для меня непростой. Ладно бы левая рука была более слабой или более неуклюжей, чем правая. Это дело понятное, она меньше работает, и потому в ней меньше силы и «уклюжести». Но до меня дошло, что я даже не знаю, как держать нож в левой руке. И чтобы понять это, пришлось взять его правой и посмотреть, как я это делаю. Если предположить, что это я умею нарезать хлеб, то я должен уметь делать это обеими руками. Но тут неожиданно выясняется, что не я умею это, а моя правая рука.

Так недолго и поверить во все эти сказки о левом и правом полушариях мозга, каждое из которых якобы отвечает за одну руку. При этом получается, что эти полушария никак (или почти никак) не связаны между собой. Иначе умения и навыки, присущие одному из них, передавались бы другому. И тогда левая рука «знала и умела» бы то же, что «знает и умеет» правая.

Тут, кстати, до меня дошло, почему в азиатской традиции многие воинские (особенно сложные) техники изучают «на одну сторону», а оздоровительные принято делать на обе. Прежде я думал, что так происходит потому, что в воинской системе, где главное – эффективность, достаточно выучить, например, удар правой рукой и далее отрабатывать его «до полусмерти», а не тратить время на то, чтобы натренировать до такой же степени левую руку. Все равно она не научится так, как правая, а времени уйдет много. В оздоровительной же методике требуется, чтобы человек был здоров, причем здоров «на обе стороны», иначе говоря, более или менее симметричен. Поэтому тут все и делается симметрично. Разумеется, это правда, но, как теперь мне кажется, далеко не вся. А дело в том, что при симметричной тренировке, при «лево-правом» уравновешивании тела, уравновешивается не только тело, но и мозг.

Впрочем, я тут же оставил лишние умствования и решил просто без всякого стеснения менять все местами.

«Польз» в этом я увидел немало.

• Обретение давно забытой детской радости. Например, когда правша начинает пользоваться левой рукой для письма и рисования и у него наконец получается «ровненький кружочек», то он испытывает такую же радость, какую испытывал в первом классе, когда учился писать. А это в некоторой степени «возврат в детство», возврат к молодости (мечта даосов!), если даже и не физический, то эмоциональный.

• Отказ от «я это умею». Постоянно делая что-то не так, как привык, человек как бы отказывается от своего умения, он становится таким же неумелым, каким был в детстве. Можно сказать, что он утрачивает накопленное мастерство и связанное с ним чувство собственной важности. Он становится более скромным и обретает чувство «божественного неумения», которое можно описать (подобно сократовскому: «Я знаю только то, что ничего не знаю») как «из того, что я умею, я ничего не умею».

• Избавление от шаблонов, то есть от привязанностей. Люди накапливают все: деньги, вещи, воспоминания (и связанные с ними обиды), знакомства, связи и т. д. и т. п. Одно из таких «сокровищ», которые «набивают» в человека с самого начала его жизни и к которому он очень сильно привязан, – это шаблоны и привычки. Когда человек начинает менять шаблоны, начинает «играть» с ними, они перестают быть догмой, становятся «легче», и от них проще отказываться.

А чем меньше привязанностей, тем меньше страданий! Если же человек (о чудо!) научается избавляться от привычки думать, то тут речь идет уже не более и не менее, как о духовной практике!

Мастер Минь однажды под настроение рассказал мне историю, которую вполне можно было бы назвать «Заметки о пользе смены привычных шаблонов». Звучала она так:

«Про моего уважаемого учителя Вана ходило множество разных слухов.

Некоторые считали его просто опасным сумасшедшим стариком, способным изувечить за неосторожное слово. Хотя это была чистой воды неправда. Ван действительно терпеть не мог, когда кто-то в его присутствии вел себя неподобающим образом, и за хамское поведение, например, брань при женщинах и детях, мог без всякой жалости отделать провинившегося. Но изувечить…

– Что будет делать его семья, – говорил Ван, – если я причиню ему вред и он не сможет трудиться и зарабатывать на хлеб им и себе? Наказать так, чтобы неповадно было, – это будет правильно, а причинить вред на всю жизнь… Для этого должна быть чрезвычайно веская причина.

Другие думали, что он маг и может причинить вред человеку на расстоянии. Как родился этот слух, я не знаю, но основания для него были, я точно знал, что Ван способен сделать человека больным, просто сыграв на флейте рядом с его домом. Но при мне Ван никогда подобного не делал. Наоборот, он говорил, что обычно для Кармы гораздо полезнее вылечить кого-то, чем кому-то навредить.

Третьи подозревали, что он способен изгонять из человека злых духов. А раз способен изгонять, то и… Тут они обычно многозначительно замолкали.

Четвертые говорили, что Ван потому такой удачливый охотник на тигров, что способен понимать их язык.

Кстати, мне самому иногда так казалось. Но я молчал, боялся, что Ван меня засмеет. Он говорил, что есть несколько причин, почему он так удачлив на охоте, но ни одна из них не связана с тем, что он понимает тигриный язык.

„Нужные слухи, – нередко говорил Ван, – это хорошо. Они помогают поддерживать должное уважение к себе. Или даже страх… Мне, разумеется, не нужно, чтобы люди меня боялись, но если человеку нравится бояться, то что я могу поделать?“

„И хотя все это сплетни и сплошное вранье, – задумчиво однажды сказал он мне, – будь у меня возможность поговорить с тигром, я бы точно ее не упустил. И ты, кстати, запомни раз и навсегда: старайся понимать, что думают люди, для чего никогда не упускай случая поговорить с ними. Болтать лишнее ни в коем случае не нужно, ты знаешь, как я отношусь к пустой болтовне, я лучше целый день промолчу, чем скажу одно лишнее слово. Но, – многозначительно поднял он палец, – не поговорить с полезным и умным человеком – это и неполезно, и неумно. Особенно это касается твоих врагов“.

Так что когда я пошел воевать, я никогда не упускал случая поговорить с американцами, которых брал в плен. Одним из них я позволял остаться в живых, другим – нет, но тут ничего не поделать, у каждого своя судьба.

Впрочем, пленных я брал нечасто. Я рассказывал тебе, что до того, как отправился шпионом в Сайгон, я охотился в джунглях. Не умея и не желая кому-то подчиняться, я устроился так, что уходил в джунгли один на столько, насколько находил нужным. Автомат с запасными «рожками», нож, пара горстей риса… Больше мне ничего не было нужно, разве что немного удачи. В общем, стал почти таким же охотником, как старый Ван. Почему почти? Да потому что Ван охотился на тигров, а я, увы, на людей.

Пленных я предпочитал не брать. Будучи один, я всегда прокормлюсь, в джунглях не оставляю следов и могу уйти от любой погони. А вот тащить за собой пленного, следить, чтобы он никуда не сбежал… Да и кормить-поить его, чтобы не ослаб и мог идти… На такое нужна группа, а я все делаю один. В общем, скучно, неинтересно, да и опаснее намного: скорость передвижения падает в несколько раз и становишься заметен.

Однако иногда приходилось. В тот раз вышло так, что прошел слух, будто американцы завезли каких-то особых снайперов, которые видят „сквозь маскировку“. Во все эти слухи про „видеть насквозь“ я, разумеется, не верил ни секунды. Тем более что маскировка в джунглях – это многовековая традиция, так сказать, «народное вьетнамское искусство», через такую маскировку мало что увидишь.

Так что „видящие насквозь снайперы“ – это такая же ахинея, как, например, то, что Ван разговаривает с тиграми. Но то, что стрелки у американцев действительно появились отменные (во всяком случае, явно лучше прежних), это было точно.

В общем, в конце концов мне стало интересно, и я попытался узнать, в чем тут дело. Разумеется, никто мне этого не поручал. Во-первых, потому что я тогда был сам себе голова, а во-вторых, никто не верил в эти сказки.

В этот раз я отсутствовал больше месяца. Когда я вернулся, мой тогдашний командир говорил, что они решили, что меня таки достали. Но я вернулся и приволок с собой «трофей», пусть и сильно помятый, но весьма ценный.

Как я его нашел, как доставил – это длинная история, может, потом, по свободе, расскажу. Но сейчас не об этом.

Трофей представлял собой американского офицера. Хотя офицерского в нем не было ничего, разве что форма. Выбрал я его по своему собственному способу: если мне нужен был язык, я выбирал человека с самым умным лицом. И этот умник оказался достаточно умным.

Пока я волок его, он мне многое порассказал.

Оказывается, „особые“ снайперы были… дальтониками. Зрение у меня было отменное, и что такое дальтоник, я не очень понимал, тем более я не понимал, как неспособность различать цвета может быть полезной снайперу.

Все оказалось неожиданно просто. До 1940 года все думали так же, как и я: «неправильно» видишь – какой из тебя снайпер, максимум какие-нибудь нестроевые войска. А потом у какого-то понимающего человека „сломался“ шаблон и он задался вопросом: „Как работает маскировка?“ Суть маскировки в том, чтобы спрятанный объект был такого же цвета, как фон. Это прекрасно работает для людей с нормальным зрением, которые ищут объект в основном по цвету. Алгоритм поиска у них работает примерно так: сначала обнаруживается цветовое пятно и только затем анализируется его форма. У дальтоника же с цветами плохо, поэтому он ищет не цвет, а форму и очертания замаскированного предмета. И это не говоря о том, что дальтоники часто имеют лучшее ночное зрение, так сказать, компенсация за неумение различать цвета.

Добравшись до своих, я сдал пленного и забыл про него. А вот рассказанную им историю – нет. Ведь получается, что можно получить результат, всего лишь изменив точку зрения и отказавшись от общепринятого шаблона».

Не менее интересную историю рассказал мне Минь по поводу смены шаблона и времени Цзы:

«Это старинная китайская традиция – разбивать время суток на двенадцать двухчасовых промежутков, так называемых страж. У каждой стражи свои функции, и каждая из них важна по-своему. Рассказывать тут, в общем-то, не о чем, потому что это известно любому азиатскому врачу, любому, кто практикует Ци-Гун, любому, кто заботится о собственном здоровье и старается делать все (есть, пить, спать, гулять, любить женщину) не когда попало, а в наиболее подходящее время.

Но одну стражу и мой дед, и учитель Ван явно выделяли. Это час Цзы (время с двадцати трех до часу ночи) – это полночь, переход одних суток в другие, момент, когда Инь максимально активна, но уже потихоньку заканчивается, а Ян еще очень слаб, но уже начинает набирать силу.

Если говорить „глобально“, то время Цзы – это некая граница, переход от прежденебесного к посленебесному, от непроявленного к проявленному, от нерожденного к рожденному.

Таково общее правило для всей природы.

Для людей дополнительно выделяют личное (или „живое“) время Цзы. Для детей – это время, когда они начинает думать «по-взрослому» (хотя некоторые взрослые до самой смерти думают и ведут себя, как дети), для подростков – это время полового созревания. То есть снова переход от одного к другому: от детства к юности, от юности к зрелости.

Но какой может быть переход у стариков, у которых все уже практически исчерпано и ни во что переходить уже не может, разве что здоровье – в болезнь, а жизнь – в смерть?! Но признать такое означает заранее „назначить“ человека покойником. И как человек будет после этого жить?!

Разумеется, каждый человек (в том числе и молодой) должен помнить о смерти, это поможет ему прожить долгую, полезную и правильную жизнь. Но „умирать“ раньше положенного времени – это неправильно. Придет время – постарайся умереть достойно, с мыслью о Боге, но пока тебе положено жить – живи и радуйся.

И тут внимание: фокус и смена шаблона. Для немолодых людей нашли-таки (или „назначили“) живое время Цзы. Причем не только самое приятное, но и такое, которое случается не раз в жизни, как у детей и подростков, а каждый день. Это тот самый замечательный момент просыпания, когда человек как бы еще спит, но вот-вот пробудится; это такое цигунское „кажется, есть, кажется, нет“, которое в данном случае выражается как „кажется, проснулся, кажется, нет“. Можно сказать, что это Ци-Гун (причем весьма эффективный), суть которого состоит в том, чтобы растянуть этот момент удовольствия, побыть в этом пограничном состоянии подольше, продлить его, насладиться им.

Мастер Мо тоже говорил об этом состоянии, только он еще раз менял шаблон, рассматривая это состояние с точки зрения западной психологии и называя его «ресурсным». Когда я спросил его, что это значит, он рассмеялся и сказал, что сам точно этого не знает и может сформулировать это лишь приблизительно.

„Если совсем просто, – говорил Мо, – то это состояние, когда человеку хорошо, когда он бодр, весел, полон сил и энергии, когда он прекрасно себя чувствует и радуется „ни от чего“. На Западе есть специальные методы, помогающие человеку достичь такого состояния. Например, транс, в который клиента вводят, рассказывая ему о всяких приятных вещах: как он плавает в море, ходит босыми ногами по лесной тропинке, греется на теплом солнце и т. д. и т. п. Когда „под эти сказки“ клиент входит в транс и ему становится приятно, легко и радостно, тогда ему предлагают хорошо запомнить это состояние, чтобы позднее вспоминать его, когда станет плохо. Иначе говоря, использовать его как ментальный ресурс, из которого можно черпать силу и хорошее настроение.

У восточных людей все проще, им в данном случае даже транс не нужен (хотя транс они тоже используют, причем очень часто). Вот тебе и смена всего со всем“».

Надо сказать, что сам Минь не только менял все местами «в человеке», он еще менял местами самих людей. Например, одна из нескольких причин, по которой он был столь безжалостен на занятиях, состояла в том, что он считал, что прежде чем использовать технику рукопашного боя на ком-то, ты должен ощутить то, что почувствует человек, которого ты ударишь так, как тебя научили. То есть прежде чем бить кого-то, ты должен побывать в его шкуре. И почувствовав это, никогда не причинять никому лишней боли.

– Если придется, делай, что должен. Но попусту себе Карму портить совершенно незачем, – говорил он в таких случаях.

Карма – это не что иное, как накопленные в прошлом мысленные привычки, которые продолжают действовать подсознательно.
…
Наша цель – отпустить подсознательные мысли, эти привычки из прошлого, которые автоматически удерживают нас связанными. Каждая привычная мысль – это рабство, отбирающее определенное количество свободы и счастья. Мы должны отпускать все эти старые привычные мысли до тех пор, пока полностью от них не освободимся.
Лестер Левенсон

Зачем люди плавают?

О том, что такое плавание, скажет нам только прыжок в реку.
Мартин Хайдеггер

Никакие теоретические изыскания, никакие даже самые ценные наставления и мудрые разговоры не имеют никакой ценности до тех пор, пока у тебя не будет собственного опыта, собственного переживания.
Наша трактовка

Моему изучению Гун-Фу предшествовали две вещи, важность которых я понял десятки лет спустя. Это плавание и борьба. Казалось бы, спорт себе и спорт: бегай, прыгай, отжимайся. Главное – трудись в поте лица – и «будет тебе счастье»: станешь здоровенным и красивым. Правда, можешь стать слегка туповатым, но если вовремя бросишь, то это не обязательно.

Рамана Махарши говорил, что тело инертно и подобно горшку. Справедливость его слов никаких сомнений не вызывает. Но без крепкого и «правильного» тела все равно не обойтись ни тому, кто идет мирским путем, ни тому, кто посвятил себя духовной практике. В общем, если тело – это «колесница, в которой душа путешествует по жизни», то эта колесница должна быть по возможности крепкой и смазанной.

Но обо всем по порядку.

Как по мне, так ходить на четырех ногах легче, чем на двух (меньше нагрузка на ноги и позвоночник), а плавать легче, чем ходить (хоть на двух, хоть на четырех). Это вполне очевидно: передвигаешься не стоя, а лежа (причем на воде, которая «принимает форму тела»), все вытянуто, расслаблено и не сжато силой тяжести.

Есть еще отдельный бонус: выдыхаешь не в воздух, а в воду, что «утяжеляет» процесс выдоха, за счет чего тренируются легкие и увеличивается их объем. И если у «нормального» среднего взрослого человека объем легких – около трех с половиной литров, то у пловца он может достигать шести и более литров. Комментарии тут излишни: чем больше человек может переработать кислорода, тем больше его выносливость и даже «мощность».

Кстати, когда я много лет спустя «получил» Ци-Гун шести иероглифов, который еще называют Ци-Гун шести звуков, я вдруг увидел очередную реализацию принципа «все настоящее одинаково». Дело в том, что в этом комплексе движения рук во время выполнения упражнения для легких (см. [54], стр. 391–392) очень напоминают движения рук при плавании брассом. А если учесть, что и там и там выдох производится с некоторым сопротивлением внешней среды (в плавании – за счет того, что выдыхают в воду, а в Ци-Гун – за счет того, что частично перекрывают воздуху выход языком), то получается, что плавание – это в некотором смысле Ци-Гун. И даже не в некотором смысле, а точно Ци-Гун. Как минимум для легких.

Некоторым людям плавание (а особенно в бассейне) кажется весьма скучным занятием. И они по-своему правы. Плаваешь как идиот от одного края к другому: доплыл до бортика, повернулся, поплыл обратно. Чтобы «наплавать» всего один километр в 25-метровом бассейне, его нужно пересечь целых сорок раз.

Как-то один блестяще разбирающийся в У-Шу человек сказал, что западные люди никогда по-настоящему не смогут научиться воинскому искусству Ладони Восьми триграмм, или Ба-Гуа-Чжан.

Помнится, я тогда сильно удивился. Чем западные люди хуже восточных, которые уже сотни лет изучают это искусство и с успехом передают его из поколения в поколение? Как по мне, так все люди примерно одинаковые, и что может один, то сможет и другой. И никак иначе! Потому что если думать иначе, то никакого истинного Гун-Фу не достичь: вместо того чтобы пытаться понять и сделать, будешь стоять и восхищаться Гун-Фу своего мастера.

На мой вопрос: «Почему?» – я получил совершенно неожиданный ответ: «Да потому что стиль Ба-Гуа-Чжан подразумевает многочасовое ежедневное хождение по кругу в течение нескольких лет, эдакое „столбовое стояние в движении“. Без этого система, как ни старайся, работать в полную силу не будет. Западные люди же постоянно думают, они хотят все контролировать, они задают много вопросов, ответы на которые им в данный момент не требуются. Они не способны делать что-то просто потому, что им так сказали. Поэтому они не способны на бездумное и однообразное хождение по многу часов подряд. Их ум не понимает, что это и для чего, потому процесс этот кажется им бесцельным. Так что успеха в этом может добиться только тот, кто имеет „ум тыквы“».

Сейчас я думаю примерно то же по поводу плавания в бассейне: чтобы полтора-два часа (примерное время тренировки) плавать от одного края бассейна к другому, нужно иметь ум… Ну, может, с учетом «водной специфики», не тыквы, а, например, медузы.

Но как мне кажется теперь, именно в этом и есть главная польза плавания. В том, что оно успокаивает ум. Такой Тай-Цзи-Цюань, только выполняемый не на земле, а в воде и в положении лежа.

Легенда гласит, что основатель Тай-Цзи-Цюань Чжан Сань Фэн достиг просветления, выполняя форму «Оттолкнуть обезьяну» (см. [55], стр. 61–62). А движения рук в ней практически не отличаются от плавания кролем.

Разумеется, дело не в форме, а в состоянии ума. Однако внешнее сходство совершенно очевидно.

Странное дело, и почему я прежде не замечал простейших, совершенно очевидных вещей, которые доходят до меня десятки лет спустя?

Например, что плаванье – это естественное для человека занятие, такое же, как, например, ходьба. Впрочем, еще более естественное, ибо человек может прервать процесс ходьбы и постоять или посидеть. Если же он, находясь в глубоком водоеме, не сможет держаться на поверхности воды, то на этом все и закончится. Можно сказать, что плавание – это искусство сохранения жизни в определенных ситуациях. А что, как не сохранение жизни, является самой что ни на есть естественной и важной функцией, заложенной (точнее, «намертво впечатанной») в человека?

Кстати, точно такое же определение можно дать и воинскому искусству, которое столь же естественно, как и плавание.

Само собой разумеется, что естественные функции выполняются с помощью естественных движений, которых на самом деле не так и много. И однажды я обратил внимание, что движения при плавании практически ничем не отличаются от движений стиля Тун-Бэй-Цюань (см. [55], стр. 218), который я про себя чаще называл Белой обезьяной и который десятки лет спустя передал мне мастер Шуи. Например, движение рук при неторопливом плавании кролем очень напоминает длинный «обезьяний» рубящий удар (см. [55], стр. 52–54). В точности то же самое: полностью расслабленная рука мягко и тяжело «плюхается» сверху вниз.

А движение рук при плавании на спине – это тоже движения Тун-Бэй-Цюань, только в этом случае обезьяна вращает руками (или «лапами») назад, а не вперед, как в кроле, и выполняет при этом не движение «рубить», а движение «поднять».

В общем, «все настоящее (и естественное тоже) одинаково».

Мои занятия плаванием начались очень смешно. Вскоре после того, как я пошел в школу, меня в целях «поправки здоровья» решили «отдать» на плаванье. Ближайший к дому бассейн был «при бане». Еще было важно, что туда принимали всех «без блата». Время было советское (начало 60-х), и всего (в том числе и бассейнов) на всех не хватало.

Как я теперь понимаю, бассейн был необыкновенным, точнее – необыкновенно теплым. В обычном плавательном бассейне вода должна быть градусов 22–24, в маленьких детских бассейнах-лягушатниках размером 8–16 м (примерно такого размера бассейн и был в бане) – до 26 градусов.

Какой температуры вода была в «прибанном» бассейне, я, разумеется, не знаю, но от поверхности воды поднимался густой пар – видимо, директор заведения считал, что дети в бассейне должны париться, на то он и бассейн «при бане». Тепло было неимоверно (в 60-е годы советская власть на отоплении не экономила), по-моему, дома, когда я купался в ванне, вода была прохладнее.

Родственники, приведшие детей «на плавание», толпились вокруг бассейна, держа в руках свою верхнюю одежду. Одежды у каждого из них было навалом, ибо тепло было только в бане, на улице же был суровый мороз.

Находиться в такой воде было приятно, особенно «на фоне» уличной холодины. Одна только беда: на этом «уроке плавания» плавать было нельзя. Количество детей было такое, что мы стояли плечом к плечу. Так что пересечь вплавь бассейн от края до края было невозможно, разве что только протиснуться, благо бассейн был одинаково мелкий по всей глубине.

Тренер (я едва его видел сквозь пар), ведший занятия, поступил мудро, думаю, он так делал всегда, ибо другого выхода у него не было. Он не пытался заставлять нас плавать, он начал учить нас дышать, как он сказал, «как настоящие пловцы».

Цикл был простой. Стоишь по грудь в воде. Присел, погрузился с головой – выдохнул в воду, встал – вдохнул. Пловцом я себя не почувствовал, вода была мутной, погружаться в нее с головой не хотелось. Видимо, не мне одному, и тренер стал кричать: «В воду, в воду выдыхайте, не бойтесь, не отравлено, даже если кто-то и наглотается тепленькой водички, ничего ему не будет. Только польза, может, дышать по-человечески научитесь».

И хотя занятие длилось недолго (минут, думаю, двадцать), все успело мне порядком надоесть. Толпа в бассейне, толпа вокруг него, мутная вода, пар, через который почти ничего не видно. И как только я отогрелся в теплой воде, мне сразу же захотелось на улицу.

Выйдя распаренным на мороз, я тут же простудился. Так что двадцатиминутный урок плавания обошелся примерно в неделю сидения дома. Был, однако, тут несомненный бонус: не надо было ходить в школу.

На несколько лет родители оставили попытки «отдать» меня на плавание. Но когда я пошел в седьмой класс, решили предпринять еще одну попытку. На этот раз все было всерьез. Никаких бассейнов «при бане», только нормальный большой бассейн, где людей учат плавать.

В такой бассейн просто так было уже не попасть. Существовали, конечно, так называемые абонементные группы, но там никто никого не учил: плати (стоило это удовольствие, кажется, трояк в месяц) – и купайся себе два раза в неделю в пределах отведенных тебе сорока минут.

Если же родители хотели, чтобы их чадо чему-то научилось, то им нужно было устроить его в «спортивную секцию». Иногда спортивные тренеры (нечасто, но случалось, я сам такое несколько раз видел) даже сами приходили в школу и приглашали детей заниматься к себе в секцию. Но не «абы кого». На их языке это называлось «перспективный ребенок». Например, тренеру по толканию ядра требовались дети помассивней и покрепче, тренеру по баскетболу – повыше и «попрыгучей». Меня же никто из них просто в упор не видел, видимо, они понимали, что «как этого ни учи, толку с него уже не будет».

В общем, к седьмому классу было уже точно понятно, что на плавание (да и вообще никуда) «просто так» меня не возьмут. К тому же выяснилось, что я уже староват для начала занятий. Мастера спорта из меня не сделать, а значит, и возиться не стоит. Ведь в Союзе «производительность» тренера определялась тем, сколько он «воспитал» мастеров, кандидатов в мастера, чемпионов того и чемпионов сего. И чем внушительней был этот список, тем больше к тренеру было уважение, тем больше людей хотели отдать к нему своих детей «на перековку».

Так что для меня оставался один путь: «по блату». Блат, разумеется, нашелся. Однокурсница моей мамы была доверенным врачом большого политехнического института (в те времена в Союзе университетов было мало, высшие учебные заведения в основном звались институтами), у которого был собственный бассейн. Доверенный врач был фигурой не то чтобы важной, но заметной точно. Он контролировал медицинское обслуживание работников политеха, связывал их с врачами, «которые лечат», он даже выписывал больничные. Так что любой преподаватель, доцент, профессор и даже ректор старался быть с ним в хороших отношениях. Ректор, конечно, мог и приказать, но тогда никто не гарантировал, что доверенный врач проявит должное старание, когда придет время помочь ректору поддерживать его бесценное здоровье. А что, ректор не дурак и понимает, что в его далеко не юном возрасте здоровье обретает особую «бесценность».

Поэтому устроить меня в бассейн для маминой однокурсницы было, как она сама сказала, «пара пустяков и один телефонный звонок». В общем, назавтра можно было уже брать плавки, полотенце и идти плавать.

Зная, что система работает «со сбоями» и «указание сверху» могли не передать, в бассейн мама повела меня сама. К нам в вестибюль вышел важный мужик в шортах и «вьетнамках» на босу ногу. На улице стояла осень, и в «стеклянном» вестибюле было хорошо прохладно. Но я его понимал: он был такой накачанный, что ему, наверное, трудно было удержаться, чтобы не показать себя во всей красе. Видимо, он не знал, в чем дело (ну привела мамаша сынка на плавание, много тут таких ходит), слушать маму не стал и, глянув на меня одним глазом, сказал, что он работает с перспективными детьми, а бездарности ему не нужны. После чего просто повернулся и не торопясь ушел.

Мама улыбнулась, ободряюще похлопала меня по плечу и спросила у гардеробщицы, как пройти к директору бассейна. Директора не было, и вместо него вышла красивая строгая молодая дама. Как позже выяснилось, она практически не улыбалась (во всяком случае, за пару лет я такого ни разу не видел), и я прозвал ее Царевной Несмеяной. Царевна Несмеяна не стала сразу говорить, что она про меня думает, а для начала поговорила с моей мамой. Выяснив, в чем дело, она записала меня в свою группу. В отличие от здоровяка (как оказалось, это был ее муж), у которого был лишь первый разряд, она была настоящий мастер спорта и учила весьма качественно. Никаких шуток: пришел плавать – плыви.

Плавать я научился довольно быстро, через две-три недели я уже вполне уверенно держался на воде и без особого напряжения мог плыть достаточно долго. Я-то был уверен (мне же ясно сказали прямо «на входе», что я бездарность), что либо никогда этому не научусь, либо на это потребуется много времени и усилий. Так что для меня это было если не чудом, то чем-то весьма удивительным. Вообще, мне это умение казалось чем-то особым, не из обыденной жизни, ибо никто из моих тогдашних знакомых (хотя сколько там знакомых может быть у сопляка-семиклассника?!) не умел плавать.

Об этом я вспомнил лет тридцать спустя, когда начал изучать стиль Белой обезьяны под руководством мастера Шуи. На первый взгляд стиль казался достаточно простым (потом выяснилось, что так оно и было), но повторить движения мастера я не мог, хотя вроде бы тот ничего особенного не делал. Я делал, как Шуи (во всяком случае, так мне казалось), а получалось совсем не так, как у него. И это при том, что к тому времени я занимался восточными воинскими искусствами больше четверти века.

По этому поводу мой папа говорил: «Такое же, но не то». Но месяца через три (может, через полгода, много времени прошло, уже точно не помню) вдруг все стало получаться само собой. Кстати, надо сказать, что на саму технику мастер Шуи не слишком напирал. Конечно, мы весьма основательно изучали ее, но основной акцент он делал на выполнении очень небольшого количества подготовительных упражнений, которые заставлял повторять очень подолгу. Занятие это казалось мне достаточно тупым, почти таким же тупым, как, например, то же плавание. Но потом до меня дошло: это же и есть методика стиля, это его основной секрет, это именно то, что не хотят отдавать азиатские учителя. Технику – да сколько угодно, все равно ты ее никогда правильно не сделаешь, все равно она у тебя никогда не заработает так, как она работает у твоего мастера. А вот если тебя к ней подвели, подготовили, если сделали это по правильной методике, тогда она у тебя будет работать как часы, даже если ты не слишком этого и хотел.

Вот тогда-то я вспомнил про то, как меня учили плавать, и пришел в полный восторг, поняв, почему я так быстро научился тому, что казалось мне «неизучаемым».

Жизнь не стоит на месте, и, может, сейчас методы обучения плаванию изменились. Но в те времена все было очень просто и состояло из трех частей.

1. Сначала человека учили погружаться с головой и выдыхать в воду. Для себя я обозначил это как «привыкать к воде и не бояться утонуть».

2. Плыть, держась руками за пенопластовую «доску», отрабатывая при этом движения ногами. Можно сказать, что верхняя часть тела плывет, опираясь на что-то, а нижняя приучается держаться на воде самостоятельно.

3. Плыть, зажав пенопластовую «доску» поменьше между ногами, гребя при этом руками. Эта часть как бы противоположна второй, ибо самостоятельно держится на воде верхняя часть тела, а нижняя плывет, «вцепившись» в непотопляемую пенопластовую «досточку».

Потом все это как-то незаметно объединяется и… voila! – человек уже плывет, исправно работая руками и ногами, выдыхая при этом в воду. Через какое-то время он обнаруживает, что плавать ему легче, чем ходить (работать лежа легче, чем стоя), и что он может плыть очень долго – до тех пор, пока не замерзнет, не проголодается или не устанет сверх меры.

Голова его при этом опустошается, мысли постепенно затихают, а потом и вовсе уходят. И если вспомнить, что цель любой духовной практики – это успокоение и остановка мыслей, то выясняется совершенно неожиданная штука: плавание – это прекрасная духовная практика (или подготовка к духовной практике). И кратчайшая формулировка «духовного» состояния «просто быть» (не быть тем-то и кем-то, а просто быть) превращается в «просто плыть».

Так что через пару месяцев я «поплыл», через полгода это перестало быть работой, а через пару лет вообще превратилось в развлечение. Примерно в это же время я понял, что «выплыть» из норматива мастера – непросто, а вот «наплавать» себе через некоторое время первый разряд можно практически не напрягаясь. Ходи регулярно на тренировки, получай удовольствие – и даже не заметишь, как будет тебе первый разряд. И особых способностей не требуется. И можно будет ходить по бассейну, как тот здоровяк, который «с бездарностями не работает». Кстати, к тому времени я уже догадывался, почему он не расстарался и не стал мастером, тем более что такая жена, как Несмеяна, прекрасно его бы доучила. Но однажды, задержавшись после тренировки, я понял, в чем дело: большинство тренеров бросились плавать (понятное дело: целый день смотреть, как все плавают, и не поплавать самому – это издевательство над организмом), а здоровяк отправился в «зал сухого плавания», взял тяжеленную штангу и стал качаться. Похоже, ему просто больше нравилось тягать железо, чем плавать. Кстати, он и по сложению никак не походил на пловца. Те, конечно, ребята очень крепкие, с широченной грудной клеткой, но какие-то мягкие и, я бы сказал, «обтекаемые». Конечно, не такие обтекаемые, как, например, дельфин или акула, но точно не угловатые, как качки.

После вопросов Бори о Гун-Фу я вспомнил старинный английский стих «Из чего сделаны люди?». Сам стих большой, и запомнить его целиком достаточно трудно. Я, например, помнил только две части из него: «Из чего сделаны мальчики?» и «Из чего сделаны девочки?». Само собой, мальчики сделаны из всякой «гадости» («Из колючек, ракушек и зеленых лягушек»), а девочки – из всякой «сладости» («Из конфет и пирожных, и сластей всевозможных»).

Я бессовестно изменил его, и вот что у меня получилось:

Из чего сделано Гун-Фу?
Из драки и мира,
Из грусти и пира, вот из чего сделано Гун-Фу.
Из чего сделано Гун-Фу?
Из чего, из чего сделано Гун-Фу?
«Из всего», вот из чего сделано Гун-Фу!

Так вот, много позже мне совершенно ни с того ни с сего стало интересно: качаться – это Гун-Фу или нет? Вроде как человек вкладывает кучу сил и старания – значит, Гун-Фу. И одновременно это никому не нужно – что с ней делать, с этакой грудой ничему не обученных мышц?!

Тогда я решил развлечься и сходить в «тренажерку», где тренируются настоящие качки. И мне повезло: к ним пришел какой-то «ихний» гуру, которого они слушали затаив дыхание. Одно из его наставлений мне очень понравилось. Оказалось, что у них там все очень серьезно, они каждую мышцу разбирают отдельно – что нужно делать, чтобы она «имела вид». И не «вообще», а на каждом конкретном человеке. Вроде как костюм шьют, только не из материи, а из мышц.

«У тебя, – наставлял гуру одного из качков, здоровенного немолодого мужчину, – плечи покатые, так что тебе нужно поработать с дельтовидной мышцей. Причем, – он наставительно поднял палец, – не со всей, она у тебя и так вполне ничего, а только с задней ее частью».

Такая степень детализации меня просто привела в восторг. Пожалуй, это даже не работа портного, это работа скульптора. Так что тоже, наверное, Гун-Фу. Правда, как по мне, очень хлопотное и совершенно бесполезное. Разве что на очень большого любителя.

Ладно, вернусь к плаванию. Остальные свои группы Несмеяна гоняла совершенно безжалостно. Оно и понятно: хочешь заниматься в спортивной группе – должен давать результат. Хочешь давать результат – паши. Иначе выгонят без раздумий.

В нашей же группе все было совсем иначе: учить – учили, тренировать – тренировали, а вот гонять – не было такого. Вроде бы спортивная группа, а вроде и нет. Меня, впрочем, это более чем устраивало. Плаваю в свое удовольствие, при этом меня никто особенно не напрягает. Несмеяна вроде бы даже довольна (хотя по ней не поймешь) тем, что я никогда не пропускаю занятий.

Но оказалось, что все всё видят. Даже в бассейне. Через пару лет (я как раз перешел в девятый класс) ко мне подошел тренер сборной того политеха. Все звали его просто Феофаныч, и держался он несравненно проще Несмеяны, иногда он даже позволял себе улыбаться.

И он завел со мной совершенно неожиданную беседу: как мое здоровье, нравится ли мне плавать и, главное, куда я собираюсь поступать. Мол, школа заканчивается, пора подумать о выборе профессии и, соответственно, вуза.

Я был донельзя удивлен таким вниманием к моей скромной персоне, я совершенно не понимал, к чему он клонит, и не знал, что отвечать. К счастью, дома мне с детства объясняли, что врать – это очень плохо, так что я сказал все как есть. Что плавать мне нравится, что за два года занятий здоровье стало заметно лучше и что я забыл, что значит болеть зимой. А поступать я собираюсь именно в политех. Правда, к десятому классу я передумал и пошел в строительный, но в тот момент я говорил чистую правду.

Феофаныч не был склонен к переливанию из пустого в порожнее и от вопросов «как здоровье и какие планы на будущее?» перешел к главному – а не хочу ли я заниматься вместе со сборной института?

Разумеется, я был не против. Ходить в тот же бассейн, так же тренироваться, да еще и с гарантируемым последующим поступлением в институт. Ведь, по словам Феофаныча, спортсмены шли по отдельному списку. Поступив в институт (пусть в другой, но повсюду были одни и те же правила), я увидел, как кафедра физкультуры носится со своими воспитанниками. У тех были всякие «сборы-соревнования», им было не до зачетов и экзаменов, их могло просто не быть в городе. А даже если они и были, то зачем им беспокоиться и ходить на занятия, ведь за спиной у них кафедра физкультуры. И действительно, я не раз видел, как их зачетки со словами «поставьте, пожалуйста, троечку» приносили на подпись экзаменатору институтские преподаватели физкультуры.

Так что предложение было просто волшебное, и я согласился, даже не думая. Процесс тренировок практически не изменился, разве что их стало чуть больше, и слегка сдвинулось время, причем стало даже удобнее. Феофаныч оказался мужиком весьма снисходительным, и нагрузки у нас были вполне терпимые. В чем дело, я понял очень скоро. Оказалось, что большая часть так называемой сборной аж никак не были фанатами плавания. Просто за счет него они получали возможность официально не ходить на физкультуру, а «решать экзамены» им помогала кафедра физкультуры.

Все это были важные для любого студента «коврижки», но Феофаныч прекрасно понимал, что если начать слишком уж нагружать эту публику на тренировках, то многие уйдут и сборная просто рассыплется. И тренером чего тогда он будет?!

Очень скоро выяснилось, что тренер по плаванию Феофаныч плавать не умеет. Об этом мне рассказал человек постарше, знакомый с дочерью Феофаныча. Та говорила, что ее отец с юношеских лет волейболист и на кафедру попал в качестве тренера по волейболу. Но потом что-то пошло не так, это место отдали кому-то другому, а ему предложили стать тренером по плаванию. Вначале ее отец переживал, но потом был даже рад, что согласился: тренер по волейболу должен хоть что-то показывать, тренер же по плаванию просто «ходит посуху» и раздает указания. Он даже если бы и захотел что-то показать, то не смог бы, ибо он и его подопечные находятся в разных средах: он на суше, они на воде; при этом он просто снисходительно смотрит на них сверху вниз, ибо стоит выше уровня воды, в которой они барахтаются. Кроме того, «дистанция» между тренером и пловцами увеличивается за счет того, что «информационный канал» между ними работает из рук вон плохо. Ведь находящиеся в воде пловцы его плохо слышат (пловцы в воде, а вода у них в ушах), и ему приходится орать, громко хлопать в ладоши или оглушительно свистеть в свисток, чтобы до них хоть что-то дошло.

Когда я со смехом рассказал папе, что новый тренер по плаванию не умеет плавать, он только покачал головой.

«Вполне понятно, „кто умеет, тот делает, а кто не умеет…“. Хотя если серьезно, – подумав, добавил он, – то смеяться тут не над чем. Делать что умеет способен любой дурак. Ты попробуй сделать то, чего не умеешь, то, чего никогда не делал. Да и зачем вашему Феофанычу умение плавать? Вон – большинство нынешних моряков воды боятся. Вместо них плывет их корабль, и у них нет никакой необходимости в этом умении. А нет необходимости – нет и умения».

Помнится, тогда я только посмеялся, но вскоре (прочитав в каком-то журнале, что тренер великого пловца Марка Спитца не умел плавать) убедился в папиной правоте. Так что для меня наш Феофаныч неожиданно оказался в одном ряду с тренером олимпийского чемпиона.

Тренер Спитца был… боксером. И все бы ничего, если бы не было негласной традиции, согласно которой тренера человека, в первый раз выигравшего золотую олимпийскую медаль, без всяких разговоров бросали в воду. Тут же на месте, прямо в одежде. И когда Спитц в 1968 году добыл свою первую олимпийскую медаль, его тренера (видимо, про традицию эту он не знал и потому не успел спрятаться) бросили в бассейн. В итоге под всеобщий хохот Спитц сам вытаскивал его из воды.

Когда я рассказал эту историю папе, тот только ухмыльнулся и вспомнил свою любимую пословицу:

– Ну да, «за последние двадцать лет мой папа сильно поумнел».

– Так прошло же не больше года, – не согласился я.

– Дело не во времени, а в тебе. Похоже, ты умнеешь быстрее ожидаемого, – последовал лаконичный ответ.

Теперь я понимаю, что папа был очень умен. Хотя заметить это было непросто, ибо большую часть времени он молчал. В те времена я очень любил читать и читал все, что попалось под руку. Однажды мне попалась (то ли быль, то ли небыль – никто не знает) такая история.

У жителей острова Самос закончилась еда и начался голод. И они направили в Спарту своих самых красноречивых послов с просьбой о помощи. Те хорошо подготовились и произнесли перед спартанским царем длинную и душещипательную речь.

Внимательно выслушав их до конца, царь сказал:

– Я так долго слушал, что в конце забыл, что было в начале, а забыв, что было в начале, я не понял, что вы хотели сказать в конце.

Послы были люди не только красноречивые, но и умудренные опытом. Они все поняли, и когда назавтра пришли к царю, в руках одного из них был пустой мешок. На этот раз старший из них сказал всего четыре слова:

– Мешок есть, зерна нет.

Царь взмахнул рукой – и слуги стали тащить мешки с зерном, которые явно уже были приготовлены заранее. Прощаясь с послами, он сказал:

– Про мешок было лишнее.

Когда я рассказал эту историю папе, он понимающе кивнул:

– Мудрый был человек.

– Никого тебе не напоминает? – спросил его я.

– У меня же нет столько зерна, – тут же последовал ответ.

В общем, папа говорил мало и только по делу. Правда, со мной говорил много, и сейчас я могу оценить его тогдашний уровень. Иногда он говорил такие вещи, которые я ни от кого не слышал, а иногда делал такие вещи, которые умел делать только он. Сделать он мог буквально все и любил делать то, чего прежде не делал. Делать второй раз такую же вещь было для него тяжелой работой, потому что второй раз ему было уже неинтересно.

Мне он никогда не давал рекомендаций по поводу «браться за то, чего не умеешь», он просто на моих глазах раз за разом делал это, и я постепенно стал считать это нормой.

Кстати, самый поразительный известный мне пример по поводу «браться за то, чего не умеешь» связан тоже с плаванием. Даже помню, как аккурат в конце двадцатого века мне попалась на глаза статья о некоем Эрике Муссамбани из Экваториальной Гвинеи. Он практически не умел плавать, а в бассейне не плавал никогда. По объявлению (ибо желающих в его стране больше не было) он попал на Олимпиаду-2000, где стал худшим в истории Олимпиады пловцом и даже чуть не утонул на второй половине стометровки.

После Олимпиады он научился (и не как-нибудь, а примерно до уровня здешнего мастера спорта!) плавать и стал главным тренером сборной Экваториальной Гвинеи.

Вот что значит браться за то, что не умеешь.

– Если бы люди брались только за то, что умеют, то до сих пор ходили бы в шкурах и ездили на лошадях. Ибо кто-то должен был пошить первый костюм и построить первый автомобиль, – говорил мой папа по этому поводу.

Хотя новый тренер и не умел плавать, свое тренерское дело он знал, так что никаких особенных изменений в моих занятиях не произошло. Единственное заметное изменение было в том, что мне пришлось участвовать в соревнованиях. До этого Несмеянина группа была как бы сама по себе, и никакие соревнования ее не касались. Здесь же было все совсем не так. Сборная – она на то и сборная, чтобы во всем участвовать. И не просто участвовать, а занимать места и получать грамоты. А тренер – еще и, пусть и небольшую, премию.

Соревнования мне не понравились. Бассейн, который всегда был переполнен и буквально «кипел» от шума голосов, плеска, движения, казался непривычно тихим и скучным. Видимо, происходящее никому не было интересно, так что никаких посетителей не было, только участники и судьи. Причем судьям явно было скучно, а участникам холодно.

Я тоже порядком замерз. Хотя вода, как и положено на соревнованиях, была чуть теплее обычной. А дело было в том, что обычное занятие проходило правильно: пришел на плавание – и плаваешь. То есть размялся в сухом зале, прыгнул в воду – и «наматываешь круги» без остановки. Если устал, постоял у бортика. Но недолго, замерзнуть никак не успеешь, в спортивной группе тренер тебе просто не даст стоять, а погонит

дальше. В общем, никто из тех, с кем я тренировался, на холод не жаловался.

А тут совсем другое дело. Проплыл свой заплыв (это даже звучит смешно: «проплыть заплыв») – и жди следующего. За это время не то что замерзнуть – околеть успеешь. Кругом голый мокрый кафель, можешь, правда, посидеть на скамье у стенки, но скамьи тоже мокрые, потому что, выйдя из воды, все участники садятся на них мокрым задом.

На первых соревнованиях я замерз особенно. Умные люди пришли с большими полотенцами и во вьетнамках. Проплыл, вылез, надел тапочки, укутался полотенцем – и вроде чуть теплее. Я же, дурень, пришел, как обычно на тренировку: в одних плавках.

Но зато на следующих соревнованиях я оказался самым запасливым. Бабушка, узнав, что ее единственный внук мерз почем зря, выдала мне с собой не одно полотенце, а большущий пакет, в котором лежало много полотенец и несколько плавок. Когда на следующие соревнования я принес с собой здоровенную торбу, надо мной потешались почем зря. Впрочем, не обидно, я там был самым младшим и вообще единственным школьником среди студентов, так что они, чувствуя себя по сравнению со мной взрослыми, относились ко мне с некоторым снисхождением.

Понимание проявил один Феофаныч. Когда я вышел из душа в бассейн, он покосился на мою сумку, потом приоткрыл ее и сказал: «Толково. Кто тебя так снарядил? Бабушка? Молодец бабушка, привет ей. А эти, – он кивнул в сторону остальных, – скоро перестанут смеяться. Как только увидят, что после каждого заплыва ты укутываешься в сухое полотенце».

И оказалось, что куча тряпок (полотенца и плавки были не новые и вполне могли считаться «почти тряпками») полностью меняет картину. Одним полотенцем я полностью вытирался, после чего протирал им мокрую скамейку. Потом влезал сухими ногами в сухие вьетнамки и шел в душ переодеваться в сухие плавки. Потом садился на сухую скамейку, укутывался еще одним полотенцем и спокойно ждал своего следующего заплыва.

В общем, в бассейне, где по умолчанию все всегда было мокрым или, по крайней мере, забрызганным, я был единственным, кто оставался сухим. И дело пошло намного веселее. Мне даже стало интересно наблюдать за тем, кто кого обогнал, ведь я знал большую часть участников. Сам же я даже проплыл на какой-то разрядик, на третий или на второй, точно не помню. Помню только, что не на первый.

Результат мой Феофанычу явно понравился. Он подошел ко мне и сказал, улыбаясь: «Слушай бабушку… – и после паузы добавил: – Ну и меня, само собой. Мастером станешь».

Я, конечно, не стал ему говорить, что никаким мастером я становиться не собираюсь. Трудов много, а результата никакого. Наоборот, время и силы, потраченные на это, мне придется откуда-то взять. Например, начать меньше читать книжки. А на это я никак не был согласен. Пока я получаю от этого удовольствие, буду тренировать себе потихоньку. А как только это превратится в работу (а я видел, как и сколько тренируются пловцы, которых сочли «перспективными»), тут же брошу. Хотя мне это не грозило. Таких вон третье- и второ-разрядников (про себя я называл их пловцами третьего и второго сорта) – половина бассейна. Так что меня наверняка никто так напрягать не будет. А для «массовки» я и так сойду.

Свои крамольные мысли по этому поводу Феофанычу я излагать, разумеется, не стал. Он мужик, конечно, добродушный, но прямой и может попереть меня прямо сразу: «Не нравится – иди гуляй».

Так я прозанимался до конца десятого класса. А когда поступил в строительный институт, тоже вместо физкультуры отправился на плавание. Коврижки были такие же, как у Феофаныча: на физкультуру не ходишь, зачет «автоматом». А взамен два раза в неделю, когда все остальные ходят на эту самую физкультуру,

ты ходишь на плавание (напугали ежа… то есть, простите, пловца… теплой водой) и идешь на следующую пару чистенький и свеженький. Все же остальные после физкультуры приходят взмыленные и взъерошенные, ибо на физкультуре никто никого ничему не учил, зато гоняли почем зря. Называлось это «почем зря» общефизической подготовкой и, по моему мнению, ничего, кроме вреда, не приносило. Ибо если непривычного человека вдруг начать тренировать так, будто он готовится на чемпионат мира по легкой атлетике, то здоровья это ему точно не добавит.

Сборной по плаванию здесь, правда, не было, но могли попросить поучаствовать в соревнованиях за институт. В общем, «контракт» примерно такой же, какой был у Феофаныча. Да и тренер, подобно Феофанычу, не умел плавать.

Однако вскоре выяснилось, что он умел нечто совсем другое. Как он сделался старшим преподавателем на кафедре физкультуры, я не знаю. Но девочки-пловчихи, которые занимались вместе с нами, сказали, что для него это всего лишь подработка, а его основная работа – это инструктор боевого самбо в милиции.

Кстати, он и вел себя не как преподаватель физкультуры. Все остальные были, как бы это сказать, «очень громкие». Преподы вообще любят поговорить, а громкий голос – это самый что ни на есть признак профессии. Или профессиональной деформации…

Преподаватели физкультуры – это вообще чемпионы по громкости. Если прочим достаточно управляться со студентами, сидящими в аудитории, то «физкультурникам» приходится орать в спортзале, на стадионе или в том же бассейне, где плеск стоит такой, что иногда сам себя не слышишь.

Наш же (звали его Петр (отчества не помню) Пятаков, и про себя я его называл ПП) вел себя совершенного иначе. Говорил он очень тихо (кто видел тихо говорящего препода?!), был с нами крайне вежлив и, что самое главное, никогда никого не перегружал на тренировках. В общем, не тренер, а мечта лентяя.

Было у него еще две особенности. Он всегда был спокоен, он никогда не выглядел взволнованным или озабоченным. Такое спокойствие даже для нормального человека казалось необычным, а для препода – патологическим. Еще он был одноглаз. Это было не очень заметно, но я сразу обратил внимание, потому что у одной из моих бабушек тоже один глаз был искусственным. Впрочем, ПП это не слишком мешало, он явно научился обозревать все одним глазом не хуже, чем другие двумя.

Мне он нравился: вежливый, спокойный, худощавый человек, не пытающийся казаться важным. Разумеется, мне было интересно посмотреть, что такое боевое самбо. Дело было в том, что, поступив в институт, я стал заниматься борьбой (тоже, кстати, самбо, только спортивное, а не боевое). «Подкатывать» к нему по этому поводу я даже не пытался. С какой стати ему со мной возиться? Да и боевое самбо в те времена считалось чем-то ужасно секретным и предназначенным для преподавания только определенным категориям людей. Из чего там можно было сделать секрет, я до сих пор не понимаю. Возьми бокс и борьбу, соедини, сделай попроще – вот тебе и боевое самбо. Да, чуть не забыл: убери правила и позволь те самые приемы, которые в спорте называют «грязными»: удары в глаза, горло, пах, позвоночник. Вот тебе и вся недолга. Вполне доступно любому, ведь ни борьба, ни бокс в Союзе не были под запретом. Наоборот, преподносились как полезные для здоровья и воспитания молодежи.

Но к ПП «подкатили» и без меня, причем с самой неожиданной стороны. Как-то на разминке в «сухом зале» те самые «девушки-пловчихи», которые рассказали мне о настоящей специальности ПП (кстати, я так и не смог понять, откуда они знали все и про всех), подошли к нему и, кокетничая, стали упрашивать его поучить их «защищать себя». Как по мне, девахи были очень крепкие и ни одна из них ни в какой защите не нуждалась.

ПП, по-моему, тоже сильно удивился, мне даже показалось, что на его невозмутимом лице мелькнула тень недоумения.

«Какие лихие, – подумал я, – сейчас он им скажет…»

Однако ПП задумался:

«Ладно, – неожиданно для меня согласился он, – пару занятий могу вам дать. Самое простое и самое безопасное. Будем считать, что это будет вместо разминки. Мы занимаемся в «сухом зале» минут пятнадцать, вот таким и будет время нашего занятия. А потом плавать, как обычно».

Тут же он дал нам первый урок, который, кстати, оказался и последним. Дело было в том, что «заказчицам» надоело сразу же, и больше они об этом не заикались. Видимо, ПП, который был отнюдь не дурак, предполагал, что так и будет, и потому не отказал барышням.

Урок, впрочем, был смешной.

– Драться, – начал он, – нужно только в том случае, если деваться уж совсем некуда. Если же вы не знаете, придется ли вам драться, то ни в коем случае не демонстрируйте агрессии, не показывайте, что вы к этому готовы. Так что не думайте становиться в положение, хоть сколько-то напоминающее боевую стойку. Просто возьмитесь большими и указательными пальцами за кончики воротничка, одну ногу выдвиньте чуть вперед. Так у вас ладони окажутся около лица, локти прикроют ребра, а выдвинутая нога – промежность.

А если противник – борец, ну, например, изучает то же самбо, то он тут же эту ногу и прихватит, – посмотрев на эту стойку, подумал я. – Если это понимаю даже я после пары месяцев занятий борьбой, то хороший борец…

Однако ПП продолжил:

– Все это, конечно, работает, так сказать, в определенных пределах. Человек, занимающийся Карате, может пнуть в колено, борец может подсечь переднюю ногу или пройти в ноги и опрокинуть вас на спину. Так что помните: то, что вы выставили перед собой, может стань объектом атаки. Ибо хорошему бойцу все равно куда бить, и потому он бьет куда достанет. Так что ваша главная защита – это ноги.

– Нужно бить ногами? – спросил кто-то.

– Ни в коем случае, – ответил ПП. – Неподготовленный человек при этом почти наверняка потеряет равновесие или поскользнется. Или, что еще хуже, противник захватит ногу. Так что готовьтесь бежать, и побыстрее. Может, это не слишком почетно, но это наиболее безопасный выход. А чтобы защищаться… – тут ПП задумался. – Покажу вам, пожалуй, как отмахиваться от мух. – И, подождав, пока утихнет смех, добавил: – Зря смеетесь, вполне рабочая техника, хотя название действительно смешное. Водите руками по кругу перед лицом, как бы отгоняя мух. Можете попробовать.

Мы разобрались по парам и стали пробовать: один старался коснуться лица второго, а тот «смахивал» его руку, не давая ей коснуться лица. Было весело и все смеялись: смешная техника работала.

Больше ПП нам ничего и не показывал, так что я так и не узнал, что такое боевое самбо.

Впрочем, не совсем так. На втором курсе, когда я уже занимался Карате, ПП увидел, как я в парке отрабатываю удары ногами. Как он там оказался, я не знаю, место для занятий я себе выбрал безлюдное, и, кроме местных пьяниц, туда обычно никто не забредал.

Пьяницы же были существа безобидные и вечно занятые (то ли выпивкой, то ли «сбором средств» на нее), и им было не до меня, максимум – попросят закурить или пару копеек. Так что меня никто не беспокоил, и занимался я в полное свое удовольствие.

И тут вдруг ПП! Я был несколько смущен. Относился я к нему прекрасно, но он все-таки препод, и тем более мент. И если вспомнить, что Карате в Союзе было тогда официально не разрешено, то зачем менту знать о моих занятиях?! Если он спросит, у кого я занимаюсь, то мне придется врать, изворачиваться и говорить, что, мол, по книге, мол, сам научился, сам придумал. А это нехорошо, потому что врать не люблю и потому не умею. Тем более врать ПП, которого я искренне уважал. Да и он мне не поверит, потому что точно не дурак. Кстати, и книг по Карате у меня тогда не было. Такие книги были большой редкостью, даже отвратительного качества ксерокопия стоила приличных денег. А откуда они у меня?!

ПП повел себя совсем не так, как я от него ожидал. Он подошел ко мне, поздоровался за руку, сказал, что я молодец, что он за мной наблюдает уже полчаса и видит, что у меня пойдет.

«Только не надо так стараться, – неожиданно сказал он, – легче, проще, веселей. Не делай такое серьезное лицо, вспомни, как ты смеялся, когда вы „отгоняли мух“».

После этого вновь церемонно пожал мне руку и удалился.

На следующем занятии по плаванию он подошел ко мне и попросил зайти к нему в тренерскую. Мне было очень интересно, зачем я ему потребовался. Если про очередные соревнования, то мог бы сказать прямо на месте, как он всегда это делал. Видимо, заметив мое вопросительное выражение, он с серьезным выражением лица сказал: «Дам тебе свою методичку. Почитаешь, подготовишься, потом всем расскажешь, какой должна быть техника плавания».

Переодевшись, я отправился в тренерскую. Там ПП пил чай в компании средних лет статной тренерши, которая, как я давно заметил, к нему «неровно дышала». Увидев меня, тренерша скорчила недовольную морду. Точнее, «мордочку», потому что личико у нее было красивое и умело раскрашенное. Ждавший же меня ПП вышел из-за стола и подал тщательно упакованный увесистый пакет.

«Методичку можешь оставить себе, – улыбаясь, сказал он, – у меня таких много. А книги изучишь и вернешь, таких у меня больше нет».

Когда я закрывал дверь, я услышал удивленный голос тренерши: «Ты дал ему своего Геркана?! Это же 25-й год!»

Подслушивать я не стал, хотя и было интересно знать, кто такой (или что такое) Геркан 25-го года. Так что ответа ПП я не услышал.

Придя домой, я первым делом разрезал пакет. Надо сказать, упаковал его ПП на совесть, так, будто там было что-то ценное.

Открыл и ахнул. Там действительно была книга некоего Л. Геркана, выпущенная Государственным военным издательством в 1925 году.

«Это когда моя бабушка была чуть старше меня», – подумал я.

Книга называлась «Теория и практика спортивного плавания», была она достаточно толстая, страниц под триста, и в таком хорошем состоянии, что даже открывать ее было страшно. А вдруг помну или испачкаю?

А вторая книга… Я не букинист и не знаю, насколько ценной была книга Геркана, а вот вторая в те времена стоила порядочно. Любой тогдашний тренер по Карате оторвал бы ее с руками. И не просто оторвал, а еще бы никому не показывал. Как я теперь понимаю, в начале семидесятых никто (в том числе и те, кто это преподавал) толком не понимал, что такое Карате. А как его поймешь, если никто его вблизи не видел? Так что основным (а часто и единственным) источником информации были книги. И если кому-то перепадало такое сокровище, то он «прятал его под подушку» и никому не показывал.

Это была книга «Dynamic Karate» самого (!) Масатоши Накаямы. Почему самого, да еще с восклицательным знаком? Да потому что это был 10-й дан, ученик Фунакоши Гичина, который считается основателем современного японского Карате.

Все это я слышал на занятиях Карате, где больше говорили, чем учили драться. Книгу, кстати, я уже однажды видел. Точнее, не книгу, а обложку, потому что человек, принесший ее на занятия, в руки ее никому не давал. Сказал, что здесь не изба-читальня, что книга дорогая и что нечего ее лапать грязными руками. Те же, кто хочет иметь такую книгу, должны записаться у него и сдать деньги. А уж он по количеству записавшихся сделает «ксерокопии», переплетет их и раздаст всем записавшимся. В общем, бессмертный принцип «утром деньги, вечером стулья».

И тут вдруг такой подарок! Хочешь – смотри, хочешь – читай, хочешь – перефотографируй. Методичка по плаванию, кстати, тоже была. Ее я отложил «на потом», а вот «Накаямину» книжку проглотил буквально за ночь.

Когда я показал книгу папе, он внимательно просмотрел несколько страниц и сказал: «Дотошная книжка. Хотя на картинках выглядит несколько деревянновато. Впрочем, что можно понять по картинкам? Так что допускаю, что у понимающего человека все это даже и работает. Не понимаю только, чем это лучше бокса. Одежда у них, конечно, красивая: пояса, иероглифы, эмблемы, но, по-моему, для того чтобы подраться, простых боксерских трусов вполне достаточно».

Но меня его слова не разочаровали, тогда я надеялся освоить это «волшебное» древнее искусство. Нужно только найти настоящего учителя, а потом стараться изо всех сил.

Перед началом следующего занятии я зашел в тренерскую, чтобы вернуть книги ПП. Тот снова пребывал в обществе красивой тренерши, которая снова поила его чаем с пирогом.

«Если она и дальше будет так стараться, – мелькнула у меня мысль, – то он скоро потеряет свою юношескую худощавость».

Когда я стал благодарить его, он лишь пожал плечами:

– Это всего лишь книги. Хочешь научиться чему-то стоящему – просто бери и учись. И никакая книга тебе здесь не помощник.

– Да, молодой человек, – подхватила тренерша, которая явно продолжала думать, что речь идет о книгах по плаванию, – хотите плавать – идите в бассейн и просто плавайте. А читать книги про плавание вам не нужно.

– Ну да, плавать по книге не научишься, – согласно кивнул ПП. – И ничему другому, – тут он многозначительно посмотрел на меня, – тоже.

Кстати, я так для себя и не решил, можно ли считать, что плавание являет собой Гун-Фу. Но то, что оно связано с Гун-Фу, – это совершенно точно. Это показал мне еще мастер Минь, когда мы неожиданно (судьба!) для нас обоих встретились на берегу Средиземного моря. А остальное я уже «додумал» сам.

Тогдашний показ был очень наглядным. Впрочем, Минь всегда был практиком, и у него все всегда было очень наглядным. Времени у нас тогда было мало (не просто мало, как бывало обычно, а крайне мало), поэтому показ происходил во время отдыха. В те несколько дней мы занимались даже по ночам, и перерывов у нас практически не было: только время, отведенное на еду и краткий сон.

Впрочем, в расписание наших занятий входило плавание, которое тоже могло считаться отдыхом: два раза в день, после утреннего занятия и «после послеобеденного» сна. Минь говорил, что так было заведено и тогда, когда он занимался дома у деда с отцом, и тогда, когда его отдали «в науку» мастеру Вану.

Кстати, плавал он прекрасно, примерно так же естественно, как рыба. Когда я сказал ему об этом, он поправил меня:

– Скорее, как крокодил. Или, может, как тигр. Дед строжайшим образом следил, чтобы я умел плавать. Он говорил, что раз наш семейный стиль – это стиль тигра, то я должен уметь плавать не хуже, чем настоящий тигр.

– Разве тигр умеет плавать? – удивился я. – Это же кот, только большой, а насколько мне известно, коты не слишком любят воду.

– Вьетнам – жаркая страна, – ухмыльнулся Минь, – и тигр находит в воде убежище от жары. Не знаю, как прочие тигры, но вьетнамские обожают плавать, даже нырять. Впрочем, что я тебе говорю, ты же живого тигра не видел, разве что в зоопарке.

– А при чем тут крокодил? – не отставал я.

– А при том, что у крокодила есть одна важная особенность. Когда он плывет, его совершенно не видно и не слышно, он похож на большое бревно, его выдают только глаза, которые едва выступают над водой.

Я действительно не видел, как плавает тигр или крокодил, но Минь делал это блестяще: легко, быстро и совершенно не уставая. Тренируясь в бассейне, я привык к тому, что от пловца достаточно много плеска, плывущего же Миня совершенно не было слышно, можно сказать, что по бесшумности плавания он точно был чемпионом.

Плавал Минь в основном брассом. Он говорил, что для того чтобы плыть быстро, нужен кроль, а для того чтобы плыть тихо и постоянно все видеть, лучше брасс.

Брасс был и моим стилем, я даже знал, отчего он так называется. В методичке, которую мне подарил ПП, было написано, что название происходит от французского глагола «brasser», означающего «перемешивать». Так что про себя я называл это «техникой мешальщика».

– Похоже, ты неплохо плаваешь, – сказал Минь, когда мы вышли на берег после нашего первого «заплыва».

Это меня сильно удивило, ведь в том, что касалось любого мастерства, Минь был очень скуп на похвалу. Однако удивления я не показал, а хвастливо выпятил грудь и спросил:

– Что значит «похоже», что значит «неплохо»? Шесть лет ходил в бассейн тренироваться.

Ответом меня Минь не удостоил, он только посмотрел на меня и ухмыльнулся. Ухмылку эту я хорошо помнил, она означала, что на уме у него какая-то гадость. Но ничего не произошло, и я забыл об этом. И, как выяснилось, зря.

Назавтра мы отправились купаться особенно рано. Тренировались мы очень много, Ци в теле было с избытком, и спать много не хотелось. Дошло дело до того, что я стал просыпаться по ночам, и Минь, тяжело вздыхая, поднимался, повторял свою любимую присказку «времени мало» и говорил, что раз уж я проснулся, то не мешает еще немного позаниматься. А что ночь на дворе… Так это ничего, после обеда доспим, если захочется.

Так что пять часов утра, да еще летом, – это было вообще самое милое дело. Тем более что Минь был прав. Встретились мы совершенно случайно, через несколько дней он уезжал в Ирландию, где сейчас жил, и то, что эти несколько дней он согласился пожить у меня и привести, как он выражался, «мое Гун-Фу в порядок», – это чудо из чудес. Так что каждая минута действительно была на счету. И пренебрегать таким даром никак не следовало.

Тем более что по утрам мы все равно занимались на пляже. К шести приходил Боря со своими учениками. С ними у Миня был простой договор: им разрешено смотреть на наши занятия, а взамен я отрабатываю с ними (точнее, на них) технику, которую мне показал Минь накануне.

Так что прийти на час раньше было нетрудно, да и искупаться в теплом море, когда пляж еще совершенно пуст, – это особое удовольствие, от которого трудно отказаться даже такому лентяю, как я.

Однако на этот раз удовольствия я никакого не получил. Скорее, наоборот!

Как обычно, мы заплыли далеко, было еще рано, и спасатели нас не беспокоили. Вообще-то, спасатели здесь суровые, и если они орут в мегафон, что «господину надо возвращаться», то надо возвращаться. Иначе сядут в лодку, догонят и отмерят такой штраф, что не обрадуешься. А какой с меня сейчас штраф – мне сейчас аккурат заплатить за съем квартиры и «на поесть».

Поначалу Минь плыл рядом со мной. Потом, правда, отстал. Но мне нравилось плавать одному, так что я не обратил на это внимания. Плавание не располагает к беседе. Поднял голову – вдохнул, опустил голову в воду – выдохнул. Особенно не поговоришь. Или придется плавать, не опуская голову в воду. А тогда не поплаваешь. В общем, или одно, или другое.

Берега уже почти не стало видно, одна бесконечная морская гладь, от которой исходил совершенно неописуемый покой.

«Очень полезно для ума, – мелькнула в голове ленивая мысль, – ни времени, ни забот, все дела остались на берегу. А здесь одно дело – не попасть в ненужное течение». Но мне Боря уже показал, куда не нужно плыть. И это место я уже «обплыл», так что мог не беспокоиться. Однако я забыл, что хотя «новый» Минь – совсем не тот диверсант и убийца, с которым я познакомился в Союзе, тот, кто имел с ним дело, все равно должен был держать ухо востро.

На море стоял полный штиль, и, казалось, я должен был услышать хоть что-то. Но ни малейший плеск не побеспокоил меня. Просто мою ногу вдруг потянуло вниз. Как только голова оказалась под водой, я почувствовал совершенно животный страх, практически лишивший меня способности думать. На счастье, это «безумие» длилось лишь мгновение, думаю, наверняка меньше секунды.

Потом до меня дошло, и если бы я не был под водой, я бы наверняка расхохотался. Опасных морских существ тут не водится. Это объяснил мне Боря, а он держал немалый рыбный ресторан и всю здешнюю морскую живность знал наперечет. И это не водоворот, потому что тянет не меня всего, а только одну ногу. Кстати, вот этот маленький паршивец прихватил и вторую. Я знаю силу его пальцев, которые всегда напоминали мне небольшие стальные прутки, так что вырываться можно даже и не пробовать. Но это и не нужно, Минь поймал меня на вдохе, так что пару минут я продержусь. А потом он меня рано или поздно (и лучше рано, чем поздно) отпустит.

Наконец я сумел изогнуться (в воде это намного легче, чем на суше, где, попав такому, как Минь, в руки, уже не поизгибаешься), увидел его и помахал рукой. Минь тут же отпустил меня и помахал в ответ.

Когда мы вынырнули, я отдышался (дыхание Миня, надо сказать, было совершенно ровным) и хотел было сообщить ему, что я думаю о таких методах, но Минь отрицательно покачал головой и сказал:

– Будешь сейчас болтать, утоплю прямо здесь. Спокойно и с удовольствием молча доплывем до берега, а там спокойно и с удовольствием поговорим.

С этими словами он отвернулся и «лег на курс».

Когда мы доплыли, он улегся на песок и закрыл глаза. Я уже «подуспокоился» и понимал, что Минь дает мне время полностью прийти в себя. Минут через десять-пятнадцать он открыл глаза:

– Как впечатления? – с интересом спросил он. – Сильно испугался?

– Наоборот, очень доволен, – я был уже в прекрасном настроении.

– Чем это ты так доволен? – удивился Минь. – Небось, с перепугу чуть не обмочился от страха?

– Тем, что мне кажется, будто ты начал учить меня так, как учили тебя.

– Хорошо, – неторопливо протянул он. Это уже явно был новый, «мудрый» Минь, – не думал, что ты сразу догадаешься. Особенно после такой встряски. Я же точно знаю, что ты почувствовал в первое мгновение. Я уже рассказывал тебе, что Ван учил меня даже по ночам. А как отец с дедом учили меня плавать, по-моему, еще не говорил.

– Нет, – покачал головой я, – я бы точно запомнил.

– Все было очень просто. Первый урок плавания начался с того, что меня просто сбросили в воду. Разумеется, если бы я начал тонуть, то отец меня тут же вытащил. Но мне удалось выплыть самому, после чего дед одобрительно кивнул и сказал, что, похоже, меня можно начинать учить плавать. Научился я быстро и плавал намного лучше всех деревенских мальчишек, и был самым младшим из тех, кого родители отпускали одних купаться на реку. И вот в какой-то момент деду с отцом показалось, что я загордился. Мне было, думаю, лет шесть-семь, и я не понимал, что плаваю лучше всех не потому, что самый умный и способный, а потому, что меня учат по специальной методике (потом дед сказал мне, что она называется «Плавать, как тигр, нырять, как крокодил»). Согласно этому методу, ребенка следовало заставлять плавать не только днем, но и ночью. И однажды поздним вечером мы с дедом отправились на реку. Дед не купался, он сидел на берегу и наблюдал за мной. Зная это, я чувствовал себя в полной безопасности. Однако на середине реки со мной случилось то же, что сейчас с тобой. Потом я узнал, что отец пришел на реку чуть раньше нас с дедом и спрятался за кустами. Потом он дал мне заплыть подальше и проделал то же, что я сегодня с тобой. С одним лишь отличием: тогда была ночь, а я был маленьким и глупым; сейчас солнечный день, а ты большой и… – тут он сделал паузу.

– И тоже глупый, – продолжил я за него. – А вообще, по-моему, так пугать ребенка – это уже не суровость, а жестокость.

– Почему жестокость? – искренне удивился Минь. – Мне сделали большое снисхождение: ночь была лунная, и видно было достаточно неплохо. Хотя я тогда перепугался до полусмерти.

– Еще бы! – воскликнул я. – Даже я, человек взрослый, от твоих шуточек чуть не захлебнулся. По-моему, от такого неожиданного страха у человека может сердце остановиться.

– Как врач, – Минь наставительно поднял палец, – я утверждаю, что ты здоров как бык. Быть больным в твои годы и столько занимаясь воинскими и энергетическими практиками, просто неприлично. Плаваешь ты прекрасно, правда, не как тигр или крокодил, но как рыба точно. Какая тут опасность?!

Но тут явился Боря (он всегда приходил раньше своих учеников, надеясь застать «что-то новое»), и наш разговор прекратился. Мы же сюда явились не болтать, а заниматься. Тем более что Боря уже просто подпрыгивал от нетерпения. Да и времени действительно было мало.

За те несколько дней, которые длилась тогдашняя наша встреча, мастер Минь сделал то, что и сейчас, десятки лет спустя, кажется мне если и не чудом, то образцом «учительского Гун-Фу». Он не только собрал воедино все самое полезное из той огромной «кучи» всего, чему я научился за те годы, что мы с ним не виделись, но и совершенно безжалостно выбросил все, что казалось мне красивым, а ему – бесполезным.

По этому поводу он говорил так:

«Про китайский Новый год знают практически все западные люди. Но есть еще и „предварительный“, или „малый“, Новый год, про который знают, пожалуй, только китайцы. И если бы не мой китайский дед, то я, пожалуй, о нем бы тоже не знал.

В этот праздник принято проводить разные обряды, которые могут показаться весьма смешными. Например, сжигать изображение божества домашнего очага и „отправлять его на небо“, где это божество докладывает Небесному императору о том, какие поступки совершались в той семье, в которой оно „несло службу“. Само собой, перед сожжением изображения все члены семьи всячески умасливают бога домашнего очага и просят рассказывать Небесному императору о них исключительно хорошие вещи, чтобы тот дал им счастья в Новом году.

Насколько я знаю, современные китайцы уже не слишком «заморачиваются» по этому поводу. Но есть обычай, который мне кажется крайне важным и сейчас. Дело в том, что на малый Новый год принято делать в доме генеральную уборку. Когда я, учась в Союзе в мединституте, проходил практику в стационаре, старшая медсестра называла это„генералить“. Помнится, я тогда долго не мог понять, что это значит. Мне казалось, что драить полы, стены и даже потолки – это совсем не генеральское дело. Потом я подружился со старшей медсестрой, и она мне все весьма подробно объяснила».

– Переспал с ней, что ли? – невинным голосом спросил я.

– А какие забавы у бедного вьетнамского студента? – ответил Минь вопросом на вопрос. – Ты же знаешь, в то время я учился день и ночь. Неквалифицированный врач опасен для окружающих. Так что если ты принял на себя такую ответственность, то будь добр соответствовать. А с этой дамой вышло для всех полезно. Однажды я спросил ее, почему она выглядит такой усталой и грустной. Она сказала, что у нее болеет мама. Ну я и подлечил маму, без всякой, разумеется, задней мысли. Подлечил и забыл. Но дама не забыла. В общем, и маме польза, и я свой русский немного улучшил, и даме приятно. Но ты отвлек меня, я тебе про малый Новый год, а ты – про женщин. Так вот, по моему скромному мнению (кстати, мой китайский дед тоже так думает, а его мнение повесомей моего будет), суть малого Нового года в том, что во время генеральной уборки выбрасывают все ненужные вещи и тем самым освобождают место новому. То же самое мы с тобой и делаем сейчас. Так что можешь считать, что у тебя пусть и малый, но Новый год. Так что не жалей ничего из того, от чего избавляешься. Наоборот, веселись и радуйся, праздник все-таки!

В последний день перед своим отлетом в Ирландию Минь дал неожиданное определение моему тогдашнему Гун-Фу. Так сказать, заключительный аккорд перед расставанием.

The free sample has ended.