Read the book: «ГРУ. Поединок с «черными полковниками»»

ДОРОГИЕ ЧИТАТЕЛИ!

«Судьба современных вооруженных сил, обладающих огромной мощью – хотя и не обязательно больших по численности – и требующих для своего содержания немалой части национального дохода, в значительно большей степени, чем в прошлом, будет зависеть от эффективности разведывательной службы. А в будущем эта служба станет еще более важной».

Эти слова принадлежат Эдгару Джеймсу Кингстон-Макклори, известному английскому военному теоретику и историку. Им более 60 лет, а кажется, что сказаны они только вчера. Да, действительно, жизнь подтвердила особую важность разведки в современном неспокойном мире. И книга, которую ты держишь в руках, дорогой читатель, еще одно подтверждение этому.

Мне как автору хотелось охватить достаточно большой период в истории нашей военной разведки, начиная с первых дней Великой Отечественной и, по сути, до конца прошлого века. Особое место, конечно, уделено работе нашей разведки в военное время, и не только в 1941–1945 годах, но и в период боевых действий в Афганистане. Более того, удалось разыскать тех, кто налаживал эту оперативную работу первым, кто был истинным продолжателем славных боевых традиций разведчиков-фронтовиков.

Наряду с очерками о разведчиках, которые действовали на войне, в книгу включены рассказы об офицерах стратегической разведки, работавших в различных уголках нашей планеты в период холодной войны. Впрочем, для них эта холодная война была по-настоящему горячей. А как они боролись и побеждали, читайте в книге. Надеюсь, она вам понравится.

С уважением автор

А на войне – разведка в цене

«Ну вот и все, – обреченно подумал полковник Анатолий Береговой, – и накрылась моя академия медным тазом». А ведь сегодняшний день не предвещал никаких сюрпризов. Да, в этот день должно было состояться заседание военного совета округа. И оно состоялось. Да, вторым вопросом рассматривалось состояние военной разведки. Так ведь тоже не впервой. Он, как никто другой, отлично знал ее состояние.

Когда его пригласили к трибуне, Анатолий Петрович вовсе не волновался. Свои разведывательные подразделения 36-й общевойсковой армии он знал, как говорят, на зубок. Разбуди в полночь, за полночь, готов доложить по всем вопросам. Да и подразделения его всегда ходили в передовых. На окружных соревнованиях неизменно брали первые места. На учениях показывали хорошие результаты. Об этом, собственно, он и доложил военному совету. И, откровенно говоря, ждал если не похвалы, то хотя бы понимания. Ведь пять лет назад, когда он приехал из воюющего Афганистана на должность начальника разведки армии, все было иначе. Только кто ж теперь это помнит?

Сменился командующий округом, и у него, оказывается, сложился свой взгляд на состояние дел в армейской разведке. Но когда? Он едва успел объехать некоторые наблюдательные посты, выдвинутые к границе.

– Вы давно в округе? – спросил генерал Семенов.

– Пять лет, товарищ командующий, – ответил Береговой.

– Так чего же тут сказки рассказываете, как у вас все хорошо, – нервно произнес Семенов.

В зале военного совета, где собрались командиры соединений и отдельных частей, повисла напряженная тишина.

– Я был во взводе, который несет боевое дежурство в Приаргунском. На наблюдательном пункте сломан бинокль БИ-8. Вы что-нибудь знаете об этом, полковник?

Конечно же он знал. Как раз перед приездом командующего солдат решил почистить бинокль и уронил его, повредил правый окуляр. Что тут скажешь?

– Матвей Прокопьевич, – спросил командующий, обращаясь к начальнику штаба генералу Бурлакову. – Как служит этот офицер?

Вот тут Берегового бросило в жар. Некоторое время назад, еще при прежнем командующем, военный совет рассмотрел и утвердил его кандидатуру для поступления в академию Генерального штаба. Сейчас начштаба скажет об этом, и Анатолий Петрович услышит из уст командующего возмущенный вопрос: «Какая академия!?» На этом, собственно, и завершится его карьера.

Но генерал Бурлаков был человеком мудрым. Про академию он ничего не сказал, а на вопрос Семенова ответил честно и прямо.

– Хорошо служит, товарищ командующий. Один из лучших наших офицеров.

– А бинокль?

– Я думаю, он разберется и устранит недостатки.

Командующий помолчал, еще раз оглядел с ног до головы полковника и недовольно произнес:

– Ладно, посмотрим, как он будет служить дальше.

Береговой спустился со сцены в зал. Присел в заднем ряду. Вот так, в одночасье, могла рухнуть его заветная мечта, которую зажег в нем маршал Ахромеев. Он вспомнил 1982 год, его отъезд из Кабула. Там он переслужил все сроки. Уехал на повышение руководитель разведки 40-й армии генерал Василий Дунец, заменились многие офицеры, а он все продолжал служить исполняющим обязанности начальника разведки. Ждал сменщика. А когда тот приехал, передал ему дела и пошел на доклад к начальнику штаба армии генералу Тер-Григорянцу. Норат Григорьевич выслушал Берегового и посоветовал:

– Ты к Ахромееву зайди, представься, доложи, что уезжаешь. Он о тебе всегда хорошо отзывается.

Что ж, сказано – сделано. Зашел. Доложил. У него в кабинете в это время находился начальник разведки сухопутных войск генерал-лейтенант Федор Гредасов.

Ахромеев разлил по рюмкам символические двадцать граммов спирта и сказал:

– Счастливого тебе возвращения на Родину. Работал ты достойно и заслужил Московский, Киевский или Прибалтийский округа. Но я вот что тебе посоветую. Ну приедешь туда, опыт большой, фронтовой, а частей-то всего ничего. Развернуться негде. А ты езжай в Забайкалье. Там полный комплект развернутых разведывательных частей. Армия стоит на границе. Должность начальника разведки вилочная «полковник – генерал».

Маршал поднял рюмку.

– Через два года будешь в академии Генштаба. А ты, Федор Иванович, – обратился он к Гредасову, – держи этот вопрос на контроле.

На том и расстались. Береговой напутствие маршала Ахромеева не забыл. Уехал в Забайкалье. Правда, два года вылились в пять лет, но тем не менее его рекомендовали в академию Генерального штаба. Впрочем, как показывает жизнь, могли с таким же успехом и отрекомендовать. Спасибо генералу Бурлакову.

Когда закончилось заседание военного совета, полковник Береговой посчитал своим долгом зайти к Бурлакову и поблагодарить его за поддержку.

– А как иначе? – удивился генерал.

Приятно было такое слышать, но ведь он не вчера родился, знает, что бывает и иначе. Не всякий начштаба пойдет поперек командующего, защищая полковника, коих в округе не один десяток.

«Знаете, мне всегда везло на хороших людей, – скажет в беседе со мной генерал Береговой. – Иначе я и офицером бы не стал».

Кем стать, командиром или спортсменом?

Первым таким хорошим человеком был старший лейтенант из местного Усть-Каменогорского военкомата, что в Восточно-Казахстанской области. Он показал выпускнику средней школы Толе Береговому красочный цветной буклет с красавцем танком на обложке.

Толя давно, втайне от всех, мечтал стать военным. Только кем? Перед художественным фильмом, в кинотеатре, посмотрел хронику новостей. Показывали в ту пору, в 60–70 годы, такие короткие киносюжеты. Какой был фильм, теперь уже не помнит. А вот сюжет про артиллеристов запал в душу. Подтянутые, знающие свое дело офицеры, сержанты и солдаты, действующие быстро и четко, умело разворачивающие на позициях пушки, вызывали восхищение и желание быть хоть чуточку похожим на них. Тогда, после киносеанса, он хотел стать артиллеристом.

Прочитав книгу о десантниках, Толя размышлял о «продуваемых всеми ветрами войсках». Но окончательно чашу весов в сторону танковых войск склонил тот самый офицер из военкомата. Как он здорово рассказывал о моще современных танков! Заслушался и Береговой. И принял окончательное и бесповоротное решение – поступать в Ташкентское командное танковое училище.

Прошел медицинскую комиссию, сдал экзамены, и в 1966 году стал курсантом. Учился с охотой, технику любил. Серьезно занялся спортом. Если в школе увлекался легкой атлетикой, футболом, то в училище увлекся боксом.

Успешно выступал на различных соревнованиях, выполнил норматив кандидата в мастера спорта.

После выпуска из училища попал служить в Центральную группу войск в Чехословакии. 375-й танковый полк стоял тогда в старинном городке Шумперк, что в предгорьях Есеников на севере Моравии и Чешской Силезии.

Начинал службу командиром танкового взвода. Однако взвода не простого, а учебного. Вот как о том времени вспоминает сам генерал Береговой: «Взвод был тяжелый. Я дневал и ночевал на полигоне. Приходит график. Сегодня стрельбы. Танки надо подготовить и на огневую позицию. Только они уехали, на следующий день другая рота прибывает на вождение. Когда готовить машины? Ночью.

Достаточно быстро меня назначили командиром роты. Далеко уезжать не пришлось, рота та же, учебная, полигонная. Только нагрузка больше. Не три машины, а двенадцать Т-55. А ведь танк это живой организм, его любить надо, заботиться, обслуживать. Иногда поднимали двигатель, за ночь перебирали, ставили. Утром на стрельбы или вождение. Но проблем с машинами не было».

Однако, как бы тяжело ни было, любую свободную минуту лейтенант Береговой посвящал спорту. Хотел в спортроту попасть. Даже рапорт написал. Вызвал его тогда начальник штаба полка подполковник Глазунов. Фронтовик, танкист, вся грудь в орденах. Долго беседовал, задавал вопросы, а в конце разговора спрашивает: «Вот что Анатолий, ты уж определись, кем ты хочешь стать, командиром или спортсменом?»

Береговой, конечно же, понял намек фронтовика. Потом он всю жизнь самым добрым словом вспоминал Глазунова и был ему бесконечно благодарен за то, что «вправил мозги» зеленому заблудшему командиру роты.

Тем не менее, несмотря на «спортивные выверты», лейтенант понравился начальнику штаба. Сумел-таки разглядеть опытный офицер-воспитатель за внешней шелухой молодости крепкий стержень будущего способного и умелого командира. Когда ушел на повышение командир роты полковой разведки, именно Глазунов предложил назначить лейтенанта Берегового на эту должность.

Разведчики… Это особая каста военных в любой уважающей себя воинской части. С них и спрос велик, но им почет и уважение. А наложите это на молодость, романтику, и тогда поймете, какой огонек горит в сердцах тех молодых ребят, кому выпала высокая честь носить звание разведчика.

Вот так нежданно-негаданно судьба в лице подполковника Глазунова повернула его, танкиста, к освоению совсем другой профессии, именуемой разведкой. Думается, начштаба, назначая Берегового на роту разведки, далеко не загадывал, а имел свои простые и приземленные резоны. Ему нужен был крепкий командир роты. И он не ошибся.

В 6 часов утра Анатолий Петрович уже был на подъеме своей роты, сам выводил ее на утренний кросс. Он любил своих солдат, и они платили тем же. Многие из них, уволившись в запас, писали ему письма.

«Боевая подготовка в роте была более насыщенная и разнообразная, – признается Анатолий Петрович. – Служба в танковом подразделении все-таки монотонна: стрельбы, вождение… Вновь стрельбы и вождение… А тут получим с вечера сухпаек, и утром на целый день на полигон, на занятия. То отрабатываем налет, то засадные действия, то уходим в поиск. На учениях мы всегда давали оценку не ниже хорошей. Со своими взводными я не только служил, но и дружил. Знал каждого, был уверен, что не подведут».

И они не подвели. На ближайшей итоговой проверке рота разведки под руководством лейтенанта Берегового стала отличной. Однако на этом Анатолий Петрович не остановился: вскоре рота заняла первое место в дивизии, а потом и среди разведывательных подразделений группы войск.

Как-то на сборах в учебном центре он приехал с вождения, устал и сразу же отправился спать. Ведь завтра рано утром вновь на занятия. В большой палатке, где располагались офицеры, за столом в противоположном углу расположились начальники разведки полков дивизии. Судя по всему, они решили поужинать. На полигоне холод, как тут не согреться спиртным.

Анатолий Петрович незаметно проскользнул к своей кровати, разделся и нырнул под одеяло. Уже стал засыпать, как услышал свою фамилию. Это захмелевший начальник разведки соседнего полка предлагал махнуться не глядя.

– Витя, давай махнемся ротными, – обратился он к начальнику разведки 375-го полка. – Твой Береговой все первые места забрал и в дивизии, и в группе войск. А у меня ротный – золотой мужик, не пьет, не курит, с женой разошелся… И ни хрена не делает.

– Нет, тебе Толя Береговой не подойдет.

– Это почему же?

– Да потому, что он полная противоположность твоему золотому. И при этом все успевает. Учись, Сеня.

Так и не состоялась эта сделка. Береговой остался служить в своем полку.

Впрочем, его успехи заметил не только начальник разведки полка, но и вышестоящее руководство. В 1973 году уже старшего лейтенанта Берегового рекомендовали для поступления в Военную академию бронетанковых войск имени маршала Р. Я. Малиновского.

Подполковник Глазунов тоже не остался безучастным к судьбе Анатолия. Он пригласил Берегового к себе и вручил конверт.

– Приедешь в Москву, зайдешь к начальнику академии генерал-полковнику Лосику. Вручишь это письмо. Я ему уже позвонил, порекомендовал тебя. Не удивляйся, мы вместе с Олегом Александровичем воевали.

Откровенно говоря, Береговой чувствовал себя не в своей тарелке. Он, конечно, как и поручал начштаба, сразу же по приезде явился к начальнику академии, передал письмо. Генерал Лосик был обаятельным человеком. Тепло принял старшего лейтенанта. Вместе попили чайку, поговорили, начальник академии живо интересовался делами в полку. Анатолий рассказал.

Олег Александрович пожелал успешно сдать экзамены и стать слушателем академии. И хотя генерал-полковник был добр и внимателен, Анатолий вышел из кабинета весь в поту. Что поделаешь, не привык он встречаться и общаться с начальниками такого ранга.

А дальше… Дальше случилось непредвиденное. Нет сомнения в том, что Анатолий Петрович успешно сдал бы экзамены, поступил в академию, окончил ее и в будущем стал хорошим командиром-танкистом. Но судьба решила иначе. В это время произошли осложнения со здоровьем супруги. Береговой не задумываясь подал рапорт и уехал, чтобы находиться рядом с женой.

За год, который осталось служить Береговому в Центральной группе войск, его дважды повышали в должности. Сначала назначили начальником штаба разведывательного батальона, а потом и командиром батальона. Напомню, речь идет об отдельном разведбате дивизии. Должность командира – подполковничья, и назначают на нее, как правило, старших офицеров. А Анатолий Петрович только год назад получил звание старшего лейтенанта.

Генерал Береговой, как человек скромный, ссылается на омоложение офицерских кадров в те годы. Да, было такое. Фронтовики как раз выслужили свои сроки и увольнялись в запас. Вот, мол, и повезло. Но помните народную мудрость: везет тому, кто везет. В дивизии было немало молодых офицеров, но такую блестящую карьеру удалось сделать только ему.

В следующем, 1974 году он поступил в Военную академию им. М. В. Фрунзе на разведывательный факультет. С тех пор вся его жизнь была посвящена разведке.

После окончания академии капитан Анатолий Береговой уехал служить в Туркестанский военный округ в город Ашхабад, начальником разведки 61-й учебной дивизии.

Нельзя сказать, что служба на новом месте очень радовала. Дивизия была сокращенного состава, части зачастую кадрированные, личного состава мало. Он часто вспоминал Чехословакию, свой развернутый батальон. Но, как говорят, солдат службу не выбирает. Нет, Анатолий Петрович не сидел сложа руки, вел разведку войск противника по ту сторону границы, организовал взаимодействие с местным погранотрядом. Однако хотелось живой, активной боевой работы. Что ж, желания иногда сбываются.

Весной 1979 года на телефон закрытой связи позвонил заместитель начальника разведки округа полковник Василий Дунец. Василий Васильевич был человеком энергичным и деятельным. И потому он сразу взял быка за рога:

– Чем ты там занимаешься, Береговой?

Ну что ответить на такой оригинальный вопрос.

– Балду бью, товарищ полковник, – пошутил Анатолий Петрович.

Трубка замолчала. Видимо, на том конце провода переваривали полученную информацию.

– Не надоело тебе?

– Еще как надоело. А у вас есть другое предложение?

– Это ты попал в точку. Предлагаю стать моим заместителем.

Теперь Береговой не знал, что ответить. Каким заместителем? Дунец сам заместитель.

– Думаю, тебе не надо объяснять, что творится в Афганистане. Сейчас формируется штаб 40-й армии для работы там. Я иду начальником разведки армии, а тебе предлагаю должность заместителя.

«Ну вот она боевая работа, которую ты хотел», – подумал Береговой и, не сомневаясь ни на мгновение, дал свое согласие.

– Добро. Будь готов выехать в Кабул, как только поступит команда, – сказал Дунец.

Вскоре в дивизию начал прибывать приписной состав, и стало ясно – идет отмобилизование частей. Прилетели офицеры из Москвы, из Главного разведывательного управления. На базе Ашхабадского разведцентра была создана оперативная группа. Она занималась развертыванием разведпункта для деятельности на территории Афганистана.

Пришел приказ о назначении Берегового заместителем начальника разведки 40-й армии. Начался новый этап в его жизни. Жизни на войне.

Они были первыми

Кабул их встретил холодом и грязью. Жили поначалу в палатках, потом пригнали кунги. Однако долго в них не протянешь. Весь вечер тарабанит движок, ночью его выключают, через часок-другой холод пробирает до костей. Мерзнуть надоело, и полковник Дунец, подполковник Береговой возвратились в палатку. Их разведотдел состоял пока из троих человек. Подчиненные части находились в Туркестанском округе, готовились к вводу в Афганистан.

21 февраля 1980 года моджахеды преподнесли подарок «шурави» ко дню Советской армии. Вот как о тех событиях вспоминает коллега Анатолия Петровича, полковник Евгений Пешков: «Ближе к вечеру со стороны города послышался рев толпы, который постепенно усиливался. Через час уже казалось, будто к расположению со всех сторон подходят бесчисленные толпы народа. В разных местах возникали и затихали перестрелки. В городе начался мятеж.

На крышах многих домов возле правительственных учреждений и недалеко от наших частей были установлены громкоговорители, через которые непрерывно передавали заранее записанный рев толпы. Это была своеобразная психическая атака. Во многих местах поджигали автомашины, стреляли в госслужащих, в военных».

В планах моджахедов был и захват учреждений, предприятий, в том числе и кабульского хлебозавода. Начальник разведки вызвал своего заместителя:

– Анатолий Петрович, сейчас подойдет взвод из батальона Аушева. Бери из разведпункта двух оперативных офицеров, и вперед к хлебозаводу.

Машина командира взвода пошла первой, за ней вторая, Береговой находился в третьей БМП. Странно, но ни чувства опасности, ни страха не было. Взводный докладывает: «Здесь огромная толпа с ружьями, с кетменями. Перегородили дорогу, кричат, орут. Что делать?»

Интересный вопрос. Будто он прежде только и делал, что деблокировал окруженные моджахедами хлебозаводы. Впрочем, у Берегового не было выбора. Только вперед! Такой приказ он и отдал командиру взвода.

Боевые машины пехоты двинулись с места, и Анатолий Петрович впервые в жизни услышал, как цокают пули по броне. Он нырнул в люк. Первая боевая машина словно разрезала толпу надвое. Моджахеды расступились. Взвод прорвался к хлебозаводу. У ворот перемещались какие-то люди в чалмах, с автоматами.

«Мы сбили духовское охранение, – рассказал генерал Береговой, – подошли к центральному входу. А там афганские вохровцы, охрана завода ведет бой с моджахедами. Они все это время и сдерживали наступающих. Мы, конечно, пришли им на помощь. Вот так я начал службу в Афганистане».

Война есть война. Случалось и такое. Однако у заместителя начальника разведки армии совсем иные обязанности, чем освобождать хлебозавод от бандитов. Следовало срочно сформировать отдел, нужны были опытные офицеры-специалисты по направлениям: воздушной разведке, войсковой, агентурной, радиотехнической. И такие специалисты прибывали.

Но даже самый лучший отдел не сможет организовать разведку противника, если у него нет соответствующих частей и подразделений. Этим и занялся в первую очередь подполковник Береговой. Перебазировали из Чирчика отдельную роту специального назначения, вслед за ней радиотехнический и радиобатальоны. Развертывался разведпункт, потом преобразованный в разведцентр. В дивизиях разведывательные батальоны, в состав которых входили роты радиотехнической разведки.

Однако все это делалось ни в один день и не по мановению волшебной палочки. На то, чтобы провести такую объемную работу, нужно время. А командующему 40-й армией генерал-лейтенанту Юрию Тухаринову требовались разведданные. И это вполне объяснимо, всякий командир должен знать своего противника, что называется, в лицо. Только ведь и разведчики – не волшебники. Да и задачи такой не стояло, воевать. Как написал в своих воспоминаниях генерал армии Валентин Варенников: «Ю. В. Тухаринов получил задачу развернуть армию (т. е. отмобилизовать её части), ввести её в Афганистан и встать гарнизонами в соответствии с предписанием нашего Генерального штаба». Вот так, встать гарнизонами. Однако не получилось, начались нападения на наши войска, гибли офицеры и солдаты. Пришлось отвечать. Так мы втянулись в долгую девятилетнюю войну.

Опыт боевой работы обретали все. «Запомнился случай, – вспоминает Анатолий Петрович, – пришли мы к командующему армией. „Товарищ генерал-лейтенант для деятельности агентурных групп нужны вертолеты“. „Какие вертолеты? У нас на вертолетах только генералы и офицеры летают“. „Так они и есть офицеры. У них только водитель солдат“. В общем, объяснили, разместили оперативников по районам, и первые разведданные вскоре пошли. Тогда и командующий изменил отношение к нам. Приказал, чтобы офицеров разведотдела пропускали к нему без всякой очереди. А то ведь зайдешь в приемную, а там сплошь все с лампасами и большими звездами. А духовский караван уже перешел пакистанскую границу и идет к Асадабаду. Каждая минута дорога.

Пропускают. Докладываешь. Закон был один, заходить к командарму с готовым решением. „Что предлагаешь?“ – спрашивает. „Поднять звено вертолетов из Джелалабада и ударить“. – „Кто руководит?“ – „Оперативный офицер“. – „Действуй“. Проходит команда, и через определенное время поступает доклад: „Караван уничтожен“».

Однако у заместителя начальника разведки работа была не только в штабе, но и непосредственно в войсках. Те же роты радиотехнической разведки, которые выходили на боевое дежурство, их же надо сопроводить, организовать взаимодействие, разместить, выставить охрану. Да и не только роты, а оперативные группы по подготовке боевых действий. Туда всегда включали офицера из разведотдела. Очень часто это был подполковник Береговой.

Так случилось, что одна из мотострелковых бригад готовилась к проведению операции в провинции Кунар. Анатолий Петрович прилетел туда, побывал в разведывательном взводе. Солдаты и сержанты готовились к бою.

Руководил ими офицер, высокий, красивый, одетый в фуфайку-стеганку. Справа на ремне у него висел маузер в деревянной кобуре. Это удивило подполковника. Офицер представился: «Старший лейтенант Стовба, командир взвода». Оказалось, маузер он захватил в одном из боев с душманами как трофейное оружие.

Старший лейтенант доложил подполковнику Береговому о готовности взвода к боевым действиям. А наутро началась операция. После боя сообщили: комвзвода Стовбу найти не могут. Искали всю ночь, и только под утро обнаружили обезображенный труп старшего лейтенанта.

«Это была первая жертва войны, которую я увидел, – признается Анатолий Петрович. – Страшная жестокость. Еще вчера этот красавец офицер жил, занимался со своими солдатами, строил планы на будущее. Позже я узнал, что он писал прекрасные стихи. И вот теперь он убит, и бандиты надругались над его телом. Для меня это стало жутким потрясением».

Бывать на операциях приходилось часто. Но случались и вовсе критические моменты. Поступает радиограмма от действующей разведгруппы три семерки (SOS). «Веду бой. Прошу эвакуацию. Двое раненых, один убитый». Береговой докладывает о случившемся начальнику штаба армии. «Надо лететь», – приказывает Тер-Григорянц.

КП авиации находилось на втором этаже штаба. Подполковник быстро направляется туда. Никаких бумаг, заявок, согласований. Все делается без промедления. Полковник Махонин из штаба армейской авиации осуществляет связь с разведотделом. Приходится постоянно с ним работать. Офицеры понимают друг друга с полуслова.

– В районе Гардеза разведгруппа терпит бедствие.

– Есть. Принято. Даю команду полковнику Павлову.

После этого дорога на аэродром. Там его ждут два вертолета. Береговой бежит к ведущему. Машины взлетают и ложатся на курс в заданный район. Командир разведгруппы выходит на связь с «вертушкой». А внизу идет бой.

«Вижу вас», – сообщает пилот. Идет на посадку.

«Это была обыденность, – говорит Анатолий Петрович. – Сейчас иногда вспоминаю, неуютно становится. Духи лезут и лезут. Ведут огонь. А мы на высоте. Помогаю командиру группы погрузиться в вертолет, у него перебито бедро. Стою спиною к духам. Один удар и все. Мог погибнуть много раз. Возвращаемся, выходим из вертолета, командир показывает: „Смотри, весь бок в пробоинах“».

Впрочем, «погибнуть» можно было и не в бою. Я неспроста взял это слово в кавычки. Могли, образно выражаясь, и свои выстрелить в спину. У Берегового вроде и врагов не было на той войне, кроме духов, разумеется, а подставили его, что называется, по полной. А произошло это так.

Боевые действия шли невдалеке от афгано-иранской границы. Анатолий Петрович был в составе оперативной группы. Утром прилетает начальник штаба армии. Увидев Берегового, поздоровался и говорит: «Иди, пообщайся с командиром ведущего вертолета». Подошел. Летчик сообщает информацию: когда они заходили на посадку в двух километрах отсюда, заметили группу в полтора десятка человек, все с оружием.

Береговой быстро организовал трех солдат-разведчиков, прыгнули в вертолет и вперед. Пилот повел борт низко над землей, и вскоре разведчики увидели в иллюминаторы разбегающихся в разные стороны людей. «Духи, – сказал кто-то из солдат, – С той стороны границы идут».

Анатолий Петрович дал команду: «Наносим удар». Летчик успешно справился со своей задачей, потом посадил вертолет. Незваных гостей обыскали. У каждого в кармане обнаружили удостоверение исламского комитета. Все, как положено, с фотографией. Судя по всему, духи шли из лагеря подготовки моджахедов. Снабжены по полной: оружие, боеприпасы, медикаменты, сухой паек.

Возвратившись в лагерь, Береговой доложил обо всем начальнику штаба, показал документы. Генерал обрадовался: «Как я тебя нацелил!»

Казалось бы, вот и вся история. Ан нет. Она имела свое гнусное продолжение. Кто-то накатал «телегу», мол, подполковник Береговой дал команду пилоту и расстреляли ни в чем не повинных мирных афганцев. Вызывает Анатолия Петровича начальник особого отдела и, довольно ухмыляясь, спрашивает:

– А расскажи-ка мне, разведчик, кого вы там поубивали.

– Бандитов мы там поубивали, – отвечает Береговой.

– Нет, дорогой, по моим данным, это были простые афганцы.

Пришлось вынуть из полевой сумки документы.

– А еще можем пройти на склад. Там оружие этих мирных афганцев хранится, все до единого ствола по описи.

Начальник особого отдела был страшно недоволен таким разворотом событий. Какое резонансное дело можно было состряпать: заместитель начальника разведки армии с вертолета поубивал мирных афганцев. Но, судя по всему, этого подполковника голыми руками не возьмешь. И тогда особист решил изъять документы, и уже ручки протянул. А документов нет, попробуй докажи, Береговой, что ты не верблюд. Но и тут не вышло. Анатолий Петрович вернул документы в свою сумку.

Однако несмотря на все доказательства, начальник особого отдела настаивал на своем: Береговой угробил простых афганцев. Дело дошло до посла СССР в Афганистане Табеева. Прилетел сам Ахромеев. Подполковник в который раз дал объяснение, предъявил документы. Вместе с прокурорскими работниками они вылетели на место происшествия. Вскрыли захоронения. Выяснилось, что это банда моджахедов, которая прошла подготовку на территории Ирана.

Доложили Ахромееву. Тот приказал представить Анатолия Берегового к награждению орденом Красной Звезды.

Все эти перегрузки давали о себе знать. Прошли все сроки его службы, а командующий генерал Борис Иванович Ткач попросил: «Пойми, если ты уедешь, разведка останется без командира». И он понял. Только вот силы человеческие не беспредельны.

«Было такое состояние, – вспоминает генерал Береговой, – которое трудно объяснить словами. Есть такое выражение – усталость металла. Вот и на войне есть усталость человеческого организма. Работал, как на автомате. Оперативное совещание. Ежедневные доклады руководству. Голова вроде в порядке, сердце тоже, а подхожу к вертолету, чтобы лететь на операцию, – ноги ватные. Идти не могу. Чувство тревоги не покидает.

На очередном совещании даже маршал Ахромеев заметил: со мной что-то неладное. Посочувствовал: „Что-то ты грустный стал“. Пришлось отшучиваться, мол, жена ждала-ждала, да, наверное, к другому ушла. Маршал посмотрел на меня серьезно и сказал: „Нет, Береговой, от таких как ты, не уходят“».

А потом наступил этот светлый час. Приехала замена. А подполковника Анатолия Берегового ждал отпуск и новое место службы – суровое Забайкалье.

Неугомонный начальник разведки

Офицеры, приехавшие с войны, в 1982 году в войсках были в новинку. Заменялись во внутренние округа те, кто входил в Афганистан первым. Таких было немного, тем более в далеком Забайкальском военном округе. До Берегового в Читу приехал только начальник связи 40-й армии. И вот он в штабе округа. Представился начальнику разведки, а тот неожиданно говорит: «Пойдем, нас ждет командующий округом генерал армии Салманов. Он хочет все услышать из первых уст». Действительно, одно дело документы, составленные по итогам боевых действий, которые Генштаб присылал в округ, и совсем другое – живой человек, офицер, заместитель начальника разведки армии.

В кабинете у командующего округом находился и начальник штаба генерал-полковник Веревкин-Рахальский. Два часа длилась их беседа. Оба генерала внимательно слушали подполковника, задавали вопросы. Как показалось Береговому, они остались довольны беседой, пожали ему на прощание руку и пожелали удачной службы. Не забыли сказать, что надеются на него. Он, как боевой офицер, сумеет применить свой опыт здесь, в Забайкалье. С таким напутствием Анатолий Петрович и убыл в город Борзю, где стоял штаб 36-й общевойсковой армии.

Действительно, как и говорил маршал Ахромеев, войска развернутые, в армии три дивизии, отдельные части, укрепленные районы. Боевая учеба идет напряженная. Главное, что понравилось Береговому, это реальность ведения разведки. Конечно, не военные действия, не Афганистан, но противник по ту сторону границы очень серьезный.

Помнится, на крупных стратегических учениях в штабе 36-й армии проходило заслушивание. Начальник разведки Береговой докладывал министру обороны Д. Язову о составе группировки противника в полосе армии. По ходу сообщил и о том, что в Маньчжурский укрепрайон, на территории Китая, переброшены танки.

Министр обороны удивился и обращается к полковнику Сологубу из Главного разведывательного управления:

– Что, новое подразделение прибыло, а я ничего не знаю. Ты что-нибудь об этом слышал?

Тот замялся, но делать нечего, признался, что находится в неведении. Впрочем, он и не мог знать. Когда Анатолий Петрович отправил шифрограмму об этом в Москву, Сологуб был в дороге в Забайкалье.

Маршал Язов недоверчиво поглядел на начальника разведки.

– Береговой, ты меня не обманываешь?

– Хотел бы я посмотреть на того полковника, который обманывает министра обороны.

Язову ответ понравился. Он рассмеялся. Сологуб созвонился с Москвой, и там подтвердили правильность информации. Пограничники по линии своей разведки также отметили переброску танков. Так что там, на китайской границе, все было в реальности. И эта реальность сильно беспокоила Анатолия Берегового. Суть ее такова: войска в Забайкальском округе учились по старинке. Вроде и не было афганского опыта, ошибок, которые стоили столько крови и жизней. Однако командующий округом и начальник штаба совсем по-иному напутствовали его. Но до командующего далеко, а дело надо иметь с командирами дивизий. А они хотели жить спокойно.

«Очень наивный был, – признается Береговой. – Боевого опыта много, и я стал внедрять его в войсках. Учил не по курсу стрельб, еще в Афгане понял, он устарел. Делал мишени, подвешивал их на тросах повыше и учил разведчиков стрелять. Как там за речкой, по склонам гор.

Учил действовать мелкими разведгруппами, пешком, а не на автомобилях. Духи, как только слышали шум двигателей, разбегались. Но это не всем нравилось, к чему эти беспокойства. Доложили, мол, начальник разведки занимается не тем. Отстаиваю, учить надо тому, что необходимо на войне. Нет, отвечают. Учить надо по курсу стрельб. Получаю взыскание, второе… Но наступает итоговая проверка, и оказывается, что разведывательные батальоны и стреляют отлично, и водят так же. Взыскания снимают».

В Афганистане большое внимание уделяли работе наблюдательных постов. Анатолий Петрович ломал голову, как же в условиях Забайкалья тренировать своих разведчиков. И нашел выход. Кстати говоря, до него этого никто не делал.

В зоне ответственности армии располагалось два погранотряда. Береговой познакомился с начальниками разведки отрядов и предложил взаимовыгодное сотрудничество. На границу в помощь «зеленым фуражкам» приходят войсковые разведчики. Они учатся вести наблюдение, опытные пограничники подсказывают молодым солдатам, передают опыт. В свою очередь на заставах, где острая нехватка личного состава, дополнительные «глаза и уши» никогда не бывают лишними. И так все лето, с мая по сентябрь, две роты разведчиков проходят очень полезную «стажировку» в реальных условиях несения пограничной службы.

Солдаты возвращались с границы совсем иными людьми. Они чувствовали себя нужными: несли боевую службу, работали по реальным целям.

Пришлось встряхнуть и роты радиотехнической разведки. Прежде они не несли дежурство. Стояли себе в городках и, что называется, горя не знали. Но пришел новый, неугомонный начальник разведки и решил, что ротам пора заняться делом. Боевым делом. Первым делом он проинспектировал технику. Он производила не лучшее впечатление. Комплексы стояли на базе автомобилей «ГАЗ» и «ЗИЛ-157». На таких в суровых условиях Забайкалья особо не повоюешь. А тут в дивизии стали поступать «КамАЗы». Это совсем другое дело.

Договорился Береговой с начальниками штабов дивизий, комплексы перебросили на «КамАЗы». Теперь можно было заняться и боевой подготовкой рот. Их подняли по тревоге, подразделения совершали марш в заданный район. Только не в любимые места, куда постоянно выходили на учения, где каждый колышек знаком, каждая высота, как родная. А в незнакомые, неведомые края. Таких в Забайкалье достаточно.

Марш давался не просто. Но, как говаривал еще Суворов: тяжело в учении, легко в бою. Потом отрабатывали развертывание на позициях, а дальше – выполнение боевой задачи. А потом в штабе округа удивлялись, откуда в разведотделе 36-й армии такая объемная информация по противнику.

Вот так работал полковник Анатолий Береговой. На шестом году службы в Забайкальском военном округе его рекомендовали в Академию Генерального штаба. В это прославленное учебное заведение он поступил и успешно его окончил. Последний курс пришелся у него на 1989 год.

«В стране, в армии уже была не простая обстановка, – вспоминает Анатолий Петрович. – Вызывают в ГРУ. Сообщают, что планируют назначить начальником разведки в Прикарпатский военный округ, в следующий раз – в Одесский округ. Вот такая круговерть.

Вызывает начальник академии генерал армии Салманов. Помнил он меня еще по Забайкальскому округу. „Вот что, Анатолий Петрович, предлагаю остаться преподавателем в академии на кафедре разведки“.

Признаться, это была для меня неожиданность. „Спасибо, говорю, только ведь я никогда не преподавал“. „А это ничего, – отвечает Салманов, – я верю, у тебя получится. С твоим-то опытом. Не сомневайся“. В общем, я дал согласие.

Вскоре опять приглашают в ГРУ. Начальник управления говорит: „Я знаю, что Салманов тебя вызывал. У нас есть свое предложение: освобождается должность начальника кафедры разведки иностранных армий Академии имени Фрунзе. Там чистая генеральская должность“».

Так полковник Береговой стал начальником кафедры. Прослужил год, посылают представление на звание генерала. Но тут выходит приказ министра обороны о сокращении генеральских должностей в вооруженных силах. Под это сокращение попадает и его должность.

Анатолий Петрович продолжает так же активно работать. Защищает кандидатскую диссертацию, потом докторскую. Становится генералом. В 2005 году он увольняется в запас.

…Генерал Анатолий Береговой всю жизнь посвятил разведке. Учился на танкиста, а стал разведчиком. Он искренне любил эти грозные боевые машины и изменять своей воинской профессии не собирался. Но жизнь изменила его самого. Теперь он нередко задается вопросом: может, это судьба? Кто знает? Ведь в судьбе Анатолия Петровича и вправду было столько сложных и неожиданных поворотов, что невольно поверишь в нее. Словно кто-то вел его не по знакомой танковой директрисе, а по опасной, каменистой горной дороге, где слева – отвесная стена, а справа – пропасть. Проводники у него были хорошие, но никто не вел его за ручку. Шел он один. Все преодолел, все превозмог. Главное, пожалуй, уцелел на войне. Служил честно, от трудностей не бегал, лямку свою офицерскую тянул не жалуясь.

И сегодня доктор военных наук, профессор Анатолий Петрович Береговой по-прежнему на боевом посту. Он учит молодых. Как здорово, что у нас есть такие учителя.

Эксперт из Внешторга

Сашка Калинин с детства мечтал работать на железной дороге. Да иначе и быть не могло. Семья-то у него железнодорожная: отец Сергей Алексеевич во время Великой Отечественной работал со сталинским наркомом путей сообщения Лазарем Кагановичем, потом возглавлял Московско-Курскую железную дорогу. Дяди, тети, как по отцовской, так и по материнской линии, всю жизнь проработали на железнодорожном транспорте.

Старшая сестра Галина окончила институт инженеров железнодорожного транспорта. Александр после школы, нисколько не сомневаясь, поступил в этот же институт на факультет «тепловозы и тепловозное хозяйство», и через пять лет успешно выпустился с дипломом инженера.

Однако на инженерную должность он не попал. Да и не мог попасть. В ту пору выпускников института направляли для начала карьеры потрудиться на рабочих должностях. Александр стал помощником машиниста тепловоза.

Оглядываясь назад с высоты прожитых лет, Александр Сергеевич говорит, что это была полезная практика, побывать в шкуре тех, кем потом придется руководить.

Год отработал он помощником машиниста, и только тогда дали ему первую инженерную должность – сменный мастер по ремонту тепловозов. В подчинении бригады слесарей, в депо, на ремонте несколько машин и твоя смена восемь часов. Если надо больше, есть необходимость, значит работали и ночью.

Потом его назначили мастером реостатных испытаний, и наконец он возглавил контрольно-измерительную лабораторию Московской железной дороги. В подчинении тридцать человек инженерно-технических сотрудников и пятьдесят специалистов рабочих профессий, в основном высококвалифицированные слесари 5–6 разрядов.

Все приборы на железной дороге – скоростемеры, электро-, радио- и приборы давления – это его, Калинина, забота. Случись что, спросят по самой строгой мерке.

Однако, надо сказать, Александр Сергеевич, хоть и был еще молодым человеком, но руководил коллективом умело, профессионально, с людьми ладил. Впрочем, когда надо, умел и спросить. В 1966 году, через четыре года, его планировали выдвинуть главным инженером депо Москва – Сортировочная. Но не судьба. Пригласили Александра Сергеевича на работу в Министерство внешней торговли, или, как тогда говорили, во Внешторг. Занимался он технико-экономическим обоснованием продажи за рубеж подвижного железнодорожного состава и другого оборудования.

Без сомнения, он и во Внешторге сделал бы хорошую карьеру, но на его пути нежданно-негаданно появился «полковник в шляпе». Так в шутку называли офицеров Главного разведывательного управления, которые подбирали кандидатов для работы в военной разведке. Этот вербовщик долго изучал личные дела сотрудников фирмы и отобрал… единственного кандидата. Им оказался Александр Калинин.

Откровенно говоря, мимо такой кандидатуры трудно было пройти. Биография отменная. Семья, школа, институт, успешная карьера на железной дороге, опыт работы во Внешторге. Опять же, член партийного бюро, спортсмен, владеет английским, окончил школу с углубленным изучением иностранного языка. Всюду характеризуется с самой лучшей стороны. Осталось «полковнику в шляпе» только уговорить Александра. А вот тут у Калинина появились сомнения. Как ни крути, у него прекрасная работа, Москва – столица, лучший город земли, вокруг родные, друзья, привычная с детства комфортная среда. Как говорят, от добра добра не ищут. Но полковник тоже был не лыком шит, опытный, матерый разведчик, он долго обхаживал Александра. То умасливал, увлеченно рассказывая о прелестях заграничных командировок, о романтике разведки, а то иногда намекал, мол, вы офицер запаса, не хотите в разведку, почетную и таинственную, призовем в железнодорожные войска, будете пути строить.

Александр посоветовался с отцом, но тот только пожал плечами: «Решать тебе. Подсказать ничего не могу. Я не служил в разведке».

Взвесив все за и против, Калинин согласился. Его призвали в армию из запаса, офицерское звание «лейтенант» у него было. Правда, военную форму он практически не одевал, хотя дослужился до полковника.

Таких, как он, призванных из запаса, а также направленных в ГРУ после окончания Военного института иностранных языков, набралось четыре десятка человек.

На дворе стоял 1969 год. Вновь набранных направили на годичные курсы при Военно-дипломатической академии. Учили плотно, только по специальности – тонкостям оперативной работы и иностранному языку.

В период учебы за ними, разумеется, наблюдали представители управлений, кадровики.

Калинин окончил курсы с отличием. Его пригласил на беседу начальник 3-го управления генерал Валентин Мещеряков. Расспросил о прошлой гражданской жизни, дал американскую газету, почитай, переведи. Почитал, перевел. Генерал удовлетворенно кивнул:

– С языком у тебя нормально, Калинин. Но ты ведь гражданский вуз окончил, военного дела не знаешь…

Что тут скажешь? Как говорят украинцы: «Бачили очи, що куповали». Он ведь не скрывал, что академий не кончал. С тем и отпустил его Мещеряков.

Следующая беседа у начальника управления кадров генерала Сергея Изотова.

– Ладно, – сказал Сергей Иванович, – военное дело освоишь. А вот с языком у тебя плохо.

Вот тут уж Калинин не выдержал. Возможно, будь он человеком военным, промолчал бы. Но у него пока отсутствовало благоговение перед генеральскими лампасами.

– Это почему плохо? – недовольно спросил Александр.

Изотов уткнулся в бумаги.

– Я по твоему образованию сужу, знаю, как в наших институтах язык учат.

– А я еще до института английскую спецшколу окончил. Первую спецшколу Мосгороно в Сокольниках.

Кадровик усмехнулся, видимо осознав свою ошибку.

– Ах, вот оно что? Тогда совсем другое дело. В общем, мы планируем послать тебя в Великобританию. А пока отправляйся в первое направление.

Первое направление все звали «крышевым». Здесь собирались те, кто готовился убыть за рубеж на должности прикрытия в посольство, торгпредство, в ТАСС, АПН, представительство морфлота, «Аэрофлота». Там как раз происходила «пересменка». Начальник управления генерал Иванов увольнялся в запас и уже сдавал должность полковнику Борису Александрову.

Калинин надеялся, что его отправят на стажировку в родной Внешторг, но не тут-то было. Александров заупрямился, и молодого лейтенанта откомандировали в Министерство путей сообщения, правда, в международное управление. Там была так называемая «группа МПС». Она состояла всего из двух человек – начальника группы полковника Анатолия Бочкова и теперь вот лейтенанта Александра Калинина.

Анатолий Иванович Бочков был человеком заслуженным, с боевой биографией. Долгое время работал в Турции. Он и стал, по сути, первым наставником Александра. Калинину предварительно объявили, что его планируют направить в Таиланд, в представительство ООН по Южной и Юго-Восточной Азии. Там нужен был специалист-транспортник. «Ну вот, – сказал Бочков, – ты железнодорожник. Тебе и карты в руки».

Александр Сергеевич и в действительности взял карты в руки, стал изучать регион, однако неожиданный звонок прервал его занятия. Звонил «участковый» из 3-го управления ГРУ полковник Черняховский. Кстати говоря, сын того самого знаменитого генерала армии Ивана Черняховского.

– Как у тебя там дела идут во Внешторге? – спросил полковник.

– В каком Внешторге? Я же в МПС.

– Как в МПС? – удивился участковый.

– Да так, Александров приказал…

Судя по всему, Черняховский был вне себя от такого известия. Время поджимало, Калинину следует готовиться к выезду за рубеж, а он сидит совсем не там, где надо. Александра срочно перевели в Министерство внешней торговли. Должен же он был поддержать свою легенду, «посветиться» на своем рабочем месте. К счастью, внешторговскую «кухню» Александр знал хорошо, и потому стажировка прошла вполне успешно.

В мае 1969 года, с женой и маленьким сыном, он убыл в США. Должность его официально называлась так: старший инженер аппарата торгового советника при посольстве СССР в Вашингтоне. Тогда в США еще не было нашего торгового представительства. Оно открылось только в 1973 году.

Вашингтон: птица удачи

Америка, Америка… Откровенно говоря, многие молодые разведчики мечтали попасть туда. Да, они прекрасно знали, сколь сурова там контрразведывательная обстановка, как тяжело и опасно работать в Штатах. Но Вашингтонская резидентура, пусть и негласно, но считается резидентурой номер один. И где, как ни в США, вступить в борьбу с главным противником на его же поле.

С такими чувствами ехал в Америку и лейтенант Александр Калинин. Но, как говорят, человек предполагает, а Бог располагает.

«Потом, с годами, – скажет Александр Сергеевич, – анализируя все, что со мной произошло в Штатах, могу сказать: первая командировка определенно не задалась. Меня постоянно преследовали неудачи. Нет, не в работе, а прежде всего по жизни, в личном плане.

Прошел всего месяц, мы жили еще в гостинице, а не на квартире, как жена попадает в госпиталь на операцию. И выяснилось это неожиданно, в посольстве у нас был хороший врач. Она поставила диагноз и сказала, что нужна срочная госпитализация. Посол Добрынин дал свою машину, и ее срочно под спецсигналом отвезли, прооперировали. А я остался с шестилетним ребенком: кормить, поить, приглядывать…»

Вот так начиналась служба лейтенанта Калинина в Вашингтоне. Супруга, к счастью, вскоре поправилась, а перед Александром Сергеевичем встали три задачи, которые, кстати, надо было решать одновременно.

Первая из них – освоение языка. Да, он достаточно неплохо знал английский. Но, как шутит сам Калинин, английский и американский языки – это две большие разницы. Он почувствовал это в первые же дни, когда приехал на автомобильную заправку. С черным заправщиком было не так просто объясниться. Казалось, он говорил совсем на другом языке.

И начались вечерние и ночные бдения у телевизора, у радиоприемника, просмотр кинофильмов. «Надо было набить ухо», – как выражается Александр Сергеевич.

Вторая задача – изучение города и пригородов. Без этого никуда.

«Куда ездить, как проверяться, – вспоминает Калинин. – Так что много ходил, ездил. И в городе, и в пригороде. У нас же еще 40-мильная зона была. Надо правильно проехать, чтобы тебя не выгнали раньше времени. А я как-то проскочил границу этой зоны. Проскочил случайно, а в этот день за мной слежка была.

Более того, съехал на обочину и застрял. Контрразведчики тоже остановились. Что делать, вышел, попросил: „Помогите ребята, развернуться“. Помогли, и без всяких последствий».

Но это, право же, могло закончиться и по-другому. Именно поэтому руководитель разведаппарата адмирал Кельсий Петряшев требовал учиться выявлять слежку. Конечно, порой ее и выявлять не надо было. Они сами демонстративно преследовали машину нашего сотрудника, шли, что называется, бампер в бампер, давили психологически. И это, надо признаться, приносило свои результаты. Некоторым казалось, что за ними постоянная слежка. Они попросту не могли работать.

С Калининым такого не случалось. Характером и психикой он был покрепче. Хотя и сегодня прекрасно помнит эти фэбээровские машины, нахальные физиономии контриков, навязчивое сопровождение.

Третья задача – выход на заданный объект. Когда Александр Сергеевич услышал его название, вот тут уж действительно от волнения «в зобу дыханье сперло». Объект назывался Комиссия по атомной энергии.

Поначалу Калинин и вовсе не представлял, как к нему подобраться. Это ведь не завод по производству мочалок. Однако и там, даже на столь режимном объекте, работают люди со своими привычками, характером, взглядами на жизнь. Они, например, любят ходить в выходные дни в любимую пиццерию. Там не только лакомятся пиццей, но и под оркестр, хором поют песни, веселятся. Стал заглядывать туда по воскресеньям и Александр Сергеевич. Братался с американцами, в обнимку пел песни, а когда они узнавали, что их сосед по столу русский, порой, воспринимали это доброжелательно и даже с любопытством. Но иногда приходилось и срочно уезжать, ибо в рядах любителей пиццы оказывалось несколько русофобов, и они проявляли неприкрытую агрессию. Калинину не нужны были столкновения с местными.

Тем более что в этой пиццерии, расположенной в районе компактного проживания атомщиков, он искал не врагов, а друзей. Нашел ли он их? Сложно ответить на этот вопрос. Завести дружбу с людьми из такой организации дело не простое, нужно время. А судьба, к сожалению, этого времени ему не дала. Ведь вся командировка Калинина в Штаты длилась полтора года. Однако можно твердо сказать, с несколькими специалистами из Комиссии он все-таки сумел познакомиться, и, возможно, их отношения получили бы развитие и дали бы результаты, но… Молодой разведчик получил удар, к которому был явно не готов. Самое обидное, что в подобной ситуации от него ничего не зависело. Но это произойдет потом, а пока он активно работал, набирался опыта.

«Было трудно. Там ведь никогда не можешь быть спокойным, – рассказывает Александр Сергеевич. – Приходит как-то в аппарат советника доброжелатель. Приглашает, мол, давай встретимся. Ну, что ж, давай. Договорились назавтра вместе пообедать.

Когда я зашел в ресторан, где он ожидал меня, понял сразу что-то здесь не то. Доброжелатель пришел заранее, занял место лицом к входу, а меня решил усадить к входу спиной. Деваться некуда. Сел.

Он говорит: „Я пообещал советнику передать сборник военных контрактов“. А это толстенная книга, в которой расписаны все оборонные контракты американских фирм. Что и говорить, вещь ценная. Но чувствую, это чистой воды подстава. Сейчас возьмут тут и повяжут. Говорю: „Ну, раз ты пообещал советнику, сам и передай, ему будет приятно. А мне как-то не с руки“.

После встречи поехал к резиденту. Им уже был полковник Виктор Новаш. Доложил. Тот одобрил мои действия, но в то же время с сожалением сказал, мол, хорошо бы все-таки достать этот свод контрактов.

Пришлось очень активно поработать, чтобы и самому не подставиться, и гроссбух достать».

Помнится, после того как сборник контрактов оказался в руках Калинина, он почти всю ночь ксерокопировал его. «Весь запас бумаги „сожрал“ в аппарате советника», – смеется Александр Сергеевич.

Тем временем 1970 год перевалил свой экватор. Прошло лето, прошелестела осень. Однажды вечером Калинина вызвал к себе руководитель разведаппарата. Судя по выражению лица начальника, лейтенант понял: что-то случилось. Без долгих предисловий резидент спросил:

– Александр Сергеевич, помнишь Петрова? Вместе на курсах учились?

– Да как не помнить. Общительный парень, спортсмен, лыжник. Выпускник Военного института иностранных языков. Я, правда, с ним в друзьях не ходил, но знал прекрасно.

– Вот и он тебя прекрасно знал, – горько усмехнулся Новаш. – Сбежал Петров к американцам. Предателем оказался.

Калинин помнил, что по окончании курсов Петрова направили в Индонезию, в аппарат военного атташе. Там он и сдался американцам.

Александра Сергеевича предупредили, попросили быть осторожнее и, разумеется, запретили оперативную работу. А вскоре пришел приказ: откомандировать лейтенанта Калинина на родину в распоряжение управления кадров Главного разведывательного управления.

29 декабря 1970 года Александр Сергеевич вместе с семьей возвратился в Москву. Как узнал позже, многих его сокурсников отозвали из-за границы, уволили из военной разведки. Калинину можно считать повезло, его оставили, однако он стал невыездным на долгих десять лет.

Потом он часто размышлял над этим странным словосочетанием «невыездной разведчик». Прежде и представить себе такого не мог. А теперь в подобном качестве предстояло работать.

Москва: две пятилетки

Калинин вернулся в свое родное 1-е направление. В этот период шел обмен партийных документов. Ему, как возвратившемуся из зарубежной командировки, партбилет надо было получить в ЦК КПСС на Старой площади. Правда, в политотделе ГРУ сказали, что ему сразу выдадут новый партбилет. Но перед получением, как и положено, должна была состояться предварительная беседа.

«На беседу я попал к заместителю начальника политотдела Васильеву, – вспоминает Александр Сергеевич. – Он так мягко стелил: „садитесь, рассказывайте, как трудились в Штатах? Изучаете ли партийные документы?“ – „Да, у нас партучеба, проводим семинары“. „А вот с материалами июльского пленума ЦК КПСС по аграрной политике знакомы?“ И начинает задавать вопросы. Вскоре становится понятно, что я не очень знаком с решениями пленума по аграрной политике.

„А вот 23 декабря вышло постановление ЦК и Совмина „Об улучшении правовой работы в народном хозяйстве“. Что скажете?“ А что сказать, 23-го я срочно укладывал чемоданы и собирался на Родину. До постановления ли тут?

Заместитель начальника политотдела укоризненно качает головой: „Надо бы изучить, устранить пробел“.

Не успеваю возвратиться к себе в направление, впереди меня бежит дурная слава: Калинин не знает партийных документов. Получаю выговор по партийной линии, правда без занесения. В резидентуры летят телеграммы, все готовят папки с партдокументами. Вот так на моем примере политотдел показал, как надо изучать решения ЦК.

Потом, когда из США возвратился наш резидент Новаш и я с ним встретился, он признался: „Нам такого фитиля вставили, Александр Сергеевич“».

Вот таким было начало у Калинина после того, как он ступил на родную землю. Но, как говорили тогда в шутку: «Выговор не чахотка». И он взялся за дело. А дело это имело свои особенности.

Назначили Калинина экспертом при председателе объединения. Должность хорошая, солидная, но, как бы это поточнее выразиться, не очень подходящая под его характер. Его ведь определили «под крышу» не для того, чтобы он почивал на лаврах, а работал. А для тесного общения с заказчиками надо иметь соответствующую возможность делать эти самые заказы. То есть вести конкретное, деловое общение с представителями промышленности. И тогда Александр Сергеевич убедил руководство объединения, оставив его в должности эксперта, назначить также заместителем директора фирмы по работе с зарубежными странами.

Кто-то даже пошутил тогда над ним, мол, хочешь еще один хомут? Пожалуйста. Так, в сущности, и было. Однако, как признался в беседе со мной полковник Калинин, он прекрасно понимал: вряд ли завербуешь толкового агента, если будешь работать с ним только на честном слове. Нужен еще один весомый аргумент – конкретное дело.

Правда, когда Александр Сергеевич «влез» в работу фирмы, понял, что надо в корне менять и политику закупок. Прежде они занимались только розницей, например приобретали за рубежом видеомагнитофоны. Никто не скажет, что это не нужный товар. Но все-таки по большому счету это мелочовка.

А вот, к примеру, закупка оборудования для организации космической связи Белый дом – Кремль или уже в ту пору компьютеризированной системы организации движения судов в проливе Находка, это, как говорят, совсем другой коленкор. Иной уровень отношений. Да, ответственность велика. Это тебе не сотня «видиков». Однако волков бояться, в лес не ходить – так рассуждал Калинин. И оказался прав.

В ходе работы, общения с зарубежными бизнесменами, заключения контрактов нарабатывались нужные связи, укреплялись знакомства, столь необходимые не только в «крышевой», но и в разведывательной деятельности.

«Работа интересная, – признается Александр Сергеевич, – но на износ. Была одна зарубежная фирма, не будем называть ее по имени, хоть с тех пор прошло сорок лет. Долго мы к ней не могли подобраться. Она изготовляла прекрасное оборудование связи. Но подойти к ней было невозможно и на пушечный выстрел. Тем не менее удалось найти тропинку к этой фирме. Мой агент в Германии вышел на доверенное лицо на родине, тот на своего человека в США… В общем, цепочка из нескольких специалистов в разных странах. Комплект аппаратуры состоял из семи приборов. Каждый из них оказался столь ценен, что я сразу же, а не через полгода-год, получил семь оценок особой важности, а потом еще и медаль „За боевые заслуги“».

Ценные контакты нарабатывались годами. Надо было уметь поладить как с зарубежными бизнесменами, так и со своими родными «спецами» из Министерства машиностроения, промышленных средств связи, судостроения. Как разведчику, ему важно было совместить несколько параметров – понять, в чем нуждается наша промышленность, оценить свои возможности, получить заявку от ВПК и, самое сложное, выполнить ее.

Не хвалясь можно сказать, что Александр Калинин всегда был в тройке лучших, наиболее результативных оперативных работников своего направления.

Нельзя забывать и еще одно обстоятельство: это были 70-е годы прошлого века. Все, кто общался в ту пору с иностранцами, находился, скажем так, под присмотром Комитета госбезопасности. И офицеры военной разведки не исключение. А уж тот, кто работал постоянно с иностранцами, и подавно. Как, например, Калинин. «Там ты работал под чужой контрразведкой, а тут под своей», – улыбается Александр Сергеевич.

С годами «топтуны», конечно, попривыкли к нему, пригляделись, а поначалу не успеет он со своим знакомым иностранцем присесть в ресторане «Националь», как глядишь, официант тащит столик, ставит, и садятся рядом с ними соглядатаи с пивом и постными физиономиями. Как бы ни был психологически подготовлен, на нервы действует.

Да, две пятилетки в Москве Александр Сергеевич прослужил мощно, с полной отдачей. В 1977 году у него было десять оценок «особой важности». Результат, надо сказать, очень высокий. Но здоровье пошатнулось. В 1978-м он попал в госпиталь. Сложнейшая операция, полтора месяца на больничной койке. А когда восстановился, его ждала новая, более сложная и ответственная работа – подготовка к Олимпиаде-80. Прекрасно помнит совещание у первого секретаря Московского городского комитета партии Виктора Васильевича Гришина и его обещание, ежели какой срыв, партбилет на стол.

Калинин тогда отвечал за закупки оборудования для нашего телевидения. Сколько нервов и сил было потрачено. Казалось, все рассчитали, продумали, закупили табло, а оно не встает. Кто-то «умник» дал команду увеличить трибуны на один ряд.

Но самое обидное, вложив столько трудов в обеспечение Олимпиады, Александр Сергеевич ее так и не увидел. Накануне пришел приказ – убыть в длительную командировку в Непал.

Что ж, приказ для человека военного свят. Да и засиделся он в Москве. Правда, духовная столица мира, как нередко называют Непал, это не та страна, где можно развернуться как эксперту торгового советника, так и разведчику. Но он прекрасно понимал, у американцев хорошая память, а ему важно провериться. Как сказал один из его начальников, «главное, чтобы командировка прошла без замечаний, а там посмотрим…» Ну что ж, сказано – сделано.

Непал. На родине Будды

После сумасшедшего московского ритма Непал показался ему тихой заводью. Откровенно говоря, Центр мало интересовался духовной столицей мира. Все взгляды были направлены на соседнюю страну, Китай, с которым по-прежнему у Советского Союза были напряженные отношения.

В работе присутствовали свои сложности. Например, язык непали, на котором говорит половина населения страны. В свою очередь непальцы, неварцы, шерпы практически не понимают английского. Так что языковой барьер серьезная преграда для общения.

Впрочем, разведработа границами Непала не ограничивалась. Если хорошо потрудиться в Азии, можно найти достаточно открытых источников. Журналы, сборники научных статей, монографии издают различные институты, которые весьма глубоко разрабатывают экономические, военные, геополитические проблемы региона. Как говорят, грех было не воспользоваться этим богатым подспорьем. Так что с информационными материалами было все в порядке.

Что же касается оперативной работы, то на связь Калинину был передан агент-непалец, журналист одной из местных газет. Однако с ним получился конфуз. Когда Александр Сергеевич решил познакомиться с человеком, с которым ему предстояло работать, тот просто не вышел по явке. Так продолжалось месяц, другой. Все бесполезно. Пришлось его разыскать. К счастью, он знал английский. Выяснилось, что агент действительно доброжелательно относился к нашей стране, к советским, и рад был поработать на разведку, но у него нет информационных возможностей. От денег он не отказывался, от угощения тоже, но представить какую-либо информацию не мог. И это сразу становится ясно после двух-трех встреч. Однако Центру, судя по всему, не так-то просто оказалось признать неприятную новость, что включение этого человека в агентурную сеть было ошибкой. Аргументы Калинина отвергаются, Москва упорно пытается найти возможность использовать агента.

Александру Сергеевичу приказывают заняться его обучением. Приказ надо выполнять. Что он и делает. Тайнопись, тайниковые операции и многое другое, что требуется знать агенту. Однако как его использовать, не знает и сам Центр. Все попытки тщетны. Что ж, случается и такое. И тут уж не убавить, ни прибавить.

«В Непале происходило много интересного, – вспоминает полковник Калинин. – Порой очень неожиданные и неоднозначные события. Помнится, сменился у них кабинет министров. Посол собирает всех и ставит задачу: установить контакт с новыми министрами. Мне достался министр туризма. Еду к нему, представляюсь, беседую. Очень доброжелательно приняли меня, и министр туризма выражает желание встретиться с послом. Но поскольку посол находится в отпуске, его соглашается принять наш советник-посланник.

В назначенный день накрываем стол в зале для приемов. Приезжает министр в сопровождении пулеметчиков. Знакомлю я его с советником-посланником. Все вроде идет в дипломатических рамках. Но после нескольких приемов виски министра неожиданно понесло. „Ребята, я готов возглавить страну. Помогите финансами. Поднимем восстание“.

Мы, откровенно говоря, потеряли дар речи. Советник-посланник сидит бледный. В голове одна мысль: во что мы вляпались. К счастью, это оказалось лишь пьяной болтовней. Быстро свернули прием и отправили министра восвояси».

В 1983 году окончился срок командировки и Александр Сергеевич возвратился в Москву. Вновь работал здесь, в столице, а через три года ему предложили поехать в Индию. На знакомую должность эксперта при торговом представителе СССР. Сначала он попал в город Мадрас, что в Южной Индии, на берегу Бенгальского залива, потом его перевели в Дели. Он отработал там вместо трех целых пять лет. Сделал немало. За спиной был многолетний опыт работы, крепкие связи в Москве.

Как скажет сам Александр Сергеевич: «Мы добывали то, что не могли добыть другие». Подтверждением этому может служить высокая оценка его труда в индийской командировке. По возвращении из Дели полковник Александр Сергеевич Калинин удостоился высокой награды – ордена «За службу Родине в Вооруженных Силах» III степени.

В 1994 году закончилась его служба в военной разведке. Полковник Калинин ушел в запас.

«Симпатичный журналист из ТАСС»

Так называли Нила Ленского французские газетчики. В 1978 году в Париже состоялся громкий процесс: судили Жоржа Бофиса, героя Сопротивления, офицера Почетного легиона. Он получил восемь лет заключения за шпионаж в пользу Советского Союза. Как утверждалось на суде и в прессе, завербовал Бофиса Нил Ленский, советский военный разведчик, работавший под крышей телеграфного агентства.

В нашей стране в те годы о Ниле Ленском, разумеется, никто не обмолвился ни словом. Открыл его для российского читателя известный французский журналист Тьерри Вольтон, чья книга «КГБ во Франции» была переведена на русский язык и издана в Москве в 2000 году. Он достаточно подробно расписал, сколь значимой фигурой был Жорж Бофис. О том же, кто его завербовал, упомянул лишь несколько раз, да и то весьма скупо.

Хорошо понимаю французского коллегу Вольтона, тут как в старой басне: «видит око, да зуб неймет». Понимаю еще и потому, что все эти годы сам по крупицам собирал сведения о полковнике Ниле Ивановиче Ленском. Не скажу, что полностью удовлетворен результатами своей работы. Многое осталось за семью замками, и боюсь, к горькому сожалению, так и канет в Лету. С другой стороны, осознаю: Ленский не цветочки-ягодки разводил, и потому все сказать о его работе невозможно, да и не нужно. А то, что удалось собрать, представляю на суд читателей.

«Пушкинская» фамилия

Справедливости ради надо сказать, что о Ниле Ленском я узнал не из книги Вольтона, а несколько раньше. Его имя назвал мне Виктор Любимов, коллега Нила Ивановича, который тоже работал в Париже, потом здесь, в Центре, в Москве.

В первый раз услышав это имя и фамилию, подумал, какое странное сочетание – древнее библейское имя и «пушкинская» фамилия. Как они сошлись в одном человеке? Впрочем, в следующую минуту сам улыбнулся над наивностью вопроса. Как, как? Просто папа Ленский назвал своего сына Нилом. Может, он был любителем греческой мифологии или кельтских языков, откуда, по мнению ученых, это оригинальное имя и вошло в наш современный обиход. Допустим, что это так. Но откуда у самого папы фамилия одного из любимых пушкинских героев?

Оказалось, история обретения фамилии весьма интересна и, я бы сказал, поучительна. А началась она с отца Нила – Ивана Андреевича Анисимова. Да, именно так. Ибо от рождения и сам Иван Андреевич носил эту фамилию, и родители его тоже были Анисимовы.

Мальчик Ваня рос в крепкой крестьянской семье, мать его была не только первой красавицей во всей округе – статной, черноволосой, но и весьма начитанной, образованной женщиной. В их семье любили чтение, стихи Тютчева, Фета, Кольцова, Никитина, но особенно боготворили Пушкина. В доме всегда был журнал для домашнего чтения «Нива».

Сызмальства стихи и сказки Пушкина полюбил и маленький Ваня. Был он сметливым и не по годам серьезным. В церковно-приходской школе по всем предметам успевал на «отлично», и уже в 12 лет его приняли в ученики волостного писаря Молотудского уезда.

Через два года, всего в 14 лет, ему доверили весьма ответственную работу – должность конторщика службы тяги железной дороги в городе Ржеве.

В 17 лет Иван Анисимов ушел в Красную Армию, а уже в 20 лет был комиссован по здоровью.

Женился он в 1923 году, и тогда же сменил фамилию, стал Ленским. Почему это случилось, можно только догадываться, так как тайну сию Иван Андреевич никому не раскрыл до самой смерти.

Его второй сын, Рафаил, оставил небольшие записки о своей семье, в том числе и об отце. Вот как он пытался объяснить перемену фамилии. «Папа изменил фамилию. Что подвигло его на это? Возможно, неприятие двумя крестьянскими родами их брака с мамой? Мои деды, оба Андреи, были двоюродными братьями. Так что, пойдя против моральных устоев крестьянской общины, родители навлекли на себя недовольство. Да и церковь браки троюродных родственников не приветствовала. Во всяком случае, ни мать, ни отец по этому поводу распространяться не любили…

Но тогда почему отец выбрал фамилию Ленский, а не Печорин или Иванов? Скорее всего, сыграл свою решающую роль культ Пушкина в семье моей бабушки Марии».

Что ж, так или иначе, но старший сын, появившийся на свет в 1924 году и нареченный Нилом, уже получил новую романтическую фамилию – Ленский.

Командир расчета «сорокопятки»

Нилу было всего 17 лет, он окончил школу, и грянула война. Семья тверских крестьян Анисимовых-Ленских заплатила дорогую плату за победу. Ивана Андреевича на фронт не призвали по состоянию здоровья, а вот три его младших брата – Анатолий, Владимир и Константин – погибли в самом начале войны. Свои головы они сложили, считай, на пороге отчего дома, защищая родной Ржев. В последнем письме сыновья сообщали матери, что готовы сражаться с врагом, правда, у них нет оружия. Но ничего, успокаивали они самого родного на свете человека, – оружие добудут в бою. Для этого готовят крепкие колья. Судя по всему, колья не помогли.

Еще одному брату, Василию, «повезло»: он прошел всю войну в пехоте, был ранен, стал капитаном, и в 1945 году возвратился домой. Воевала также и младшая сестра Ивана Андреевича – Настя.

Что же касается непосредственно семьи Ленских, то первым на фронт ушел Нил. За ним – Рафаил, младшие Альберт и Владимир были слишком малы, чтобы держать оружие. В семейном архиве Нила Ивановича Ленского сохранились обрывочные записи, скорее всего наброски будущей книги. Говорят, он мечтал ее написать, но не успел. Однако некоторые эпизоды выписаны довольно тщательно. Например, получение повестки из военкомата. И пусть главный герой, от лица которого идет повествование, носит иное, выдуманное имя, нет сомнения: автор записок передает свои чувства и переживания.

«Война подступилась к мальчишкам неожиданно. И невозможно было осознать не только размера накатившей беды, но и ее истинное содержание.

В первый день, после объявления об этом по радио, навязчиво лезли в голову слова из песни: „Если завтра война, будь сегодня к походу готов“. Он достал из коробочки хранившиеся там значки БГТО и ПВХО, удостоверения к ним, пересмотрел и опять спрятал.

О дальнейшей учебе нечего было и мечтать. На пятый день войны мотоциклист привез и вручил под расписку повестку из горвоенкомата о призыве. Повестку ждали, но появление ее вызвало удивление: отпечатана она была на пишущей машинке, на тонкой папиросной бумаге, чересчур скромным текстом.

Он ждал чего-то большего, торжественно-значимого, слов о войне, ссылок на закон. Листок же просто оповещал, что в связи с призывом на действительную военную службу в Красную Армию ему надо прибыть туда-то. Но в то же время сугубо деловая простота изложения сразу же настраивала на серьезность ситуации, на отсутствие времени для долгих размышлений, на желание как можно быстрее занять место, отведенное тебе в создавшейся обстановке.

После отца повестка прошла через всех домочадцев, в том числе и младших братьев, которые не нашли в ней ничего интересного.

Увидев осунувшиеся лица родителей, растерянность старшего брата, они уцепились с обеих сторон за мать. Та обняла их, как бы защищая от беды, крепко прижала к себе и тихо заплакала. Не понимая состояние матери и готовые разреветься, ребята с испугом глядели то на нее, то на отца. К горлу подкатил горький комок…»

Так Нил ушел на фронт. Определили его в школу младших командиров-противотанкистов. Школа располагалась в Песочных лагерях, что в тридцати километрах от Костромы.

Воспоминаний Ленского об этом периоде его жизни не сохранилось, но удалось найти другие свидетельства, что из себя в ту пору представляли Песочные лагеря.

«На фронте оказался не сразу, – вспоминал ветеран войны Н. Панков, – сначала попал в учебку, где готовили младших командиров. Она находилась под Костромой, в Песочных лагерях. Когда мы прибыли туда, увидели вокруг только лес. Нас встречал офицер, который сказал: „Весной птички прилетают вить себе гнездо, так и мы будем строить себе жилье“.

Начались наши строительные будни. Нужно было построить землянки на 200 человек – целую роту. Одно бревно несли на себе пятнадцать человек, так мы все были обессилены. Кормили плохо, два раза в день. Утром – вобла сушеная, два сухаря. Обед – то же самое. Пили привозную воду из реки.

Освещения, отопления не было. Из травы и камыша сделали постели. Форму не выдали, ходили в гражданке. Правда, через три месяца стали получать усиленный паек, по 200 граммов белого хлеба, варили каши, супы. Привезли гимнастерки, шинели».

Нет сомнения, через все это прошел и Нил Ленский.

Летом 1943 года он оказался в действующей армии, в 53-й мотострелковой бригаде 29-го танкового корпуса. Под свое начало старший сержант Ленский получил орудийный расчет истребительно-противотанковой батареи.

Противотанкисты тогда имели особый статус. В связи с массовым применением фашистами танковых войск советское командование уделяло большое внимание укреплению противотанковых частей. Младшие командиры и рядовые получали двойной оклад денежного содержания, весь начальствующий состав до командира дивизиона был взят на особый учет и использовался только в соответствующих частях. Сержанты и бойцы-противотанкисты после излечения в госпитале направлялись строго в истребительно-противотанковые подразделения.

Даже формой они отличались от других: имели специальный нарукавный знак – черный ромб с красной окантовкой со скрещенными орудийными стволами.

За каждый подбитый танк командиру орудия и наводчику выдавалась премия в 500 рублей, остальному орудийному расчету – по 200 рублей.

Все эти поощрения были назначены не зря. Противотанкисты всегда на переднем крае и деться им оттуда некуда. Более того, они последняя надежда командования: кроме них немецкие танки остановить некому. Как правило, они воевали при численном превосходстве врага. Противотанковые пушки, те же знаменитые «сорокопятки», были эффективны только на весьма малой дальности, всего в несколько сотен метров. И тут уж, как говорят в народе, «либо грудь в крестах, либо голова в кустах». Третьего не дано. В кино и то страшно смотреть на эту крохотную пушчонку, вступающую в дуэль с бронированным монстром. А что уж в жизни. Да и немецкие танкисты уделяли им самое пристальное внимание.

Нил Иванович оставил запись в несколько абзацев о своей встрече с пушкой «сорокопяткой». Он рассказывает о ней, словно о живом человеке, боевом друге.

«Добравшись до пушки, наскоро оглядел свое новое хозяйство. „сорокопятка“ стояла в тени невысокого клена. Первым делом, опустив карабин на землю, взялся за рукоятки маленьких зеленых дисков и уверенными движениями проверил их. Подъемно-поворотный механизм орудия действовал плавно, безотказно.

Старенький прицел был укреплен на нужном месте, снятый с него брезентовый чехол, пробитый в нескольких местах осколками, висел тут же на шнурке. Он опустился на колено и заглянул в окуляр прицела. Участок дороги вдруг приблизился к нему с такой четкостью, что ясно стало видно танковую колею и валявшийся на обочине телеграфный столб. Над землей тонкими струйками поднималось неровное марево горячего воздуха.

Оторвавшись от прицела, он посмотрел вверх, отметил про себя, что крона дерева защищает от горячего полуденного солнца и, судя по всему, хорошо маскирует орудие. Вновь опустился к прицелу и еще раз внимательно оглядел участок опасной дороги. Открытый ящик со снарядами был рядом, под рукой. Бронебойные головки тускло светились матовым отливом. Он готов был встречать врага».

Хорошо выписано, ничего не скажешь. Чувствуется, Нил Иванович знал свою боевую работу тонко и досконально. Да и как иначе. Почти полтора года не вылезал с переднего края старший сержант Ленский. Что поразительно – за эти полтора года жестоких боев не был ранен, даже царапины не получил, словно заговоренный.

В июле 1944 года наградили его первым боевым орденом. Командир моторизованного батальона автоматчиков гвардии капитан Соколов, в состав которого входила батарея, так писал о подвиге Нила Ивановича: «Товарищ Ленский за период боевых действий на Кировоградском направлении в районах Корсунь – Шевченково и Писаревка, а также в последующих боях показал свою умелость командовать орудийным расчетом.

Проявил смелость и решительность в боях за ст. Заславль (03.07.1944 г.), своими выстрелами из орудия остановил поезд противника, пытавшегося удрать в тыл. Своевременно выкатил орудие на выгодный рубеж и первым же снарядом попал в паровоз. В этом же бою тов. Ленский взял в плен 5 немцев из разбитого эшелона.

При отражении контратаки в районе м. Ракув первым открыл из орудия огонь, и контратака немцев была сорвана. Его расчетом за период боев с 24.06.1944 г. по 05.07.1944 г. уничтожено 12 автомашин и 32 немца».

Командир 31-й танковой бригады 3-го Белорусского фронта подполковник Молчанов утвердил представление, и Нил Ленский получил орден Красной Звезды.

Командир батареи лейтенант Расщепов и взводный младший лейтенант Шляхов в свою очередь направили родителям Нила Ивановича письмо: «Уважаемые Иван Андреевич и Степанида Андреевна, мы бойцы и командиры части, в которой служит ваш сын, шлем вам искренний фронтовой привет.

Решили сообщить и одновременно поблагодарить вас за воспитание сына Нила. Ваш сын и наш боевой товарищ, сражается вместе с нами. Он прошел суровый боевой путь через Украину, Бессарабию, Белоруссию и Литву. В боях с немецко-фашистскими захватчиками Нил показал чудеса бесстрашия.

На одной из станций, где немецко-фашистские захватчики яростно сопротивлялись и одновременно вывозили эшелоны с советскими людьми и награбленным имуществом, в эту тяжелую минуту, когда положение было особенно тяжелым для нашей части, он не щадя своей жизни с одним орудием прорвался через горящую станцию и, подъехав к противнику на 300 метров, в упор расстрелял передний эшелон. Остальным эшелонам ехать было некуда, так как путь был разбит и занят разбитым эшелоном. Видя безвыходное положение, немецко-фашистские бандиты стали в панике бежать кто куда, и станция была занята нашими войсками. Это только один эпизод из боевой жизни вашего сына, а их очень много.

За мужество и отвагу, проявленные в боях с немецко-фашистскими захватчиками, Нил награжден орденом Красной Звезды. Мы хотим в этом письме поблагодарить вас за воспитание сына Нила».

В это же время ему было присвоено воинское звание старшины.

Командир орудия Нил Ленский был известен в батальоне не только смелостью и умением управлять расчетом «сорокопятки» в бою, но и веселым, шутливым характером, добрым нравом, умением ладить с людьми. Когда в батальоне освободилась должность комсорга, комбат предложил кандидатуру старшины Ленского.

Начальник политотдела бригады охотно согласился. Он и сам давно присматривался к этому веселому, не унывающему старшине. Так осенью 1944 года противотанкист, командир расчета Ленский стал комсоргом родного батальона автоматчиков.

Воинскую профессию Нил Ленский сменил, а вот характер у старшины остался тот же – боевой, бесстрашный, порывистый. В тылу, в период подготовки к наступлению, комсорг всегда с людьми. Как напишет позже в наградном листе комбат капитан Быков, «проводил большую работу среди комсомольцев и с личным составом, разъясняя предстоящие задачи батальона в наступлении».

В бою комсорг был впереди. «В боях за станцию Понки, показывая образцы мужества и отваги, – сказано в представлении на орден, – в числе первых в составе десанта ворвался на танках в расположение противника, и огнем из автомата беспощадно уничтожал немцев. Только в этом бою он лично уничтожил 7 фашистов.

В боях за населенный пункт Косины – Конычни лично уничтожил 12 немцев и был ранен, однако с боевого поста не ушел до тех пор, пока не была выполнена задача батальона. Своим бесстрашным примером и храбростью воодушевлял весь личный состав.

Достоин награды ордена Отечественной войны II степени».

На вкладыше красноармейской книжки Ленского есть любопытные записи. Это благодарности Верховного Главнокомандующего Маршала Советского Союза тов. Сталина, которые заслужил Нил Иванович «за отличные боевые действия по разгрому немецко-фашистских войск, за освобождение городов и сел, за форсирование рек, за ликвидацию вражеских группировок». Однако для нас они интересны тем, что по ним можно проследить боевой путь сержанта, потом старшины Ленского. За что же благодарил Нила Ивановича Верховный.

1. За прорыв на правом берегу Днепра и овладение железнодорожным узлом г. Пятихатка. 19.10.43.

2. За овладение железнодорожным узлом на криворожском направлении. г. Знаменка. 12.12.43.

3. За прорыв обороны немцев в районе г. Звенигородки и взятие г. Умань. 8.3.44 г.

4. За умелый обходный маневр в тыл врага, форсирование реки Березины и овладение г. Борисов. 30.7.44.

5. За успешное взятие г. Минск. 1.8.44.

6. За овладение г. Вильно. 10.8.44.

7. За взятие г. Кировограда. 7.10.44.

8. За выход к берегу Балтийского моря в районе Мемеля. 8.10.44.

9. За ликвидацию окруженной группировки в районе Корсунь-Шевченково. 15.12.44.

В январе 1945 года удача изменила бесстрашному комсоргу. Был тяжело ранен в бою в районе Дзялдово под Млавой, попал в госпиталь. Здесь его и догнала радостная весть: он стал офицером, младшим лейтенантом. А вскоре, через несколько месяцев, и войне пришел конец. Нил вернулся домой.

«Весенним поздним вечером раздался звонок, – вспоминал Альберт Ленский. – Наш Рекс, огромная овчарка, начала вдруг скулить. Мы кинулись к дверям. На пороге стоял незнакомый офицер. Я не признал старшего брата, а Рекс неожиданно бросился его лизать. Хотя прежде никогда его не видел. Ведь папа взял щенка, когда Нил воевал на фронте.

Этот эпизод мне врезался в память потому, что Рекс был очень свирепым псом, никого из чужих к себе не подпускал, а Нила, поди ж ты, учуял, признал».

Сборы были недолги…

После Победы младшего лейтенанта Ленского оставили в армии, направили учиться в Военный институт иностранных языков. Здесь он не только получил отменное образование, освоил французский язык, но и обзавелся семьей – женился, а в 1948 году у него появился сын Евгений.

Вот как о тех годах вспоминает жена Нила Ленского, Маргарита Владимировна: «Нина (сестра Маргариты) решила устроить меня в столовую официанткой (речь идет о столовой Военного института иностранных языков). Возражать было бесполезно, я согласилась.

Когда в первый раз с двумя огромными чайниками вошла в зал, у меня подкосились ноги, закружилась голова. За столами сидели молодые офицеры, их было так много.

Как я познакомилась с Нилом? Они с Лешей Болховским искали жилье, забрели к нам. Мы их угостили чаем, свою проблему они потом решили, но к нам продолжали приходить на чай.

Втроем ходили в библиотеку, в кино, в клуб „Серп и Молот“, когда там выступал Эдди Рознер. Алексей и Нил не могли понять, кому я отдаю предпочтение. Но однажды на концерт я пошла с Нилом. Своего туалета у меня не было, одевал весь этаж. Алексей все понял и больше не приходил.

Мне нравился заразительный смех Нила, немного смущал его рост. На его фоне я выглядела маленькой „золушкой“.

С Нилом встречались, дружили, он за мной ухаживал. Строили планы на будущее, решили пожениться, как только он закончит институт».

Так, собственно, и случилось. После окончания института Ленского направляют служить по специальности – инструктором по работе среди войск и населения противника в Северную группу войск.

Прослужил на этой должности инструктор Ленский два года. Судя по всему, соседи из разведуправления внимательно присмотрелись к молодому офицеру. Завидная кандидатура – фронтовик, орденоносец, прекрасно владеет французским языком. И ему предложили поступить в Военно-дипломатическую академию. Ленский успешно сдал экзамены и в 1952 году стал слушателем.

В 1956 году – выпуск, и первая командировка во Францию. Официально Нил Ленский – корреспондент ТАСС в Париже.

«Нил окончил академию, – вспоминает Маргарита Владимировна Ленская, – его направили в Париж. Была готова виза, назначен день отъезда. Женя учился в третьем классе. Быстро собрались, сели в самолет, он взлетел, и мы сверху наблюдали, как исчезает Москва.

Прилетели в Париж. Нас встретили, поместили в какую-то гостиницу под названием „Монтевидео“.

Вскоре предложили перебраться, но не в торгпредовский дом, а всего лишь в пристройку. В ней когда-то посольский врач принимал пациентов. Что поделаешь, тогда в посольстве с квартирами была напряженка.

В этой клетушке, совсем не приспособленной к жилью, было неудобно, но мы вполне довольствовались и этим. Я с Женей спала на матраце. Нил на раскладушке. Чтобы протянуть ноги, он открывал дверь в коридорчик. Обед готовили на общей кухне.

Когда уезжали из Советского Союза, нас предупредили: с собой ничего не брать. Так и поступили. Однако скоро об этом пожалели. В магазинах все дорого, цены запредельные. Нилу к празднику понадобился смокинг, а с его габаритами он стоит вдвое дороже. Ничего, как-то выкручивались».

Нил Иванович спокойно относился к бытовым трудностям. В конце концов со временем все уладилось, утряслось. Волновало, главное – работа.

Жорж Бофис был человеком во Франции весьма уважаемым и заслуженным. Под псевдонимами полковник Дрюмон, Жозеф Марсо во время войны, постоянно рискуя жизнью, он обеспечивал связь между штабом Сопротивления и Великобританией.

В начале войны, будучи активистом компартии, он попал в плен к фашистам, бежал из застенков, возвратился в столицу. Вместе с Артуром Далиде создал «Специальную организацию», которая защищала партию и ее активистов.

После нападения фашистов на Советский Союз эта организация приняла участие в движении Сопротивления. В 1942 году она уступила место ставшей впоследствии крупнейшей военной организацией французского Сопротивления «Франтиреры и партизаны» (ФТП). Бофис вошел в руководство ФТП и занялся созданием радиосети для связи Сопротивления с Советским Союзом.

В 1942 году Жорж Бофис налаживал и обеспечивал связь с голлистскими секретными службами в Лондоне. После войны он продолжал службу во французской армии в штабе Первого военного округа.

«Бофис утверждал, – пишет Тьерри Вольтон в уже названной книге „КГБ во Франции“, – что советские представители установили с ним контакт в 1963 году, когда он уже демобилизовался из армии. Его пригласили в посольство СССР на прием по случаю годовщины Октябрьской революции, и там с ним познакомился симпатичный журналист из ТАСС Нил Ленский. Они стали встречаться: журналист задавал ему вопросы о политической жизни Франции, просил безобидную информацию об армии».

«Мы встречались в „Кафе дю коммерс“, беседовали об американском империализме и немецких реваншистах, – оправдывался он на суде. – Советский журналист просил все больше и больше информации. Бофиса это не насторожило».

Французская контрразведка в ходе допросов добилась от Бофиса признания, что он передал советскому офицеру план обороны Западного округа. Это был весьма болезненный удар, ведь на территории округа расположены крупнейшие арсеналы Шербура и Бреста, порт Сен-Назера, на острове Лонг – база атомных подводных лодок. Стало также известно, что Жорж Бофис познакомил своих кураторов из ГРУ с биографиями старших армейских офицеров и политических деятелей страны.

Он также сообщил, что тайно посещал Советский Союз, где получал соответствующие инструкции. Организовывал эту поездку Нил Ленский.

«Мы с женой поехали в отпуск в Чехословакию, – передает рассказ Бофиса на суде Тьерри Вольтон. – В пражском аэропорту случайно встретили Нила Ленского. „Приглашаю вас на несколько дней к себе на дачу, – сказал он. На следующий день он передал нам документы“».

«Любопытное совпадение», – иронизирует журналист. Действительно любопытное, тем более что в то время у Ленского не только дачи, но и квартиры-то своей в Москве не было. Правда, в ГРУ на этот случай имелись свои «дачи». Именно на такую «дачу» и пригласили Жоржа Бофиса.

«На то, что это не было простым времяпрепровождением, – считает Вольтон, – указывают две детали. Прежде всего, Бофис тщательно скрыл свой „отпуск“ в СССР от близких, в том числе и от детей. Более того, виза на поездку в Москву, переданная ему Ленским в Праге, была оформлена на отдельном листе, чтобы в паспорте не осталось никаких следов. Когда советские разведслужбы переправляют своих агентов на тайную стажировку, они всегда поступают именно так. Кроме того, обычно поездки осуществляются не напрямую, а через столицу какой-нибудь дружественной социалистической страны, в данном случае через Прагу.

Признания, а также аппаратура, найденная дома, убедили УОТ (французская контрразведка): Бофис – важный агент ГРУ. Тем не менее, как признал комиссар Нар в суде, „в данном деле к правде мы только приблизились. Она нам известна лишь на 25 процентов“. Это не безответственная фраза».

Что тут скажешь? Сдается, что комиссар Нар знал, о чем говорил. В сущности, это и есть истинная оценка деятельности военного разведчика Нила Ленского и его ценного агента Жоржа Бофиса.

Но это, как говорят, взгляд с той стороны. А с нашей? Генерал-лейтенант Юрий Бабаянц хорошо знал Ленского, работал вместе с ним в Париже. Вот что он сказал по этому поводу.

«Нил Иванович обаятельный человек – манера общения притягательная. За долгий срок службы в разведке я знал только двух таких людей. Один из них Ленский.

Блестящий аналитик, хорошо писал. После отъезда Нила одного из его агентов передали на связь мне. Так вот считалось, что этот агент работает на идейной основе. Но вся его идейная основа базировалась на огромной симпатии к Нилу.

Заслуга Ленского не только в том, что он завербовал Бофиса, и даже не в том, что Жорж передавал нам ценные материалы. Самое важное было другое – Нил сумел донести до Бофиса, насколько важно иметь агентурную сеть на случай войны, боевых действий, и в военное время обеспечить ее жизнедеятельность. И это было сделано.

Все задачи по первой командировке Нил Иванович полностью решил. Его оставили в Центре. А в ту пору в Центр назначали только тех, кто эффективно отработал за рубежом».

Коллега Ленского, Виктор Любимов, рассказывал мне, что когда он позже приехал из Франции, то его назначили старшим офицером 1-го направления европейского управления ГРУ. Начальником у него был генерал Иван Чередеев, а сослуживцами – Нил Ленский и Иван Прозоров.

Я до сих пор помню, как светились глаза Любимова, когда он вспоминал те годы. «Коллектив был что надо!» – говорил Виктор Андреевич с восхищением.

Через несколько лет работы в центральном аппарате Ленского направили во вторую командировку. Вновь во Францию, в Париж, но теперь уже первым секретарем советского посольства.

Они уехали втроем, только на этот раз с младшим сыном Андреем. Старший Евгений остался в Москве, он уже был студентом.

В своих записках Маргарита Владимировна описывает это так: «Совершенно неожиданно для нас Нил сообщил, что его опять посылают в командировку. Я ухожу с работы. Навела для Жени в квартире порядок. Андрею купили учебники для поступления в первый класс. Сборы были недолгими.

В первой командировке у меня было много сил, я не болела, занималась общественной работой, меня хватало на все. На этот раз не повезло, заболела, положили в больницу, два месяца провела в постели. Нилу пришлось тяжело».

Действительно тяжело. На руках сын-первоклассник, больная жена, «крышевая» должность первого секретаря в посольстве, а главное – работа разведчика. Нилу, несмотря ни на что, удалось поднять жену и наладить работу.

В 1972 году Нил Иванович возвратился из командировки на Родину.

«Дядька» Нил Иванович

За спиной у полковника Ленского была война, учеба в Институте иностранных языков, в дипломатической академии, две зарубежные командировки. Опыта и жизненного и профессионального достаточно. Да и силы, энергии еще хватало на двоих. Командование предложило поработать в родной академии. Нил Иванович согласился и вскоре был назначен старшим преподавателем первой кафедры.

Он вел специальную подготовку. А подготовка эта и есть основа всей деятельности офицера-разведчика. Как разобраться в контрразведывательной обстановке страны пребывания, каким образом подбирать объекты для изучения, где знакомиться с будущими агентами, как устанавливать первые контакты, разрабатывать кандидатов, проверять их, потом руководить ими, организовывать связь, поддерживать ее и еще многое, многое другое. Вплоть до провала. Что делать, если он случился, как действовать в подобной ситуации, как оборвать связи, вывести из-под удара агентов.

Всю эту «науку разведывать» и преподавал Нил Ленский. А вот каким он был педагогом, мы решили спросить у его учеников. Кто лучше них расскажет о своем учителе? Тем более что с тех пор, как Нил Иванович выступал в этой роли прошло много лет, и его воспитанники сами стали генералами и полковниками, работали за границей, руководили разведаппаратами.

Но прежде чем предоставить им слово, хочется сказать: все, кого учил Ленский, вспоминают о нем с удивительной теплотой и нежностью. Он принял французскую группу на втором курсе. Так вот как сказал кто-то из этих ребят – «учебная группа у нас была, а вот коллектива не было».

Нил Иванович сумел сплотить ребят, организовать. Уже закончив академию, они работали за границей, но, возвращаясь из командировок, собирались группой и, конечно, всегда приглашали своего учителя. Словом, учил он их не по учебнику, а по душе.

Вспоминает полковник в отставке Юрий Соломонов:

«Нила Ивановича мы звали между собой уважительно „дядькой“. Тем, который и учит и любит и болеет за нас. Конечно же, он давал нам какие-то теоретические тезисы из утвержденной лекции, а потом откладывал ее в сторону и говорил: „А в жизни бывает так“. И на все случаи у него были жизненные, практические примеры.

Учил нас, что доверенное лицо или будущий агент – это человек, которого надо любить, уважать и помнить: он рискует гораздо больше, чем ты. Даже если в этой стране нет высшей меры, то предусмотрены длительные тюремные сроки за измену. „Поэтому думайте в первую очередь не о себе, а об агенте“, – учил Ленский.

У Нила Ивановича было бережное отношение к нам. Он знал наши сильные и слабые стороны, умел понять, поддержать. Никогда не ругал, не отчитывал. Но если делал замечание в полушутку-полусерьезно, было очень стыдно.

Помнится, на занятии я выбрал один из вариантов действий. Ну, прямо шикарный вариант, как мне казалось. А Нил Иванович раскритиковал. Очень болезненно я воспринял его критику. А он заметил мои переживания и говорит: „Вот что, Юрий, ты не думай, что жизнь разведчика состоит только из блестящих вариантов. Это кропотливая, нудная и неблагодарная работа. Но побеждает тот, кто терпеливее. Кто, несмотря на неудачи, идет вперед“. До сих пор я эти слова помню.

Когда после окончания академии я приехал во Францию, недели две с мокрой спиной ходил. Вроде и в группе французского языка был в числе лучших, а тут слушаю, понимаю, а ответить, как немой, не могу. Вот тогда и вспомнились советы Нила Ивановича: „Не стесняйтесь, говорите с ошибками, но говорите…“ И, знаете, помогло.

Сам Ленский владел французским языком прекрасно. Какую-нибудь коронную фразу выдаст, и как лис хитро смотрит: поймем – не поймем. А потом начинает рассказывать, что у него с этой фразой было связано в оперативной работе».

Рассказывает полковник в отставке Владимир Кулемеков:

«У Нила Ивановича мы многому научились. Как, например, действовать в той или иной ситуации. Особенно он акцентировал внимание на первых шагах, когда ты молод, неопытен.

Моя служба проходила так, что я часто вспоминал его советы. На раннем этапе работы мне не повезло с руководителями, которые могли бы подсказать, как верно, правильно действовать, но не подсказали. А молодость, горячность приводила к поспешности, желанию как можно скорее достичь результата.

Нил Иванович не жалел своего времени, часто беседовал лично с каждым, учил уважать противника. Всегда говорил: надо понимать, что там тоже сидят люди, преданные своему делу.

По натуре он был очень коммуникабельным человеком и считал, что разведчик должен быть интересен своему собеседнику. При этом он нередко ссылался на своих соратников, с которыми работал в Париже. В шутку говорил: „О, это такие лихие ребята! С ними можно было брать Елисейский дворец!“

Ленский всегда творчески подходил к занятиям, был большим выдумщиком, изобретал нестандартные ситуации. Как-то проходили у нас занятия по тайниковым операциям. Один из наших ребят выбрал в качестве тайника фонарный столб в парке. Внизу у него дверца, куда и предполагалось закладывать разведматериалы. Дело было зимой, однако наш товарищ выбрал именно этот тайник и описал его в задании.

Нил Иванович поручил другому слушателю поехать в парк и облить этот столб водой. Разумеется, вода замерзла. И вот „творец тайника“ с замиранием сердца подходит к фонарю и… немая сцена. Что ж, прекрасный урок. При выборе тайника надо учитывать погодные условия.

Ленский всю жизнь незримо шел со мной. Я и сейчас его часто вспоминаю».

«Что сказать о Ниле Ивановиче Ленском? – продолжает также один из учеников, который просил не называть его фамилии. – Он русский мужик. С виду – рубаха парень. На самом деле очень глубокий человек. Капитально разбирался в людях. Когда к нам пришел, сказал: „Хочу, чтобы у нас был единый коллектив. Вы начинаете заниматься боевой работой, и важно, чтобы у вас было чувство локтя“.

Нил прекрасно знал французский, почерк у него каллиграфический. Регулярно читал французскую прессу и каждому из нас на специальных плотных листах бумаги писал задание.

Человек удивительного обаяния, знал множество французских прибауток, поговорок. „Представь себе, ты сидишь с французом, – говорил он, – кушаете сыр. А вот она поговорка про сыр к месту, ко времени. И твоему собеседнику приятно, он приятно удивлен“. Нил любил Францию.

Ленский был классным наставником. Тщательно изучал каждого из нас. Совершенно не конфликтный мужик, хохмач, любил и ценил шутку. Не злобный. Никого не обижал.

Нил Ленский – это удивительный человек, большой разведчик, аналитик, воспитатель».

На очередной традиционной ежегодной встрече, посвященной памяти Нила Ивановича, супруга одного из его учеников прочитала написанное ею очень душевное стихотворение.

 
Нил Иваныч в кепочке
В серенькую клеточку
С орденскими ленточками
В памяти моей.
Издалека весточка
Прошлого отметочка
И морщинок сеточка
В знак ушедших дней.
Многое меняется,
Страна наша мается,
Зачеркнуть пытается
прошлое… Но вот
Муж мой носит кепочку
в маленькую клеточку
И его каскеточка
мне милей мехов.
 

Вот таким запомнили его ученики и их жены. И дай Бог каждому такую добрую, теплую память.

P.S. Этот очерк о Ниле Ивановиче Ленском не состоялся бы, если бы не помощь его сослуживцев, учеников и, особенно, сына – Евгения Ленского. Он кропотливо и упорно собирал все, что связано с отцом, – архивные документы, материалы, воспоминания. Казалось бы, что ж тут особенного, так и должно быть, ведь это память об отце. Однако с сожалением должен признать: более тридцати лет пишу о разведчиках, и опыт встреч с их детьми имею немалый. Не хочу никого обидеть, но должен признать: опыт этот зачастую горек и негативен. За редким исключением сыновей и дочерей разведчиков мало интересуют дела и подвиги своих отцов. Разумеется, речь не идет о тонкостях разведывательной работы.

Так один из сыновей нашего крупного военного разведчика, выслушав мои слова, с едва сдерживаемым раздражением бросил: «Да кому это нужно сегодня!»

А, действительно, нужно ли нам это сегодня? Думаю, очень нужно. И нам, и нашим детям, и нашим внукам. Конечно, если мы не хотим превратиться в страну манкуртов, в страну тех самых «Иванов, не помнящих родства».

Поэтому я искренне благодарен Евгению Ниловичу Ленскому за добрую память об отце-фронтовике, за неоценимую помощь в работе по созданию этого очерка.

Кавалерист и военный атташе

Начальник факультета вошел в аудиторию, окинул взглядом присутствующих. Прозвучала команда: «Товарищи офицеры!», и старший группы доложил:

– Товарищ генерал-майор! Выпускники разведфакультета академии собраны.

– Лучшие выпускники! – уточнил начфака и широко улыбнулся.

Действительно, это были его любимые ученики. Что называется, цвет армии: фронтовики, орденоносцы, отличники.

– Вы прошли много экзаменов. И выдержали их успешно. Вас забирает к себе Главное разведуправление. Это высокая честь. Насколько мне известно, вы продолжите учебу в Военно-дипломатической академии. Но…

Генерал сделал паузу.

– Предстоит пройти еще один экзамен. Завтра вас ждут в ЦК на Старой площади. Думаю, не надо объяснять, что это такое.

И хотя офицеры никогда не были на Старой площади и совершенно не представляли, что это такое, вопросов не прозвучало. Само название – Центральный комитет партии говорило о многом. Не надо было ни о чем спрашивать. Каждый чувствовал: это и есть главный экзамен в их нынешней жизни и службе.

Наутро подстриженные, выбритые до синевы, выглаженные тщательнее, чем на парад, офицеры выпускники разведфакультета Военной академии им. М. В. Фрунзе собрались у входа в комплекс зданий на Старой площади.

Покурили, пообщались, попытались отгадать, о чем их могут спросить, однако никто и никогда на подобных беседах не был, и потому обсуждение вскоре зашло в тупик. Да и время поджимало.

Получив пропуска, они прошли в указанный корпус, поднялись на этаж, нашли нужный кабинет.

Капитан Виктор Грошев заходил со второй группой офицеров. Ждали, пока выйдут первые. Прошло четверть часа, двадцать, тридцать минут. Офицеры нервно переглядывались, напряжение нарастало. Наконец двери кабинета распахнулись и в коридор вышли их сокурсники. С первого взгляда стало понятно: разговор был не простой. Какие-то взъерошенные, растерянные, дрожащими пальцами расстегивающие верхние пуговицы мундиров.

Все бросились к ним:

– Ребята, что?.. Рассказывайте…

Но те лишь нервно отмахнулись.

– Зайдете, сами хлебнете…

Открылась дверь кабинета, и из глубины комнаты прозвучало как-то тихо и совсем буднично, не по-военному.

– Грошев Виктор Федорович, зайдите.

Капитан шагнул в кабинет. Напротив за столом сидело двое в штатской форме – в костюмах, в белых рубашках, галстуках. Грошев вытянулся по стойке «Смирно!», представился.

– Присаживайтесь! – сказал один из сидевших за столом.

Второй, который постарше, открыл папку.

– Виктор Федорович Грошев, капитан. Выпускник разведфакультета Академии имени Фрунзе. Кавалерист, между прочим, – говоривший с улыбкой кивнул соседу за столом. Тот оживился.

– Где служили?

– Второй гвардейский кавалерийский корпус генерал-майора Льва Доватора.

Работник ЦК удовлетворенно кивнул:

– На фронте с ноября 1941 года, – продолжал читать первый. – Окончил Чкаловское кавалерийское училище. Командир сабельного взвода, заместитель командира эскадрона.

– Где принимали взвод?

– Да здесь, под Москвой. На марше, считай, и принимал.

– По списку бойцов человек двадцать было? – со знанием дела спросил сотрудник ЦК.

– Девятнадцать кавалеристов…

Задававший вопросы умолк, словно вспоминая о чем-то своем, а потом спросил:

– Сколько лет вам тогда исполнилось?

– Восемнадцать…

Да, так оно и было. Через неделю после своего восемнадцатого дня рождения Виктор получил звание лейтенанта кавалерии и убыл на фронт, под Москву. Из 36 молодых командиров – выпускников Чкаловского училища половина попала в 1-й кавкорпус генерала Павла Белова, вторая половина – во 2-й корпус генерала Льва Доватора.

Программа обучения в училище была укороченной, всего пять месяцев, но прибывшие в войска лейтенанты не выглядели «зелеными» новичками. Конечно, боевой опыт предстояло накопить, но премудрости кавалерийского дела молодые комвзвода знали не хуже «старичков». Ведь до поступления в военное училище все они занимались конным спортом.

Виктор Грошев в своем родном городе Карсун, что в Ульяновской области, занимался в клубе «Ворошиловских всадников». Были такие клубы в системе ОСОАВИАХИМА. Работал с ними опытный кавалерист, их земляк, участник боев с японцами у озера Хасан. Он научил ребят не только умело держаться в седле, ездить верхом, но и ухаживать за лошадью. Без устали повторял: берегите коня, он вас на поле боя доставит, из-под огня вывезет.

С первых занятий их учили, как подойти к лошади, как ее поседлать. Казалось бы, что тут мудреного, забросил седло, подтянул подпруги, да и дело с концом. Ан нет. Во время седловки надо следить, чтобы под потник седла не попали какие-либо посторонние предметы, иначе беда: во время езды можно набить спину коня. Да и само седло следует класть умеючи. Не сразу на свое место закидывать, а опустить сначала на холку, потом подвинуть так, чтобы выпрямился подвернутый волос на спине. Правила вроде бы простые, не мудреные, но их надо знать и точно исполнять.

А уход за конем… Это же ежедневная круговерть. Кормить, поить, чистить боевого друга три раза в день. Дождь, снег, мороз, а лошадь надо вывести на улицу, на коновязь, замыть копыта, дать овса, напоить.

Ну и занятия, конечно, с утра до позднего вечера: основы джигитовки, умение ездить без седла и в седле, освоение шашки. Он до сих пор помнит упражнение по круговому вращению шашки. Постоянные тренировки закаляли кисть, делали ее подвижной и гибкой. А резкий взмах руки сверху вниз, чтобы клинок делал полный круг. Без освоения этого коронного приема невозможно представить кавалериста, тем более командира-конника. Ведь важно было не только овладеть мощным рубящим ударом по врагу, но при этом уберечь и собственную лошадь. Известно, что любое неловкое движение всадника могло стоить коню отрубленного уха или рассеченного крупа.

Всем этим кавалерийским премудростям Грошев научился в родном Карсунском клубе, а потом в военном училище.

Первое боевое крещение командир сабельного взвода лейтенант Виктор Грошев получил зимой сорок первого – сорок второго годов. В декабре кавалерийские дивизии кавкорпуса под командованием генерал-майора Льва Доватора сосредоточились в лесах под Кубинкой. Им была поставлена задача войти в прорыв, сделанный советскими войсками во вражеской обороне, и ударами по тылам 4-й немецкой армии содействовать наступлению наших частей в направлении города Руза.

После войны, уже в Военной академии им. М. В. Фрунзе, он узнает, как развивались события на фронте в целом. А тогда восемнадцатилетний комвзвода запомнил ледяную стужу, снега, метели и бои, бои… За деревни Житятино, Тимонино, Сафониху. Атаки конников в тылу армии для немцев были неожиданные, яростные, разгромные. Однако и кавалеристы несли большие потери. Тем не менее активные действия 2-го гвардейского кавкорпуса в значительной степени облегчили наступление 5-й армии генерал-лейтенанта Л. Говорова.

А потом был еще один рейд, в январе 1942 года. Корпус получил приказ овладеть железнодорожным узлом Шаховская, и дальше вести наступление на Гжатск. Там впервые лейтенант Грошев узнал, что такое пикирующие бомбардировщики «Юнкерс», броски по лесным дорогам и полям на полсотни километров за переход. И вновь ожесточенные бои за неизвестные села Куклово, Быково, Среда, стремительные налеты на немецкие гарнизоны, преследование отходящего врага.

В зимних боях сорок первого – сорок второго годов корпус понес большие потери и был выведен на переформирование в город Нудоль, что в Подмосковье. Из 36 молодых лейтенантов, прибывших из Чкаловского кавалерийского училища, в строю осталось всего 12 человек. Среди них был и Виктор Грошев. Из боев он вышел жив, здоров и невредим.

«Повезло», – подумал тогда комвзвода. Но он еще не знал, что война не любит везунчиков.

– Виктор Федорович! – сказал один из сотрудников ЦК. – Товарищ капитан!

Воспоминания отлетели, словно испуганная птица, и вновь перед ним строгий кабинет на Старой площади и двое в черных костюмах.

– У вас орден Отечественной войны первой степени.

– Да, это за рейд по тылам в сорок втором.

– Вы оказались там? – спросил тот, который помоложе.

«Он точно кавалерист или хорошо знает путь корпуса Доватора, – подумал Грошев. – Ибо человек, далекий от кавалерии, вряд ли поймет эту фразу, про то, что он оказался там. Где там? А ответ донельзя прост, если ты очутился в захлопнутой ловушке в зимних, заснеженных лесах Смоленщины».

Случилось это в ноябре 1942 года. Наши войска перешли в контрнаступление под Сталинградом, а Ставка Верховного для содействия этому успеху проводила частные операции. Одна из них – наступательная операции по ликвидации Ржевско-Сычевского выступа и разблокированию железной дороги Москва – Великие Луки.

К сожалению, немецкая разведка своевременно вскрыла сосредоточение наших сил, и действенного прорыва обороны не получилось. Ввод 2-го гвардейского корпуса был не обеспечен, и конники с большими потерями сами завершали прорыв. Группа кавалеристов корпуса в составе примерно трех с половиной полков ночью в конном строю сумела проскочить между опорными пунктами врага и вышла в тыл противника. Кавгруппу возглавил комдив полковник П. Курсаков. Она перешла к партизанским диверсионным действиям.

В составе этой группы со своим взводом оказался и лейтенант Грошев.

Позже о днях, проведенных в тылу врага, он будет вспоминать так: «Условия, в которых нам приходилось воевать, были крайне тяжелыми. Стояла суровая, морозная зима. Жили в шалашах, костры разжигали только днем. Ночью делать этого было нельзя, они могли привлечь внимание немецких летчиков. Почти два месяца не снимали с себя одежду.

Кончилось продовольствие. Изредка с самолетов нам сбрасывали сухари, колбасу, концентраты. Но основной пищей была конина. Варили ее часами, иначе не разжевать. От бескормицы начался падеж лошадей.

В ходе боевых действий появлялись раненые, больные. В одной из вылазок немецкая пуля попала мне в кисть руки. Ранение вроде бы и легкое, но рука распухла, болела, не заживала.

Решено было вывезти больных и раненых самолетами на Большую землю. Нас разместили в шалашах и в землянках заброшенной базы партизанского отряда „Сычевский“. Ждали самолеты, ночью жгли сигнальные костры, но они не прилетали.

Вместо них появились немцы. Местонахождение лазарета выдал сбежавший к фашистам предатель. Каратели окружили лагерь с трех сторон. Бой длился больше часа. Немногим, кто мог двигаться, удалось спастись».

Одну из групп раненых, которые были способны держать оружие, возглавили командир эскадрона Дьяченко и взводный Грошев.

«Пьяная орда, в которой немецкая речь перемешивалась с русской, стала просачиваться на территорию лагеря, – напишет в своих мемуарах командир кавалерийского полка полковник Савва Журба. – В землянки с тяжелоранеными полетели гранаты…

Слабодян, Рожков, Дьяченко, Грошев знали, что люди, которых они объединили, в плен не сдадутся и молить о пощаде не будут.

Раненые конники (многие из них передвигались с помощью самодельных костылей) залегли за поваленными соснами.

– Огонь! – скомандовал Слабодян.

Во врага полетели последние гранаты. Нападавшие несли потери.

Левее атаковала группа Дьяченко и Грошева. Противник стал отступать, и этой растерянности было достаточно, чтобы вырваться из кипящего ада в спасительный лес. Обессиленные, обходя вражеские засады, кавалеристы во главе со Слабодяном пять часов петляли по заснеженному лесу, пока не вышли на партизан из отряда „Мститель“.

К рассвету в партизанском лагере появилось еще двадцать человек под руководством Дьяченко и Грошева…»

Командование кавгруппы, узнав о трагедии с ранеными, прислало к партизанам связных, которые вывели конников к своим. Теперь они были вновь в составе родных эскадронов.

А вскоре пришел приказ кавалеристам на выход из тыла. Лейтенант Грошев был включен в состав оперативной разведгруппы штаба дивизии.

Бойцы и командиры передвигались только по ночам, стараясь не ввязываться в крупные огневые стычки с фашистами. Опергруппа, в которую входил Грошев, занималась поиском безопасных маршрутов, мест перехода через дороги.

Наступила третья ночь. Конники вновь были в дороге. Виктор шел в хвосте штабной колонны. По цепочке прошелестела команда: «Лейтенант Грошев с двумя бойцами, вперед!»

Пистолет в кобуре, автомат на груди, палка, которая помогала не застрять в глубоком снегу, – в руке. В таком виде предстал он перед начальником штаба дивизии. Выслушал приказ: выдвинуться в северном направлении и разведать обстановку. Начштаба предположил, что, возможно, они уже вышли к своим.

Грошев, его коновод Шепелев и еще один боец-разведчик двинулись вперед. Где-то вдалеке слышалась редкая стрельба, в воздух взлетали осветительные ракеты. Прошли с километр пути, пересекли две свежие лыжни, но людей не встретили. Возвратились и пошли по дороге, протоптанной колонной. Через некоторое время их остановил окрик:

– Стой, кто идет?

– Свои…

– Кавалеристы, что ли?

Стало ясно, что они вышли к своим. Дозор пехотинцев указал им путь к населенному пункту Бабоеды.

Так во второй половине января 1943 года конники возвратились из рейда по тылам врага. Газеты написали об их рейде как о коллективном подвиге. Многие были награждены. Лейтенанту Виктору Грошеву вручили орден Отечественной войны I степени.

После отдыха и пополнения их кавдивизия 2-го гвардейского кавкорпуса вновь оказалась на фронте. Их передали в состав Западного фронта. За шесть ночных переходов конники прошли свыше двухсот километров и сосредоточились за боевыми порядками 11-й гвардейской армии генерала Ивана Баграмяна. Здесь, в боях за город Карачев, помощник начальника штаба дивизии по разведке старший лейтенант Грошев получил два тяжелых ранения и контузию. После долгого лечения чудом остался в строю, умолил начальника госпиталя изменить первоначальный диагноз и был направлен в 3-ю запасную кавалерийскую бригаду, командиром маршевой роты.

Неоднократно пытался вернуться на фронт, но неудачно.

В 1946 году завершил обучение в Краснознаменной высшей кавалерийской школе им. С. М. Буденного. А в следующем году поступил в Академию им. М. В. Фрунзе. В 1950-м выпустился с дипломом и золотой медалью.

– Ну что, Виктор Федорович! Не застоялись вы в стойле? – усмехнулся сотрудник ЦК постарше.

Грошев удивленно взглянул на него.

– Я имею в виду, не засиделись на академической скамье. Как-никак пять лет учитесь с небольшим перерывом.

Своего коллегу поддержал другой.

– Боевой офицер, фронтовик, не устали по аудиториям… – сотрудник оборвал фразу.

– Штаны протирать, – откровенно и прямо продолжил Грошев. – В войска готов хоть завтра. Для этого и учился.

ЦКовцы удовлетворенно заулыбались.

– Что ж, это честно, по-офицерски. Только вот не все ваши товарищи так считают. Ладно, мы подумаем, как дальше с вами поступить.

Подумали. И решили не в Военно-дипломатическую академию их отправлять, а на высшие академические курсы офицеров разведки Генерального штаба. Учились год, но напряженно и интенсивно. Давали только иностранный язык и агентурную подготовку. «Даже марксистско-ленинской подготовки не было», – признался как-то Виктор Федорович.

Грошев окончил ВАК в 1951 году и сразу же его взяли в англо-американское управление ГРУ. Началась подготовка к зарубежной командировке.

…В 1953 году он выехал в Англию. Должность самая скромная – референт аппарата военного атташе. Виктор Федорович уже был майором, но ему приказали одеть капитанские погоны. Чтобы не вызывать вопросов и подозрений. Такое «понижение в звании» он воспринял спокойно: надо – значит, надо.

Никаких вербовочных задач не ставили. Да это и понятно: первая поездка за рубеж, да еще в Британию, надо было осмотреться, «въехать» в обстановку, набраться опыта.

Правда, несмотря на молодость и неопытность, ему дали на связь одну из самых ценных агентурных групп резидентуры – группу Орсена. Возможно, это случилось потому, что групповод был уже «матерым» агентом, работал с нашей разведкой еще со времен войны. В этот разведколлектив, кроме Орсена, входили трое ценных источников: один работал в министерстве вооружения, второй – в Центре, где разрабатывалось биологическое и химическое оружие, третий трудился в Портсмуте и занимался военно-морской тематикой. Жена Орсена исполняла обязанности связного.

По своим оперативным возможностям это была поистине фантастическая разведгруппа. Достаточно сказать, что двое агентов группы удостоились за свою работу высших наград Советского Союза – орденов Ленина, а также ордена Красной Звезды. И сегодня в музее ГРУ на одном из стендов выставлены их награды. Под ними скромная надпись: «Ордена агентурной группы лондонской резидентуры».

Бывая в музее, полковник в отставке Виктор Грошев подолгу задерживался у стенда. Да, действительно, замечательная была командировка. Приехав в Лондон референтом аппарата, Виктор Федорович стал помощником, а потом и старшим помощником военного атташе. Надо сказать, подобное встречается не часто. И хотя, как мы уже сказали, ему не ставились задачи по вербовке агентов (хватало дел по руководству группой Орсена), Грошев сумел привлечь к сотрудничеству руководителя одной из местных фирм. Ценен он был тем, что его компания занималась военными заказами.

Когда первая командировка подходила к концу, за успешную работу в Англии Виктора Федоровича представили к ордену. Однако представление попридержали, и Центр предложил на выбор: либо награда, либо квартира. Шел 1957 год. В Москве у Грошева ни кола ни двора. Он выбрал квартиру на Большой Молчановке. В двух комнатах жил сосед, тоже офицер-разведчик, а еще две достались Виктору. Что ж, как модно было тогда писать в газетах, заслуженная награда нашла героя.

После удачного зарубежного дебюта Грошева оставили в центральном аппарате ГРУ, в родном англо-американском управлении. Однако долго в Москве он не задержался. Уже через два года его вновь командировали в Лондон. Должность военного атташе по-прежнему занимал генерал Иван Ефимов, под руководством которого Виктор Федорович работал в первую командировку. Иван Павлович к разведке не имел ровным счетом никакого отношения. Он осуществлял представительские функции, а вот его старший помощник Виктор Грошев занимался агентурной деятельностью.

Думается, подобное распределение обязанностей не было секретом для спецслужб Великобритании. Подтверждением тому сообщения в британской прессе. Одно из них явно указывает на принадлежность Грошева к разведке.

«Вчера в газете „Санди телеграф“, – писали англичане, – была помещена примечательная фотография работников советского посольства в Лондоне… Неприметно, на заднем плане стоит полковник Грошев, кавалерист и помощник военного атташе. Это он… является ответственным за советскую разведку в Великобритании.

Серьезный, дружески настроенный мужчина, полковник Грошев крепко засел в Лондоне в качестве сотрудника ГРУ советской системы военной разведки. Между тем его начальник генерал-майор Ефимов продолжает отрицать, что его помощник занимается шпионажем».

Нет сомнений, что эта утечка в прессу сделана с легкой руки английской контрразведки. Но, как говорят, не пойман – не вор. Грошев действовал осторожно, умело, профессионально. Успешно провел вербовку ценного агента, который проходил службу в штабе Гринвичского арсенала. У него был доступ к материалам самой высокой секретности.

По итогам второй командировки Виктора Федоровича наградили орденом Красной Звезды.

И вновь – работа в Центре, сначала помощником начальника управления, потом начальником англо-канадского направления.

Служба, как говорится, шла своим чередом, и вот однажды вызывает его к себе начальник управления генерал Валентин Мещеряков. Они давно знали друг друга: в Лондоне Мещеряков приехал на смену Грошеву, когда у того закончилась командировка, а через два года было все наоборот – Виктор Федорович менял Валентина Ивановича. Теперь Мещеряков его начальник, но, несмотря на это, отношения у них оставались дружескими.

Словом, Грошев прибыл к начальству. Мещеряков усадил его и задал вопрос, который давно мучил и самого Виктора.

– Скажи мне, сколько ценных оценок за год получила канадская резидентура? – спросил генерал.

Он, разумеется, и сам прекрасно знал ответ на этот вопрос. Но, видать, хотел услышать столь занимательную цифру из уст Грошева.

– Да ее и произносить… – замялся Виктор.

– Вот именно, стыдно ее произносить. Восемь ценных оценок!.. Всего-навсего.

Начальник управления замолчал. Грошеву тоже нечего было сказать. Да и что тут скажешь.

– Значит так, – наконец после долгой паузы произнес генерал. – Принято решение послать тебя в Канаду военным атташе и руководителем разведаппарата.

Мещеряков пристально смотрел на Грошева, пытаясь понять, как воспримет его слова Виктор. Он воспринял их, как должно офицеру – с пониманием и благодарностью. Получив согласие, начальник управления предупредил.

– Учти, Виктор, Оттава – это тебе не Лондон. Городок по нашим меркам малый. Все как на ладони. Работать тяжело. Так что легкой службы не обещаю.

А он и не ждал легкой службы. Тогда на кой ляд его туда посылать?

«Канада, – вспоминал Виктор Грошев, – страна с особым контрразведывательным режимом, – КРОшники работают жестко и профессионально, покрепче, чем в Англии. Местные живут достаточно обеспеченно, и найти, завербовать человека на материальной основе очень тяжело, а на идейной практически невозможно. Там запросто сломаешь себе шею и вербовку не проведешь.

После предательства Гузенко столько лет прошло, а там все его помнили и на нас косо смотрели. Оттава действительно городишко маленький. Куда ни поедешь, все тебя видят.

В Лондоне три аппарата атташе, в Канаде – один, и тот небольшой. Тем не менее мы за дело взялись крепко. За первый год резидентура дала 36 ценных оценок, провели две вербовки».

Таким же напряженным был и следующий год. А в 1970-м случилось несчастье. От перегрузок, волнений у резидента Виктора Грошева не выдержало сердце, случился инфаркт. Его срочно поместили в канадский госпиталь. Круглосуточно у его постели дежурили сотрудники посольства, аппарата военного атташе. Как только стало возможным переправить его в Советский Союз, на самолете доставили в Москву. Сначала лечили в госпитале им. Мандрыка, потом был реабилитационный период. А вскоре, после выхода на службу, его пригласил к себе начальник управления кадров генерал Изотов. У него в кабинете уже находились генерал Валентин Мещеряков и начальник медслужбы ГРУ Яков Брюханов.

С «главным врачом» военной разведки Виктор Федорович был знаком давно, еще с фронта. Они служили в одной дивизии. Яков Васильевич командовал медицинским эскадроном.

– Мы хотели бы с вами побеседовать, – начал издалека Изотов. – Дело в том, что замены пока нет. Не смогли бы поехать снова в Канаду. Ненадолго. Месяца на три-четыре…

Грошев согласился. Быстро собрался, на самолет и в Оттаву. Конечно, эта поездка не ограничилась тремя месяцами, и в работу пришлось впрягаться по полной. Ведь он руководитель разведаппарата и не в турпоездку сюда приехал. Через восемь месяцев ему, наконец, нашли замену, он возвратился на Родину и тут его догнал второй инфаркт. Опять госпиталь им. Мандрыка.

Когда возвратился на свое рабочее место в ГРУ, уже сам ждал вызова в кадры. Генерал Изотов вновь пригласил его к себе на беседу. Всесильный кадровик по-прежнему был внимателен, но речь генерала прозвучала как приговор.

– Думаю, вы понимаете, что уже не перспективны для зарубежной работы, – сказал он.

Конечно же, Виктор Федорович понимал это, как никто другой. Было обидно и горько, но кадровик оказался прав: какой из него теперь резидент с двумя инфарктами.

– Не хотите поработать в академии? – предложил Изотов. – Знаний, опыта у вас достаточно.

Так он оказался в Военно-дипломатической академии, на первой кафедре. А когда в 1979 году уволился с военной службы, перешел в другое подразделение, в научно-исследовательский отдел, и отработал там еще 26 лет. За эти годы подготовил много научных работ, монографий, провел исследований. Среди них и специальные работы, такие, к примеру, как «Доброжелатели и их использование в разведке», и исторические – книга о легендарном начальнике разведуправления Красной Армии Якове Берзине. Учебные пособия, написанные Виктором Федоровичем Грошевым, и сегодня помогают в подготовке новых поколений разведчиков.

Комбриг по имени Октябрь

Казнь фашистского наместника Гитлера в Белоруссии Вильгельма Кубе, без сомнения, является одной из самых громких и дерзких операций Великой Отечественной войны. Участницы уничтожения фашистского палача Мария Осипова, Елена Мазаник, Надежда Троян были удостоены высокого звания Героев Советского Союза и стали известными на всю страну. Об этом подвиге партизан написаны книги, многочисленные статьи, сняты документальные и художественные фильмы, проведены тщательные исследования. Казалось, не осталось никаких загадок в этой героической истории.

Оказывается остались. Сегодня доподлинно известно, что подобраться к Кубе пытались многие. И потом, когда он был взорван, разгорелись нешуточные страсти, настоящее противостояние между военной разведкой и НКВД. Каждая из этих служб претендовала на лавры победителя.

Марию Осипову на Лубянке допрашивали всесильный начальник Смерш Абакумов, министр госбезопасности Белоруссии Цанава. Но Осипова оказалась крепким орешком. Она твердо стояла на своем: «Нами руководила воинская часть, где начальником Федор Федорович Кузнецов». То есть речь шла о военной разведке. Однако не сам же генерал-лейтенант Кузнецов выезжал в леса под Минском, чтобы проинструктировать Осипову. По его поручению эту спецоперацию готовил малоизвестный Дмитрий Ильич Корниенко (партизанский псевдоним Дима). Его настоящее имя Давид Ильич Кеймах, воинское звание – капитан, должность – командир разведывательно-диверсионной бригады.

…На дворе стоял июль 1941 года. Старший инженер научно-исследовательского института артиллерийских приборов РККА Давид Кеймах возвращался с работы. На остановке вошел в трамвай и увидел сидящего на заднем сиденье начальника отдела их института Григория Линькова. Тот приветливо махнул рукой, приглашая присесть рядом. Кеймах опустился рядом.

– Ты что такой угрюмый, Давид?

– И не спрашивай, Григорий Матвеевич, – отмахнулся Кеймах. – Ходил в военкомат. На фронт просился.

– Не взяли?

– Нет. Сказали, у вас бронь, Давид Ильич. Да и здоровьем слаб.

Линьков ничего не ответил на это. Промолчал. А Кеймах с надеждой посмотрел на старшего товарища. Ходили слухи, что Линьков наконец добился своего: настойчиво писал одно за другим заявления в ЦК ВКП(б), а потом – на имя И. Сталина. Это возымело действие. Его отправили в распоряжение Разведуправления Генштаба Красной Армии. Григорий Линьков участвовал в партизанском движении в Гражданскую войну, в прошлом охотник, прошел спецподготовку в качестве командира партизанского отряда. Позже все это позволило ему стать одним из видных руководителей партизанской борьбы в тылу врага.

Кеймах прямо спросил Линькова о формировании партизанского отряда в тылу врага. Тот не стал отрицать и сообщил, что подбирает комиссара. «Возьми меня», – попросил Давид. «Пиши рапорт!» – был ответ. Позже Линьков вспоминал: «Комиссаром всякого не возьмешь: мало, чтобы человек был храбр, честен, умен, он должен обладать острым даром обаяния, уметь доходить до самого сердца бойца». Кеймах обладал этими качествами. Вскоре его назначили комиссаром отряда, он взял себе псевдоним – Корниенко (фамилия друга, старого коммуниста), а имя – Дмитрий.

Давид Ильич родился 7 ноября 1906 года в Одессе в семье сапожника и портнихи. Жили скудно, грамоте учился у старших братьев, был с детства трудолюбив, настойчив. Рано начал работать учеником повара, одновременно учился на рабфаке. В восемнадцать лет стал комсомольцем, был пионервожатым. Заведующий столовой, где работал Давид, узнав, что Кеймах родился в день Октябрьской революции, назвал его Октябрем. Теперь на работе все стали его так называть, и даже в комсомольском билете записали: Кеймах Октябрь Давид Ильич.

Давид был типичным представителем молодежи того времени. Без отрыва от работы учился на рабфаке, был депутатом Одесского горсовета. В 1927 году поехал в Москву как делегат VII Всесоюзного съезда профсоюзов работников питания. С 1929 года – член ВКП(б). Давид поступил в Московский электромашиностроительный институт (переименованный в Московский институт связи). Одновременно был практикантом-рабочим на электрозаводе и заводе «Динамо», секретарем парторганизации.

В новом, 1930 году Давид женился на студентке того же института Галине. Через год родилась дочь Валя. В 1932 году он был зачислен в аспирантуру, работал одновременно ассистентом, а затем преподавал электротехнику. Вскоре его назначили завучем, а позже – директором Центральных курсов повышения квалификации инженерно-технических работников института.

В 1938 году, после окончания аспирантуры, Давид был призван на военную службу и в звании младшего лейтенанта зачислен в 22-й запасной артиллерийский полк. Но в связи с обострением туберкулеза отозван из части и направлен старшим инженером в Научно-исследовательский институт артиллерийских приборов РККА.

…В августе в лагере при разведотделе Западного фронта партизаны прошли спецподготовку. В ночь на 17 сентября 1941 года отряд Линькова, сформированный из 54 человек, на 8 самолетах ТБ-3 вылетел в направлении белорусского Полесья. Снарядили отряд хорошо: боеприпасы, взрывчатка, радиостанции, продовольствие, медикаменты и т. д. были упакованы в 21 грузовой мешок. Главные задачи – ведение разведки по территории Белоруссии, организация диверсий на железнодорожных и шоссейных магистралях. К сожалению, обстоятельства сложились так, что десантирование, по словам Димы, прошло «крайне неудовлетворительно». Отряд был десантирован не там, где намечалось, с большим разбросом, в радиусе 100 км от Орши до Березины. Был сильный ветер и непогода. Два самолета повернули обратно, четыре – пропали. Во вражеский тыл были выброшены всего 35 человек. Пропал весь груз с рацией, погибли радисты с шифрами. Эти обстоятельства крайне затруднили сбор отряда.

Григорий Линьков (псевдоним Батя), будучи знатоком леса, охотником, долго блуждал в поисках людей, пока не встретил своих.

Кеймаху повезло. Четыре дня искал он своих в районе высадки, шел в район предполагаемой базы без карты, пытаясь найти местных партизан. Наконец, в деревне Пуськи встретил трех своих бойцов: Битлова, Захарова, Ковалева, позже других, а также десантника Аминева с группой окруженцев. Другой присоединившейся группой стал отряд батальонного комиссара Антона Бринского. В числе этих 25 человек был старший лейтенант Василий Щербина, чья разведгруппа погибла. Затем нашлись еще семь десантников и 24 окруженца, а также отряд из 30 человек во главе со старшим лейтенантом Басмановым.

За эти недели Дима сформировал отряд. А спустя некоторое время был найден и командир Линьков. Комиссар представил Бате действующий отряд численностью более 100 человек.

Дима любил людей, был с ними прост, его слова не расходились с делами. Батя позже будет вспоминать: «Особенно любила Кеймаха молодежь. В лагере на отдыхе он всегда был окружен ребятами, разговаривал с ними, шутил, они поверяли ему свои самые задушевные тайны. Он умел вовремя поговорить с человеком, вовремя помолчать, вовремя поддержать… Однако панибратства он никогда не допускал: его любили и уважали, подчинялись ему беспрекословно и охотно. Авторитет Давида держался еще на том, что он и в бою был впереди подчиненных».

До восстановления связи с Москвой деятельные и энергичные командиры не теряли времени. Батя, будучи опытным партизанским командиром, не засиживался на одном месте, а постоянно переходил с одного места на другое. В населенные пункты заходили редко, посылая два-три человека за продуктами, а когда немцы нападали на след, устраивались многокилометровые марши. Партизаны уходили на запасные базы, запутывали следы. Такая тактика сохраняла жизнь людям.

В начале ноября 1941 года немцы провели против отряда Бати карательную операцию. Пришлось отходить в глубь Березинских болот. Было холодно, сыпал снег, партизаны проваливались в вязкую жижу по колено, по пояс. Мокрая одежда мерзла, коробилась, хрустела на каждом шагу. Диме с его больными легкими было тяжелее других. Когда выбирались на лесной островок, делали привал. Есть было нечего, кипятили воду с болотной травой. Трое суток партизаны в болотах реки Березины, уходя от преследования немцев, искали щели в гитлеровском кольце. Руководством отряда было решено разбить его на группы, заставив врага распылить свои силы по разным направлениям, уходить в труднопроходимые места.

В Центр, к своим, через линию фронта были отправлены, одна за другой, три группы для доклада о деятельности отряда Бати и установления связи с Москвой.

Кеймах со своей группой вышел из окружения. Связь с Батей была прервана, так как некоторые группы погибли, базы были уничтожены.

Переход через линию фронта был трудным. В своих записях, уже в Москве, Давид напишет: «Карты не было. Шли с проводниками, двигаясь днем лесом, ночью – по дорогам. В большинстве деревень Белоруссии и Смоленской области была местная полиция. Почти ежедневно были стычки с карателями, теряли людей. Начались холода. Продовольствием разживались за счет противника, иногда просили у населения… Дима строго предупредил ничего не брать в деревнях самовольно». И далее запись: «Продвигаясь дальше, мы встречали хороший прием со стороны населения».

Полтора месяца группа пробиралась к фронту, оставляя раненых в деревнях и других партизанских отрядах. В это время шла битва за Москву. Наши войска отогнали немцев от столицы. 15 января 1942 года Дима с оставшейся группой из пятнадцати человек перешел линию фронта. Добравшись до Москвы, доложил Центру о боевых действиях отряда Бати. Оказалось, что Щербине с частью отряда удалось тоже перейти линию фронта, а из посланных Бринским трех групп в живых остался лишь один майор Диканев. Он добрался до Москвы в конце февраля.

Два месяца в Москве пролетели быстро: отчеты, лечение, учеба и отбор людей для выполнения новых заданий. Жена Галина и дочь Валя были эвакуированы в глубь страны, и увидеться с родными Давиду Ильичу не удалось. Остались письма, которые он писал жене и дочери перед вторым вылетом в тыл врага. Это исторический документ, живое слово солдата. Вот письмо к дочери.

«Валенька, дорогая моя девочка! Очень соскучился по тебе. Хотел бы тебя видеть, но, к сожалению, сейчас это невозможно. Фашисты находятся на нашей земле и их нужно скорее изгнать из всех мест, куда они проникли, вот твой папа в числе миллионов бойцов дерется с фашистской гадиной, чтобы не дать им возможности издеваться над нашими стариками, матерями и такими детьми, как ты.

А ты, дорогая Валюшка, в свою очередь, помогай родной стране в скорейшей победе над врагом, учись прилежно и хорошо, крепи и закаляй свое здоровье и всем сердцем ненавидь фашистских извергов. Помогай маме.

Как ты учишься? Как твое здоровье?

Дорогая моя дочурка, крепко-крепко целую тебя.

Твой папа».

А так он писал жене:

«Галинька, дорогая! Мне не удастся здесь много побыть и тебя увидеть. Наверное, даже не дождусь твоего письма. Ты не горюй, что мы сейчас не увиделись. Держи себя крепко и Валюшу нашу расти в ненависти к фашистским мерзавцам. О, если бы я тебе рассказал, что творят эти цивилизованные дикари! Но уж и мы им тоже житья не даем, особой любовью мы у них не пользуемся. Вот и сейчас опять отправляюсь на них, чтобы не дать им ни минуты покоя ни днем, ни ночью».

В марте 1942 года Центр вторично послал в тыл врага Давида Кеймаха с группой из пяти человек. Разведчики удачно приземлились на территории Белорусского государственного заповедника. Через три дня они вышли на базу Бринского. Встреча была радостной и теплой. С Димой прилетели Василий Щербина (Бородач), инструкторы минно-подрывного дела Семен Климашин, Яков Каждан и радист Николай Золочевский. Также привезен был груз (четыреста килограммов тола, мины, другие боеприпасы и т. д.). Дима шутил: «Говорят, комиссар – душа отряда. Ну, а как же без тела существовать? Душе без тела неудобно, даже неуютно, как-то нехорошо. Вот мы и стремились с небес на землю».

С прибытием Кеймаха, Щербины и других наступил новый этап в жизни отряда. Наличие связи с Центром обеспечивало помощь оружием, взрывчаткой, специалистами, возможность передачи и получения важных данных, указаний из Москвы. Центр нацелил отряд не только на выполнение разведывательных задач, но и на оказание всесторонней помощи местным патриотам в развертывании партизанского движения.

Щербина и Кеймах после удачного приземления направились на участок, где проходила железнодорожная магистраль, снабжавшая фашистские войска, осаждающие Ленинград. Отряд, выросший до двухсот человек, был разбит на боевые группы, которые рассредоточились вокруг дороги Вильно – Молодечно – Полоцк, и начали активную боевую деятельность.

Численность отрядов росла, и они объединились под общим оперативным руководством в бригаду, налаживались надежные связи с населением. На их боевом счету были уже два десятка пущенных под откос эшелонов противника, уничтожены несколько десятков машин и самолет, взорвано одиннадцать мостов.

В середине лета бригада по приказу Центра перебазировалась южнее Минска.

23 сентября 1942 года с миной в руках погиб комбриг Василий Щербина, обучавший минеров. С ним погибли несколько бойцов. Дима радировал в Центр 25 сентября 1942 года: «При взрыве мины трагически погиб старший лейтенант В. Щербина. Большая утрата! Ходатайствую о присвоении ему звания Героя Советского Союза…»

Указом от 20 января 1943 года Щербина В. В. посмертно был удостоен этого звания.

Командование бригадой принял Дима. Его бригада действовала в Минской, Барановичской, Витебской областях. Дима докладывал в Центр:

«13 октября. На Минском аэродроме насчитывается до 40 транспортных и разведывательных самолетов противника».

«24 декабря. На ваш запрос о достоверности данных о переброске 40 000 фашистских солдат через Минск на Слуцкое шоссе докладываю, что подсчет велся во время прохождения войск через город. Данные подтверждены сведениями, полученными нами в штабе рейхскомиссариата».

«24 декабря. У деревни Латыно Заславского района захвачен совершивший вынужденную посадку гитлеровский двухмоторный самолет, принадлежащий командующему СС и полиции Центральной России. Штаб в Могилеве».

Центр 31 января 1943 года поздравил Д. И. Кеймаха с награждением орденом Ленина.

Комиссаром бригады стал старший политрук Харитон Хатагов (Юсуп). К этому времени бригада Димы по приказу Центра перебралась ближе к Минску. Проводился комплекс боевых мероприятий, налаживалась связь с местными жителями-железнодорожниками. Партизаны вышли на Минское подворье.

В семье Давида Ильича хранятся воспоминания партизанки Нины Слюсаренко (до замужества Бабынькиной). В отряд ее вместе с Александрой Долмат партизаны вывезли из Минска после выполнения спецзадания. (Им удалось уничтожить более двухсот фашистов в феврале 1943 года.) Встречу с командиром Нина Ивановна описывает так: «Запомнилось его лицо, чистое, белое. Волосы густые каштановые, кудри волнами зачесаны назад. Под густыми бровями выделялись большие красивые карие глаза. Лицо завершали усы. Это они придавали общему обаянию и красоте солидность. А тут еще портупея, планшет, осанка… Все у него было до простоты простое. Валенки, кирзовые сапоги как у всех, обыкновенный полушубок, брюки и гимнастерка из простого сукна были изрядно потертыми. Спал где и все, ел что и все… Никакого высокомерия, никогда не слышала раздраженного тона, повышенного голоса. Никто не видел его озлобленным. Уставшим – да, но всегда уравновешенным…»

О первой благодарности, объявленной командиром, Нина Ивановна скажет: «Больше таких слов о себе и о своей работе я уже не слышала. И в заключение такая чудесная фраза: „Чтобы сохранить бодрость духа у своих бойцов, Дмитрий Ильич пользовался оружием своего ума – шуткой“».

Не только шутка и остроумие отличали его, Димовцы помнят, как командир любил песни, как сам прекрасно пел. А заключительным аккордом в его собственной боевой песне стали разработка плана и организация казни ставленника Гитлера в Белоруссии Вильгельма Кубе.

Уничтожить генерального комиссара Белоруссии Вильгельма Кубе! Так звучала задача Центра. Перед полетом в тыл, в Москве, в Разведуправлении он читал биографию врага белорусского народа комиссара Кубе. Но и представить себе не мог, что получит такой приказ.

Итак, родился палач в Глогау. Изучал историю. Был секретарем консервативной партии в Бреслау. В двадцать восьмом вступил в национал-социалистическую партию и вскоре возглавил ее фракцию в парламенте Пруссии. С тридцать второго года в СС, группенфюрер, активный фашистский деятель. В сорок первом направлен в Минск. Ему поручено насаждать «новый порядок». И тут он сильно преуспел: виселицы на площадях городов, людей отлавливают на улицах и расстреливают. В Минске создано еврейское гетто, концлагерь «Тростинец», где постоянно истребляются люди. Это ему принадлежат слова: «Надо, чтобы только одно упоминание моего имени приводило в трепет любого русского и белоруса, чтобы у них мозг леденел, когда они услышат: Вильгельм Кубе».

Что ж, и действительно леденеет. 7 ноября 1941 года, в годовщину Октябрьской революции, Кубе приказал схватить и расстрелять 15 тысяч минчан. Эсэсовцы рыскают по городам и селам Белоруссии, выискивают голубоглазых и светловолосых детей и вывозят в Германию, давая им новые имена. Какие злодеяния запланировал генкомиссар Кубе на завтра, на послезавтра? Он давно уже заслужил смертный приговор. Но вот как его привести в исполнение.

Задача архисложная. Знал бы Центр, как охраняют этого Кубе.

Тогда Давид Кеймах еще не знал, что подобный приказ из Москвы получил не только он.

Несколько групп, независимо друг от друга, охотились за палачом. Организацией покушения на гитлеровского наместника занимались городские подпольные группы. Кубе и его охрана знали это. Он жил в постоянном страхе перед нависшим возмездием, окружил себя усиленным конвоем, менял маршруты, ездил на разных машинах… Было разработано много вариантов его уничтожения. Но наиболее верный путь достижения цели выбрал Дима и добился успеха. Давид Ильич верил, что среди прислуги Кубе кроме предателей должны быть честные советские люди, которых крайняя нужда и голод заставили идти на эту работу. Вот среди них и надо искать того, кто сумеет выполнить приговор народа.

В феврале 1943 года Дима встретился с руководителем одной из подпольных групп Минска – Марией Осиповой (по кличке Черная), которая еще с осени 1942 года была связана с бригадой Димы. Она имела высшее юридическое образование, была серьезной и мужественной женщиной, членом Верховного суда Белоруссии, вела активную подпольную работу. В начале июня в Минск прибыл зондерфюрер Карл Борман, брат заместителя Гитлера по партии Мартина Бормана. Подпольщикам удалось подложить мину в его машину, и Бормана вместе с охраной разнесло на куски. В Минске начались массовые проверки документов, подпольщики и партизаны насторожились. Осипова поспешила в отряд с сообщением о возможном приезде в Минск верхушки оккупационных властей.