Read the book: «Гибель Марса»

Все было так, но ничто не было именно так.

Глава 1
Черная суббота

Я прилетел в канун воскресенья. На таможне меня окликнули:

– Сператов!.. Викентий!..

За турникетом стоял Леха и улыбался во все тридцать два зуба.

Спилил-таки клыки, весело подумал я, и мы обнялись.

Рядом с газетным киоском торчали два типа, расставив ноги и сложив руки на животе. Один – черный ангел с капюшоном на глазах, второй – юмон с крохотными рожками, просвечивающими сквозь волосы. Черный ангел – нервный, высокий и худой. Юмон – средневес, толстомордый и наглый. К юмонам я давно привык – с ними можно было ладить. Черных ангелов не видел два года. И честно говоря, не видать бы их еще столько же.

– Поехали… – нервно сказал Леха, забирая с транспортной ленты мою сумку и уводя меня из-под всевидящего ока блюстителей закона.

За два года он заметно поправился, возмужал, и его плоское лицо еще больше округлилось. Впрочем, выглядел он неважно – стал бледным, голубые глаза выцвели и под ними поселились тени.

– Неплохое местечко, – заметил я, кивая на пейзаж за окнами, от которого у меня появилось старое чувство одиночества, ведь я родился немного севернее и был рад снова попасть в родные места.

– Давай… давай… – Леха, оглядываясь и не слушая, торопливо подталкивая меня брюхом к выходу.

Мы влезли в его рыдван и потащились по ухабам и рытвинам единственной улице, над которой громоздились темно-зеленые сопки. Небо цеплялось за вершины. Сеял дождь. И все окрест было словно полито лаком. В низине, как зеркало, блестел залив, окаймленный почти черными елями. Угол долины занимал комбинат. А из тонких труб, словно флаги, тянулись белые дымы.

Такие поселки городского типа были во множестве разбросаны по северам Марса. Что-то вроде закрытого королевства – со своей полицией и администрацией, конституционно подчиняющейся федеральной власти. А на деле больше половины продукции в виде редкоземельных элементов уходило в лапы черных ангелов. Человеческая, то бишь марсианская власть старательно закрывала на это глаза, и тема для нашего брата газетчика была табу.

Леха достал из-под сидения бутылку водки, сорвал крышку зубами и произнес:

– За встречу!

Меня передернуло, но я сделал большой глоток. Дело в том… что я бросил пить. Не потому что испытывал проблемы со здоровьем, а потому что все как-то устаканилось – я вел размеренную жизнь – работал с девяти утра до восьми вечера. Получал надбавку за эксклюзивные статьи. А вечером отправлялся на Рублевку, где люди на вечеринках выглядят гораздо лучше, чем ты сам.

Пока я пил, Леха дружески хлопал меня по плечу. А потом неожиданно изменил своим привычкам. Где, спрашивается, его молоко, которым он любил запивать водку? И вообще, где его извечное балагурство? Не отрывая взгляда от дороги, он приложился на секунду больше, чем следовало – будто его мучила неизбывная страсть к бутылке. Мы как раз миновали перекресток и подпрыгнули на кочке. За ивняком прятался полицейский – глаз выхватил привычную униформу. Леха приветственно махнул, едва не выронив бутылку в окно. Полицейский даже не посмотрел в нашу сторону. Наверное, Леха пользовался привилегиями – пунктик для статьи, отметил я.

– А от меня жена ушла… – пожаловался Леха. – С мастером проходки…

– Сочувствую, – осторожно отреагировал я и тут же успокоил: – Не познав пороков, мы не можем оценить добродетель.

Надеюсь, это его утешило. У меня была похожая история, только я старался ее забыть и выкинул все фотографии своей бывшей, потому что они наводили на меня тоску. Целый год я был сам не свой.

– Ничего страшного, – отозвался Леха, – я уже привык. Сейчас грибов нажарим, водки холодной напьемся и согудаем закусим.

– А что такое согудай? – спросил я, потому что не был знаком с местной кухней.

– Согудай – это свежий хариус с зеленью и бочковыми помидорами.

Со времен моего детства на севере появилась новая живность, о которой я не имел ни малейшего понятия.

Меня так и подмывало спросить, что произошло с ним в плену у черных ангелов. Леха словно угадал мои мысли:

– Год… – хохотнул он. – Целый год я промыкался на Бетта-Панторис.

– Ага… – только и сумел я от удивления выдавить из себя.

Бетта-Панторис находилась на расстоянии шести световых лет от Земли. Масса Бетта-Панторис в два раза больше, чем наше солнце и хотя по типу сформированных вокруг Бетта-Панторис планет очень близка к земной галактике, никто не знал, что там есть жизнь.

Возле облупившейся гостиницы были заметны убогие следы цивилизации: ресторан, три бара, пара магазинов и казино. У заправки ржавели автоматы, в которых, не выходя из автомобиля, можно было купить дорожную мелочевку: зубную пасту, туалетную бумагу, спички и прочее. Все древнее, словно из прошлого века.

Больше я ни о чем не успел расспросить. Не проехали мы и ста метров после перекрестка, как дорогу нам преградили не менее древние “жигули”, из которых выскочили трое юмонов и взяли нас на прицел нейтрализаторов – в простонародье глушители мыслей, потому что они не убивали, а только отключали сознание. Леха так удивился, что лишь в последний момент ударил по тормозам, едва не врезавшись бампером в левое крыло «жигулей», и, прижавшись щекой в рулю, стал ждать, что будет дальше. Признаться, и мне стало любопытно, хотя под ложечкой неприятно екнуло. Неужели весь сыр-бор из-за водки?

Наконец дверь распахнулась и показался комиссар местной полиции. Я их узнавал с первого взгляда. В отличие от юмонов – настоящих комиссаров. Все они одинаковые: толстые, неповоротливые, мордатые – хоть в Москве, хоть в Санкт-Петербурге. Кряхтя, он вылез из машины, критически посмотрел на капот и, подойдя к нам в раскорячку, словно у него был свежий геморрой, сказал:

– Ваши документы… Ё-моё!

Я протянул служебное удостоверение. Леха – водительскую карточку. Комиссар, не взглянув, засунул в карман и скомандовал:

– Выходите!..

Леха, покорно вздохнув, покинул машину. Я полез следом. Один из юмонов в качестве улики торжественно нес злополучную бутылку, держа ее за горлышко двумя пальцами.

– Комиссар… – грустно хлюпнул носом Леха, – мы больше не будем…

– Топай, топай… – ответил он, отечески похлопав его по спине. – Видно будет… Ё-моё!

Он, как и любой маленький начальник в это дыре, так стосковался по работе, что выказывал тихую, неподдельную радость.

– Составим протокольчик… – потирал он руки.

– Не надо протокол, – попросил я, представляя, какое впечатление произведет на главного моя фамилия в рубрике “Пьянство за рулем”. – Я из “Петербургских ведомостей”.

– А нам без разницы! – воскликнул комиссар, игнорируя первую часть моей фразы. – Правильно, мальчики! Ё-моё!

Юмоны, караулящие каждое наше движение, дружно кивнули. Еще бы им не соглашаться с начальством – они были так запрограммированы на генном уровне.

– Комиссар, я имею право на один звонок, – напомнил я, когда мы уже сидели в его машине.

– Это где ты такое вычитал, сынок? – спросил он, даже не повернувшись в нашу сторону.

– Закон есть закон… – добавил я не очень уверенно.

Он засмеялся, взглянув на меня в зеркало заднего обзора. Его кокарда и позументы на фуражке блеснули, как сто солнц.

– Закон защищает даже свиней, – высказался Леха и, расхрабрившись, многозначительно хмыкнул.

– Столичные умники… – добродушно отозвался комиссар.

Морда комиссара не внушала никакого доверия. Я развел руками, изображая покорность, а в душе презирая любой закон.

– Вот посидите у нас, тогда вся спесь вмиг слетит! Ё-моё!

Меня это не устраивало. Надо было срочно позвонить Алфену, который мог решить все проблемы. Да, да, Алфен был главным редактором в “Ведомостях”, и я метил в его кресло – не вечен же он. Поэтому мне и надо было быть здравомыслящим и тихим. А слово “пресса” всегда действовала на представителей властей усмиряюще, но почему-то не сейчас.

– Комиссар, это недоразумение… – тихо сказал я, прикидываясь овечкой. – Мы можем заплатить штраф…

– И штрафы заплатите… – заверил он, на этот раз повернувшись в нашу сторону, – но оформить я вас я обязан.

В результате мы приехали в отделение и больше не спорили. Единственное, я пожалел, что так и не отведал местных грибов, о которых мне поведал Леха.

У комиссара были плечи борца и до крыльца он бодро нес перед собой аккуратное брюшко. Еще у него было большое седалище и короткие пальцы, похожие на дорожные сосиски.

– Лучше иметь голову мухи, чем зад слона, – шепнул Леха, когда мы вошли в кабинет.

– А вот это мы сейчас узнаем, – обиделся комиссар, выказывая тонкий слух. – Руки… Руки!.. Руки!!!

На меня навалились трое, и я оказался в наручниках. Леха был прагматичнее – вовремя положил руки на стол. Признаться, я зауважал его еще больше. Он подмигнул мне. Теперь я вообще ничего не понимал. Сплошные загадки. Может быть, у местной полиции такая манера допроса? К моему удивлению юмоны выглушили всю нашу водку и шумно задышали носами.

Содержимое моих карманов оказалось на столе.

– Так… что у нас здесь?.. – комиссар своими коротким пальчиками брезгливо и ловко отсортировал вещи: сотовый оставил себе, ключи от квартиры положил в карман брюк. Но прежде всего отдал мое служебное удостоверение сотруднику, и тот вышел из кабинета.

На Леху комиссар не обращал внимания. Леха был знаком. А значит, они не раз вдвоем лопали водку. Однако этот вывод мне ни о чем не говорил, разве что настораживал.

Затем комиссар обследовал портмоне, вытащил все банковские карточки, визитки, пару записок от моих приятельниц, которые я забыл выбросить, и один презерватив, который я не использовал. Тщательно изучил фотографию моей последней пассии – Катажины Фигуры. И я даже пожалел, что таскал ее фотографию с собой. Большой нужды в этом не было. Разве что из-за преклонения перед женщиной, которая искренне меня любила. Но ради этого можно было и не стараться. Затем мне откатали пальчики, и комиссар, кривясь, долго вникал в информацию на мониторе. Я начал догадываться о причинах задержания. Похоже было, что мы с Лехой невольно стали участниками политических разборок. Дело в том, что этот город контролировали люди (я уже не говорю о черных ангелах), которые не разделяли взгляды “Петербургских ведомостей”.

А, как известно, “Петербургские ведомости” придерживались взглядов партии, стоящей у власти. И меня приняли за нюхача этой партии. Мне же, честно говоря, на политику было наплевать. Я работал за удовольствие, а не за страх, и мне моя работа нравилась.

Затем произошло то, чего я совершенно не ожидал. Стена за комиссаром заколебалась, словно плохое изображение в телевизоре, превратилась в длинный коридор, в глубине которого появились черные ангелы. Я не заметил в руках у них пресловутых “указок”, то бишь ах-пучей. Но двигались черные ангелы очень уверенно. Сегодня же суббота, а не черная пятница, успел подумать я. Это по пятницам в мире творится бардак, к которому невозможно привыкнуть.

В том месте, где кабинет переходил в коридор, образовалась широкая белая щель, в которую легко можно было выскользнуть – зазор между мирами. Не знаю, сообразил ли Леха, но я изготовился к прыжку, хотя мои руки были заведены за спину. Я готов был сунуться к волку в пасть, лишь бы не попасть в лапы к черным ангелам и не стать их черной, хитиновой куколкой.

На лицах юмонов отразилось изумление – вот что значит быть тупоголовыми! Один комиссар что-то сообразил – выхватил из ящика стола пистолет и, повернувшись, влепил пулю в лоб первому ангелу. Тот упал так быстро, словно его дернули за ноги. По крайней мере, мне так показалось. Больше комиссар выстрелить не успел. Второй черный ангел выбросил перед собой руку. Клянусь, она была пустая. Я даже не понял, что произошло. Полицейских, которые стояли за нашими спинами, разбросало, как кегли. Комиссар отлетел к стене и, схватившись за живот, свернулся калачом. А мы с Лехой проскользнули в белую щель.

Это был тот случай, когда равномерность жизни нарушилась божественным проведением – нам угрожала опасность, а в лице черных ангелов пришло избавление. Правда, только не понятно, действительно ли нас с Лехой спасали или это случайное совпадение?

Я ошибся – мы не попали в иной мир, мы не попали к астросам, мы просто вывалились под окно полицейского управления в грязь и бутылочные осколки. Как я и ожидал, полнеба закрывала база черных ангелов без обычной плазменной защиты, и от нее к полицейскому управлению тянулся огромный шланг. Картина была сюрреалистическая. Шланг казался живым. Он покачивался и шевелился, как гусеница, ползущая по ветке.

Если над поселком, когда мы ехали, было просто хмуро, то теперь стало мрачно, как перед бурей. Жители попрятались в ожидании худшего. Видать, они знали что к чему. Комбинат по-прежнему дымил, и дым от него согласно розе ветров уносился на север.

– Бежим! – Леха уже снял с себя наручники. Недаром он вертел в руках скрепку.

Через пару кварталов он возопил:

– Да остановись ты, черт возьми!

Помнится, в былые времена он тоже отставал. А мое стремление переместиться подальше от полиции и от черных ангелов было основано на опыте двухгодичной давности. К тому же за нами следом явно кто-то бежал – не было времени разбираться.

– Да стой же!

Наконец задыхаясь, Леха догнал меня на заднем дворе какого-то бара, испуганные посетители которого прятались под стойкой. Леха сунул скрепку под елочку на наручниках. “Щелк!” – и скоба отскочила. Чтобы освободить мое второе запястье, ему понадобилось еще меньше времени. Я распрямился, массируя руку. На Лехином лице появилась знакомая ехидная улыбка, а в глазах горел прежний азарт. Наконец-то Леха стал тем Лехой, которого я знал на Земле. Правда, мне было не до ностальгических умозаключения, с перепугу я повернулся, чтобы бежать дальше, но тут произошел этот самый сдвиг.

Сколько ни готовься, никогда не угадаешь. Последнее время я, как и все население Марса, кроме, наверное, хлыстов, предпочитал в пятницу валяться в постели ровно до одной минуты третьего. И то это не избавило от нескольких незапланированных приключений. В одном из которых мне сломали два ребра какие-то молодцы, которые ввалились в мою квартиру через стену кладовки. Правда, когда я вернулся в реальность, ребра были целые, хотя и болели. Молодцов так и не нашли. Метаполиция разводила руками, объясняя, что я попал как раз в те три процента преступлений, которые не раскрываются.

Но в этот раз все было по-другому. Во-первых, я понял, что сдвиг не микро, к чему мы все привыкли, а макро, то есть очень длительный. А это значило, что последствия его должны быть непредсказуемыми. В таких случаях даже метаполиция со всеми ее наворотами была бесполезна, потому что клиент чаще всего не возвращался на место переживаний. Статистически таких сдвигов времени происходило не больше двух-трех процентов. Но они все-таки происходили, и наука объясняла это неравномерностью процесса фиолетового сжатия вселенной. А так как сжатие должно было закончиться через миллионы лет, то человечество, кое-как приспособившись к нему, естественно, закрыло глаза на эту проблему и предавалось своим обычным грехам. Значило ли это, что астросы в своих прогнозах относительно нашей судьбы ошиблись, никто не ведал. Думаю, что не ведали и сами астросы.

Не знаю, куда нас отбросило – в прошлое или в будущее, но мы очутились в каких-то развалинах: в выбитых окнах свистел ветер, и сквозь прорехи в крыше серело небо. Леха сообразил, озираясь:

– Это старая база…

– Какая база? – удивился я, полагая, что военные стояли только на полюсах.

– Какая? Какая? – сварливо переспросил он. – Военная! Отсюда до города полторы сотни километров. – Эко нас!.. Ха! – он почесал макушку, на которой уже наметилась лысина.

Дело в том, что временной сдвиг никогда так не срабатывал. От силы метров двести от того места, где он тебя заставал. Поэтому метаполиция вовремя и реагировала. У них были секретные технологии перемещения в пространстве и во времени. В любом случае хоть за ноги, да вытащат. Подразделение было самым закрытым в мире. Уж поверьте моей журналистской информированности – в него не брали даже самых крутых и проверенных шпионов.

– Чего делать-то будем? – спросил я.

– Может, нас назад утянет? – наивно предположил Леха.

– Может, и утянет, – согласился я, – только когда? К тому же там ангелы и комиссар Ё-моё.

– Вот я и о том же, – грустно согласился Леха, разглядывая мусор под ногами.

– Здесь ничего нет, – сказал я, – даже полы сняты.

Действительно, стоило военным уйти, как местное население растаскивало все, что можно было растащить. В данном случае – кроме балок на крыше, потому что они были слишком массивными.

– Я слышал, – неуверенно произнес Леха, – что на таких базах осталось секретное оружие…

– Эх… – вздохнул я, выглядывая в окно, за которым виднелось заросли березы-копеечницы и низина с болотцем, на котором белела пушица, – нам хоть планшетник… – Был бы у нас планшетник…

– А это ты видел! – Леха с важностью полез в карман и достал заветный шарик, в котором крутился правильный многогранник – икосаэдр. – Только что толку – ключа-то нет.

Я радостно засмеялся, а потом обнял и потискал друга, потому что друг выказал наивность. Было бы здорово снова оказаться на Земле, где мы были молодыми, бесшабашными и нас любили женщины.

– Ты что?! Ты что?! – вырвался из моих объятий Леха, – он самый настоящий!

– Откуда он у тебя? – спросил я, отпуская Леху и прикидывая будет ли планшетник сенсацией.

Леха возмущенно покрутил многострадальным носом. Дело в том, что с планшетника все и началось и, похоже, не закончилось. На Земле планшетник мне подарила блондинка, которую убили люди из “кальпы”. К нему действительно нужен был брелок и треугольный ключ, которым можно было открыть глиняный портал – индивидуальный переход. Планшетник можно было отнести к разряду сенсация с большой натяжкой. В сознании людей он стойко ассоциировался с новыми технологиями, но даже к новейшим технологиям рано или поздно все привыкают, тем более, что ничего нового в Тунгусской зоне не появилось. Скорее всего, общественности просто лишнего не показывали. А вдруг ничего лучше планшетника ни марсиане, ни земляне от астросов не получили? Вдруг планшетник и брелок обладают еще какими-то свойствами, а мы и не знаем?

Теперь было понятно, почему комиссар проявил интерес и к Лехе – во-первых, бывший хлыст, во-вторых, имеет планшетник. Правда, Леха не настолько глуп, чтобы всем его демонстрировать. Но жена-то наверняка была в курсе дела. А если вспомнить о мастере проходки… В общем, темная история. Хотя из нее можно что-то высосать. Но во-первых, нельзя было подводить друга, а во-вторых, слишком мелко для серьезной статьи. Разве что каким-то образом связать с черными ангелами? Но главный, как пить дать, зарубит. Да и самому будет стыдно – выдавать Лехины тайны.

– Жаль только ключа нет, – вздохнул Леха, пряча планшетник в карман.

– А это что?! – я торжественно достал из заднего кармана брюк, который не удосужились обыскать полицейские юмоны, заветный ключ с брелком. – Давай планшетник сюда!

А еще говорят, что в жизни не бывает предвидений. Два года ключ с брелком валялись у меняя в столе. Что-то меня подвигло захватить ключ с собой в командировку. Пусть теперь кто-то скажет, что не бывает интуиции!

Я взял в руки планшетник и потер его. То ли мы торопились, то ли что-то сработало не так, но произошло следующее: мы пробили ветхую крышу и, как пробка от шампанского, вылетели из развалин. Аж в глазах потемнело. С планшетником так нельзя было поступать. Почему-то раньше масса нашего тела не сказывалась на перемещении. Может быть, только потому что мы пользовались планшетником на Земле, а на Марсе все было по-иному – карта местности ведь не раскрылась или она раскрылась, а мы не заметили.

– Третий закон Ньютона, – самодовольно изрек Леха, оглядываясь.

Мы висели метрах в двадцати над землей. Вокруг расстилалась каменистая тундра с редкими островками кустарника. На севере она переходила в долину – где-то там лежал городок с комбинатом и сумасшедшим комиссаром Ё-моё, у которого был большой зад и короткие пальчики, а еще дальше из-под ледника вытекала река Белая, которая питала пресноводное море Рифовой долины.

Форт был построен с умом – впритирку к пологой сопке. Полукругом. С бойницами и окопами. Все по уставу, все по правилам. Десяток ветхих домишек, несколько железобетонных капониров, которые мог определить только опытный глаз, и с десяток скособоченных антенн. К тому же на гребне сопки торчали еще какие-то укрепления. В общем, строили серьезно и надолго. На север убегала грунтовая дорога. Лужи на ее поверхности отражали свинцовое небо.

– Это первая линия обороны, – сказал Леха. – Там… – он махнул на восток, и я понял, что он имеет в виду противоположный склон Рифовой долины. – Там тоже такие же крепости. Наши контролировали все стратегические точки. А потом, когда воды стало вдоволь, ушли.

– Думаешь они за нами прилетели? – спросил я, не очень слушая его.

– Кто? – удивился Леха.

– Ангелы, – ответил я.

– Черт его знает, – сказал он задумчиво, разглядывая форт, заваленный ржавой техникой и кусками металла.

– Чую сердцем, что-то здесь затевается, – сказал я.

Леха внимательно взглянул на меня.

– Я этого уже два года жду.

– Приключений, что ли?

– А то… – ответил он горделиво.

У распахнутый ворот чернела коробка вездехода. Пятна окалины на бортах свидетельствовали, что он горел. Ветер рябил лужи, свистел во всем, что может свистеть, и нагонял тоску.

– А что от нас комиссар хотел?

– Насколько я понял, его интересовал ты, а не я. Он не поверил, что ты журналист.

– Если черные ангелы нас ищут, значит, скоро явятся сюда, – безразличным тоном заметил я.

– Думаешь, это они устроили временной сдвиг?

– Слава богу, процессы, связанные со сжатием вселенной, ангелы контролировать еще не могут.

– Ой ли… – возразил Леха, – что-то мне не верится.

Несомненно, он что-то знал, но не спешил поделиться информацией. Что на него вполне походило.

– А вот и гости, – сказал я.

– Где? – удивился он.

– Помнишь, нас кто-то преследовал в городе? – спросил он, понижая голос до шепота, словно в этой пустыне нас кто-то мог услышать.

– С той стороны? – показал я рукой.

Леха даже расстроился из-за того, что я оказался догадливым. Мы облетели казарму и увидели юмона, который целился в нас их своего глушителя мыслей.

– Брось, дурак! – скомандовал Леха.

Юмон помотал головой. Наверное, мы предстали перед ним в ужасном виде – как призраки или как демоны, потому что он ужасно нервничал.

– Брось! Мы тебя не тронем. А так – в пепел, и все дела!

Тогда юмон выстрелил: из ствола вылетели белесо-голубоватые шары. Признаться, это оказалось не самый приятным в жизни опытом. Лично у меня сразу схватило живот. Что почувствовал Леха, не знаю. Он тряс головой. Несомненно, одно, на Марсе планшетник срабатывал не так, как на Земле. На Земле нас юмон вообще не разглядел бы. В воздухе появился запах ночной фиалки. Так могло пахнуть только после выстрела глушителя мыслей, то есть нейтрализатора.

Поняв, что с нами ничего не произошло, юмон бросил оружие и задрал руки.

– Кретин! – выругался Леха, опускаясь на землю. – У меня теперь в ухе звенит.

– В правом? – наивно осведомился юмон.

Его рожки просвечивали, как две мозоли. И вообще, внешность юмона была хорошо подобрана под северного человека – то есть белобрысый, с невзрачным лицом и светлыми глазами.

– Ошибся, в левом.

– Значит, счастья не будет, – спокойно заметил юмон.

– Ты смотри, он еще и с юмором! – воскликнул Леха, с возмущение оглядываясь на меня.

Мне было не до проявления чувств – я корчился от спазмов в кишечнике. К тому же я не успел предупредить Леху, что с юмонами так не разговаривают. Дело в том, что юмоны были точной копией человека – как физически, так и психологически. И кто знает, обидчив это экземпляр или нет. Существовало даже понятие “сегрегация нелюдей”. Но кажется, юмон действительно был с юмором, потому что снисходительно улыбнулся и продемонстрировал руки – мол, больше оружия нет.

– Руки опусти и пошли! – скомандовал Леха.

Мы привели его к складу, юркнули внутрь и через мгновение предстали перед юмоном в натуральном виде.

– Тебя как зовут? – спросил я, держась за живот.

– Дуракон сорок пять, – скромно представился юмон.

– Как?! – вскричали мы с Лехой.

У меня даже живот прошел.

– Серия такая. А номер сорок пятый.

Он повернулся и с гордостью продемонстрировал аршинные цифры на куртке.

– Будем звать тебя Сорок пятым, – сказал повеселевший Леха. – Не против? А то Дуракон как-то странно звучит.

Юмон пожал плечами, и я вздохнул с облегчением – юмон оказался незлопамятным.

– Ладно, – сказал Леха. – Пока не стемнело, надо отсюда выбираться.

– По такой дороге нам три дня топать, – кивнул я в сторону поселка.

– Это если мы пойдем в наш поселок, – возразил Леха, – а если в следующую крепость, то завтра утром будем на месте.

– А там что, есть бар, – наивно спросил я, – и пиво?

– Там форт не разграблен, – назидательно пояснил Леха. – Его законсервировали. Есть связь с материком. Но добраться до него труднее. Дорога через долину. Правда, я по ней ни разу не ходил.

Заметно похолодало. Пошел редкий снег, и я вспомнил, что последний раз ел в самолете и что обед даже для экстра класса был более чем скромным. Леха скорчил недовольную мину и полез в карман. Все-таки он был жадноват. Надо ли упоминать, что у Лехи в карманах можно было найти все, что требовалось в любой жизненной ситуации. На этот раз он вытащил пол-литра водки и три кубика сушеного мяса. Я невольно посмотрел на Сорок пятого. Юмон был невозмутим, как скала. Даже не поморщившись, сделал большой глоток, а кубик заложил за щеку и принялся сосать, как всамделишный человек. Чудеса да и только. Остальную водку мы с Лехой разделили по-братски. Кубик я разгрыз и проглотил. От такой закуски есть захотелось еще сильнее, но зато окончательно прошел кишечник.

– Схожу-ка поищу что-нибудь съедобное, – сказал я.

Два года назад в схожих условиях мы утолили голод почерневшими макаронами. Но тогда мы путешествовали по базе черных ангелов, на которой имитировалась часть Земли с лесом, горами и избушкой. После этого никаких приключений, кроме развода с Полиной и продолжительного романа с Катажиной, в моей жизни не происходило. Наверное, я подспудно стремился к новым. Иначе бы зачем я прикатил сюда?

– А я сбегаю в капонир, может, что-нибудь стоящее найду, – сказал Леха. – Сбор через полчаса на этом месте.

Сорок пятый, которому все было нипочем, сел на ящик, поднял воротник куртки и, прислонившись к обгоревшему вездеходу, закрыл глаза. Его не мучили никакие проблемы. У него была чистая совесть. И, честно говоря, мне было жаль для него мясного кубика и глотка водки. Юмоны легко обходятся без алкоголя. Их специально делали трезвенниками, выбирая из человечества наиболее устойчивый генный материал. Возможно, юмон был клоном самого стойкого трезвенника. Но возможно также, у это юмона были какие-то скрытые гены алкоголика, которые в обычных условиях не проявлялись.

Рассуждая таким образом, я отправился к домам. В первом ничего не обнаружил, кроме черного перца, рассыпанного на кухне. Здесь кто-то уже побывал: дверцы буфета были распахнуты, рукомойник опрокинут, крышка погреба откинута – следы сапог на полу. Я обследовал ящики стола, заглянул в погреб, из которого тянуло могилой, и понял, что здесь пусто. В комнатах еще хуже – все перевернуто и разбито. Пахло человеческими нечистотами.

Зато во втором доме в кладовке за листом фанеры я нашел связку сухой кумжи – такой древней, что она была покрыта коркой соли. Значит, еще вкуснее. Уже выходя из кладовки, на удачу пошарил на полках: слева за балкой нащупав квадратную коробку. И уже догадываясь, что это такое, вытащил на белый свет пистолетные патроны. В сумраке, который царил в кладовке, патроны поблескивали, как пузатые поросята, похожие друг на друга. Тогда я принес из коридора ящик и встал на него и в глубине полки под какими-то коробками обнаружил тяжелый сверток. Это оказался большой армейский пистолет, завернутый в вафельное полотенце.

В это момент снаружи раздались странные звуки. Засовывая на бегу пистолет за пояс и не забыв связку кумжи, я бросился во двор форта.

Над воротами висел красный аэромобиль марки “яуза”, в котором собственной персоной восседал мордатый комиссар Ё-моё.

– Не стреляйте! – кричал он, высовываясь в окно. – Не стреляйте! Ё-моё! Давайте поговорим!

– Твоя работа?! – спросил я Сорок пятого, который как ни в чем ни бывало пожирал глазами начальство.

С другой стороны транспортера высунулся Леха и махнул комиссару нейтрализатором. Оказалось, что пока я искал еду, Леха вел здесь настоящие боевые действия.

Аэромобиль послушно опустился во дворе базы.

– Слава богу, что я вас нашел, – радостно сообщил комиссар, покидая свою машину.

– И что вас подвигло на сей подвиг? – спросил я, приближаясь и стараясь держаться так, что если комиссар надумает стрелять – у меня будет мгновение, чтобы выйти из зоны поражения и спрятаться за груды хлама, разбросанного во дворе.

– И вы еще спрашиваете? – по-одесски удивился комиссар. – Да если бы не я, вас уже на свете не было.

– Это почему? – удивились мы с Лехой.

– Потому что по адресу, где вы живете, – он выразительно посмотрел на Леху, – вас ждала засада черных ангелов.

– Ничего не понял, – удивился я. – Могли бы сразу нам сказать.

– Мне нужно было твердо знать, кто вы такой, – кивнул мне, как старому знакомому, комиссар. – А то сейчас ошибиться пару пустяков, ё-моё.

– Понятно. А это ваш сексот! – я выхватил пистолет и приставил к голове юмона.

К его чести, он даже не моргнул глазом.

– Хозяин, – спокойно сказал Сорок пятый, – я сделал все, как надо.

– Докладывать – его долг, – заступился комиссар, с любопытством наблюдая на мной. На лице у него было такое выражение, словно разговор шел о лошади.

За убийство юмона можно было получить пожизненный срок. Эту норму юридического права ввели совсем недавно по одной единственной причине – юмонов не воспринимали в качестве людей и убивали при каждом удобном случае. Теперь их приравняли к человеческим полицейским. А вот сколько давали за убийство черного ангела, никто не знал. Похоже, они сами разбирались со своими обидчиками. Отныне комиссар Ё-моё у них на крючке.

– Ладно, – сказал я Сорок пятому. – Еще один такой фокус, и я продырявлю тебе башку. Выходит, комиссар, вы наш спаситель? – я спрятал пистолет.

Леха с удивлением взирал на меня – он не имел понятие, что у меня было оружие. Я подмигнул Лехе.

– Выходит, – согласился комиссар.

Глава 2
Столица мира

Первое, что я увидел, когда открыл глаза, был огромный черный пистолет с вычурной скобой, лежащий на краю тумбочки. С минуту я рассматривал его. Телефон выводил трели: “Трум-м… трум-м… трум-м…” Так и не вспомнив, откуда у меня оружие, я сполз с кровати и нашел трубу под ворохом одежды в кресле с высокой спинкой. В ухо ударил баритон Алфена:

– Ты еще спишь, сукин сын?!

По утрам он всегда был раздражительным, пока не выпивал чашку кофе со сливками в обществе новой секретарши – полчаса благоденствия для всей редакции. Большей роскоши Алфен себе позволить не мог. Потом выгонял слегка помятую Верочку Матюшину и принимался за нас. Здесь на Марсе он стал грубее и жестче, словно муки старости овладевали им.

– Уже проснулся, – бодро ответил я, почесывая левое плечо, на котором откуда-то появился болезненный бугорок.

– Лучше бы не просыпался!

– Нас разгоняют? – осведомился я, потому что подобные слухи постоянно муссировались в редакции.

– Если бы! – саркастически воскликнул Алфен.

Должно быть, он сам мечтал об этом, чтобы по воле судьбы освободиться от того ярма, которое на старости лет тянул в виде редакции.

– На что вы намекаете? – спросил я, с удивлением прислушиваясь к звукам в квартире: кажется, в ванной кто-то брился.

– На твой отчет!

Я покосился на часы. Девять утра. Что-то рановато. Неужели, Алфен из-за меня отказал себе в маленьких радостях? Это значило, что дело серьезное. А я-то старался: накануне отослал краткое сообщение, из которого еще не значило, что я обнаружил черных ангелов. Надо быть полным идиотом, чтобы раструбить об этом всему свету. К тому же общеизвестно, что все события, происходящие во временном сдвиге, не имеют юридической силы. Ты даже можешь заявиться к своему начальнику и дать ему по рогам – это не будет преступлением. Хотя, во-первых, тебе это не удастся по многим причинам, не считая моральных – и главная из них квадрупольность временного сдвига, то есть приближение к искусственности (на общем фоне скалярного поля всегда оставался след), что исключало вольного обращения – в этом-то и вся сложность для злоумышленников, а во-вторых, для чего же тогда существует метаполиция? Как известно, с ней-то как раз шутки плохи.

– Ну и что? – спросил я тем тоном, которым обычно злил Алфена.

– Где ты шлялся в понедельник?!

– А какой сегодня день?

– Вторник!

– Не может быть… – оторопел я, на мгновение забыл о странном бугорке на левом плече.

– Может! – перешел на фальцет Алфен. – Может!!!

– Я сейчас приеду, – пообещал я.

– Можешь не стараться, – заявил Алфен, – ты уволен!

– Вы не можете со мной так поступить! – крикнул я в трубу.

– Могу! Я все могу!

И дал отбой.

В этот момент в комнату вплыл улыбающийся Леха.

– Привет…

От него пахло моей зубной пастой. Он был в моей пижаме и освежался моим одеколоном. Его морда блестела, словно блин, а на руках был сделан маникюр. Если на Земле он носил прическу, как поросль у слона под мышкой – а-ля петушок, то на Марсе старательно зачесывал волосы на бок, что в сочетании с круглой рожей придавало ему слегка купеческий дебильный вид. Недаром его бросила жена, злорадно подумал я.

Тем не менее я попросил:

– Ущипни меня…

– Если я тебя ущипну, – Леха решил поиздеваться, – ты окончательно спятишь. У тебя вид, словно ты увидел астроса. – Он опасливо покосился на пистолет и спросил почему-то шепотом: – Ты действительно считаешь, что мы влипли?

Если сегодня вторник, то до пятницы далеко, как до земной Луны. Значит, действительно случилось что-то из ряда вон выходящее. Куда-то пропал понедельник! Если черные ангелы и временной сдвиг звенья одной цепи, то мы накануне грандиозных событий. Думаю, Леха и сам сообразил, что дела дрянь. У меня появилось плохое предчувствие.

Я пошел на кухню, предоставив Лехе возможность, не смущаясь, освежаться моим одеколоном и ходить в моих тапочках, и обнаружил, что в кабинете на кожаном диване кто-то спит: из-под одеяла торчала рыжая волосатая рука. На ковре валились мастырки и двухлитровая бутыль из-под пива “Ладожское”. А в комнате стоял характерный запах. Идиот, подумал я.

– Ты кого привел? – спросил я, оглядываясь на Леху, который выкатился следом. – Поменял ориентацию?

В былые времена на Земле мы тоже пьянствовали до потери ориентации в пространстве и времени, но никогда не курили траву на диванах и в постелях.

Леха идиотски захихикал. Я-то знал, что он однолюб – любит одних Татьян женского пола и племени. И вообще, он был как огурчик – бодрый и подтянутый, готовый к подвигам, что меня почему-то страшно раздражало. Но смена климата явно пошла ему на пользу.

Очевидно, Леха наслаждался моим возмущением и еще тем, что я ничего не понимаю.

– Вот почему ты хромаешь? – спросил Леха как ни в чем ни бывало.

Действительно. Левая нога болела. Я задрал штанину пижамы и осмотрел икру. На коже виднелись едва заметные фиолетовые пятна, как от дробинок.

– Мы попали в перестрелку? – спросил я, опуская штанину и показывая свое плечо.

– Еще бы, – засмеялся Леха.

– Ну не томи, – попросил я.

– А сам не помнишь, что ли?

– Помню твой город… сопки… комиссара Ё-моё…

– Ну… – выжидательно оскалился Леха.

И я понял, что раздражает меня не сам Леха, а все, что с ним связано. Плохо иметь друга, который напивается в самый неподходящий момент – у меня до сих пор болели спина и шея – что оказалось первым посылом к целому ряду ассоциаций.

– Помню, что пили в машине… Ах, черт!..

Это было похоже на вчерашний сон, в котором нет ни начала, ни конца. И чем дольше я вспоминал, тем ярче был сон. Теперь я понял, что внес в отчет только события до нашего перемещения во времени. А Алфен решил, что я сорвал задание и прогулял целый день. Но все рано это еще не повод, чтобы увольнять сотрудника. У нас случались разногласия и похуже. Значит, Алфен что-то хотел мне сообщить. Например, о том, что за меня принялась метаполиция. Все было возможно. Однако, возможно, я просто идеализировал Алфена.

В этот момент на лестнице, которая вела на второй этаж, раздался грохот, и через мгновение в кухню, шлепая босыми ногами и потирая ушибленный зад, ввалился Рем Понтегера. Отрешенно налил в кружку рассола из банки с огурцами, с жадностью и взахлеб выпил.

– Что мы вчера пили? – спросил он, хрипло откашливаясь.

Его опухшее лицо выражало страдание. Только теперь я обратил внимание на бардак, который царил на кухне. Хотя я жил один (с приходящими женщинами, разумеется), у меня всегда был идеальный порядок. А теперь: стол был заставлен объедками и разнокалиберными бутылками. Мало того, они беспечно перекатывались под ногами. Воняло тюлькой, косяками, солеными огурцами и еще бог весть чем. В мойку была свалена грязная посуда, а электрическая плита – залита каким-то подозрительно зеленым соусом. Сразу было видно, что хозяйничали земляне, которые не меняли своих привычек и на Марсе.

– Лично я пил водку, – сообщил Леха таким тоном, словно был бессмертным и имел три печени.

– А я что?.. – с укоризной протянул Рем Понтегера, цыкая сквозь зубы, и покаялся: – А я ее запивал пивом…

Он болезненно вздохнул. Глаза у него теперь были белесыми, а как у морского окуня, которого вытащили со дна моря – и не марсианского, а земного, разумеется, потому что на Марсе морских окуней не водилось – не завезли еще.

– Не знаю… я с вами не пил… – сказал я и выглянул во двор. Так и есть – под окнами стояла красная “яуза” комиссара Ё-моё.

Надо ли говорить, что в марсианском Сестрорецке я жил не в многоэтажке, а в нормальном доме, деревья вокруг которого были высокими и большими. Так вот, в тени одного из этих деревьев – березы – прятался юмон. Я его сразу узнал. Это был Сорок пятый.

– Черт! – я задернул штору и прижался к стене. – За нами следят!

– Кто?! – возмутился Леха.

Конечно, он высунулся из окна по пояс и заорал:

– Эй, катись отсюда, а то подстрелю!

Он явно намекал на мой огромный черный пистолет с вычурной скобой, с которым было связано какое-то приключение, о котором я ничего не мог вспомнить.

– Не могли машину поставить где-нибудь подальше! – вспылил я.

– Сейчас поедем в редакцию, – лениво возразил Рем Понтегера, выискивая в банке из-под кильки, которая служила пепельницей, мастырку побольше и потолще.

Теперь при свете дня Рем Понтегера не казался таким таинственным и, конечно – не сумасшедшим. Был он в трусах и футболке, из-под которой обильно торчала рыжая поросль, а необычайно светлый цвет глаз, несмотря на похмельный синдром, говорил о том, что передо мной классический абориген во втором поколении. У самого меня были светло-зеленые глаза, а кареглазые на Марсе почти не встречались.

– Простите, а какое отношение вы к ней имеете? – удивился я.

– Ты что! – возмутился Леха, с грохотом закрывая окно. – Это наш главный редактор… – он торжественно ткнул в Рема Понтегера пальцем, таким странным образом представляя его мне.

– Насколько я знаю, главный редактор Алфен.

– А до этого был я, – равнодушно зевнул Рем Понтегера, расчесывая одной рукой поросль на груди, а другой прикуривая от зажигалки. – Только я в этой самой петле времени застрял.

Если это правда, то прощай моя карьера главного редактора, отрешенно подумал я и спросил с иронией:

– В какой, в какой петле?

Мне было неприятно, что у меня в доме курят марихуану, и еще мне надоели их недомолвки. Они разговаривали со мной таким тоном, словно я был причиной их несчастий. К тому же я им не верил – ни единому слову. Ну ладно Леха – он мой друг, я к нему привык и все прощал, но Понтегера – едва знакомый человек.

– Бабон…

– ?..

– …Из которой ты нас и вытянул.

– Оп-па!.. – воскликнул я, чувствуя, как у меня вытягивается лицо. – Приехали. Тень на плетень наводить изволите. Я прекрасно помню, как мы попали в форт Кагалма.

– Алфен специально послал тебя в командировку, – заметил Леха и полез в холодильник за водкой. От нетерпения у него дрожали даже уши.

– Нет… Не может быть… – не поверил я.

– Может, может, – многозначительно заверил меня Рем Понтегера, пуская в потолок кольца дыма.

Я как мог защищал Алфена. Предположим, все вышло так, как он задумал. Но тогда зачем меня увольнять?

– А затем, – веско произнес Леха, выставляя на стол водку и закуску, – чтобы ты поменьше тявкал!

Мы действительно работали на Земле в одной газете: Леха – фотографом, я – журналистом. Потом Леха попал в плен к черным ангелам, то бишь – астросам, и через два года объявился на севере Марса. Я же прибыл сюда последней ракетой, и меня считали везунчиком. Марсиане до сих пор не знали, что стало с Землей. Похоже, она кончилась. Я давно уговаривал Алфена отправить меня в командировку. Не лететь же за собственный счет? Но он только дергал щекой и отговаривался. Может быть, на Земле скрыта какая-нибудь тайна?

– В бабоне прятали неугодных людей, – поведал Рем Понтегера серьезным тоном. – По земному исчислению это произошло три года назад, а в петле времени бог знает сколько этих годков.

– На эту петлю времени – бабон – случайно наткнулись, – будничным голосом сообщил Леха. – Мы тогда с тобой жили на Земле.

– Но быстро сообразили, что к чему, – добавил Рем Понтегера. – У нас тогда люди стали пропадать. Видел африканцев? То-то!

– Значит, мы теперь свидетели и покойники в одном лице?

Они мне так заморочили голову, что я забыл спросить, где мы провели понедельник и за одно позвонить Катажине Фигуре – моей приятельнице. Уж она-то не заслуживала равнодушного обращения, потому что всегда была готова прийти мне на помощь.

– Да!!! – дружно и радостно заверили они меня в один голос.

– Наконец-то ты сообразил, – сказал Леха, разливая водку в стаканы.

– Тогда это скандал, – рассудил я в надежде, что они ужаснуться и перестанут пить.

– Еще какой, – подтвердил Рем Понтегера. – Межгалактический! За него и выпьем!

– Действительно… – тупо кивнул я, удивляясь их беспечности. – Только никто не знает, откуда прилетают эти самые астросы с черными ангелами. Ты случайно не знаешь? – обратился я к Лехе.

Меня удивила их логика. Ведь если они, то есть мы, правы, то человеческий мир накануне войны. И не простой войны, а с астросами, которых мы до сих пор очень плохо знали. Надо было куда-то бежать и что-то делать. А они сидели и лопали водку!

– Знал бы прикуп, жил бы в Сочи, – ответил Леха старой-старой присказкой.

– Хорошо, ладно, – согласился я. – А как Сорок пятый здесь появился? По идее, он должен остаться в этой самой петле времени, как ее там… бабоне. А где мы были в понедельник?

Наступила странная пауза: Леха сделал вид, что его не интересуют подобные мелочи, а Понтегера – что с похмелья ничего не соображает.

– Водку будешь или нет? – спросил Леха будничным тоном, пододвигая мне стакан и не желая отвечать на мои глупые вопросы.

– Я еду в редакцию!

Пусть хоть это их удивит!

Леха с Ремом Понтегера равнодушно чокнулись, а я побежал в спальню, чтобы переодеться и между делом звякнуть Катажине. Она была художницей и обладала чувственной натурой. К тому же у нее была большая грудь. Всю жизнь ко мне липли подобные женщины. Полина Кутепова. Таня Малыш, которая погибла на Земле из-за планшетника, тоже по-своему была творческой натурой. Одна Лаврова чего стоила. Я слышал, что в Кинешме она открыла свое рекламное агентство. Сплошной злой рок, которого я не мог избежать, хотя старался изо всех сил.

Первым делом я посмотрел в зеркало – на плече у меня действительно была красная точка от укола. Если следы от наручников еще можно было объяснить резвостью комиссара Ё-моё, то кто сделал мне укол и по какому поводу, я, хоть убей, не помнил.

Надо было бы, конечно, тоже выпить, чтобы трезво оценить ситуацию, но пить мне не хотелось. И вообще, я не имею привычек наливаться с утра в антисанитарных условиях да еще в компании сомнительных личностей – Леха за два года мог стать агентом кого угодно, хоть бы тех же самых черных ангелов. А Рем Понтегера вообще – темная лошадка.

К тому же, если мы свидетели, то, как известно, свидетели никому не нужны. От них вовремя избавляются. Черт! Неужели Алфен способен на подлость? Не похоже. Совершенно не в его стиле задумывать такую длинную комбинацию. Может быть, только его заставили? А кто может заставить? Только противники землян и марсиан, то есть нынешней мировой власти – камены. Эти были готовы идти на союз с любыми силами, даже в инопланетянами, то есть с астросами. Да и Леха почему-то молчал – вроде, не сидел на пару с Лукой в плену у черных ангелов. Надо его раскрутить, злорадно решил я, зная, что Лехе будут неприятны подобные разговоры.

В этот момент в дверь позвонили. Балансируя на одной ноге и не сразу попадая второй в штанину, я решил, что это Катажина, а потом – что Сорок пятый с комиссаром Ё-моё. Явились меня арестовывать. Когда я заправлял рубашку в джинсы, звонок уже разрывался от натуги. Катажина не могла так нервничать.

Я схватил пистолет. В обойме оставалось всего два патрона. Перезаряжать не было времени – в дверь дубасили кулаками. Леха и Рем Понтегера, спьяну стукаясь лбами, метались по дому в поисках одежды. Они безумно боялись метаполиции.

Я подошел и выглянул в боковое окно прихожей. Конечно, это была глупость. Если кто-то хотел меня застрелить, лучше момента нельзя было придумать.

На крыльце стояли полицейские в дорожной форме.

– Открываю! – крикнул я.

После секундного замешательства, с течение которого я искал, куда бы спрятать оружие, я открыл дверь и улыбнулся.

– Это ваш аэромобиль? – спросил полицейский.

Второй настойчиво заглядывал мне за спину. Что он там искал? Наверное, их так учили высматривать преступников. Пистолет, между прочим, я засунул в тумбочку с обувью. Дверцу закрыть не сумел, и рукоятка предательски торчала между Катажиниными туфлями.

– Простите, я спал. Автомобиль наш… – уставился я вопросительно.

– Он стоит напротив вашего дома, – возразил полицейский. – По вторникам и пятницам частная парковка запрещена. Вы знаете об этом?

– Мы поздно вчера приехали, – ответил я, ища за деревьями Сорок пятого. Но он пропал.

– Кто, мы? – спросил полицейский.

– Я и мои друзья.

– А?..

– Не терплю порталов…

Ну да, кому приятно быть перемещенным во времени и пространстве, пусть и не разложенным на элементарные частицы, но, тем не менее, не принадлежащим себе. К этому времени считалось, что порталы устарели. Существовало даже какое-то зеленое движением против них. Я не особенно вникал в суть проблемы. По мне лучше тащиться от парковки пешком, чем предлагать свое тело какому-то бездушному аппарату, хотя в нем и использовался принцип стоячих волн. Свой портал я давно превратил в кладовку для удочек и сачков. Еще в нем пылился зеленый плащ и большие резиновые сапоги с желтой рифленой подошвой..

– Нам позвонили соседи…

– Они мне завидуют – на прошлой неделе я выиграл двести тысяч.

Полицейские оценили мой юмор.

– Тогда понятно, – сказал словоохотливый, нерешительно пожевав губами.

Второй, который так ничего и не произнес, разочарованно разглядывал окна второго этажа. Надеюсь, Лехе и Рему Понтегера хватило ума не высовывать носа.

– Покажите документы, – попросил полицейский.

Я закрыл дверь, тем самым давая понять, что ничего интересного в доме нет, хотя в нем, конечно, воняло, как в китайском притоне, а в тумбочке для обуви лежал огромный черные пистолет с вычурной скобой, и подошел к “яузе”. Единственное, мне оставалось надеяться на чудо, ведь машина принадлежала не кому-нибудь, а долбанному комиссару Ё-моё, который чуть было нас не угробил. Так оно и произошло: в бардачке я обнаружил странный пропуск с красной полосой по диагонали.

– Ну что? – спросил тот полицейский, который до этого молчал. Он все еще надеялся меня в чем-то уличить.

– Вот… – выбравшись из машины, я протянул документ.

Их лица вытянулись. Они даже стали по стойке смирно и перестали дышать.

– Сразу бы так и сказали… – укорил меня словоохотливый полицейский, снова пожевав губами.

– Мы сообщим соседям, что у вас разрешение. Вас не будут тревожить, – подытожил второй.

– Сделайте одолжение, – попросил я, удивляясь силе пропуска с красной полосой по диагонали.

Они синхронно приложились к фуражкам и удалились, ненавидя меня всеми фибрами души. Я собрался уже вернуться на кухню, чтобы насладиться обществом Леха Круглова и Рема Понтегера, как из-за поворота вывернула вишневая “крымка” Полины Кутеповой, и сердце мое по старой привычке сладко екнуло. Но я не сделал того, что должен был сделать, то есть не подошел, чтобы поцеловать ее, ибо между нами все было кончено. Она же даже не удосужилась выйти, а только открыла дверь и выпустила Росса.

– Иди… – сказала она самым зловредным тоном, на который только была способна, – твой непутевый хозяин уже приехал.

– Могла бы и зайти на пять минут, – сказал я, пропуская мимо ушей ее колкость.

Подспудно я так хотел ее удержать, что совершенно забыл о том, что в доме находились два придурка: Леха и Рем Понтегера.

– Извини, спешу. У твоей дочери сегодня экзамен…

Я открыл дверь пошире и видел золотистый чуб, дорогие солнцезащитные очки и легкий шарфик. Полина давно привыкла к красивой жизни. Вернее, даже не отвыкла, пока я прозябал на Земле. Но театр, к счастью, насколько я знаю, не бросила, хотя после прибытия на Марс я ни разу не ходил на ее спектакли. Один ноль не в пользу Катажины Фигуры, хотя у нее действительно была классная фигура, а вместо таланта актрисы – талант художницы. Получалось, что Катажина не хуже, или просто я до сих пор не мог забыть Полину и оценить Катажину? В этом трудно было с хода разобраться.

– В воскресенье мы посетим зоопарк.

– В зоопарке вы были уже сорок семь раз, – заметила она скептически, подставляя холодному марсианскому солнцу гладкую щеку.

– Тогда пойдем на русские горки. Говорят, в Сокольниках открыли новую трассу…

По решению суда я мог видеться с Наташкой один раз в неделю. Вначале свидания происходили в присутствии инспектора по несовершеннолетним, позднее я добился отмены столь суровых условий, и мы могли проводить вместе целый день.

– Ты лучше подари ей что-нибудь, – уколола Полина.

– Хорошо, – быстро согласился я, – куплю телефон.

– У нее уже пять штук!

– Тогда что-нибудь другое. Надо подумать.

Что поделаешь, я действительно был виноват. Так повелось: когда я жил на Земле, то был слишком беден, чтобы звонить на Марс, а потом, когда вернулся, я уже был им не нужен. Такое случается в жизни. Ничего не поделаешь.

Во время всего нашего разговора Росс терся о мои ноги, как большой кот. Только не мурлыкал. Правда, периодически в горле у него что-то булькало. Потом убежал обследовать угол крыльца, на котором явно оставили свои следы выпивохи – Лехи и Рема Понтегера.

– А ты не могла бы подержать у себя Росса еще один день? Я сегодня страшно занят.

Левой пяткой чувствовал, что день будет необычным и бесконечно долгим.

Полина Кутепова вздохнула и сняла очки. Лучше бы она этого не делала. Я в который раз пожалел, что мы расстались, потому что до сих пор любил и желал ее. Наверное, мои мысли отразились на моей лице, потому что Полина смягчилась.

– Он дерется с Бесом… Их приходится держать в разных комнатах…

Бес – высокопородистый, полосатый тейлацин – был моей первой любовью. Вот уж кому не повезло. Правда, Наташка его любила не меньше, иначе бы Полина давно избавилась от него, несмотря на то, что он был нашим талисманом целых семь лет, пока мы были женаты. Как быстро Полина все забыла. Я так не мог. Я привязывался к любимым женщинам всей душой, и они навсегда оставались частью мой жизни, хотя последние годы в целях самосохранения я научился не выказывать своих чувств.

– А… ну да… – согласился я, не подозревая того, что Полина своим упрямством спасла мне жизнь.

– К тому же… – Полина сделала паузу, – Павел не любит животных.

Я забыл сказать, что после развода Полина быстро и успешно устроила свою жизнь, выйдя замуж за инвестиционного банкира – перевод денег из одного места галактики в другое, и все такое. Полину не интересовали дела мужа. Ее не интересовало, чем он занимается. Она даже не помнила, как называется банк, которым управлял ее благоверный. Единственное, она знала, что Павел зарабатывает много денег. Теперь она жила в Москве на Гоголевском бульваре, в пяти минутах ходьбы от Арбата, имела пять слуг и личную охрану. Почему-то сегодня она приехала одна.

В сопровождении Росса, который, пока мы пререкались, успел облить все окрестные розы, я вернулся в дом и дал себе слова больше не раскисать.

– Круглов, ты не знаешь, что это значит? – я протянул Лехе пропуск.

Леха повертел его в руках и даже согнул кончик. Росс успел сбегать на второй этаж, гремя когтями, спуститься вниз, обнюхать все углы, закоулки и подвал – в общем, обследовать дом, в которой чувствовал себя хозяином. Наверное, он представлял его себе большой-большой конурой.

– А ну… дайте мне, – потребовал Рем Понтегера.

Он сходил за очками и с умным видом рассмотрел документ со всех сторон.

– Это пропуск на предъявителя для союзников, – сказал он, возвращая его мне. – Ценная штука.

Что ценная, я уже пронял. Только какими полномочиями обладал владелец?

– Для каких союзников? – спросил я.

– У нас одни союзники, – веско произнес Рем Понтегера, – астросы и их рабы.

Чувствовалось, что он ненавидит и тех и других. Уж не потому ли, что сидел с ними в одном бабоне?

– Ты с этим пропуском можешь зайти куда угодно.

– И выйти… – весело подытожил Леха.

– Значит, нас приняли как минимум за хлыстов, – предположил я, не обращая внимание на Лехино зубоскальство.

Я знал, что хлысты за два последних года вообще перевелись стараниями “кальпы”. Население терроризировали и другие государственные службы, названиям которых, как правило, служила аббревиатура из трех букв. Остался один Леха, но он спилил клыки и ничем не отличался от марсиан. Наверное, поэтому он и сидел на севере. Выдавать его я не собирался.

– Леха, – спросил я сквозь зубы, – планшетник у тебя?

– У меня, – ответил Леха.

– Его надо спрятать.

– Почему?

– Ты видел Сорок пятого?

– Ну и что?

– Всем уже известно, что мы в городе.

– Ладно, – сообразил Леха, – а ты брелок спрячь.

Конечно, мы поступили в точности до наоборот.

***

Росс по-деловому забрался в “яузу” комиссара Ё-моё и улегся на заднее сидение. Мы вылетели. Оказывается, Понтегера хорошо знает город и даже владеет приемами безопасности: вместо того, чтобы зависнуть как принято и прогреть мотор, он прямиком, чуть ли не срезая верхушки деревьев, вывернул к трассе и влился в потом аэромобилей. Дело в том, что если за нами следили и готовились сбить, самым подходящим для этого считается момент набора высоты.

Пока мы летели, я нацепил очки “пи-технологии” с виртуальным экраном и продиктовал “Фене” – моему синтезатору – два варианта. И хотя помехи были сильными, “Феня” понимал меня с полуслова и текст не надо было редактировать. Одна статья предназначалась для газеты чисто в информационном стиле – мол, обнаружена тюрьма Кагалма с черными ангелами, численность которых чуть ли не армия, и что из этого выйдет война с инопланетянами. А второй более детальный, с подробностями и именами участников этих событий для еженедельника. Таким образом я пытался обезопасить всех нас троих и Росса в том числе. Как только информация станет достоянием широкой публики, мы перестанем быть объектом интереса для различных спецслужб, которые уже, я был уверен, взяли нам на мушку. Или не взяли? В любом случае у нас было слишком мало времени. Понтегера понимал это и гнал так, что компьютер, который находился во внутреннем кармане куртки, приходилось прижимать локтем, а очки “пи-технологии” – поминутно ловить чуть ли не на кончике носа. Одна “мышка” на моем большом пальце чувствовала себя вполне сносно.

Однако в обоих статьях я не решился упоминать о бабоне – петле времени, иначе бы пришлось объяснять, как мы в нее попали, а это значило, что надо было признать свою, хоть и спонтанную, но все же способность передвигаться во времени, что, конечно же, было бы недальновидно и глупо.

Минут через десять Рем Понтегера объявил:

– За нами хвост…

Понтегера заложил вираж: с одной стороны я увидел барашки Финского залива, обрамленного горами, с другой – низкорослый сосновый лес и сухопутную дорогу на Выборг, по которой плотным потоком двигались автомобили.

– Где? – Когда мы выровнялись, Леха стал вертеться, как на сковородке.

– Метаполиция! – прокричал Рем Понтегера.

Желтый “гирвас” с маяками на крыше мелькал где-то за два километра в потоке аэромобилей. Все-таки у комиссара была хорошая машина, а не полицейская газонокосилка, хотя эта полиция и имела приставку мета.

В такой обстановке я с поспешил закончить дело, попросил “Феню” сбросить снимки из фотоаппарата на компьютер и увеличить их. Особенно мне понравились два: метатрон, который просил выпустить их из тюрьмы, и подполковник с перебитым крылом.

Дальше “Феня” рассовал файлы моим приятелям во все газеты и даже в парочку журналов с просьбой опубликовать в ближайшем номере. Мне было наплевать на негласные и гласные запреты. Даже если Алфен подставил меня неосознанно, я имел право на самозащиту – пусть это и касалось государственной тайны. В тот момент, когда Понтегера свернул по прямой над заливом и крикнул: “Приготовьтесь!”, на мой виртуальный экран стали приходить ответы. Первым отозвался Юра Дронский, который когда-то работал в земных “Петербургских ведомостях” внештатным корреспондентом. Теперь же в таблойде “Москва-хроникал” он служил главным редактором. Надо будет его расспросить, как он удрал тогда из Санкт-Петербурга, подумал я.

Другие сообщения я читать не стал, а смалодушничал и стер папку с файлами, которые имели отношение к черным ангелам, что давало шанс выигрыша времени на случай, если дело дойдет до расследования.

Мелькнул Нью-Васильевский, дамба, верфи, каналы и Нева. В центре города Понтегера перешел на ручное управление и, чтобы оторваться от хвоста, необдуманно близко проносился рядом с небоскребами. Думаю, что городская полиция уже сошла с ума. Потом он круто пошел на снижение. Мы с Лехой и Россом оказались на боковом стекле. “Феня” пропал, очки “пи-технологии” оказались разбитыми, а я увидел, как подо мной проносится земля. Деталей невозможно было разглядеть. Мелькнул шпиль, ангел и рыжая марсианская брусчатка. Моя селезенка среагировала на ускорение – в боку противно кольнуло. Я подумал о смерти и вечности. Потом увидел небо. “Бум!” Меня и Росса отбросило на Леху. Я даже испытал что-то вроде злорадства оттого, что Леха крякнул под нашим весом. В следующий момент аэромобиль выровнялся. Мы с Лехой ударились головами о потолок, а Росс взвизгнул, и Рем Понтегера крикнул:

– Бежим!

Оказывается, мы уже стояли на парковке в центре Дворцовой площади. Конечно, она лишь отдаленно походила на земную Санкт-Петербургскую, но тем не менее носила то же самое название.

Забыв захлопнуть дверь, Рем Понтегера побежал отвоевывать редакторское кресло. А Леха, видать, за компанию. На секунду он остановился. Посмотрел на нас с Россом. Потом махнул рукой и побежал дальше. Наверное, Понтегера пообещал ему хорошее, теплое место рядом с собой. При данных обстоятельствах в редакции делать мне было нечего. Рано или поздно Леха сам все расскажет. К тому же, чего скрывать, я испытывал злорадство от того, что Алфена выпрут, ведь он уволил меня по самому ничтожному поводу. Поэтому я решил направить свои стопы к Юре Дронскому, чтобы окончательно договориться о заметке, сулившей неплохие дивиденды. Чего греха таить, я рассчитывал на плодотворное сотрудничество.

Нашим аэромобилем уже заинтересовалась дорожная полиция – со стороны Адмиралтейства катили патрульные “жигули”. А со стороны Невы на посадку заходил желтый “гирвас”. Кроме этого где-то за крышами, нещадно завывая, на подходе была дорожная полиция.

При такой ситуации мы с Россом сделали вид, что прогуливаемся и поспешили к Певческому мостику, чтобы перейти его и попасть в московскую часть города. Да-да, именно московскую. Даже река с этой стороны называлась Москвой-рекой, а с правой стороны, по течению – Мойкой, если же дело имело отношении к Неве – Невой.

Итак, мы с Россом пересекли Мойку-Москву-реку и очутились в районе Китай-город. Москворецкая набережная терялась в осенней зелени за изгибом реки, а по обе стороны торчали буквы “М”, хотя, разумеется, ни о каком метро речь не шла. Метро еще не построили, да и вопрос этот дискутировался уже лет десять. Проблема заключалась в том, что конкурентом метро были аэромобили – дешевый и доступный вид транспорта и главный аргумент мирового правительства в борьбе с каменами, которые находились в оппозиции. Скорее всего, у мирового правительства просто не было лишних денег, а у каменов – веских аргументов. Веские аргументы были только у военного крыла каменов – “Наше дело”, которое находилось в подполье. Иногда они что-то взрывали или поджигали. Процесс носил вялотекущим характер.

Я открыл подъездную дверь и тут же закрыл ее, потому что внутрь сразу ворвались клубы рыжей пыли. На меня зашикали. Тогда мы с Россом поднялись на первый этаж, и я постучал первую же квартиру.

– Чего вы колотите?! – возмутилась какой-то брюнетка в розовом пеньюаре и босиком.

Он прикрывала грудь руками и переминалась с ноги на ногу.

– Почему вы не обуетесь? – спросил я, с удивлением оглядывая ее.

Надо было спросить, почему вы не оденетесь, но у меня словно язык отнялся. С другой стороны, цинично подумал я, с полураздетой женщиной легче общаться.

– Мне интересно… – ответила она. – Первый раз такое вижу…

– Я тоже, – признался я, понимая, что безбожно вру. – Там раненый. Нужны лекарства.

Она завел нас к себе на кухню.

– Как вы думаете, на нас напали? – спросила она, роясь в аптечке.

Она болтала, как любая, не обремененная умом женщина. У нее были длинные красивые пальцы и стройные ноги. Я не успел с первого взгляда по достоинству оценить ее зад – она резко повернулась.

– Не знаю, – ответил я, отводя взгляд и соображая, заметила она или нет, ибо даже в такой катастрофической ситуации пытался соблюсти приличие.

– А как вы думаете, это конец света? – на ее губах промелькнула всепонимающая улыбка.

– Понятия не имею…

Мне всегда нравились такие брюнетки. Это была единственная моя слабость, не считая журналистики. Но я не хотел, чтобы женщина сбила меня с толку раньше времени.

– Может быть, это черные ангелы? – она снова улыбнулась.

– Не похоже, – пожал я плечами.

– А вы их видели, черных ангелов?

– Как вас.

– Интересно… Ха…

Пока она искала лекарства, мы с Россом направили свои стопы в ванную и напились воды. И хотя электричества не было, в сумрачном свете, который падал из окна, я разглядел себя в зеркале. Я был похож человека, которого с ног до головы обсыпали рыжей пудрой. У меня даже выросли огромные усы и борода. Я сунул голову под кран и простоял так целую вечность, пока не ощутил, что под руками нет песка. В отличие от Росса я не умел встряхиваться, как собака. Самое удивительное, что ни на Россе, ни на мне после всех приключений не было ни царапины, болела только нога, в которую пришелся выстрел, но это были фантомные боли.

Больше всего мена поразила не катастрофа, не масштабные разрушения. Такое я уже видел на Земле во время восстания хлыстов в Санкт-Петербурге. А нелепая смерть Луки. Нельзя сказать, что я очень расстроился из-за этого. Луку я не любил. Вот Леху любил, а Луку нет. Слишком часто он корчил из себя начальство. Если Алфену это шло, то Луке явно нет. Он был мелочен и суетлив, хотя и был профессионалом. Надо отдать ему должное. А такие журналисты встречаются крайне редко, потому что нельзя жить журналистикой только на работе, а дома быть кем-то другим. Правда и то, что наша профессия, как и профессия врача, делает нас циниками и одиночками. Ну и что? В каждом деле свои издержки.

Как бы там ни было, вместе с гибелью Луки оборвалась единственная нить, которая выводила меня на астросов и тайну, которую знал Юра Дронский. Если он ее знал, конечно! Хотя Лука не зря оказался в редакции “Москва-хроникал”. Он явно работал на Юру, которого мне было очень жаль. Все-таки я его еще помнил контактером и внештатником, который готов был ехать к черту на кулички лишь бы увидеть и пообщаться с плазманоидом. Теперь надо было искать разгадку тайны в другом месте. И такое место я предполагал. Где-то центре жил старый журналист Жора Мамырин, который участвовал еще в освоении Марса. Он, пожалуй, был даже лучше покойного Луки, который умел черпать информацию буквально из воздуха. Но Жора Мамырин давно отошел от дел. Хотя я был почти уверен, что он в по-прежнему в курсе всех событий.

Еще меня мучил один вопрос: почему застрелили Батыха Кинжева? И главное – кто застрелил? На черных ангелов не похоже. Зачем черным ангелам какой-то Батых, когда вокруг хаос? Если только он не стал мародером? Но это совсем бредовая мысль. Правда, ходили слухи, что он агент метаполиции. Ну и что? Кого это волновало? Одно было ясно: база и камены каким-то образом связаны. Неужели базу взорвали, с ужасом подумал я. А вдруг – это третья сила – цекулы? Тогда в любом случае – война, что вообще было нелепицей, потому что астросы были могущественны, как боги. Хотя все к одному: тюрьма в Кагалме и взрыв базы.

– Полотенце на сушилке, – сообщила женщина. Она стола в дверях и протягивала мне бокал. При этом она смотрела на меня, как звездочет – пристально и недвусмысленно. – Выпить не хотите?

С полотенцем в руках я вышел на кухню.

– Меня зовут Аллой, – сказала она и прислушалась, глядя в окно. Снаружи что-то гремело и сотрясалось. – Жуткий город… А этот небоскреб?..

Потом посмотрела на меня. У нее были карие глаза, и я понял, что она землянка, потому что на Марсе кареглазые женщины встречались крайне редко.

– Час назад мы чуть не погибли в нем, – сказал я, с легким сожалением вспомнив, что оставил своего “Феню” и компьютер в кабинете Юры Дронского. А ведь в этом компьютере у меня был огромный банк данных и адреса, с помощью которых можно было попасть в секретные сайты.

– Ах! – воскликнула она. – Бедненький!

– Ну не совсем… – застеснялся я.

– Красивая у вас собака, – она пожалела меня и присела перед Россом.

Росс подал ей лапу. Он знал, когда надо было подлизываться и как заставить женское сердце дрогнуть. Я догадывался, что он делает это ради меня, и подмигнул ему. Он разулыбался, показывая резцы и большие белые клыки.

– Улыбается, как человек, – сказала она, ничуть не стеснялась своих обнаженных ног, словно я был ее мужем и мы рассуждали о питомце. Правда, под пеньюаром ничего нельзя было разглядеть, потому что на ней была еще и розовая комбинация. Но от ее стройных ног и мысли, что под комбинацией она практически голая, я слегка возбудился. Она меня притягивала. Есть такой тип женщин с магическом вожделение.

– Нашли? – спросил я, кивая на аптечку и прочищая горло глотком водки.

Что-что, а водка у Аллы оказалась отличной. Лучше, чем в гостях у Лехи. К тому же она явно знала, что быстрый путь к сердцу мужчины лежит через алкоголь. Я даже заподозрил, что она специально не обулась, чтобы продемонстрировать мне свои пятки – аккуратные и розовые, как пятачок у поросенка. Надо ли упоминать, что очутившись на Марсе, я долго отвыкал от чернокожих земных женщин и привыкал к белокожим марсианским. А после развода продвинулся по этой стезе довольно значительно.

Должно быть, Аллу возбуждала атмосфера опасности, потому что глаза ее блестели, и еще она не могла справиться со своим губами, на которых блуждала странная улыбка.

– Нашла… – произнесла она недвусмысленно. – Хотите еще?

– Хочу…

Я решил поиграть в старую, приятную игру.

– За знакомство…

Она необдуманно подошла так близко, что я ощутил ее запах – каких-то горько-пряных духов. Старые-старые воспоминания. Они давно преследовали меня, но я не осознавал этого. Эти воспоминания были связаны с Землей, с ее сезоном дождей и Татьяной Лавровой, которая опекала меня и которая приносила с собой этот запах дурмана, потому что был женщиной порывистой и необузданной, и потому что я ее любил. Ну да бог с ней.

– Все так необычно… – произнесла она с придыханием. – Оставь это здесь.

– Зачем? – спросил я.

– Затем… – отозвалась она, как эхо.

Я снял куртку и бросил ее на пол.

Алла положила мне на шею руки, и мы поцеловались совсем нестрастно, а скорее нежно и коротко, словно пробуя друг друга на вкус. Я прижал ее к себе и наклонился, но она, закусив губу и глядя мне в глаза, прогнулась в пояснице и покачала головой, словно оценивая, продолжать дальше или нет. Она была хрупкой и сильной одновременно.

Я всегда был терпелив и галантен. Но иногда во мне просыпался зверь под названием страсть. В данном случае Алла рисковала быть заваленной в гостиной на одном из двух огромных белых диванов, которые я заметил, когда мы проходили на кухню. Меня нельзя было доводить до такого состояния. Единственное, меня останавливало – мысль, что в квартире может находиться еще кто-то, и еще Росс, который глядел на меня осуждающими глазами. А зря, потому что уж я-то ему в его гульках совершенно не отказывал и с удовольствием пристраивал среди своих знакомых всех его брачных и внебрачных детей.

Не отрывая взгляда, Алла сделал шаг назад, взяла свой стакан, допила водку, наблюдая за мной сквозь дымчатое стекло и улыбаясь, налила себе еще и, взяв меня за руку, повела в глубь комнат. Это было что-то, скажу я вам – похожее на обольщающее заклание. Странное дело, стоило мне в ком-то из женщин, даже отдаленно, увидеть черты Полины, как эта женщина становилась желанной.

Я совершенно забыл и о раненом полицейском, и о горящем городе, и о Луке с Юрой Дронским. Мена даже не волновали подрагивающие в окнах стекла. Боже мой, думал я, как мало человеку надо. А ведь виной всему послужил только горьковатый запах дурмана. Одно я знал точно, что когда спал с женщинами, то расслаблялся.

В комнате, стоя ко мне спиной, Алла скинула пеньюар, повернулась и сказала:

– Дальше сам…

Две бретельки, и шорох соскользнувшей ткани. Как только я коснулся кожи, все произошло само собой.

Надо ли говорить, что Алла оказалась потрясающей женщиной, но с одним изъяном – она была лишена стыдливости. Совершенно! Абсолютно! Что в моих глазах было небольшим пороком. Во всем остальном она была на высоте, то есть вовремя стонала и даже пару раз вскрикнула в особо торжественные моменты и во время прелюдии. Кроме этого она вскрикивала во всех тех случаях, когда вздрагивал дом, когда снаружи что-то грохотало, а также когда из подъезда слышались голоса. Я почему-то решил, что это результат массового психоза. Но страсть ее была настоящей. Уж в этом я разбирался. И еще я не ошибся в ее ногах. Ноги у нее были шикарными – гладкие, как тюлени, и точеные, как ноги греческой богини. Ни у одной из моих женщин не было таких шикарных ног. Даже у Полины Кутеповой, которую я все еще любил. Если бы она пришла и сказала: “Начнем все сначала”, ей богу, я бы бросил эту беспорядочную жизнь и не жалел бы ни минуты.

После любви и треволнений мы уснули, хотя я ненавижу спать на кожаных диванах, потому что прилипаю к ним. Сколько прошло времени не знаю, только я проснулся, словно от толчка.

Росс лежал в углу и, положив морду на лапы и бесконечно грустя, смотрел на меня влажными, карими глазами. Почему-то он не любил валяться в чужих квартирах и задерживаться в них тоже не любил. Больше всего он любил наш старый, привычный дом, который наверняка считал большой-большой конурой. Но своих приятельниц, в отличие от меня, он туда никогда не приводил.

Я подмигнул ему и осторожно встал. Снаружи заметно посветлело и не так грохотало.

Алла спала, свернувшись калачиком. Даже во сне она была до нельзя породистой: черные волосы, черные брови и нос с трепетными ноздрями. Картину не портили разбросанные и смятые простони, из-под которых торчали ее ухоженные ступни.

Такие женщины мне попадались редко. Чаще всего они были чьими-то любовницами – вели праздный образ существования, или у них было свое маленькое дельце и налаженная жизнь. С ними было просто и весело. Но это были не мои женщины в душевном смысле. Ложась в постель, мы словно заключали временный союз, в котором не было места любви. А наши романы были скоротечны, как удар молнии. Поэтому я не питал никаких иллюзий и они мне были чужды.

Прихватив одежду, я пошел в ванную. Как ни странно, из крана текла горячая вода. Я постоял под душем, прикидывая задержаться здесь или нет. Что-то мне подсказывало, что делать этого не следовало – слишком шикарная была у Анны квартира, которая занимала, похоже, весь первый этаж огромного здания. К тому же здесь явно бывали мужчины, потому что среди безделушек в гостиной, или как она там называлась у Анны, я заметил роговые очки и курительную трубку – “данхилл”, которая была сделана из настоящей земной сосны. На Марсе такие деревья не росли. Вещи, как и все в квартире, очень дорогие. Из чего я сделал вывод, что Анна находится на содержании у богатого мужчины. У нее в квартире даже не было портала, потому что у богатых людей это считалось плохим вкусом.

Я вышел из ванной, вытираясь полотенцем. Росс уже ждал меня. Он стал подпихивать мои руки, тем самым давая понять, что пора и честь знать. Мы оба прекрасно понимали язык жестов.

Надо было, конечно, перешагнуть через обиду и позвонить Полине Кутеповой, потому что они жили в нашем старом доме в Лахте, которая могла быть задета огнем. Впрочем, у ее мужа был еще один дом где-то в районе Соснового Бора. За Катажину Фигуру я почему-то беспокоился меньше – ее дом находился в Комарове.

С мыслью, что надо взять телефон, я открыл холодильник, достал банку пива и машинально взглянул в окон. Так вот, по переулку руки в брюки – любимая манера – шел… Лука.

Глава 3
Камены

По переулку, засыпанному рыжей пылью, шел Лука, а я тупо глядел на него. Нет, не может быть, лихорадочно думал я, Лука погиб. Это не Лука, а просто очень похожий на него человек. Но почему-то открыл окно и крикнул:

– Лука!..

То ли он меня не услышал, то ли сделал вид, что не услышал, но его фигура растворилась за углом дома.

Забыв о пиве, я лихорадочно стал натягивать одежду.

Случилось нечто невообразимое, мистическое, нарушающее все привычные координаты жизни. Ведь Лука разбился! Он упал с двадцать пятого этажа, и мы с Россом едва не последовали следом. И вдруг он в переулке?! Чертовщина какая-то! Идет как ни в чем ни бывало. Засунул руки в карманы. На нем его “карапуза”. А его грозные тараканьи усы я бы узнал за версту. Полный идиотизм!

В этот момент в вестибюле так грохнуло, что Росс заворчал, а шерсть на стриженном загривке у него встала дыбом.

В кухню, кутаясь в розовый сексуальный пеньюар, вбежала Алла.

– Что случилось?

Вид у нее был встревоженный, хотя даже спросонья она выглядела великолепно. Есть такой тип женщин, которых не пугаешься на рассвете. От нее и пахло соответственно – горьковатым, стойким запахом страсти. Вряд ли это был ее натуральный запах, скорее, искусно подобранные духи. Я давно прощал всем женщинам подобное лицемерие – такова природа вещей.

– По-моему, стреляют, – сказал я. – Сейчас посмотрю.

– Нет! – она вцепилась в меня. – Не ходи! Я боюсь!

– Я посмотрю и вернусь, – пообещал я, вдыхая запах ее горьковатых духов.

– Не ходи… – еще раз попросила она, – пожалуйста…

Черт! Я действительно едва не остался. Она завораживала меня. Расслабляла. В ней было что-то такое, чего я еще не разгадал. А потом этот запах. Следует научить душиться Катажину. Тогда я точно не смогу от нее уйти. Но это будет самоубийством.

Через мгновение мы с Россом уже стояли в прихожей. Причем Росс явно нашел повод, чтобы досрочно покинуть квартиру. Вначале я хотел оставить его с Аллой, но он выскользнул наружу, стоило мне приоткрыть дверь.

Я последовал за ним. В слабом свете, который сочился из подъездного окна, я увидел каменов. Точнее, в первое мгновение я подумал, что это черные ангелы, а потом понял, что ошибся. Один из них был негром. Все трое – в черной форме и в черных плащ-накидках. Не такие высокие, как черные ангелы, и по сравнению с ними – широкоплечие и грузные. Двое были вооружены обыкновенными штурмовыми автоматами, а третий, сержант – огромной, длинной штукой – бластером марки БК. Оружие большой, громадной мощности. Его еще называли ручной артиллерией. Из бластера БК можно было легко подбить танк или сбить аэромобиль любой марки и даже военный. И вообще, он предназначался для космонавтики. Единственным его недостатком была низкая скорострельность. Да и в условиях города применять такое оружие явно большая роскошь – оно было тяжелым и громоздким. Тем не менее, сержант наставил его на меня и кивнул негру. Он подошел и бесцеремонно обыскал меня.

И тут я видел, что полицейский убит. Он лежал перед дверью с неестественно подогнутыми коленями, и большая лужа крови растекалась по кафельному полу. Пожилой доктор сидел в углу, у него тряслись руки, и он с ужасом наблюдал за людьми в черных плащах.

– Кто вы? – спросил я, хотя и так все было ясно.

– Кто мы?! – насмешливо переспросил сержант и направил на меня бластер БК.

Если бы он выстрелил, то от меня не то что мокрого места, воспоминаний бы не осталось. Кроме этого наверняка он разнес бы весь первый этаж, полдома и еще квартал за ним.

– Кто мы… А вот кто вы? – сержант качнул бластер БК в сторону Росса и ухмыльнулся. Он явно гордился своим необычным оружием, хотя для боя в замкнутом пространстве вестибюля оно подходило меньше всего и было опасно в равной степени как для нас с Россом, так и для сержанта.

Черномазый камен с готовностью передернул затвор и скосился на сержанта, ожидая команды. Я сразу понял, что он из форта Кагалма. Классический вариант землефоба. Они по привычке так же ненавидели и Марс, и всю цивилизацию. Они были убийцами. Их готовили убивать и насиловать, и они получали от этого удовольствие. Вот почему черномазых заперли в бабоне.

– Не надо собаку, – попросил я, загораживая Росса.

Он же по своей собачьей непосредственности лез знакомиться. Эрдель – это охотничья собака. Его предки ловили выдр и белок в реках и лесах земной Англии. Поэтому эрдели никогда не были агрессивными по отношению к человеку. Но камены этого не знали. Они просто хотели развлечься.

– Отойти, иначе я отстрелю тебе руку, – сказал камен, целясь в Росса.

Я же в сердцах успел подумать, что где бы ты ни был, ты вечно не там, где надо.

Второй камен протянул сержанту мое редакционное удостоверение и пропуск с красной полосой по диагонали.

– А… – недовольным тоном проворчал тот, опуская бластер БК, – союзнечки… мать вашу… Рад видеть. Пристрелить бы тебя…

– Ну что ж ты так?.. – спросил я, не улавливая его логики.

– Все равно пойдешь с нами, слишком морда у тебя подозрительная. Да и газетенка твоя в черных списках.

Он потряс у меня под носом каким-то бумажками.

– В каких списках? – переспросил я от удивления.

– Черных! Я что тихо говорю?!

– Нет, – сказал я с облегчением от того, что они переключили свое внимание. – Черные списки… Все ясно…

– Что тебе ясно, союзничек?!

В его голосе прозвучала угроза. Непонятно было, чем она вызвана.

– Ясно, что мы вроде как не враги.

– Точно! – рассмеялся сержант. – Не враги, но и не друзья. Верно я говорю?

– Верно, – закивали головами его помощники. – Нам такие враги пока нужны.

– Ну ладно… – примирительно согласился я. – Я ничего не понял, ничего не знаю и все забуду. Может, я пойду?.. – я сделал шаг к двери.

– Куда ты собрался?! – удивился сержант. Умереть хочешь?! Я же сказал, пойдешь с нами.

– А зачем я вам нужен? – спросил я. – если мы союзники?

– Затем, – объяснил сержант. – Нужен, и все.

Они потеряли к нам с Россом всякий интерес. Сержант громко произнес, наставляя на людей, которые замерли на лестницах, свой огромный бластер:

– Всем приготовить документы! Дважды не повторяю, а только стреляю!

Рядовые дружно заржали, схватившись за бока.

– Документы на бочку!

– Кого вы ищете? – спросил я.

Сержант мимоходом оглянулся:

– Представителей федеральной власти…

Люди зашевелились. Кто-то истерически рассмеялся. Кто-то побежал наверх.

– Что?! Что!!! – заорал сержант. – Все мордой в пол и не пикать! Начинай, боец! – кивнул он рядовому.

– Все это было давно известным притворством, – устало сказал врач.

– Что вы имеете ввиду? – спросил я, присаживаясь рядом.

– Не надо было ни с кем заигрывать.

– Вы полагаете, они суть проблемы?

– Камены только рычаг.

– Думаете, за ними кто-то повыше?

Врач только выразительно пожал плечами, наблюдая, как камены обыскивают всех и вся, вплоть до чердака. У кого не было документов, пинками заставляли спуститься в вестибюль. Среди них оказался человек в дорогом костюме. Судя по всему – чиновник средней руки или бизнесмен. Пожарник с ведомственным удостоверением. И судья. Пожарник вызвал затруднение. Рядовой и сержант долго вчитывались в его удостоверение.

– Какой же он федерал? – усомнился я.

– Пожарник… – пожал плечами сержант.

– Это не власть, – сказал я.

Сержант засомневался. Белый рядовой сказал:

– У меня брат тоже пожарник…

– Ну ладно, черт с ним. Остальных выводи.

– Меня-то за что? – спрашивал человек, который в одинаковой мере походил и на чиновника, и на бизнесмена. – Я только бумажки подписываю.

Его ударили прикладом что есть силы. На стену брызнула кровь. Росс заворчал. Он вообще не любил резких движений.

В числе несчастных оказалась женщина с властными чертами лица. Она сказала:

– Я всю жизнь их презирала… Почему меня в одну компанию?!

– Молчи, стерва! – крикнул белый рядовой, замахиваясь на нее. И тут же, наклонившись, пояснил шепотом: – Моя училка… в школе кровь портила… заставляла учить правильные и неправильные дроби… – и улыбнулся точно также, как улыбался до этого, когда целился в Росса.

Они заставили женщину тащить чиновника. Его лаковые туфли прочертили в пыли две борозды.

Один судья ничего не говорил. Он словно находился в прострации. Похоже, он не понимал, что происходит. У меня же за плечами было восстание хлыстов в земном Санкт-Петербурге, и я знал, чем сопровождаются подобные игры.

Сержант, глядя на нас, с улыбкой поднял палец, прислушиваясь к тому, что должно произойти. Наверное, он хотел сказать этим: то же самое может быть и с любым из вас. Снаружи раздались автоматные очереди, потом два или три одиночных выстрела. Камены вошли, закидывая автоматы на плечо. Негр улыбался.

– Остальные за мной шагом марш! – насмешливо скомандовал сержант и распахнул дверь.

Как только мы очутились на улице, я отпустил Росса. Он хорошо знал город и окрестности. И я надеялся, что с его нюхом и охотничьими навыками он не пропадет, а будет крутиться возле нашего дома, поджидая меня.

– Домой!.. Домой!.. – приказал я.

Росс все понял. Напоследок он оглянулся и скрылся за углом, направляясь на запад.

Убитые лежали рядом с подъездом. Кровь уже пропитала толстый слой рыжей марсианской пыли. Почему-то все отворачивались, когда проходили мимо, словно презирая мертвых. Кто-то из женщин запричитал.

Воздух был насыщен резкими запахами. Когда мы пересекали Яузские ворота, то попали в химическое облако – где-то горел медицинский склад. На Устьименском мосту меня едва не вывернуло от густого запах сгоревшей плоти.

Совсем рядом били пушки, и сквозь мглу я разглядел, как по Раушской, словно жуки, ползаю черные танки. Иногда один из них останавливался, делал: “Пуф-ф-ф…” – из длинного ствола вырывалось пламя, и, урча, полз дальше, чтобы снова сделать: “Пуф-ф-ф…” Несколько раз над рекой пролетали армейские “титаны”, разбрасывая тепловые ловушки и поливая из пулеметов невидимого противника.

Дальше мы плутали, то приближаясь, то удаляясь от набережной. Мойка-Москва-река горела. Или мне показалось, что она горит, потому что кварталы за ней были в огне и свет с той стороны набережной, пробиваясь сквозь завесу пыли и дыма, падал на воду. А может быть, действительно, горела сама река? Я не успел разглядеть. На тротуаре темнели трупы. Со стороны Адмиралтейства стреляли. Пули летели слишком высоко. Некоторые из них рикошетили от стен зданий и волчком вертелись на брусчатке. Одна очередь прошла так низко, что мы попадали на землю. Камены тоже. Потом они опомнились и погнали нас прикладами.

Штаб Гвардейского корпуса лежал в руинах. В окнах Старого Эрмитажа плясали огни. Мы едва проскочили по краю набережной и побежали к Неве-Москве-реке. Как только мы миновали Первый Зимний мост и спрятались за Старый Эрмитаж, стрелять перестали.

Вначале я думал, что мы повернем к Троицкому мосту, но, похоже, у каменов был другой план. Мы быстро миновали арку Зимней канавки и свернули к Эрмитажному театру, напротив которого стоял плавучий ресторан “Петровский”. В этом ресторане мы часто бывали с Россом. У нас даже был свой столик с видом на реку, за которой находилась Петропавловская крепость, и знакомый официант всегда приносил Россу говяжью вырезку.

Через минуту нас разделили на две группы: меня, врача и пожарника заперли в буфете ресторана, а остальных загнали в трюм. И, кажется, это было лучшим исходом, потому что в какой-то момент мне показалось, что каменам надоело возиться с нами и они были готовый нас расстрелять.

Как только нас втолкнули в буфетную, пожилой врач устало опустился в кресло времен Людовика Пятнадцатого. Оно даже не скрипнуло. Дело в том, что марсиане, то бишь бывшие земляне, скопировали не только здания, но и их содержимое. Единственного они не могли скопировать – действия времени. Поэтому вся начинка, а ресторан был сделан под Эрмитаж, была вечно новенькой и блестящей.

– Вы действительно их союзник? – спросил врач.

– Сам не знаю, – пожал я плечами, выглядывая в иллюминатор. – Пока сижу с вами.

Кажется, это его не убедило.

– Вот как!.. – неопределенно высказался он.

Меня не покидала мысль о побеге. Окна ресторана выходили на Зимний. Заметно посветлело. Воздух стал прозрачнее. Зато в крыши домов – как следствие сухой бури – с треском били молнии. Вдалеке были видны Дворцовый мост и Ростральные колонны Васильевского, на которых мерцали тревожные огни. В отличие от других районов, Васильевский остров не горел. Порой на его берегу вырастали и медленно опадали столбы взрывов – работала тяжелая артиллерия.

На первом этаже ресторана располагалась кухня. Вначале надо было спрыгнуть на палубу, где торчали камены в черных плащах, а только оттуда – или на набережную, или в воду. Камены действительно походили на черных ангелов. Наверное, они сделали это специально, чтобы не отличаться от союзников.

– Но если вы их союзник, то можете объяснить, пожалуйста, что происходит?

– Очень похоже, что над городом сбили базу астросов, – сказал я, обнаруживая на стойке початую бутылку водки. – Но как и зачем, не знаю.

Я налил себе рюмку и выпил, не почувствовав вкуса. Такое было со мной второй раз в жизни. Впервые я не ощутил вкуса алкоголя на Земле, когда обнаружил, что Леха – хлыст и у него выросли клыки. Теперь же все мои опасения показались мне смешными, а воспоминания – самыми родными. Я едва не прослезился. Оказывается, я любил Землю не меньше, чем Марс, может быть, даже больше, но никогда не признавался себе в этом.

– Какой же вы тогда союзник, – рассмеялся пожарник, присоединяясь ко мне.

Он поступил проще: опрокинул бутылку донышком вверх и влил себе в горло водку, как в воронку.

– Вот так! – сказал он поставив бутылку на стойку.

Наверное, он пытался удивить меня.

Я и сам ломал голову. Интересно, за кого меня принимают и кем был комиссар Ё-моё? Большой шишкой у каменов? Недаром у него такой чудесный пропуск. Сбить же базу астросов – это все равно что сбить солнце или ткнуть в него ракетой. Оба варианта исключались по определению. Правда, Кагалма существовала реально. И бог его знает, чего еще я не знал в этом мире. Вдруг земляне обладают супероружием? А мне и в невдомек. Да и кому надо сбивать базы астросов – астросы нейтральны тысячи лет. Надо быть полным идиотом, чтобы с ними ссориться. Правда, с другой стороны, если до восстания в земном Санкт-Петербурге астросы избегали контактов с землянами и марсианами, то теперь они, хотя явно и не выступили на стороне каменов, то по крайней мере демонстрировали свое присутствие в виде гигантского салюта.

Я свернул пробку другой бутылке и подергал окно. Оно было плотно закрыто. Из нас троих врач явно не сможет выбраться наружу.

– Так это мы по астросам лупанули! – воскликнул пожарник. – То-то я гляжу жарко горит.

– А эти?.. – врач кивнул на дверь.

– Камены? Черт их знает… – сказал я, делая большой глоток. – Я с ними знаком лишь по газетам.

– Вы живых астросов видели… – с неприязнью догадался пожарник.

– Видел, – скромного сознался я.

– Какие они?

Я почему-то решил, что он на меня бросится. Был он здоров и крепок. Глубоко сидящие глаза на большом черепе и развитые надбровные дуги придавали ему угрюмый и немного зверский вид. Почему-то в моем представлении все пожарники должны были быть именно такими.

– Прозрачные, как… – я не сразу нашел сравнение, – как бутылка…

Пожарник недоверчиво посмотрел на меня. Я отвернулся, не намериваясь убеждать кого-либо в своих словах.

– Выходит, они готовились, – удрученно сказал врач, покосившись на пожарника.

– Выходит… – согласился я. – Только как-то все странно. Кто мог сбить базу?

– А чего странного! – горячо воскликнул пожарник. – Власть захватывают: почту и телеграф, и как его там – городское собрание!

В общем-то, он был прав. Только для пожарника слишком образован, чтобы совершать экскурс в историю Земли.

– Книжки читаю… – пояснил пожарник на мой удивленный взгляд.

– А я думал, вы их ядовитым керосином, – с иронией признался врач.

– Ну почему же, – обиделся пожарник. – Рэя Брэдбери я тоже читал.

– Понятно, – разочарованно отозвался врач из своего кресла.

И я почувствовал, что он недоволен собой – прежде всего тем, что не удержался от спора.

– У меня несистемное образование, – признался пожарник.

– А зачем мы нужны им? – снова спросил врач, обращаясь ко мне.

Я не успел ответить. Да и что можно было ответить, если все было очевидно: банальная разборка на уровне цивилизаций. И еще было очевидно, что врач ничего не понимает и боится. Я тоже боялся, хотя все, ну почти все понимал.

– А затем, что они выполняют приказы, – снова вмешался в разговор пожарник.

– Я тоже так думаю, – согласился я.

– Значит, все спланировано, – сокрушился врач.

– Спланировано, – согласился я. – Похоже, это война. Вы бежать сможете? – я дернул что есть силы и распахнул окно.

Камен, стоящий у трапа, посмотрел в мою сторону. Я отпрянул.

Пожарник, сказал выглянув в другое окно:

– Не заметил…

– В юности я борьбой занимался, – сказал врач, – кое-какая сноровка еще осталась.

– Да вы не волнуйтесь… – сказал я, снова выглядывая в окно, – профессия у вас самая мирная…

В этот момент со стороны Эрмитажа появились люди. С такого расстояния трудно было определить, кто они такие. По ним стреляли со стрелки. Двое упали, а третий почти добежал. Последние два шага он сделал, как пьяный, а потом тоже упал. Это был камен.

– Боже!.. – прошептал врач, отшатываясь от окна.

Но дело стрельбой не кончилось. Там, где начинался Дворцовый мост, появилось темное пятно. Оно увеличивалось в размерах и постепенно приобрело ясные очертания. Эта была неумелая атака: впереди ползла боевая машина, а за ней перебежками мелькала пехота. Крохотные вспышки со стороны пехоты и более крупные из пушки возвестили о том, что по нам стреляют. “Бум-бум-бум-м…” – била пушка. “Т-р-р… т-р-р… т-р-р…” – трещали штурмовые автоматы.

– Вот это оружие! – удивился я, восхищенно разглядывая агрегат. – Почище ах-пучей!

– Это нибелунши, – уверенно сказал, оглядываясь, пожарник.

– Что-что? – удивился я.

– Оружие гвардейцев черных ангелов.

– Откуда ты знаешь? – спросил я, массируя ухо, в котором противно звенело.

– А ты посмотри, для каких оно здоровяков.

И действительно – мне было крайне неудобно стрелять из нибелунши. Казалось, оно предназначалось для гигантов. Расстояние между прикладом и гашеткой было настолько большим, что я с трудом дотянулся до ее. Правда, при той мощности, которой обладали нибелунши, прицельной стрельбы и не требовалось. Но и отдача была приличной. Только теперь я почувствовал, что почти вывернул себе плечо.

– Ладно, пора сваливать, – скомандовал пожарник, снимая с подоконника пулемет.

– Давай поищем аккумулятор к этой штуке, – предложил я.

Мы стали рыться в ящиках, но обнаруживали лишь штурмовые автоматы и комплектующие к ним.

Вдруг раздался низкий, свистящий звук. Мы выглянули в окно. Над крышами Петровской куртины завис “джива” – боевой аэромобиль каменов. У него был острый, скошенный нос, из-за чего его прозвали аистом, треугольные крылья и подвески с оружием.

– Полундра! – крикнул я и выскочил в коридор.

Через мгновение следом выскочил пожарник, и мы в два прыжка вознеслись на первый этаж. Нас спасло то, что мы побежали не через Васильевскую куртину, то есть не по прямой, тем самым не попав под разрывы, а свернули на Зотов бастион. И уже было спрятались за его правое крыло, где в сторону города смотрели копии древних пушек из пластмассы, как сзади стали рваться ракеты. “Джива” срубил монетный двор под основание. Разрывы ракет сливались в одно протяжное: “Бух-х-х…” Я даже не успевал их считать. Затем взорвался оружейный склад. Через наши головы в Неву-Москву-реку дождем посыпались куски “древних” стен и тонны земли. Мы вовремя скатились по узкому входу в капонир, который вмиг завалило так, что через амбразуры внутрь насыпалась земля.

В течение минуты Петропавловскую крепость трясло и качало. Стены и перекрытие капонира подозрительно трещали. На голову сыпался песок.

Пожарник философски произнес, очищая уши:

– Капец… – и обреченно присел.

Но перекрытие выдержало. Землетрясение прекратилось. Пожарник в ожидании улыбнулся – больше не качало и не трясло. Мы прислушались. “Джива” не гудел, только где-то в отдалении, похоже, за рекой слышались глухие выстрелы.

– Если это вся война, – сказал пожарник с сожалением, – то нам здорово повезло.

Я развел руками. Оказалось, что все это время я тащил с тобой ненужный теперь нибелунши.

– Черт! – я бросил его в сердцах на землю.

– Не спеши, – сказал пожарник, поднимая нибелунши. – Похоже, эта штука от него, – и, порывшись в карманах, достал обойму. – В последний момент нашел.

– Точно! – обрадовался я.

Он перезарядил нибелунши. В глубине его что-то щелкнуло, а справа на кожухе появился контрольный огонек.

– Слушай, ты ведь не пожарник, – сказал я.

– Не пожарник, – хитро признался он.

– А кто? – спросил я.

Пожарник поморщился:

– Не положено говорить, но теперь уже все равно.

– Ну да… – облегчил я его душу, не понимая, куда он клонит.

– Спецслужба.

– Метаполиция? – спросил я.

– В общем, да, – нехотя признался он.

По выражению его лица я понял, что он врет. Его, наверное, учили врать всегда и везде. Недаром в нем чувствовался изъян, как червоточина в яблоке.

– По мою душу пришел?

– Мне поручено тебя задержать, – признался он так, словно ему было страшно неудобно, и инстинктивно повел стволом нибелунши в мою сторону, хотя применять это оружие, как и бластер БК, в замкнутом пространстве было смерти подобно.

– Когда? – спросил я, понимая на уровне подкорки, что влип.

– Нет, нет… совершенно случайно, – он показал на ухо. И я понял, что у него там приемопередатчик типа “ракушки”. – Еще в там… в доме. На тебя и собаку пришла наводка.

– Понятно, – сказал я. – Новости какие-нибудь есть?

– Н-н-н… – покачал он головой, улыбаясь безоблачно, как младенец. – Как только мы попали на баржу, передачи прекратились.

– Плохо дело, – вздохнул я. – Думаешь, центр взяли?

Мне даже не хотелось думать, что захвачен Кремль и командные пункты по всей стране.

– Черт его знает, – отозвался пожарник. – Кстати, меня зовут Виктором Ханыковым.

Я тоже представился. Мы разговорились мирно – как молочные братья. У нас даже оказались общие знакомые – например, начальник информационной службы полиции.

– А мне сказали, что ты опасен, – расчувствовался Виктор Ханыков.

– Ха-ха… – коротко рассмеялся я. – Если бы все были такими опасными…

– Это точно, – согласился Виктор Ханыков. – Но пора выбираться.

Мы попытались было откопать вход к капонир, но, когда наткнулись на зубцы, которые были выворочены из парапета Зотова бастиона, то поняли, что копать надо в другом месте. К счастью, часть энергии взрыва пришлась вдоль правой стороны капонира, и амбразуры были засыпаны лишь отчасти. Минут через десять мы увидели свет, а еще через пять сидели с Виктором Ханыковым на бастионе, вытряхивая землю из волос, и смотрели на крепость, от которой почти ничего не осталось, кроме Екатерининской куртины и бастиона Головкина – гуляй не хочу.

Из-за пожаров и дыма темнело прямо на глазах. Ночи на Марсе всегда холодные, особенно в октябре – воздух слишком разряжен, чтобы удерживать тепло. Но как ни странно, после всех злоключений и треволнений, одежда на нас оказалась сухой и мы не особенно мерзли.

Покосившись на Виктора Ханыкова, я достал трубу и позвонил Катажине. Она тут же откликнулась:

– Ну ты и сволочь!

На этот раз, к сожалению, связь оказалась отличной.

– Почему?! – неподдельно изумился я.

– Потому что твои чернокрылые друзья тоже сволочи!

– Катажина, – сказал я, – будь добра, объясни, что произошло?

– Я боюсь, что они меня изнасилуют!

– Ха-ха-ха! – рассмеялся я. – Они не делают этого с женщинами. У них другая система размножения.

На самом деле, я не имел понятия, как размножаются черные ангелы, откуда берутся куколки и могут ли черные ангелы изнасиловать земную женщину. Но что мне оставалось делать? Конечно, я просто приободрил Катажину, не в силах помочь ей на расстоянии.

– Успокоил, подлец! – возмутилась она, но уже не так агрессивно.

– А где они? – спросил я.

– Кто? – осведомилась она менторским голосом.

– Ну эти… черные ангелы?..

Я был очень осторожен и боялся повредить ее психику.

– Ходят надо мной!

– Как это? – удивился я.

– Идиот! Топают по потолку, а я, как дура, сижу в подвале.

– Молодец… – похвалил я ее, представив, какой шум производят черные ангелы своими копытами. Было чего испугаться.

– А ты что думал?!

Катажина Фигура была в своей стихии. Она и из-за меньших проблем могла устроить сцену. А здесь целая толпа ангелов. Я молил бога, чтобы она в результате своих нервов не выкинула какой-нибудь фокус – например, не пошла на штурм своей резиденции с плойкой в руках. Вот черные ангелы удивятся. С нее станется.

– Сиди в подвале! Я тебя вытащу!

– Ладно, посижу, – согласилась она. – Но только недолго!

– Ну и славно, – вздохнул я.

– Черные ангелы в пригороде, – сообщил я Виктору Ханыкову, убирая телефон.

– Значит, будет с кем воевать! – обрадовался он.

– Плакать надо, – вздохнул я, представляя, что переживает Катажина.

Он покосился на меня, как на пораженца – видать, я еще больше усугубил свою вину. Ну и черт с ней! После этого я позвонил по очереди Лехе и Полине. У обоих были заблокированы линии. Вообще, со связью творилось что-то неладное. Было такое ощущение, что ее кто-то глушил. А вдруг это результат появления астросов? подумал я. Ведь известно, что астросы могли жить только в сильных магнитных полях, а линейный Марс для них был смерти подобен. Наверное, поэтому они выбрали Землю, где было хоть и относительно слабое, но все же магнитное поле. Правда, марсиане по привычке установили на севере и юге по электромагнитной станции, чтобы использовать земные технологии, но все равно магнитное поле Марса было жалким подобием Земного.

Лехе я сообщил, где нахожусь и что мне нужен Жора Мамырин (конечно, без подробностей). А Полине – что беспокоюсь за нее и Наташку. Что в общем-то, конечно, было правдой. Я не кривил душой. После стольких лет это было бы глупо.

– И куда мы теперь? – спросил я.

– Куда? – переспросил Виктор Ханыков. – Сейчас узнаем. – Он отошел на десяток шагов и забубнил, прикрыв правое ухо ладонью: – Девятый… девятый… отзовись… отзовись… пятый на связи… пятый на связи…

Спасаться бегством было бессмысленно: слева Кронверкский мост, до которого еще надо было добежать по перепаханному осколками пляжу и по наваленным кучам земли, впереди Нева-Москва-река, позади – чадящие развалины Петропавловской крепости. А ведь меня ждет Катажина, подумал я, даже не представляя, что решит Виктор Ханыков. Как он ловко завладел нибелунши!

– В общем так, – сказал Виктор Ханыков, возвращаясь, – велено двигать в Солнцево – там меньше разрушений, и вообще…

Солнцево… Солнцево… Боровское… Боровское… вертелось в голове, Переделкино… Переделкино…

И вдруг я понял, куда мы двигаем – в “кальпу”, точнее, в московский центр. Он и на Земле находился в санатории “Переделкино”. Только ведь группа “кальпа” всегда выполняла заказы по проблемным признакам, то есть попросту занималась уничтожением хлыстов и всяких странных и нестранных людей. А ведь я не хлыст! Никогда им не был, и с внутренними органами у меня все в порядке! Хотя как журналист претендую на некоторые странности психического порядка. Значило ли это, что “кальпа” поменяла ориентацию и принялась за простых смертных?

– А что мне там делать? – спросил я, хотя вопрос прозвучал, конечно, глупо.

– Сам знаешь, – как-то безжалостно произнес Виктор Ханыков. – Так что топай. Кончилась наша дружба.

– Зря… – сказал я.

– Что зря? – спросил Виктор Ханыков как бы между делом.

– Зря я тебя спас.

– Не старайся, не разжалобишь, – заверил он меня.

– Да уж… – произнес я.

– Ты думаешь, я не знаю, что мне делать. Сдам тебя и займусь каменами. – Виктор Ханыков многозначительно похлопал по стволу нибелунши. – Топай… – он ткнул меня в спину.

Виктор Ханыков хотел сказать, что он не чета мне, что он сильный и смелый, что он пойдет и разделается со всеми каменами, которые попадутся ему на пути.

– А меня женщина ждет, – поведал я Виктору Ханыкову.

– Может, тебя отпустят, – сказал он через мгновение. – Допрос снимут и отпустят.

– Может, и отпустят, – согласился я. – Только ты знаешь, что так не бывает.

– Ты на жалость не дави. Видел я твой козырный пропуск. Видел!

Я хотел рассказать, откуда он у меня, но подумал, что это ничего не даст. Не поверит мне Виктор Ханыков. Не поверит! Только хуже будет – комиссар этот Ё-моё, наверное, большая шишка у каменов или у черных ангелов. Так что гордиться знакомством с ним не имело смысла. К тому же надо будет объяснять, что такое бабон, кто такой Леха, этот Рем Понтегера… И поедет и потянется – хлопот не оберешься. Нет, просто так меня “кальпа” не отпустит. Шкуру спустит, но все выпытает. А потом на всякий случай шлепнет.

Со стороны Замоскворечья слышались глухие разрывы. Порой небо с той стороны освещалось яркими вспышками. На Выборгской стороне тоже стреляли, но взрывы сопровождались голубоватыми всполохами, которые то становились яркими, то блекли, отбрасывая на тучи мертвенные отблески. Не хотелось думать о худшем, но так могли взрываться только тактические ракеты. Интересно, кто их запускал?

Ближе – на Троицком мосту – периодически велась стрельба. Стреляли с обоих сторон – непонятно кто и зачем – на мосту никого не было. Трассеры, черканув о мостовую, веером уходили в небо или в темнеющие на его фоне купы деревьев. Мы решили, что угоним аэромобиль в зоологическом парке.

Потом мы увидели вспышку. Яркую, как солнце – по душу “дживы”. Затем над мостами пронеслись, разбрасывая тепловые ловушки, два армейских аэромобиля – “титаны”, выкрашенные в стальной цвет неба, и пропали в районе Смольного. На их фюзеляжах в отблесках взрыва блеснули красные звезды. Мне показалось, что одним из них управлял мой друг и однокашник, летчик высшего класса, герой России – Федор Березин по прозвищу Мама ту-ту, с которым, когда он вырывался со службы, мы пили самые разнообразные крепкие напитки и вообще отрывались по полной.

Он любил напевать детский стишок:

Мы не будем долго пить –

Будем денюшку копить.

Мы накопим рублей пять –

Выпьем водочки опять.

Мы опять не будем пить –

Будем денюшку копить…

Ну и так далее – до бесконечности. Из-за этого на трезвую мы с ним обычно долго пререкались, потому что Березин таким странным образом отстаивал право на свободу слова.

– Пошли сюда! – приказал Виктор Ханыков, перелезая через горы земли. – Здорово наши влупили?!

– Здорово… – вяло согласился я. – А мне еще говорили о гуманности власти… – вернулся я к своим баранам, полагая, что после увиденного душа сыщика размякнет.

– Ха… – с презрением отозвался Виктор Ханыков, ступая на Кронверкский мост.

Несомненно, он хотел сказать, что я зря надеюсь.

– Ты бы лучше подумал, что следователю расскажешь!

Мне осталось только вздохнуть. Действительно, все складывалось против меня: бабон с Кагалмой, комиссар со своим понедельником, мои статьи с намеками на войну в астросами… Но это были только цветочки. Дальнейшие события показали, что я не знал и половины того, что происходило на самом деле.

Не успели мы добраться до середины моста, как неожиданно со стороны протоки вынырнул злополучный “гирвас” с мордатым комиссаром Ё-моё и Сорок пятым юмоном. Наверное, “гирвас” где-то прятался, пережидая заварушку.

Собственно, деваться было некуда. Мы бросились что есть силы в сторону парка, чтобы было глупее глупого, потому что мост был длинным, как аэродромное поле.

Почему Виктор Ханыков со всей решительностью и смелостью не выстрелил, я так и не понял. Да и сам я сплоховал – надо было прыгнуть в воду, что ли. Хотя, я думаю, и это было бесполезно.

На этот раз глушитель мыслей сработал неотвратимо, как гильотина. Дело в том, что мы с Виктором Ханыковым окончательно протрезвели.

Прежде чем я почувствовал запах фиалок и потерял сознание, раздался восторженный вопль:

– Попались, голубчики, ё-моё!..

Глава 4
Тайна понедельника

Мы застряли в прошлом, как не знаю, в чем. В общем, влипли. И я решил, что это на всю оставшуюся жизнь. Но вначале очнулись за старой танцплощадкой. Слава богу, обошлось без расслабления гладкой мускулатуры, иначе бы пришлось отмокать в Неве-Москва-реке. Было уже совсем темно, и где-то что-то горело. Комиссар Ё-моё расхаживал в раскорячку, важно поскрипывая портупеей. В его глазах отражалось пламя далеких пожаров, а на боку топорщилась кобура с пистолетом.

Я как бы ненароком огляделся в поискал нибелунши. Куда его дел Виктор Ханыков? Хоть убей, не мог вспомнить. У меня был какой-то провал в памяти – немудрено после воздействия нейтрализатора, то есть глушителя мыслей. Ханыков сидел, обнимая березу, и был невозмутим подобно скале, профессионально, как буси, демонстрируя презрение к смерти. Нибелунши у него, конечно, отобрали и бросили в траву рядом с “гирвасом”.

– Сынок, – укорил комиссар, обращаясь ко мне, – зачем ты от меня бегаешь? Ё-моё.

– Уже не бегаю, – успокоил я его, дергая левую руку, к которой был пристегнут Сорок пятый.

Оказывается, вот еще почему на моей руке был характерный след от наручника. Значит, я один раз уже был в их руках. Осталось узнать, зачем меня кололи.

Сорок пятый по-приятельски улыбнулся. Улыбка у него была открытой и дружеской, как у полного идиота.

– Э-э-э… – укоризненно произнес я.

В ответ юмон неожиданно покраснел. Ей богу! Рожки, просвечивающие сквозь редкие, белесые волосы, порозовели, а на щеках появился румянец, заметный даже в отблесках пожаров. Неужели у Сорок пятого есть совесть? Быть того не может! Иначе бы он не был юмоном, потому что полицейским юмонам совесть не полагалась по уставу. А в другом качестве юмонов и не использовали. Недаром официально его звали Дураконом сорок пять.

– Вот что… – вздохнул я, глядя комиссару Ё-моё в лицо, – я забуду это… – я потряс наручниками, – я забуду это, – я показал на плечо, в котором была дырка от укола, – я забуду ваш дурацкий нейтрализатор, если вы нас сейчас же отпустите!

Комиссар Ё-моё насмешливо посмотрел на меня и сказал по слогам:

– Ума не приложу, как это сделать! Не-а! Сейчас мы отправимся туда, где еще не были. Ё-моё.

– Знаю я ваши дурные наклонности, – заметил я, пытаясь выиграть время.

Глядя на меня сверху вниз, комиссар загадочно произнес:

– Не-а… на этот раз это будет не Земля…

Казалось, он размышляет, осуществлять ему задуманное или нет. Но возможно также, что я наделял его большим умом, чем было на самом деле.

– А что?.. – вырвалось у меня, – есть варианты?..

– Всему свое время. Потерпи. Ё-моё.

– Никуда я с вами не поеду!

Мне было наплевать, что он задумал. Нашел Клондайк – беззастенчиво набивал свой карман, используя мою способность перемещаться во времени.

– Нехорошо, нехорошо… – многозначительно произнес комиссар Ё-моё. – Я тебе в отцы гожусь. Долг платежом красен.

– Какой долг?! – удивился я.

– Ты еще спрашиваешь! – неподдельно возмутился комиссар Ё-моё, снова останавливаясь прямо надо мной.

– Спрашиваю, потому что чего-то не понимаю.

– Мне тебя продали на ходку в бабон! – радостно сообщил комиссар Ё-моё.

Видать, это ему дорого вышло, потому что он сильно важничал.

– Продали?! – удивился я, выказывая презрение ко всему комиссаровскому роду. – Кто?

– Твои дружки!

– Свисти, папаша, дальше, – я отвернулся.

Я не обязан был ему верить. На Леху, конечно, нельзя было полагаться на все сто, но такого свинства я от него не ожидал.

– Не веришь? – ехидно спросил комиссар Ё-моё и посмотрел на своего раба, словно призывая в свидетели.

Формально, конечно, юмоны имели такой же статус, как и все марсиане, но это, что называется, декларировалось лишь на бумаге, потому что с моралью у юмонов как раз было не все в порядке.

– Не верю, – подтвердил я и тоже посмотрел на Сорок пятого.

Сорок пятый приосанился, сделал идиотское лицо и попытался развести руками в знак того, что так оно и есть и по-другому не будет. Он дергал мою левую руку, в которой был пристегнут, улыбался, как провинившийся Леха Круглов, и пускал слюни.

– Хозяин… – произнес он фальцетом, по-собачьи глядя на комиссара Ё-моё.

– Все равно! – уперся я.

– А придется поверить! – заявил комиссар Ё-моё.

– С какой стати? – возмутился я.

– А с той, что куда сегодня Леха бегал? А? – он ехидно улыбнулся.

– Известно куда… – растерялся я, – в редакцию…

– Это он тебе сказал, что в редакцию, а сам на Гороховой в банк завернул. Ё-моё!

– Зачем? – глупо осведомился я.

Хотя зачем еще ходят в банк? Викентий, не будь наивным! Друзья и жены тоже предают. Самыми надежными оказываются только собаки.

– …Чтобы положить на свой счет кругленькую сумму… Ё-моё…

Он торжествовал. Плавился от удовольствия – кто-то оказался подлее его самого.

– Иди, папаша, – сказал я ему, – по ночам я не подаю.

– А зря! – в сердцах воскликнул комиссар Ё-моё. – Потому что теперь ты мой еще на сутки, ё-моё.

– Стоп-стоп! – поднял я правую руку, на которой не было наручника. – Кажется, один раз я с тобой куда-то уже перемещался?!

– Ну перемещался, ну и что?! – раздул ноздри комиссар Ё-моё. – Мне это стоило лишней седины! Ё-моё! – Он наклонил голову, которая посеребрилась от времени.

Но почему-то это не убеждало. Я пожал плечами. Казалось, он меня в чем-то укорял. Даже легкомысленный юмон, которому надоел наш разговор, проснулся и с неподдельным возмущением посмотрел на меня.

– Второй раз не перемещусь! – заверил я.

– Обсуждение этого вопроса является предательством! – заявил комиссар Ё-моё.

– Предательством?! – удивился я.

– Почти, – уточнил он.

– Ну… и как мы тогда должны разговаривать? С помощью жестов?

– Не усложняй себе жизнь, сынок, – предупредил комиссар. – Ведь ты даже не знаешь, во что вляпался.

– Во что же?

– В дерьмо – по самые уши!

– Что-то не заметил, – отозвался я.

– Уж поверь моей осведомленности, – заверил он.

– Это почему? – спросил я.

– Потому что ты стрелял в федералов.

– Я?! Я даже не видел их!

– А я?! – возмутился он.

– Вы федерал?

Тогда он сунул мне под нос документ, из которого явствовало, что комиссар Ё-моё является супер-пуперагентом метаполиции и наделен полномочиями ВПР – внесудебного принятия решений. Это уже было серьезно. Одно дело – начальник полиции в заштатном северном городке, а другое – столичный тайный сыск.

– Понял? Ты целился в нас?

Сорок пятый даже приосанился. Видать, он гордился своим хозяином и тем, как он ловко завернул разговор.

– Да… – склонился я под тяжестью обвинения. – Не скрываю, но ведь не выстрелил!

– Время сейчас военное. Кто будет разбираться, – сухо заметил комиссар Ё-моё.

Мне друг показалось, что разговор попахивал хорошо режиссированной сценой, что вдруг комиссар Ё-моё засмеется, засмеется и Ханыков, пристегнутый к березе, засмеется и юмон – раб комиссара Ё-моё. Все окажется шуткой. Мы обнимемся и выпьем водки, которая наверняка есть у комиссара Ё-моё в заначке, и ко всеобщему удовольствию разъедемся по домам.

– Целился, – признался я, – но не выстрелил. Я же не знал, кто вы.

– Я тебе кричал?

– Ну в общем да, что-то такое…

– Вот видишь. Даже свидетели есть.

– Кто? – удивился я.

– Неважно… – ответил комиссар Ё-моё.

Но по тому, как невольно дернулся Сорок пятый, я понял, что свидетелем является именно он.

– Да вот хотя бы Ханыков… – словно впервые заметив пожарника, кивнул комиссар Ё-моё.

– Никакой я не свидетель, – подал голос Виктор Ханыков.

– Ну неважно, – тут же согласился комиссар Ё-моё, – хотя по роду службы ты обязан.

– Обязан? – спросил я.

– Обязан… – скорчился под березой Виктор Ханыков.

– Не буди во мне зверя – поехали! А?!

– Но почему?! – все еще упорствовал я.

Знаете, что заявил он мне в сердцах:

– Ты моя страховка! Ё-моё!

– Страховка?! – возмутился я.

– Страховка, – подтвердил он, глядя на меня сверху вниз.

Мне вдруг стало все равно: всю жизнь меня предавали – разве можно так жить! Черная полоса невезения. Даже любимая девушка – и та заперлась в подвале!

– Ну и что?! – крикнул я в отчаянии.

– Ладно. – Мне показалось, что комиссар Ё-моё меня понял. – В первый раз не вышло… – нехотя признался комиссар Ё-моё и посмотрел куда-то за реку, где на темном фоне города иногда вспыхивали рубиновые вспышки взрывов и через секунду доносился звук.

– Чего не вышло? – спросил я наивно.

– Какая тебе разница… Не вышло, и все! Не отработал ты деньги! Не отработал! Так что останавливаться мне не резон. Понял?

Я что-то начал припоминать. Кажется, это было банальное ограбление банка, но с оригинальной концовкой. Даже кого-то убили. Черт! Теперь я замешан в преступлении. Этого только не хватало! Вот почему меня разыскивала группа “кальпа” и наверняка – метаполиция всего мира!

– Ну положим, у вас что-то получится, а след?! След!!! Как от него избавиться?!

– Это не твоя забота!

– Ограбить банк – это не тряхнуть дорожный автомат! – горячо возразил я.

– Не банк… – с тихой грустью усмехнулся комиссар Ё-моё и замолчал.

Похоже, он не хотел мне рассказывать больше того, что я помнил и понимал. И вообще, все его тайные метаполицейские делишки, в которых никто, ничего не должен разбираться.

– Инкассаторскую машину… – я так подскочил, что дремлющий юмон испугался. – Еще хуже!

– Это почему?! – удивился комиссар Ё-моё.

– Потому что убитых много!

– Ты и это помнишь?! – с досадой удивился он. – Ё-моё!

И я понял, что свалял дурака. Надо было, конечно, держать язык за зубами. А теперь я не только участник, но и свидетель преступления, и надобность во мне рано или поздно отпадет – как только мы вернемся на Марс после очередного грабежа. Неизвестно, что задумал комиссар Ё-моё. Может, он посадит меня в клетку и будет кормить собачьими консервами, а потом вздумает ограбить банк на Европе – спутнике Юпитера, где во льду строились принципиально новые города. Остается только подождать, когда в них свершатся новые преступления века.

Теперь я вспомнил кусок побольше.

Еще в Кагалме комиссар Ё-моё заявил, что банки грабят одни дураки – хлопотно: стены, охрана, сигнализация. Опять же полиция на хвосте. А ограбить инкассаторскую машину пара пустяков – денежки сами вынесут и даже положат в машину. Главное, появиться в нужном месте, в нужное время. И повод удачный – бабон – петля времени – как раз соответствует периоду ограбления века. Иными словами, дорожка в прошлое была протоптана. Но не только комиссаром Ё-моё! Можно было подумать, что он один такой умный. Помню, как он по-детски радовался:

– Четверть миллиарда рублей! С такими деньгами даже в аду не пропадешь! Ё-моё!

Как известно, самый черный юмор – английский, хотя земной Англии уже не существовало, а на Марсе о ней забыли. Так вот, по-моему, у комиссара Ё-моё было плохо даже с английским юмором, потому что, несмотря на то, что о виртуальном преступлении никто ничего не мог вспомнить, кроме официальной версии, – в скалярном поле частиц, независимо – в прошлом, в настоящем или в будущем – всегда оставался след. Дело было только за малым – все решали настойчивость и профессионализм метаполиции и их детекторы. Не спасали даже пресловутые три процента, которые назывались “висяком” или “глухарем”. Еще никому не удавалось целенаправленно попасть в “висяк”. “Висяк” носил случайный характер. Его природу никто не знал.

После того, как Сорок пятый ранил меня в ногу, комиссар Ё-моё взялся делать перевязку. Убивать меня, конечно, никто не собирался. Просто огромный черный пистолет с вычурной скобой спутал все карты – даже Леха напился, чтобы ему было не так стыдно.

Вначале меня потащили к выходу из подземелья. Где в этот момент были Леха Круглов и Рем Понтегера, я не имел ни малейшего понятия. Но уже до того, как мне задрали штанину, рана на ноге благополучно закрылась: мы увидели, что кожа на глазах затянулась, а последняя дробинка вывалилась на пол. У комиссара Ё-моё глаза стали квадратными, а юмон ничего не понял. Честно говоря, я и сам был удивлен не меньше комиссара. Никогда не предполагал, что мое тело обладает такими свойствами.

– Ну и чудненько! – обрадовался комиссар Ё-моё. – Одной проблемой меньше!

Пока я с удивлением рассматривал и поглаживал ногу, он смотался куда-то и вернулся со шприцом в руках. Он ввел мне специальное вещество из класса медиаторов – карментон (вот откуда у меня след от укола), который приводил к нейтронной атаке – эффекту, связанному с изменением числа нейтронов и связей между ними. Особенно активизируется деятельность тех участков мозга, которые развиты у данного индивидуума. Хотя при этом возникал побочный эффект – помрачнение сознания и повышение внушаемости. В случае со мной усиливалась моя способность к спонтанному перемещению во времени. Чем комиссар Ё-моё и воспользовался. Ему оставалось только заказать дату, в которую надо было переместиться. И главное – куда.

А заказал он ни много ни мало: десятое ноября 2112 года и Ассигнационный банк: в этот день двенадцать грабителей подорвали инкассаторскую машину на Садовой. Точнее, на выезде из Банковского тупика, а за одно уничтожили шесть полицейских машин. Об этом целый год трубили газеты всей России, пока иные громкие дела не оттеснили преступление века на последние страницы. И все равно, нет-нет да кто-то из пишущей братии вспоминал о дерзком ограблении. Дело в том, что, хотя всех двенадцать преступников положили часа через два где-то в районе морского порта, а денег так и не нашли. Отсюда делался вывод: либо был как минимум тринадцатый соучастник, либо бандиты успели перегрузить деньги на подводную лодку или даже на базу астросов, хотя об астросах и черных ангелах тогда толком никто ничего не знал.

Таким образом, реальное ограбление произошло еще до моей ссылки на Землю. А виртуальное – вчера, то есть в пресловутый понедельник. Расчет комиссара Ё-моё был правильным: пока метаполиция разберется, что к чему, пока выйдет на след, еще эта заварушка с базой черных ангелов и каменами. Все складывалось как нельзя лучше.

Однако при самом удачном раскладе у меня не больше двух-трех дней, если только комиссар Ё-моё оставит меня в живых, если камены не захватят власть, если черные ангелы не помогут им, если астросы не угробят планету вместе со всеми ее обитателями.

Реальное ограбление произошло в 12:33 по московскому. Виртуальное – на две минуты раньше.

Последующие события я помнил фрагментарно. Вначале мы очутились в Банковском тупике. Место было узкое и опасное: напротив охрана, сбоку охрана, спереди ворота, а позади стена.

Комиссар Ё-моё рассуждал: “Все равно инкассаторы смертники. Не мы, так двенадцать бандитов!”

Требовалось сработать в течение одной минуты. Захватить машину и выгнать ее через Мучной переулок на Казанскую улицу.

Такова была вкратце идея комиссара Ё-моё. Что и говорить, я был от нее не в восторге. Хотя мое дело телячье – во-первых, моего мнения никто не спрашивал, а во-вторых, я пребывал под своеобразным наркозом и ничего не соображал. Правда, это надо было еще доказать в метаполиции. А у них, как и во всякой карательной службе, разговор был коротким – вначале бить, а потом беседовать. Вот почему Леха и Рем Понтегера боялись ее до потери сознания. Я так думаю!

Комиссар Ё-моё был вооружен пистолетом, а юмон – ручным гранатомет с огромным, как бочонок, барабаном. Я же был просто билетом в обратную сторону. И хотя я более менее сносно держался на ногах, комиссар прежде чем выстрелить, заботливо прислонил меня к фонарному столбу таким образом, чтобы я обхватил его руками и мне было удобно.

Мы появились в тот момент, когда инкассатор выносил из Ассигнационного банка последний два мешка с деньгами. Руки его были заняты. Второй инкассатора с автоматом страховал его, хотя страховать-то, собственно, было нечего: двор внутренний, охраны полно, сверху матовый купол, снизу три метра железобетона и ни одного канализационного люка, а только узкие сливные отверстия, в которые проскользнет разве что крыса.

Первым делом Сорок пятый выпустил очередь в того, кто нес мешки. Граната даже не взорвалась. Она пробила инкассатора вместе с его бронежилетом и влетела в дверь банка. “Бум-бум-бум!!!” Внутри три раза бабахнуло, три раза грохнуло, и от охранного помещения остались одни воспоминания. Одновременно комиссар Ё-моё убил инкассатора с автоматом и побежал к водителю.

Не отрывая пальца от спускового крючка, Сорок пятый юмон разнес пост охраны со стороны Москательного переулка. “Бум-бум-бум!!! Бум-бум-бум!!! Бум-бум-бум!!!” – дергался в его руках гранатомет. Затем с невозмутимым видом – дежурку на Садовой. “Бум-бум-бум!!!” Во все стороны летели стекла и куски фасада. Затем: “Бум-бум-бум!!!” – все окна на втором этаже с обеих сторон тупика, не говоря уже о первом, от которого не оставил камня на камне. Удивительно, как еще банк не рухнул.

– Пиросмани… – объяснил, видя, что я вопросительно смотрю на него.

– Чего? – спросил я.

– Не чего, а кто, – поправил он. – Нико Пиросмани. Примитивист. Девятнадцатый век. Стоит бешенных денег.

– А… – сказал я. – Понятно. А это? – я показал на все остальное.

Мне было интересно, что находится в тубусах. Но комиссар Ё-моё расценил мой вопрос по-своему.

– Не волнуйся, половина твоя!

– Спасибо… – удивился я. – Очень щедро!

– А как же по иному! – воскликнул комиссар Ё-моё.

Врешь! думал я. Так не бывает! Щедроты до Марса, а там – пуля в лоб и все дела

– Какие художники здесь обитают?

– Художники? – переспросил комиссар Ё-моё. – Здесь Рубенс. Здесь импрессионисты: Гоген и Винсент Ван Гог. Больше не влезло!

– А здесь? – я неловко, как пьяный, дернул сумку за обе ручки.

– Осторожней! – воскликнул комиссар Ё-моё. – Здесь бриллианты на миллиарды. Ё-моё!

– Понял, – с дебильной покорностью сказал я. – Понял, что вы все продумали.

– Тогда готовься к перемещению! – одной рукой он ухватился за меня, а другой прижимая к себе тубусы с картинами и огромную сумку.

– Куда? – удивился я.

– Как куда? Домой! Ё-моё!

– А ребята?

– С ребятами сложнее, – признался он и настороженно уставился на меня.

– Сейчас, – сказал я. – Сейчас… только сосредоточусь…

Я притворился, что по-прежнему нахожусь в невменяемом состоянии. На всякий случай даже закатил глаза.

Комиссар Ё-моё тоже закрыл глаза и подождал с полминуты, явно вслушиваясь в свои ощущения, потом дернул меня за рукав и требовательно произнес:

– Я говорю, поехали!

– Бе-е-е… – я решил идти до конца.

– Господи! Опять!.. – испугался комиссар Ё-моё.

Не долго думая, он достал свою заветную фляжку, и я хорошенько приложился.

– Хватит, – сказал он, вырывая у меня фляжку, – хватит, а то напьешься.

Напиться я не мог по определению – слишком мало было алкоголя. Я снова напыжился.

– Ну? – дернул меня комиссар Ё-моё. – В чем дела?

– Тяжело… – пожаловался я.

– А так? – он отшвырнул тубы с Ван Гогом и Гогеном.

– Так легче, – согласился я и снова напыжился.

Ей богу, в этот раз я не валял дурака. Мне самому хотелось попасть домой, то есть в каюту. Я почему-то все время думал о ней, а не о Марсе. Наверное, поэтому ничего не получалось.

– Ладно! – решительно сказал комиссар Ё-моё. Не мучайся, – он с сожалением посмотрел на сумку, вздохнул, словно расставался с любимой женой, и, не долго думая, спихнул ее со стола. – Всех денег не соберешь!

Сумка действительно оказалась тяжелой. Замок не выдержал, лопнул, и содержимое блестящим потоком высыпалось на полу.

Видать, дело и впрямь было дрянь, раз комиссар так спешил.

– Поехали! – топча бриллианты и алмазы, закричал комиссар Ё-моё. – Поехали!!! Ё-моё!!!

У меня снова ничего не получилось.

– Ты чего-то, не понимаешь! – с угрозой в голосе сказал комиссар Ё-моё.

– Не понимаю, – согласился я.

– Ладно, идем!

Прихватив тубус с Нико Пиросмани, он потащил меня в ту комнату, с которой мы начали экскурсию. Точнее – к карете с золочеными колесами.

– Ничего не трогай, а только смотри! – и осторожно распахнул тяжелую золоченую дверь.

Я заглянул внутрь. Первое, что бросилось в глаза, были четыре цифры: 17:17.

– Понял? – спросил комиссар Ё-моё.

– Нет, – признался я, разглядывая огромный металлический цилиндр, помещенный в фирменный ящик.

– Это бомба! – сказал комиссар Ё-моё. – Я думал, что здесь алмазы.

– А разминировать можно? – спросил я.

– Видишь ли, похоже, что нет. Я пока, карету курочил, обнаружил сейсмические датчики. Да и под самой бомбой может быть что-то подложено.

– Значит, бомбу привезли в карете, – понял я.

Пока мы болтали, на часах возникла цифра 17:18.

– Да! Да! Да! – закричал комиссар Ё-моё. – И осталось двадцать семь минут.

– Тогда надо двигать, – согласился я.

И мы переместились.

– Ты куда меня притащил?! – закричал комиссар Ё-моё. – Куда?!!

***

Итак, мы застряли в прошлом. Комиссар, чуть не плача, уговаривал:

– Ну давай, сынок, давай!..

А у меня ничего не получалось. Я пыжился. Я надувался. У меня даже, наверное, подскочило давление. Но все было без толку.

– Хозяин, можно я ему врежу?! – предложил юмон.

– Я тебе врежу! – пригрозил комиссар Ё-моё. – Он – наше единственное спасение.

– Ну и что, – возразил Сорок пятый. – Главное, он вас не уважает. А за вас я знаете, что сделаю!

– Пошел ты, придурок! – заорал комиссар Ё-моё. – Ты кто?! Ты юмон! Твое место у параши!

– Слушаюсь, хозяин!

– Ну и иди туда! Ну давай, сынок, давай… – снова закудахтал надо мной комиссар Ё-моё. – Ты наше единственное спасение!

Теперь он заговорил обо всех и даже о Викторе Ханыкове, который тюфяком валялся на койке.

– Я и сам понимаю, – покаялся я. – А у вас еще медиатор есть?

– Какой медиатор? Какой?! Последнюю дозу на вас извел, козлов, прости, господи. Ты же должен понимать… рванет так, что пепла не останется!!!

Я вежливо выслушал и ответил:

– Я понимаю, но что делать?

Он нервно почесал лысину.

– Может, тебе водки налить?!

– Налейте, – согласился я.

– И водки нет!

Он убежал за водкой, оставив нас наедине с ватной тишиной звездолета.

Сорок пятый заходил из угла в угол. Впервые я видел, что он нервничает. Даже цекулы не произвели на него такого впечатления.

Один Виктор Ханыков, ни о чем не подозревая, спал беспробудным сном.

– Слушай, – спросил юмон, – почему ты такой спокойный?

– Не знаю, – признался я. – Спокойный, и все.

И вдруг я понял – чертово альдабе! Где-то в подсознании крылась мысль, что со мной плохого не случится. Даже не так: вообще, ничего, абсолютно – пусть взорвутся хоть сто тысяч бомб.

– Это тебе не город, – назидательно сказал юмон, – рванет так, что мало не покажется. А у меня дочка!

– Ты женат? – удивился я.

До этого я не думал, что юмонам можно обзаводиться семьей.

– Семь лет… – вздохнул Сорок пятый.

– Сколько ты получишь от комиссарских щедрот? – спросил я.

– Ничего не получу, – ответил юмон.

– А проценты? – спросил я.

– Нет процентов… – простодушно ответил он.

– Почему? – удивился я.

– Потому что так сделан. Совесть, понимаешь ли.

– Иди ты! – не поверил я и отвернулся.

– Генетическая совесть, – уточнил юмон. – Ничего не могу с собой поделать. Начинаю деньги брать – совесть мучает, спать не могу, курить начинаю… на жену, пардон, не встает… ну и все такое…

– Ну ты даешь! – восхищенно признался я.

– Да, такие мы юмоны, – похвалил себя Сорок пятый.

– Что все-все? – спросил я.

– Ну все, но встречаются.

В этот момент в номер влетел комиссар Ё-моё с бутылкой в руках. Для быстроты дела, он ее уже откупорил.

– Пей! – приказал он.

– Я не могу без стакана, – отстранился я.

– Пей! Тоже мне, принц датский!

– Из горла не буду, – уперся я.

– Какая тебе разница!!!

– Я хочу получить удовольствие, – сказал я и добавил: – На последок.

– О, господи! – заорал комиссар Ё-моё. – Быстро найди ему стакан! – приказал он Сорок пятому юмону.

Юмон принес пластмассовый стаканчик для зубных щеток.

– Прополоскал? – спросил я, нюхая край.

– Ну а как же!

– Врешь, – убежденно сказал я и весело посмотрел на юмона.

– Вру… – так же весело признался он.

– Дай! – стиснув зубы, комиссар Ё-моё вырвал стаканчик у меня из рук и убежал в душ. – Теперь все нормально, – вернулся он и с нетерпением уставился на меня. – Давай!

Я стряхнул со стаканчика капли воды.

– А закуска?

– Закуски нет.

– Слушай, я так не могу. На пустой желудок. Нет, я водку люблю… но не до такой же степени, – признался я.

– Я тебя убью!!! – пришел в бешенство комиссар Ё-моё. – Пей, сволочь!!!

Я налил и выпил. Словно жаждущие чуда, они уставились на меня.

– Ну что?.. – осторожно спросил комиссар Ё-моё.

– Ничего… – сказал я. – Хорошая водка…

– Пей еще! – приказал он.

Я налил и выпил. Потом еще – налил и выпил.

– Стоп! – сказал комиссар Ё-моё, накрывая стаканчик. – Хватит, а то напьешься!

– Не напьюсь, – заверил я его.

– Почему?

– Не напьюсь, и все, – сказал я, забирая у него стаканчик. – Может, и вам налить?

– Пей, – терпеливо вздохнув, согласился комиссар Ё-моё.

Он решил действовать наверняка – слишком мало времени осталось. Я налил и сделал большой глоток. Они синхронно повторили мое глотательное движение. Я потянулся к бутылке.

– Нет, так дело не пойдет! – понял комиссар Ё-моё. – Ты просто напьешься и уснешь.

– Зато ничего не почувствую, – признался я и посмотрел на Виктора Ханыкова.

И все тоже на него посмотрели – ему можно было только позавидовать: он спал, как пожарник, раздувая щеки. Руки его покоились на животе.

– Я давно не сплю, – улыбаясь, открыл глаза Виктор Ханыков.

– Хочешь выпить? – спросил я и вопросительно посмотрел на комиссара Ё-моё.

– Хочу, – он сел на койке. – А в чем сыр бор?

– Ладно, пейте, – комиссар Ё-моё с беспокойством взглянул на часы. – Осталось десять минут.

– Подумаешь, – сказал Виктор Ханыков и сразу влил полбутылки себе в горло. – Жаль закуски нет, – намекнул он.

– Хорошо, сейчас принесу закуску, – терпеливо, как психиатр, сказал комиссар Ё-моё.

Похоже, он впал в тихое отчаяние.

– И еще чего-нибудь захватите, – попросил я, щелкнув по горлу.

Не знаю, услышал он мое пожелание или нет. Когда я оглянулся, то бутылка уже была пустой. Ее содержимое одним махом выдул Сорок пятый юмон.

– Ну ты даешь! – изумился я. – Юмоны же не пьют?!

– Не пили, – согласился он. – Ё-моё!

Мы смеялись долго-долго, до коликов в желудке. Даже юмон катался по полу, хотя с юмором у него, я уверен до сих пор, не все в порядке.

На этот раз комиссар Ё-моё вернулся быстрее прежнего. Он принес бутылку конька и бутылку водки. Из закуски – открытую банку соленых огурцов и круг жареной колбасы.

– Так в чем сыр бор? – оживился Виктор Ханыков, ломая колбасу.

– В бомбе! Нам осталось жить, – я посмотрел на часы, – ровно семь минут, плюс минус тридцать секунд.

– У нас куча времени! – обрадовался он.

Комиссар заскрипел зубами. Он определенно пожалел, что связался с нами, кретинами.

За две минуты мы выпили весь наркоз и съели всю закуску. Виктор Ханыков даже употребил рассол из банки.

– Надо было оставить опохмелиться, – заметил я.

– Козлы! – выругался комиссар Ё-моё.

Он упал на койку и обхватил голову руками. Он мог воспользоваться своим пистолетом, но даже не притронулся к нему, понимая, что все кончено.

– Опохмеляться надо не так! – заявил юмон.

– Будешь меня еще учить?! – воскликнул Виктор Ханыков, входя в раж. – У меня знаешь какой стаж по этому самому делу?!

– Какой? – делая еще более глупое лицо, спросил юмон.

– Три года!

– Ерунда! – уверенно заявил Сорок пятый. – Вот у меня…

– Так! – вскочил комиссар Ё-моё. – Я вас сейчас всех убью!

Он выхватил свой пистолет. Черт! Я как-то о нем совсем забыл. Комиссар Ё-моё передернул затвор и выстрелил. В последний момент я успел уклониться. Пуля просвистела рядом с ухом, и я оглох.

Больше выстрелить комиссару Ё-моё не дали – в следующее мгновение мы уже сидели на нем, и даже верный юмон старался изо всех сил. Все страшно напряглись, борясь за оружие. Отчаяние придало комиссару Ё-моё силы. Лицо его надулось и сделалось красным. На шее вздулись вены толщиной в палец. Наконец пистолет, как живой, отлетел в угол.

Сорок пятый поднял его и, брезгливо держа двумя пальцами, отнес в туалет. Потом вернулся и спросил:

– А почему мы не взрываемся?

– Да, почему? – удивился я и отпустил комиссара Ё-моё.

Он сел и ошалело посмотрел вначале на часы в каюте, потом на свои ручные.

– Ничего не понял… – признался он.

– А чего здесь понимать, – беспечно хмыкнул Виктор Ханыков. – Значит, не было взрыва.

– Но я сам видел бомбу… – растерялся комиссар Ё-моё.

– Да, бомба настоящая, – со всей определенностью заверил я юмона и Виктора Ханыкова. – Комиссару можно верить. Он специалист в этой области.

– Ничего не понял, – подтвердил комиссар Ё-моё. – Бомба есть. Взрыва нет.

– Ну так радуйтесь! – сказал я.

– Жаль наркоз кончился, – вздохнул Виктор Ханыков, выжимая из бутылок последние капли алкоголя в пластмассовый стаканчик.

– Я больше не пойду, – объявил комиссар Ё-моё.

– Почему? – спросили мы хором.

– Потому что… потому что… Я не знаю… – ответил он беспомощно.

– Это другое дело, – очень серьезно произнес Сорок пятый.

– Что будем делать? – спросил я. – Скучно стало.

– Дело в том, что мы очень быстро выпили водку, – сказал Сорок пятый.

– Объяснил! – усмехнулся Виктор Ханыков. – Пойду хоть бабу приведу. Здесь женщины есть?

– Есть, – как-то совсем тупо произнес комиссар Ё-моё. – В соседней каюте.

– Ну и отлично!

– Комиссар, – сказал я вполне трезвым голосом, – вы знаете, что такое частная теория относительности?

– Ну?.. – вполне убедительно отозвался он.

– Какая разница между московским временем и временем на этом звездолете?

– Ну?.. – снова спросил он и невольно взглянул на каютные часы.

Часы показывали 17:40.

– Семь минут, – уточнил я.

– Э… – неопределенно отозвался он.

– Да-да-да… – сказал я. – Нас уже не существует две минуты!

– Ха-ха-ха!!! – засмеялся он, но на всякий случай пощупал себя руками. – Врешь!

– Не верите, не надо, – пожал я плечами.

– Ты лучше давай напрягись! – снова завел он старую песню, а то сейчас как рванет.

– Уже рвануло, – сказал я.

Я и сам не особенно был в этом уверен, да и снаружи каюты ничего не происходило, только стены перестали мелко вибрировать. Неужели теория относительности не подтверждается?

Виктор Ханыков нажал на ручку и попытался открыть дверь.

– Что за черт! – выругался он. – Комиссар, это вы закрыли?

– Очень нужно! – зло отозвался он.

Виктор Ханыков снова подналег – дверь не открывалась.

– Дай-ка я помогу, – сказал я.

Мы налегли вдвоем, но все было тщетно. Казалось, дверь кто-то основательно заварил.

– Ну что, слабаки?! – на помощь пришел Сорок пятый юмон.

Я знал, что он сильнее любого из нас. У идиотов всегда силы в избытке.

На это раз мне показалось, что мы ее чуть-чуть приоткрыли.

– Е-ще-е-е!..

Мы утроили усилия.

И тут произошло непонятное. Дверь распахнулась с таким чавкающим звуком, словно присосалась к лудке, и мы втроем по инерции вывалились наружу.

Не знаю, что стало с комиссаром Ё-моё. Выпал ли он следом за нами или остался в каюте с Нико Пиросмани на пару? Но больше я его в своей жизни никогда не видел.

Я так и не понял, кем он был. В равной степени он мог быть, хлыстом – резидентом астросов, новообращенным, дослужившимся до высокого звания на службе у марсиан, то бишь землян, или даже цекулом без альдабе. Все три варианта были равносильны. Но в любом случае, он был отступником, по большому счету – воришкой. А отступников, тем более воришек – что у нас, что у них, то есть врагов человечества, презирали и не любили.

Вполне очевидно, что он до сих пор дрейфует в безвременье от одной галактики к другой. Странная у него судьба. Я только в одном уверен: вполне возможно, комиссар сам случайно запустил часовой механизм и звездолет “Абелл-085” в реале взорвался по его вине. Впрочем, кто теперь разберет?

Глава 5
Катажина Фигура

Первое, что я увидел, когда открыл глаза, был огромный черный пистолет с вычурной скобой, лежащий на краю тумбочки. С минуту я тупо рассматривал его. Телефон выводил трели: “Трум-м… трум-м… трум-м…” Но теперь я знал, почему здесь лежит пистолет. Я сполз с кровати и нашел трубку под ворохом одежды в кресле с высокой спинкой. В трубке раздался слабый голос Катажины:

– Вик!.. Вик!.. Спаси меня!..

– Где ты? – спросил я.

– В подвале…

– Где?..

– В подвале…

– Так, подожди, какой сегодня день?

– Не-не-не по-мню… – выдавила она.

– А ты вспомни, – попросил я. – Это очень важно.

– Кажется, среда… – произнесла она, захлебываясь слезами.

– Отлично! – обрадовался я. – Подожди, подожди, где ты? Ах, да, в подвале. Квартиранты ушли?

– Ка-ка-кие квартиранты? – переспросила она.

– У тебя кто-то был? – спросил я осторожно.

– Дверь захлопнулась…

– Сейчас приеду, – сказал я.

Так, значить, пока комиссар Ё-моё таскал меня за собой, события здесь разворачивались по другому сценарию. Интересно, рухнула ли высотка? И вообще, было ли восстание каменов? Губу раскатал, подумал я. Следовало быстро во всем разобраться.

На звук моего голоса явился Росс. Перебирая от волнения лапами и нещадно вращая хвостом, словно пропеллером, он ткнулся в колени холодным носом и стал бодаться. Это было его любимым занятием.

– Привет! – обрадовался я. – Привет, Буцифал!

Росс тут же грохнулся на пол и начал отчаянно искать у себя блох. Все сходится, понял я, значит, было – все было: и камены, и база черных ангелов, и звездолет “Абелл-085”, и Росс, пока шлялся по городу, нахватал блох. Я потащил его в ванную и по пути заглянул в кабинет – пусто. На диване валялись мои домашние брюки, рядом на полу – тапочки. Слава богу, Рем Понтегера на этот раз спит в другом месте и в другом доме! Осмелев, я заглянул в комнату для гостей. Тоже пусто – яркий солнечный луч играл в центре комнаты. В нем плавали потревоженные пылинки. Настроение мое заметно улучшилось. Я даже начал что-то напевать вроде арии Хосе из оперы Безе. Наконец-то я попал в реальность, где все стабильно и непритворно.

Но то ли я зря радовался, то ли расслабился: в центре кухни, на подстилке Росса спал… Сорок пятый юмон. При виде меня он вскочил и, протирая свои маленькие бесцветные глаза на круглом лице, вытянулся по стойке смирно. Я понял, почему он мне нравится – он чем-то был похож на Леху Круглова – такой же авантюрист и бретер, только зажатый службой, а с Лехой мы дружили всю жизнь, поэтому часть моей симпатии переложилась и на юмона.

– Ты что здесь делаешь? – спросил я.

– Хозяин… – произнес он на выдохе.

В глазах его плавало обожание.

– Чего?.. – еще больше удивился я.

Мне показалось, что я ослышался. Неужели комиссар Ё-моё в самом деле был рабовладельцем?!

– Хозяин, – не моргнув глазом, повторил Сорок пятый.

– Ты что, джин? Джин из бутылки?!

Похоже, они с Россом подружились и даже, наверное, вместе спали на подстилке, потому что подстилка была скомкана, словно в звериной лежке.

– Джин, – бодро согласился юмон.

– Ты ошибся, – сказал я.

– Нет, – заверил меня Сорок пятый. – Юмон всегда должен демонстрировать оптимизм и позитивный настрой, – процитировал он выдержку из служебной инструкции.

– Слушай, – сказал я, невольно раздражаясь, – тебе больше делать нечего? – Смотайся к семье. Поиграй с дочкой. Ты мне не нужен.

Он обрадовался, как не знаю кто.

– Когда явиться? – спросил он, сделав порывистое движение к выходу.

У меня нервно дернулась щека. Я не привык к образу рабовладельца. Единственный, кто мне сейчас был нужен, чтобы принять правильное решение, – даже не Катажина Фигура, а Леха Круглов.

– Свободен на сутки. Я тебя сам позвоню. И спили клыки!

– Слушаюсь!

Он убежал.

Слава богу, подумал я, таща Росса в ванную. Я знал, что не позвоню. Всю жизнь я был одиночкой, надеялся только на себя и обходился без ординарцев. Обойдусь и сейчас. Да и позвонить было невозможно – связь не работала. Я забросил бесполезную трубку. Звонок к Лехе откладывался.

Росс сопротивлялся. Он показывал огромные клыки, дергал верхней губой, рычал и, вообще, демонстрировал крайнее недовольство. Блохи ему были дороже.

– Ты что, предпочитаешь разводить на себе всякую живность? – спросил я.

Он замолк, прислушиваясь к моим доводам. Я запихнул его в ванну. Облил водой и намылил шампунем. Через пять минут он уже бегал по дому, вытираясь обо все, что считал подходящим и валяясь во всех комнатах, дрыгая лапами, как конь. При этом от удовольствия он издавал крякающие звуки и временами рычал непонятно на кого.

Я не стал сушить его феном – надо было срочно вызволять Катажину Фигуру, а потом уже выискивать Леху. Но как – я еще не знал. К тому же, похоже, я как всегда свалял дурака: надо было расспросить Сорок пятого, действительно ли мы были на звездолете “Абелл-085”, или мне все приснилось. Лично я склонялся к первому варианту (потому что на левом плече у меня было уже два следа от укола), но его еще надо было проверить, хотя у меня совсем не было времени – с Катажиной шутки плохи. А я не хотел быть отвергнутым раньше времени. Поэтому я очень быстро накормил Росса всем съедобным, что было в холодильнике: колбасой, сосисками, буженинной и сыром, сверху залил яйцом, добавил масла и выложил в миску. Неизвестно, где он бегал и сколько дней был голодным, надеюсь, не больше марсианских суток – запутаться можно с этим временем и петлями – бабонами. Одна, как матрешка, была вложена в другую. Затем нашел куртку, в которой летал на север, а в кармане – пачку патронов и занялся пистолетом. Кто знает, что там у Катажины – вдруг черные ангелы все еще сидят в ее доме? Хотя классическое оружие человечества против их нибелунши – это все равно, что рогатка против винтовки с оптическим прицелом. Ну да деваться было некуда.

Пока я возился с обоймой и патронами, явился отяжелевший и облизывающийся Росс. В знак благодарности он двинул меня шершавой лапой и посмотрел осоловевшими глазами. Пришлось вытереть ему морду, иначе бы он вывозил всю машину. Для этого у меня была выделена отдельная тряпка, которую Росс страшно не любил – иногда я находил ее разорванную в клочья. Он тотчас убежал долизывать свою чашку.

Прежде чем выйти из дома, я на всякий случай заглянул к тумбочку для обуви. Так вот: среди Катажининых туфель лежал огромный черный пистолет с вычурной скобой. С минуту я оторопело разглядывал его. Точно такой же торчал у меня под мышкой. У обоих были даже идентичные царапины на стволе. Как из одного пистолета получилось два, я так и не понял. Не придя ни к какому конкретному выводу, я сунул пистолет назад. У меня не было времени разбираться. Хотя, возможно, я был на пороге грандиозного научного открытия. Потом, решил я, потом.

Однако не успел я открыть дверь, как в нее позвонили. Я спросил как всегда: “Кто там?” и одновременно выглянул в окно справа. Тот, кто находился по другую его сторону, удивил меня больше всего. Это был Виктор Ханыков. Он заглядывал внутрь, потом сошел с крыльца и дружелюбно махнул мне левой рукой, но лицо у него было какое-то странным. И тут я увидел у него в правой руке пистолет, который был нацелен мене в живот. Какое-то мгновение мы смотрели друг другу в глаза, затем Ханыков выстрелил.

Удар был настолько силен, что я отлетел к тумбочке для обуви и растянулся на полу. Я понимал, что ранен, может быть, даже очень серьезно, но не чувствовал боли, к тому же был оглушен, но когда Виктор Ханыков почти открыл замок, я вспомнил о своем большом черном пистолете с вычурной скобой, причем, не о том, который находился под мышкой, а о том, который был засунут между Катажиниными туфлями. Я тут же нашарил его, немного пришел в себя и только после этого стал отползать к кабинке портала и к встроенному шкафу с одеждой. Если бы удалось миновать коридор, который вел на кухню, то у меня был шанс уложить Виктора Ханыкова раньше, чем он доберется до меня.

Но я даже не успел покрыть и трети пути – дверь распахнулась, и на пороге возник Виктор Ханыков. Все-таки он был профессионалом, потому что, выстрелив, одновременно стал уходить с линии прицела в сторону моей любимой гардении, которая как раз цвела перед большим окном, и ее огромные белые цветы наполняли прихожую божественным ароматом.

К нашей чести, мы не разу не промазали. Только на Викторе Ханыкове под курткой оказался бронежилет, да и выстрелили мы оба всего по два раза.

А потом наступила тишина. Огромный черный пистолет оказался слишком тяжелым и выпал из моих рук.

Виктор Ханыков подошел вплотную. Зрачок его пистолета маячил перед моим лицом. Ханыков приставил дуло к моему лбу. Я закрыл глаза. Если бы он выстрелил в тот момент, я бы не досказал всей истории. Но он почему-то сел напортив и, прислонившись к стене, бросил пистолет на пол.

– Я давно должен был убить тебя, – признался он.

– За что? – спросил я.

Он поморщился. Я не понял отчего: то ли от боли, то ли от моего наивного вопроса.

– За то, что ты чужак.

– Это не повод, – ответил я. – Мало ли чужаков.

Он усмехнулся, и в глазах у него появилось беспокойство.

– Умираю… – произнес он.

– С чего бы? – удивился я.

Тогда он с трудом расстегнул куртку, и я увидел бронежилет и его левую руку, залитую кровью. Никогда не думал, что в человеке ее так много. Наверное, пуля перебила артерию.

– Напротив, я благодарен за то, что ты дважды спас меня, – прошептал он, заваливаясь на бок и не спуская с меня глаз.

Так мы и сидели, разглядывая друг друга. Постепенно его глаза потускнели и в них поселилась смерть.

Не знаю, почему он явился убить меня. Он был профессионалом. А профессионалы не всегда поступают по совести. Вот это, наверное, и подвело его – ему не хватило веры, как это еще говорится – правды жизни, которая не всегда совпадает с твоей совестью. Мне же было грустно. Я не питал к Виктору Ханыкову злости, и если бы он пришел с бутылкой водки, мы бы обо всем договорились.

К моему удивлению, я не умер вслед за Виктором Ханыковым, который, наверное, решил, что я тоже истеку кровью, а некоторое время еще сидел, переваривая случившееся. Трудно было понять чужие мотивы. Я почувствовал себя довольно сносно и в конце концов поднялся. Меня качнуло, но дело оказалось не таким уж плохим. В зеркало на меня глядел довольно перепуганный человек. Но самое интересное заключалось в том, что на мне не оказалось ни царапины, хотя минуту назад я был уверен, что изрешечен вдоль и поперек и что во мне такие же дырки, как в стекле прихожей. Все это походило на маленькое чудо, но я не задумывался о нем, потому что еще не совсем очухался. Меньше всего я связывал произошедшее с альдабе. Даже не думал об этом. Затем прибежал радостный Росс, и мы поехали спасать Катажину.

Перед домом стоял непотопляемый, несгораемый, вечный, как рубль, комиссарский красный аэромобиль марки “яуза”. Мы с Россом прыгнули в него и помчались. Не успел я набрать высоту, как нас обстреляли – из лесочка за Разливом. Первая очередь прошла мимо. Хорошо, я как раз осматривал окрестности, заметил красные трассеры и даже успел заложить вираж. Вторая, в отличие от прицельной, оказалась точной. Нас подбросило так, что я едва удержал руль. “Яузу” перекосило. Колпак пошел трещинами. Упали обороты. Я понял, что если не выровняю аэромобиль, то мы разобьемся. Не поможет никакая авторотация, никакая “мягкая подушка”, основанная на принципе падающего листа. Верхушки сосен мелькали совсем рядом, а я не мог ничего сделать, потому что лежал на боку и что есть силы выворачивал руль. Сильно дуло из неведомой дыры. В следующий момент меня осенило: я бросил руль – машина, подумав секунду, выровнялась сама. И хотя мотор чихал и кашлял, но тянул, тянул и тянул. И только когда показались крыши Комарово, фыркнув на прощание, сдох, и мы с Россом услышали, как свистит ветер в рулях управления. Осталось только удерживать аэромобиль от опрокидывания – инерции двигателя хватило как раз на то, чтобы мы достаточно успешно, хотя и жестко, плюхнулись, подняв клубы пыли, на окраине поселка за речкой-вонючкой.

Столкновение было таким, что я минут пять приходил в себя. Вся сила удара отдалась в поясницу. Россу повезло больше – от нетерпения он подпрыгивал на заднем сидении. Вот что значит быть эрделем-легковесом. Я еще долго ходил вокруг “яузы”, потирая зад и рассматривая покореженные стабилизаторы и дюзы двигателя – нам здорово повезло: во-первых, не взорвались, во-вторых, не врезались ни в одно из марсианских корявых деревья, а в-третьих, нас, похоже, никто не заметил. На этот раз комиссарскому красному аэромобилю “яуза” незаметно подкрался… конец – восстановлению он не подлежал. Росс же занимался привычным делом – поливал окрестные кусты и вынюхивал одному ему известные запах.

В поселке было тихо – даже собаки не выли. Черные ангелы не такие дураки, думал я, чтобы кричать о своем присутствии. Затаились до поры до времени.

Хорошо, дом Катажины Фигуры находился вторым с краю, а заросшая малиной калитка, ведущая в реке, как всегда оказалась не запертой. Придерживая Росса за ошейник, я проник на участок и, сидя за кустами, долго вглядывался в окна веранды. Однако шторы не шевелились, а дом казался вымершим. Впрочем, если мы с Россом имели дело с профессионалами, то они как раз умели сидеть часами тихо, как мышки. Выхода у меня не было. Да и Росс не выказывал беспокойства. Обычно он чувствовал посторонних за добрую сотню метров. А Катажину любил так же, как и я, поэтому рвался внутрь.

Понимая, что делаю ошибку, я на карачках прополз вдоль забора, разгребая многолетний хлам, прошлогодние листья и прячась за жухлой по-осеннему малиной, и оказался с той стороны, где были хозяйственные службы. Росс тоже полз, вывалив язык и улыбаясь обольстительной собачьей улыбкой. Он воспринимал все как игру. Я даже на мгновение ему позавидовал – хотел бы я быть таким же непосредственным.

Расцарапав колючками все, что только можно было расцарапать, и тихо матерясь, последние два метра я преодолел рывком и прижался плечом к стене. Останавливаться было нельзя: если черные ангелы нас заметили, то надо было действовать решительно, пока они не предприняли ответных мер. С пистолетом в руках я взлетел на крыльцо. И тут Росс совершил то, что я никогда ему не прощу. Решив, что игра с ползанием на животе закончена, он проскользнул мимо меня, одним ударом лапы распахнул двери и влетел внутрь. Что осталось делать?! Приготовившись к столкновение лоб в лоб с черными ангелами, я ринулся следом, проклиная все на свете. Прихожая была пуста. Огромная гостиная с камином в центре – тоже, пусты были также кухня и мастерская за ней, комната без окон для медитации, на полу которой лежал толстый, белый персидский ковер, зал, где Катажина накачивала мышцы, сауна, оранжерея, котельная, ванная, три туалета и душевая. Не заглянул я только в кладовки, где черные ангелы явно не могли прятаться, потому что она была низенькая. Мельком бросив взгляд на веранду, убедившись, что там никого нет, я в два прыжка вознесся на второй этаж, где обежал две спальни, библиотеку, кабинет и три ванные. И только после этого рухнул в кресло. “Фу!” Дело было сделано. Я сунул так и не пригодившийся пистолет под мышку. И только тогда понял, что не только не снял предохранитель, но даже не передернул затвор. Аника-воин!

Судя по всему черные ангелы все же побывали здесь. Они оставили после себя характерный запах конюшни, опрокинутые стулья, выпили весь коньяк в баре, а в библиотеке разбили любимую Катажинину вазу, которая досталась ей по наследству еще от прабабки-актрисы. То-то будет шума, подумал я и отправился в подвал.

Катажина мирно спала на старых пыльных дорожках рядом с кондиционером. Ее колени были поджаты к лицу, которое выражало безмятежное спокойствие.

Как и большинство женщин, Катажина жила эмоциями и страстями. В этом плане я ничего не приобрел и не потерял. Но я ценил ее тело и способность держать меня в напряжении.

– Клянусь, это не я!

– А в банк ходил?

– Это тоже не я.

– Я так и думал, – сказал я, рассматривая окрестности. – Только кто из вас врет?

Хорошо еще, что вообще приехал, думал я. Был бы виноват – не явился.

– Кто? – переспросил Леха с тупим видом.

– Комиссар Ё-моё или ты?

Мне хотелось понять, знает ли Леха что-то о судьбе комиссара Ё-моё. Нет, похоже, ничего не знал. Один ноль в его пользу.

Глава 6
Жора Мамырин

На кольцевой стоял самодельный КПП – из березовых ежей и корявой оглобли, выполняющей роль шлагбаума.

– Леха, осторожней, – предупредил я. – Сбавь скорость. Прикажут остановиться – остановись, но не выключай двигатель. И улыбайся, улыбайся…

Это была дорожная полиция в соответствующей форме – краги и белая портупея. Впрочем, мне сразу что-то не понравилось, но что именно, я не понял. Только подумал: одно из двух: или наши разбили черных ангелов, или это не наши, а камены. Хрен редьки не слаще.

Патрульный поднял руку. Он был в темных солнцезащитных очках, хотя было пасмурно. Белая кобура оттягивала ремень. А каска надвинута на глаза.

Леха сбавил скорость и подкатил на одной инерции.

– Кто вы?

– Офицер, мы из “Петербургских ведомостей”, – я достал служебное удостоверение, на котором большими золотыми буквами было вытеснено “Пресса”.

Он приблизился, держа правую руку на расстегнутой кобуре. Пока он вытащит свой табельный, пока передернет затвор, пока снимет с предохранителя – я мог убить его одним выстрелом из своего большого черного пистолета, который притаился у меня под мышкой, но не хотел этого делать.

– Въезд в город закрыт, – сказал полицейский.

Несомненно, ему не понравилось, что двигатель не выключен.

– У нас редакционное задание, – возразил я.

– Задание? – удивился он. – На такой машине?

– Другой не было, – улыбаясь слащаво, как гей, сказал Леха.

– Не похожи вы на журналистов! – хмыкнул патрульный, изучая его лицо и салон.

Я развел руками, показывая, что ничего запретного в мире нет.

– Как это так? – удивился Леха.

– На педиков похожи, – высказал свое мнение патрульный. – А на журналистов – нет.

– Это машина моей жены, – обиделся Леха.

– А мне все равно, – плюнул на асфальт патрульный. – Куда вы направляетесь точнее?

Пришлось назвать адрес редакции.

– На собственное усмотрение… Ответственности мы не несем… – патрульный медленно кивнул – раз, другой.

Я понял, что он чего-то выжидает, и вдруг заметил черный след шин и скособоченные очертания “токсуя” на обочине в кустах, а затем бросил взгляд на зеркало заднего обзора: слева, пригнувшись так, чтобы мы не видели, крался второй полицейский с автоматом в руках. Хотел ли он напасть внезапно или у них был иной план – может, он хотел поздороваться, не знаю, но только я крикнул:

– Леха, гони!!!

Он вдавил в пол педаль газа. Колеса издали душераздирающий визг. “Тигвера” пошла юзом. Полицейский упал.

– Стой! Стой! – кричал он, целясь в нас из своего пистолета.

Я инстинктивно пригнулся. Он выпустил всю обойму. Габаритные огни разлетелись вдребезги. И мы, сбив импровизированный шлагбаум из трухлявой марсианской березы, понеслись, как зайцы на ипподроме. В следующее мгновение над машиной, жутко шурша: “Ш-ш-ш!!!”, пронесся огненный шар нибелунши. Соотношение скоростей было примерно такое, как если бы мы ехали на велосипеде, а нас обогнала ракета. Шар, срезая верхушки деревьев, ушел в лес.

Леха, выпучив глаза, вцепился в руль с такой силой, что готов был сломать его. Второй шар пронесся еще ближе – нас обдало жаром, а обшивка салона задымилась. Я посмотрел назад: со стороны КПП тянулась цепочка шаров. По мере приближения они увеличивались в размерах, но в последний момент почему-то изменяли траекторию и по гиперболической траектории отклонялись вбок или вверх. Те из них, что касались дорожного покрытия, прыгая, как мячики, взрывались с сухим электрическим треском. Трасса ушла вправо. Из КПП стали стрелять на упреждение: то дырявя отбойники по обе стороны дороги, то “зарываясь” в откос, и тогда мы проносились мимо столба земли и пыли. Лесочек перед Хорошевской развязкой вспыхнул синем пламенем, потом взорвалась машина, брошенная на обочине. Наконец, когда мы почти выскочили на МКД, слева на эстакаде появился легкий танк с тонкой, как иголка, пушкой. И эта пушка была нацелена на нас. На расстоянии ста метров у нас не было никаких шансов не то чтобы уцелеть, а вообще существовать в качестве целостных физических тел. Танк стал стрелять в тот момент, когда мы оказались в зоне его поражения: “Та-та-та!!! Та-та-та-та!!!” Я даже разглядел дымок, который возникал на кончике пушки, и снова зачем-то приседал, словно таким образом мог спастись. Снаряды издавали характерный звук: “Жих-х-х… жих-х-х…”

Леха бросил руль. Мы летели, как стрела – куда – неизвестно, зачем – тоже. Любая кочка могла стать последней в нашей жизни.

– Леха! – кричал я. – Леха! Руль!!!

Леха уткнулся в сидение, обхватив голову руками. Торчала одна задница, и та тряслась от страха и вибраций.

“Та-та-та!!! Та-та-та-та!!!” – стрелял танк. Снаряды пели на излете: “Жи-х-х… жих-х-х…” Ни один из них не то чтобы не задел, даже не взорвался рядом. Странно, что мы все еще были целы. Танк надрывался: “Та-та-та!!! Та-та-та-та!!!” Он исходил огнем и металлом: “Та-та-та!!! Та-та-та-та!!!” В равномерности работы пушки появилась какая-то нервозность. Должно быть, наводчик глазам своим не верил: он не мог попасть в эту необычно вертлявую, розовую, легкомысленную, как школьница, машину.

Леха вовремя схватился за руль. В этому моменту мы уже находились на трассе и снаряды, пролетая сверху, вспарывали асфальтовое покрытие МКД и рикошетили подобно шарам нибелунши в сторону Ваганьковского кладбища.

Несомненно, это было следствием действия альдабе. Я даже проникся уважением к собственной персоне. Осмелел и Леха. Он уже не втягивал голову в плечи при каждом залпе и даже немного сбросил скорость, чтобы нас не так бросало на разбитом асфальте.

Наконец мы скрылись за жиденьким лесочком. Танк продолжал стрелять: “Та-та-та!!! Та-та-та-та!!!” Но как-то безнадежно, потому что очереди ставились все короче и короче. Он нащупывал нас, словно слепой. Леха настолько обнаглел, что лихо затормозил, привстал и сделал в сторону танка непристойный жест.

– Козел! – петухом крикнул Леха. – Нас просто так не возьмешь!

Однако, когда в десятке метрах снаряд срубил марсианскую корявую сосну, а другой, черканув о поверхность дороги, ушел за молоком, да и бог весть каким образом залетевший огненный шар нибелунши выжег просеку в редколесье, подняв в воздух столб огня и дыма, Леха счел за благо не искушать судьбу и убраться подальше.

Танк еще долго стрелял наугад, пока у него не кончился боезапас. Если бы он надумал нас преследовать, то наши дела вообще были бы дрянь, потому что когда мы свернули на Звенигородское шоссе, Леха объявил, что надо срочно заправиться.

Автоматическая бензозаправка оказалась обесточенной. Топливо пришлось качать ручным насосом. Пока Леха возился, я решил размять ноги и посетить местный туалет. Меня удивило, что наряду с обыкновенной туалетной бумагой для подтирки предлагались странные купюры, на которых было написано: “гривня”. Откуда на Марсе взялась гривна, я не имел ни малейшего понятия. Страны, которая использовала эту валюту, не существовало, тем более на Марсе. Похоже, это была чья-то злая шутка в целях сэкономить. Честно говоря, я не решился поганить задницу пожелтевшей заграничной валютой, а воспользовался обыкновенной бумагой. Оно и к лучшему, потому что посетитель этого богоугодного заведения сильно рисковал подцепить какую-нибудь из националистических инфекций. На Марсе и так хватало каменов.

На этом наши приключения не кончились. Хорошо, что выход из туалета был на заднем дворе бензозаправки. Не успел я завернуть за угол, как услышал низкий, свистящий звук, а затем увидел следующую картину: по другую сторону дороги, над деревьями, яркий, как новогодняя игрушка, висел “джива” – боевой аэромобиль – в данном случае каменов. Он принадлежал к легкому классу и был рассчитан на одного человека. Из-за острого скошенного носа его прозвали аистом. К тому же “джива” был соответствующим образом выкрашен: корпус белый, а нос – красный, с хищными, словно зубы, зигзагами.

Леха стоял подле своего розового, пидарастического чуда – “тигверы”, задрав руки, а вокруг него растекалась лужа… бензина. Похоже, летчик втолковывал, чтобы Леха убрался подальше от бензозаправки. Летчик хищно вращал бластерной пушкой, которая висела под фюзеляжем, даже открывал и закрывал контейнеры с ракетами на подвесках. Дудки! Леха не реагировал. Должно быть, он впал в ступор, застыв, как изваяние. А может быть, он понимал, что стоит отойти от заправки, как “джива” тут же изрубит его в капусту. Летчик даже высунулся из кабины и что-то кричал, возмущенно жестикулируя. Он не имел права уничтожать бензозаправку из-за какого-то психа, который ездил на машине цвета детской неожиданности.

Как бы так ни было, я не стал разбираться, что он именно хотел сообщить Лехе (может быть, он хотел поздравить его с днем рождения?), а выхватил свой огромный черный пистолет с вычурной скобой и встал так, как меня учили, то есть: держал пистолет двумя руками, чтобы получился треугольник, расставил ноги для устойчивости, поднял ствол немного повыше кабины “дживы” и когда голова летчика появилась в срезе мушки, выдохнув, нажал на спусковой крючок.

Шансов, что я попаду с такого расстояния, был один из ста. Но я попал! Попал с первого выстрела! Летчика отбросило на колпак. Несколько секунд он пытался сделать что-то осмысленное, а потом свесился из окна. “Джива” продолжал жужжать над деревьями, закручивая и разбрасывая по округе листву. Его автоматика работала в режиме зависания.

Выглянуло солнце. Я заметил, что ландшафт города был похож на аранжировку различных изображений: вместо рубиновой иглы Сити-центра торчал сюрреалистический обломок, не было видно обычно блестящих куполов Кремля и его шпилей, не говоря уже о том, что привычный рисунок крыш стал другим: на нем появились черные проплешины и дымящиеся горы. Одни петли Невы-Москвы-реки как всегда отражали солнце. Нам предстояло увидеть все это поближе.

– Едем! – сказал я, подбегая к Лехе.

Он не шевельнулся. Я помахал рукой у него перед глазами. Он даже не моргнул, словно был мертв.

– Леха! – я испуганно встряхнул его за плечо. – Едем!

Он очнулся и как ни в чем ни бывало полез в свою опаленную нибелунши “тигверу”, которая после всех злоключений из легкомысленно розовой стала какой-то серо-буро-малиновой, грудастые и брудастые девицы на капоте исчезли, а багажнике зияли дырках от пистолетных пуль. Красные колеса стерлись до черноты, колпаки же напрочь отсутствовали. Леху трясло, хотя мне показалось, что он еще не совсем пришел в себя и не понимал, что произошло на бензозаправке.

Минут пять мы ползли, как черепаха, и то умудрились сбить пару мусорных бачков и погнуть указатель перехода. Сзади раздался взрыв. У “дживы” кончилось горючее, и он упал, уничтожив за одно и бензозаправку, и туалет с пожелтевшими гривнами. После этого Леха остановился и спросил:

– Что это было?

– “Джива”, – объяснил я.

Леха заплакал. Он рыдал в два ручья. Слезы текли по его шарообразному лицу и с подбородка капали прямо приборную доску.

– На, выпей… – я протянул ему бутылку водки, которую предусмотрительно прихватил у Катажины из холодильника.

Он приложился так, словно это была обычная вода. Когда в бутылке осталась одна треть, я сказал назидательно:

– Не вылакай все…

Только тогда Леха перевел дыхание и со словами:

– Это последняя моя авантюра! – вернул божественный нектар мне.

– Свежо предание, – сказал я, – но верится с трудом…

Леха нервно засмеялся.

– Я больше не участвую в заварушках! Женюсь! Даже Иисус был женат! Наделаю детей и буду сидеть на лужайке!

Однажды на Земле Леха решил, что ему вредно смотреть телевизор – целый год он его только слушал, но и все равно не набрался ума.

– Ты уже один раз пробовал, – напомнил я, оглядываясь с тревогой.

Остовы зданий прямо перед нами напоминали брошенные города древности. Если бы только не гарь, не пепел и не тонкий, сладковатый запах тлена. Преобладали черно-серые тона. Солнце едва пробивалось сквозь дымы, а небо, как и в доисторические времена, стало розовым.

– Что ж делать! – горячо и так искренне, что я поверил, воскликнул он. – Буду терпеть любую жену!

Слева приятным зеленым пятном тянулось Ваганьковское кладбище. Справа – район Трехгорного вала, разрушенные каким-то странным квадратно-гнездовым способом: уцелевшие кварталы чередовались со сплошными руинами, над которыми поднимались удушливый дым и копоть.

Население отсутствовали. Иногда мелькали какие-то подозрительные тени. Трудно было понять, кто это: то ли люди, то ли звери, шныряющие на пепелищах. Пропали даже вездесущие шитики.

Дома вокруг Баррикадной были целыми, зато перекресток перед мостом оказался забитым сгоревшими машинами. Насторожило то, что по краям чадили две "бешки", а на противоположных крышах домов торчало оперение сбитого “титана”.

– Засада! – Леха выругался, сдал назад и, энергично вращая руль, вывернул на Грузинскую. – Я слышал о таких ловушках: пара-тройка снайперов и гранатометчики напрочь запечатывали перекресток, уничтожая все живое окрест.

– Думаешь, камены?

– А ты сам посмотри! – он притормозил.

Я заглянул в ближайшую машину. Кто еще, как ни камены, способны были убивать рядовых граждан Марса. Человек сидел, откинувшись на спинку. Вместо левого глаза у него была черная дыра. На кончике носа висела здоровенная капля запекшийся крови. Лицо человека было таким белым, словно его намазали краской.

Площадь и мост прекрасно просматривались с высоток, стоящие в глубине за мостом.

– Оттуда и лупили, – сказал Леха. – Поехали, а неровен час и нас подстрелят.

По Грузинской мы сумели проехать не больше квартала. Вдруг из Кривоколенного переулка высунулся тупорылый “гирвас”. Хорошо, Леха, объезжая брошенные машины и преодолевая ухабы, двигался очень медленно. Он ударил по тормозам, и мы упали на сидения, притворившись мертвыми. На фоне всеобщего раздрая и десятка застывших на тротуарах и обочинах машин различных марок наша обожженная, помятая и грязная “тигвера” не выделялась ничем. Однако это не спасло. Все дальнейшее произошло, как в дурном сне.

“Гирвас” вплыл на Грузинскую и направился в нашу сторону. Это была не полицейская машина, то есть не привычно желтого цвета, а маскировочного – серого, в голубоватых разводах. Я уже решил было, что нахальный комиссар Ё-моё явился по мою бессмертную душу, чтобы сделать укол и утащить на очередной грабеж, как в “гирвасе” откинулся колпак, камен-стрелок в шлеме высунулся и стал внимательно разглядывать нашу “тигверу”.

Я слышал, как у Лехи лязгают зубы. Да и сам чувствовал себя по уши в дерьме.

“Гирвас”, тихо жужжа, приближался все ближе и ближе. Притворяться мертвыми было бессмысленно – все машины, которые мы до этого видели, были без водителей и пассажиров, или от них остались одни головешки. Мы же с Лехой по сравнению с ними – были чистенькими и свежими, как огурчики. Ясно было, что камен-стрелок “гирваса” нас вычислил. Вопрос заключался в том, будет ли он разбираться, кто мы такие, или ударит сразу. Хотя обычно “гирвас” не имел подвесок и стало быть оружия, но у этого под брюхом торчал обыкновенный пехотный пулемет – тоненький и безобидный на вид. Для нас с Лехой и этого было вполне достаточно. К тому же от волнения я совершенно забыл об альдабе, а даже если бы и помнил, то рисковать бы не стал, кто знает – сработает он на этот раз или нет. Поэтому нам осталось одно – действовать чисто интуитивно: когда “гирвас” приблизился настолько, что стало ощутимо, как работают его двигатели, мы, не сговариваясь, как зайцы, прыснули в разные стороны. Леха – в Конюшенный переулок, а я – через дорогу в сторону киноцентра “Третья планета”. Пулемет застрочил на секунду позже. По сравнению с танком его звук показался мне игрушечным и несерьезным. Я даже замедлил бег и преспокойно успел завернуть за угол дом, прежде чем пули ударили вслед: “Ту-ту-ту-ту…” Похоже было, что в первый момент камен-стрелок растерялся. Стена напротив украсилась фонтанчиками пыли. Я хорошо знал этот район, потому что у нас здесь был рабочий офис, где находились технические службы. Мне надо было добежать до металлической калитки. Там сидел дядя Вася Садовничий, который открыл бы ее. Я бы махнул в прохладные подвалы, где стояли печатные машины, а там мне сам черт не брат.

Однако до калитки добежать я так и не успел. Конечно, “гирвас” и во второй раз промахнулся, потому что проскочил переулок, но быстро съел всю фору, которую дал мне, и третья очередь была прицельной. Окажись она на уровне моей головы, дело было бы сделано. Но даже той очереди, которую дал “гирвас”, оказалось достаточно – я словно споткнулся и решил, что убит, потому что полетел через плечо и растянулся на асфальте. Секунды казались вечностью. Единственная мысль: “Если даже ранен, все равно убегу” крутилась у меня в голове.

Но убежать я не успел. “Гирвас” был тут как тут: он застыл на уровне третьего этажа, и камен-стрелок, торжествуя, выбирал, куда ударить – ствол пулеметика завораживающе качался из стороны в сторону.

Тогда я, защищаясь, поднял руку. Ей богу, я даже ни о чем не подумал: в том месте, где до этого находился “гирвас”, его уже не было. То есть с того момента, когда я поднял руку, до того момента, когда “гирвас” испарился, не существовало никакого промежутка времени. Не было даже калачарки – бурлящего кома энергии. Альдабе сработал не так, как у цекулов на болоте. “Гирвас” просто исчез, растаял в голубовато-розовом марсианском небе. Впрочем, если даже это было действие альдабе, точнее, чоппера, то я не имел ни малейшего понятия, как он – альдабе или чоппер – действует.

Я сел и тупо посмотрел на свои ладони – чертова жизнь! я устал удивляться – ладони как ладони: может быть, только правая краснее и горячее левой, и больше ничего, а потом уставился в переулок, в конце которого мыкался перепуганный Леха. Сильная усталость овладела мной. Хотелось к чему-нибудь привалиться и поспать. Мои колени и руки были в мелких порезах, но я не чувствовал боли. Честно говоря, мне было на все наплевать. Все эти войны, политика, даже моя работа – не имели ко мне никакого отношения. Я был песчинкой, молекулой, затерянной в просторах вселенной, меня хотели убить. Мне это совершенно не нравилось.

– Здорово ты его! – услышал я восхищенный голос Лехи, который, прихрамывая, пересек улицу и осторожно присел рядом.

– А… – протянул я, – конечно, здорово…

Мне ничего не хотелось обсуждать. Только что я убил человека или даже двух, и на душе было противно. Леха все понял.

– Пошли, – сказал он, грустно хлюпая носом, – надо сваливать отсюда, пока еще кто-нибудь не появился.

Мы поплелись на Грузинскую, сели в нашу “тигверу”, которая показалась нам самой милой, родной и безобидной машиной в мире, и покатили дальше.

По дороге мы молча причащались водкой. Странно все получалось, выходило, что камены никуда не делись, что они здесь в городе выставляют посты и устраивают засады.

– Расскажи, как это ты сделал? – попросил Леха.

– Не знаю… – признался я, тупо глядя на разрушенные высотки.

Откуда-то сверху лилась, блестя на солнце, вода. В другом месте в небо била струя огня. За квартал до нас рухнуло здание, затянув окрестности клубами пыли.

– Ну да… – не поверил он. – Козлик вознесся, а ты ни сном, ни духом! Так не бывает! И эти твои раны… – Леха с усмешкой кивнул на мое левое плечо.

Только тогда я обнаружил, что в действительности ранен. Но рана уже затягивалась, а кровь, которой был залит бок, исчезала на глаза. Даже дырка в ткани куртки чудесным образом пропала. Самое интересное заключалось в том, что я не чувствовал себя раненым. Ощущения были примерно такими же, как после визита Виктора Ханыкова, когда он пытался меня убить.

Я осторожно поднял руку и пошевелил – ничего не болело и не скрипело, а главное функционировало, как и прежде, даже лучше.

– Наверное, это бабон… – предположил я грустно.

– Сегодня среда, – усмехнувшись, напомнил Леха, ловко объезжая очередной подбиты БМД.

Ее пушечка безвольно смотрела в небо, а башенка была вздыблена по краям. Похоже было, что удар нанесли с воздуха.

– Ну и что, получается, что бабон теперь действует круглосуточный.

– Хочешь сказать, что мы в бабоне? Все может быть, все может быть, – с подозрением в голосе согласился Леха. – А это что по-твоему? – он ткнул мне в лица располосованной от локтя до плеча правой рукой.

– Надо перевязать, – забеспокоился я.

– Никакой это не бабон, – веско пояснил Леха. – Откуда?! От верблюда?! Не реальность, а какой-то кавардак!

После своего ранения в Средней Азии, когда его приняли за убитого и едва не зарезали на операционном столе, Леха абсолютно наплевательски относился к своему здоровью.

– А что тогда? – удивился я.

– Черт его знает… Но не бабон точно! Меня ранило, когда я выпрыгнул из машины… А до этого ничего не происходило… – он замолчал, с подозрением уставившись на меня. – Признавайся, где был и что делал!

– Ты хочешь сказать, что я защитил тебя каким-то чудесным образом?

– И не только меня, – уточнил Леха, – машину тоже. – После сегодняшней переделки она цела целехонька. – Он любовно потрогал руль. – Ну почти цела, – поправился он после моего скептического взгляда.

– Нет. Не может быть… – сказал я, вспоминая приключение на звездолете “Аббел-085”.

После таких встрясок понимаешь, что в жизни от тебя самого мало что зависит, что жизнь – это закономерная случайность, вечный парадокс в квадрате.

– Рассказывай! – потребовал Леха, останавливая “тигверу”.

– Ладно, – сказал я, опасаясь, что мы застрянем здесь до второго пришествия. – У меня дар…

– Какой дар?! – возмутился Леха, резко поворачиваясь ко мне. – Какой, к черту, дар!!!

– …Помнишь комиссара Ё-моё?..

– Еще бы! – Леха выказывал полное пренебрежение к моим словам – мол, что еще я могу сообщить об этом типе?!

– Он еще таскал меня в этих бабонах…

– Ладно тебе… – смутился Леха, решив, что я вернулся в старому разговору, – ну таскал, так таскал.

Я бы мог рассказать ему в качестве примера о звездолете “Абелл-85” или о Викторе Ханыкове, который приходил меня убивать, но не стал – слишком длинно и неинтересно, и главное – никто не поверит, потому что мы привыкли, что чудеса – это сказки для детишек, а во взрослой жизни ничего подобного не происходит.

– На Земле мы нарвались на цекулов…

– Не может быть! – оживился он из чисто спортивного интереса, ведь живых цекулов никто не видел, мертвых – тоже.

– Может, – вздохнул я. – Может!..

– А дальше?! – потребовал он.

– …Оказалось, что я тоже цекул…

– Врешь!!! – подпрыгнул Леха, забыв о своем ранении.

– В общем… – для эффекта я помолчал секунду, – они наградили меня кое-чем.

– Награждают только триппером, – со знанием дела напомнил Леха.

– Ну да… – согласился я. – Но в данном случае – альдабе…

– Здорово!!! – опешил Леха. В его голосе прозвучала зависть. – Альдабе!.. А-а-а… – углы его рта опустились. – Мечта всей моей жизни! Жаль, что меня с вами не было – вдруг я тоже цекул?! Скажи, я цекул? Это можно определить?! А?

– Ладно тебе, – сказал я, – нечему гордиться.

– Ну можно, или нет? – канючил он.

– По анализу…

– По какому?

В принципе, я мог попросить его снять штаны – вдруг у Лехи на самом интересном месте карта звездного неба, но, разумеется, не стал этого делать. Бессмысленно – цекулы не бывают такими легкомысленными и любвеобильными. Они люди серьезные, даже деньги у нас с Ё-моё не постеснялись стырить.

– Нет… – с тоской произнес Леха. – Ты не понимаешь, что цекулы, это… это… Даже жениться не надо!

– Дурак, – сказал я. – Такие же люди, как и мы.

Я хотел добавить, что им не чужды любые человеческие пороки, но промолчал.

– Такие же, – согласился он, морщась, потому что задел рукой за сидение, – только очень и очень продвинутые.

– Это точно, – согласился я. – Давай сюда руку.

– В смысле технологий, биологии и энергетики! – распалялся Леха. – А так ты сам ничего не знаешь?!

– А ты знаешь?! – парировал я, возясь с его раной.

– Я? – удивился он. – Я все знаю! Вечно мне не везет!

– Трепло! – сказал я.

– Это не диагноз! – радостно завопил он.

– Тихо!

Мы огляделись: Грузинская была пуста, словно здесь никто и не жил. Только где-то на параллельной улице довольно урчала машина, да еще дальше прозвучали два одиночных выстрела. Надо было убираться подальше – неровен час снова выплывет очередной “гирвас” или что-нибудь похуже.

Стоило мне наложить ладонь на Лехину руку, как рана стала затягиваться, а ткань свитера, в котором был Леха, сама собой восстановилась. Я снова не поверил своим глазам. Все это попахивало мистикой, которую я не то чтобы не уважал, а в которой просто не разбирался.

– Тебе больно? – подергал я его за руку.

– Верую, – дурашливо воскликнул Леха, рассматривая свою руку. Он, как и я, покрутил ею в воздухе. – Верую! Будешь моим личным врачом! Нет, лучше попом! Альдабе! Альдабе!!! Как я тебе завидую!!!

– Поехали! – ткнул я его в плечо. – Поехали… Трепло!

Только тогда я действительно уверовал, что меня наградили альдабе и в качестве приложения к нему – чоппером. Но Лехе нельзя было всего рассказывать. Впрочем, он был далеко не дураком и в общих чертах все сообразил сам: что друг его чем-то таким награжден, что делало наше путешествие вполне безопасным и даже комфортным.

Дом мирового правительства на набережной Невы-Москвы-реки сгорел – осталась одна коробка с закопченными окнами. Зато здание Мэрии, напротив, уцелело. Над ним развивался огромный бело-лазарево-алый флаг. Территория вокруг была заплетена колючей проволокой, а огневые точки были обложены мешками с землей. Две врытые в землю БМД нацелили свои пушки в сторону Грузинской и еще две в сторону Краснопресненской набережной. В небе барражировал три “титана” и полицейский “гирвас”. Где же вы были раньше, подумал я, когда меня с Лехой убивали?

Нас остановили и проверили документы.

– До центра не доедете, – заявил лейтенант-десантник, – бляха-муха!

– Хочешь выпить? – предложил я. – Только закуски нет.

Он воровато оглянулся по сторонам. Рядовой возле шлагбаума отвернулся. Лейтенант-десантник быстренько допил водку и забросил бутылку в кусты.

– Зря вы, ребята, туда направляетесь! – поведал он нам, доставая из кармана яблоко и вонзая в него крепкие молодые зубы. – Зря! У нас здесь тоже интересно… Сейчас снова попрут.

– Откуда? – спросил Леха, вертя головой.

– Да вон… – лейтенант-десантник небрежно махнул куда-то в сторону Замоскворечья, где среди покореженных крыш чудом уцелел шпиль Балтийского вокзала.

– А что вообще происходит? – поинтересовался я.

– Слоеный пирог! Бляха-муха! Мы здесь оборону второй день держим. Бляха-муха! Снарядов хрен-ма… подмоги – никакой – скребут по сусекам… сухого пайка на сутки….

– А где наши? – спросил Леха, не слушая.

– А черт его знает! Бляха-муха! На той стороне, – он показал себе за спину на здание гостиницы “Украина”. – И на Арбате, а что дальше не знаю. – Говорят, Кремль сгорел.

– Новый отстроим! – уверенно заявил Леха.

Лейтенант-десантник глянул на него, как на полоумного. Такое мог ляпнуть только глубоко штатский человек. Кто сейчас думает о строительстве?

– Нам бы в редакцию проскочить, – попросил я.

– Я дам команду, чтобы вас пропустили, – пообещал лейтенант-десантник.

Вдруг в направлении Сенной площади что-то произошло. Бабахнула так, что заложило уши, а у лейтенанта с головы слетел берет. Столб пламени взметнулся на полнеба, а клубы дыма, распространяясь по Смоленской, окутали Неву-Москву-реку и обломки Бородинского моста.

“Титаны” рванулись туда, и сразу же один из них вспыхнул, как свечка, и, оставляя за собой жирный, черный след упал в реку. Оставшиеся два заходили, как маятники, выпуская в квартал гроздья ракет. Потом словно по команде взмыли вертикально вверх, и вслед за ними потянулись огненные шары нибелунши. Ясно было, что “титаны” без особого труда увернутся от шаров нибелунши, если бы только этих шаров было не там много. Через мгновение они заполнили все небо на востоке, заставив “титаны” укрыться за крышами высоток и остатками мостов.

“Титаны” изменили тактику: они подскакивали над крышами и успевали выпустить пару ракет, прежде чем их начинали обстреливать.

Стали отвечать и со стороны Мэрии: “Бух! Бух!” плевалась пушечки БМД, не считая оживших пулеметных гнезд, которые своими очередями опутали пространство от Новоарбатского моста до Смоленской улицы.

Потом, видно, камены (я надеялся, что это все же они, а не черные ангелы) изменили тактику. Они перенесли огонь по набережной, пока не срубили все дома на правобережье, в том числе Киевский вокзал и гостиницу за ним, лишив тем самым “титанов” тактического преимущества. После этого вообще ничего нельзя было разобрать за стеной пыли и грохотом взрывов.

Большинство пулеметных гнезд замолчали. Еще постреливали пушечки БМД, еще пехота шевелилась на подступах к Проточному переулку, еще где-то в вышине жужжали “титаны”, а одиночный “гирвас” выискивал снайперов на крышах, но все это уже не имели особого успеха. Вспыхнувший конфликт сам собой угас. Ни у наших, ни у каменов не было сил для серьезного боя.

Лейтенант давно убежал, а мы решили вернулись назад, благо военные были заняты, и свернули в Девятинский переулок. Дальше вообще не было никаких застав. Правда, на выезде из переулка пехота стала махать нам из окон – мол, стойте, козлы вонючие, но мы проигнорировали ее сигналы и проскочили на ничейную территорию.

На Новинском бульваре стали попадаться проститутки. Они появлялись, как приведения, на звуки “тигверы”. Выползали из подвалов и щелей – немытые, страшные, жалкие и… трезвые.

– Вы чего?! – кричал я, щелкая себя по горлу.

– Мы не пьем! – весело отвечали они.

На Арбате Леха не удержался. Я знал, что ему надо расслабиться, и спросил:

– Ты же не хочешь застрять здесь надолго?

– Пять минут дел! – отозвался Леха и затормозил напротив “Октябрьского”. – Эй, Красотка!..

К нам подошла, нервно оглядываясь, кудлатая, как болонка, мулатка с большой грудью, которую особенно и не скрывала. В отличие от других, мулатка была почище и посвежее. Несомненно, она принадлежала к элите общества. В ней даже был какой-то сексуальный шик. Пахла она дорогими духами. А на руках был свежий маникюр.

– Леха, ты что? – спросил я нервно, понизив голос. – Мы же спешим?!

Не знаю, что он ей сказал, но она, подмигнув мне, села в машину. Идиот, решил я.

Глава 7
Десант

Каждый раз, когда я глядел на Луку Федотова, меня так и подмывало спросить, что же на самом деле произошло тогда в высотке.

Лука Федотов делал вид, что ничего не помнит. Он напускал на себя важный вид и неожиданно вдруг стал начальником: сюда нельзя, туда не ходи, и вообще.

Неужели он был человеком, которого нельзя было убить? Подобно цекулам. Я слышал о таких и все чаще задавал себе вопрос, не веря в очевидный ответ. Как мне не хватало моей базы данных, которая осталась в компьютере, да и “Феня”, признаюсь, был хорошим советчиком.

В одном месте мы стали свидетелями короткого, но показательного боя между черными ангелами и юмонами. Бог весть каким ветром их занесло сюда. Но хваленые полицейские нейтрализаторы, а в простонародье – глушители мыслей – на наших врагов не подействовали. Где-то в районе Лефортово у нас возникли проблемы с машиной. Лука загнал машину на глухую аллею и стал возиться с двигателем, а мы бдели во все глаза и лишний раз убедились, что мозги клона ни на что не годятся. Отряд юмонов промаршировал мимо в сторону центра. Нет чтобы спрятаться под сенью парка – им понадобилась Головинская набережная. У всех на виду. Как на заклание. Естественно, их заметили. Из-за реки прилетели черные ангелы с нибелунши и один “пирос” – разведывательная боевая машина с бластером под пузом. Юмоны открыли ураганный огонь. Хорошо хоть додумались рассыпаться по кустам набережной. Однако и это их не спасло. Небо стало белесым от шаров глушителей мыслей. Черные ангелы преспокойно миновали огненную завесу и выжгли участок набережной от Лефортовского до Госпитального моста. “Пирос” для острастки разнес “Бизнес-сити” и бассейн “Локомотив”. Сильный запах ночной фиалки сменился тошнотворным смрадом сгоревшей плоти.

После этого мы передвигались только окольными путями, сторонясь центральных улиц и объезжая транспортные развязки и набережные. В результате мы долго кружили по пустынным улицам Столицы: вначале по восточному административному округу и по Выборгской стороне, и я понял, что Лука Федотов держит путь на юг. Видно, он знал, где находятся камены, и на протяжении всего пути нам всего два раза пришлось отсиживаться в подворотнях, пережидая, когда освободится дорога. Первый раз мы едва разминулись с тупорылым полицейским “гирвасом”, который, похоже, патрулировал 5-й километр и Коломенский проезд. Принадлежал ли он федералам или восставшим каменам, мы не знали и решили не рисковать. Удивительно, как Лука еще заметил его желтый хвост на фоне осенней листвы, и вовремя затормозил. Притихнув, мы вслушивались в звуки города: на востоке грохотало, на севере грохотало, тише было на юге и на западе, но там вспыхивали странные, беззвучные зарницы.

Второй раз где-то в районе Беляево машина, которая порой то там, то здесь мелькала по Варшавской, странно скакнула, задрав капот, потом упала, потом снова задрала капот и еще раз упала и еще раз задрала нос и наконец взлетела на воздух так неожиданно, что на нас посыпались горящие обломки, и Лука с перепугу свернул в Кузнецовский проезд. Машину занесло, и мы едва не перевернулись.

В третий раз нам уже не повезло. Когда мы выскочили из Новоизмайловского на Бассейную, Лука развил бешенную скорость. Перед поворотом на Московский парк, там, где дорога делает зигзаг и где поперек улицы висит здоровенный плакат геев “Наши животы принадлежат нам!”, Лука вынужден был притормозить. И тут мы увидели их. Они стояли на тротуаре, с изумлением уставившись на нас своими фасетчатыми глазами цвета зеленого шалфея, и в руках у них были “старые” ах-пучи. Они даже синхронно повернули свои маленькие головы и посмотрели нам вслед. Потом один из них спокойно приподнял ах-пуч и… Я еще успел подумать, как же он выстрелил: голубыми шарами или серебристыми импульсами. Черный ангел выстрелил импульсами, потому что тратить на какую-то дерьмовую машину много энергии не имело смысла. Лука отчаянно давил на газ. Казалось, машина ползет, как черепаха. Из-под колес валили клубы жженой резины. Уши заложил скрежет и визг. В нашу сторону летел рой этих мерзких серебристых импульсов. “Бах!” Произошло невообразимое – нас словно окутало дымкой. Впрочем, так оно и было. Казалось бы – достаточно прозрачной, но все равно ничего нельзя было разглядеть. Город двоился, небо опрокинулось. Потом – “Жи-и – х-х!..” Как Лука сослепу умудрился влететь в какой-то проулок между домами, одному богу известно. Ударило – раз, другой. Правая сторона задралась. Машина заглохла. Дымка пропала. А из радиатора повалил пар.

Дверь с моей стороны заклинило. Я выбрался вслед за Лукой.

– Подождите!..

Он сунулся назад в машину за фуражкой. И тут мы услышали хлопанье крыльев. Кто бы помнил, что черные ангелы умеют летать!

– Бежим! – прохрипел то ли Леха, то ли Федор Березин.

Мы шарахнулись к ближайшему дому. Подъезды были заколочены. Возле одного из них темнел распахнутый люк. Леха суетливо полез было внутрь.

– Куда?! – крикнул я. – Куда?!

Мы с Федором едва его удержали от неверного шага в прямом и переносном смысле. Это был какой-то технологический ход в почтовое отделение – наверняка тупик, заблокированный решетками и металлическими дверьми, в любом случае – ловушка.

Сверху кружила тень. Даже пьяный Леха оказался сообразительным – пихаясь и как можно быстрее, мы залегли под почтовый фургон и со страхом разглядывали, как тень от черного ангела мелькает по песочнице и дорожкам сквера. Если бы я не знал, что нахожусь на Марсе, то решил бы, что лежу под машиной на родной Земле, настолько все было схожим, только дорожки были посыпаны ржавым марсианским песочком и, между прочим, было точно так же пыльно и грязно.

– Сейчас улетит… – с видом знатока предсказал Федор Березин.

Обычно таким тоном он предсказывал действия своей жены, после наших с ним совместных “чаепитий”. Надо ли говорить, что Федор Березин развелся еще раньше, чем мы с Лехой, и давно вел жизнь холостяка, с утра до вечера изучая тактику и стратегию воздушного боя, зубрил устав с матчастью, помимо занимался шагистикой, боксировал с тенью, прыгал через скакалку и бегал кроссы с соседской собакой. За неделю до полетов Федор Березин воздерживался от женщин, дабы накопить энергию в каких-то там чакрах. А еще он установил дома сигнал тревоги и просыпался под его чарующие звуки.

Черный ангел полетал, полетал и куда-то исчез.

– Посмотри!.. – попросил Федор Березин, дергая меня за ногу, потому что я лежал с краю.

Я осторожно высунулся и оглядел колодец двора: один черный ангел сидел на водостоке и от нечего делать пулял одиночными импульсами в нашу покореженную машину: “Тук-тук… тук-тук…”, второго нигде видно не было.

Посовещались. Лука сказал:

– Надо выбираться…

Федор Березин, напротив, придерживался тактики выжидания. Один Леха не высказал своего мнения, потому что опять уснул, вернее, впал в то состояние опьянения, когда ничего не чувствовал и ничего не помнил.

– Леха, проснись, – сказал я, подлезая под заднюю ось почтового фургона и попадая прямо в лужу, – уходим…

Лука в своей полковничьей форме предпочел обходной маневр. Федор Березин полез вслед за мной – похоже, ему, как и мне, после мусоропровода в бабоне Троя было на все наплевать.

Леху пришлось вытягивать за ноги. Если бы черный ангел не был так увлечен нашей машиной, то Леха вообще грозило остаться под фургоном в гордом одиночестве. Пока мы его тянули, он лягался и умудрился заехать Федору Березину по носу.

– Едрить твою налево! – выругался Федор Березин и невольно отпустил Леху.

В этот момент мы увидели, как на нас пикирует черный ангел – зрелище не для слабонервных, потому что черный ангел с расправленными крыльями был огромен и напоминал какого-то мифического зверя типа дракона. В одно мгновение Леха был выдернут из-под машины, как кляп изо рта, а мы с Федором сели на зад.

– Стреляй! Стреляй! – вопил Федор Березин, юрко, как ящерица, ныряя назад под фургон.

Я вспомнил о своем пистолете с вычурной скобой. Как только я его выдернул из-под мышки и пальнул, причем, не целясь, с локтя, черный ангел сделал крутой вираж и скрылся за срезом крыши. Я был уверен, что попал. Трудно было не попасть в такую огромную мишень, даже если стреляешь навскидку. Другое дело, что ранение в крыло было не так серьезно.

Черный ангел знал, что такое марсианское оружие, но против его ах-пуча с одним пистолетом у нас не было никаких шансов. Из ах-пуча, которые мне довелось видеть на Земле, можно было стрелять серебристыми импульсами, голубыми шарами и огнем. Это было отличное универсальное оружие, но оно действовало только в руках черных ангелов. Для человека ах-пуч была самая бесполезная “указка”. Хотя один раз я удачно использовал ею в качестве шпаги и заколол не кого-нибудь, а самого настоящего метатрона в бронезащите – дело было на Земле в пресловутой базе черных ангелов.

– Они не могут стрелять на лету, – спокойно объяснил Лука Федотов, один-единственный из нас троих сохранивший олимпийское спокойствие.

– Точно! – вспомнил я, поднимаясь и потирая зад.

Два года назад черные ангелы тоже предпочитали сражаться на земле.

К этому моменту мы уже затащили Леху, который так и не проснулся, в арочный проход между дворами и увидели, как на асфальте перед ним мелькает тень черного ангелы, которого я подстрелил. В свою очередь, тот ангел, который расстреливал нашу машину, спустился на землю, и мы услышали звук его копыт, которые эхом отдавались в колодце двора. Положение было аховое. Мой огромный черный пистолет с вычурной скобой не шел ни в какое сравнение с ах-пучами черных ангелов. И хотя я почти сбил из него боевой аэромобиль “джива”, до сих пор мне отчаянно везло.

Пока Лука с Федором Березиным ломали замок в дворницкую, я занял оборону. Я улегся за мирно посапывающим Лехой таким образом, чтобы получился упор для рук, и взял под прицел ту сторону прохода, откуда должен был появиться пеший черный ангел. Если бы они оба действовали синхронно, то наше дело вообще было дрянь. В лучшем случае у меня была возможность одного из них здорово напугать. Однако черный ангел оказался не так прост, как я ожидал: он появился не из-за почтового фургона, а высунулся из-за верхнего среза арки и на светлом фоне смотрелся черным наплывом. Я выстрелил в этот черный наплыв. Пуля попала в стену, и в воздухе повисло облачко пыли. Черный ангел тотчас пропал, а кто-то: то ли Федор Березин, то ли Лука заорал:

– Сзади! Сзади!

Второй ангел, которого я, похоже, все-таки подстрелил, стоял как раз в центре арки. Я выстрелил, не целясь – у меня просто не было времени. Я знал, что мы безбожно проигрываем, что нас сейчас поджарят, как цыплят. Черный ангел исчез, оставив после себя капли крови. И в это время со стороны почтового фургона полыхнуло. Но то ли я первый раз выстрели удачно, то ли черный ангел осторожничал – огонь захватил лишь малую часть арки и подарил те драгоценные несколько секунд, которые спасли нам жизнь.

С криком: “Тащи Леху!” ко мне бросился Федор, и мы, подхватив Леху за руки, за ноги, буквально с разбега втиснулись в дворницкую. Лука захлопнул дверь, и сразу же с той ее стороны заревело пламя, а мы, роняя лопаты и громыхая ведрами, куда-то побежали по сумрачным сводистым коридорам.

Все повторяется в жизни. Совсем недавно я один мучился с пьяным Лехой в бабоне Кагалма. Теперь же для нас с Федором Березиным Леха показался неподъемной ношей. К тому же проходы были слишком узкими, и мне пришлось двигаться спиной вперед. Лука расчищал путь и подбадривал:

– Быстрей! Быстрей!

Он же заваливал за нами проход – вначале метлами и лопатами. Мы пробежали через какие-то комнаты. Попали в лабиринт закоулков, где пару раз уронили Леху, который, к его чести, даже не проснулся. И наконец, преодолев крутую винтовую лестницу, едва вползли в квартиру. А позади ревело пламя – черные ангелы старательно выжигали дворницкую и пути нашего отступления. Лука тоже знал свое дело: он старательно нагромождал баррикады всем, что оказывалось под руками, то есть вначале дворницким инструментом, а затем стульями, канцелярскими шкафами и даже огромным сейфом, затем перешел на тумбочки, зеркала и диваны. Какая-то легкомысленная шляпка и та пошла в дело.

Это дало нам небольшую передышку. Однако и черные ангелы сообразили, что таким образом не доберутся до нас. Когда мы уже нашли выход из квартиры на соседнюю улицу, сзади так громыхнула, что с крыши полетела черепица. Похоже, черные ангелы стали стрелять голубыми шарами. Но было поздно – мы с разгона впихнулись в красный “токсуй”, который обнаружили напротив подъезда, и через минуту, в течение которой Лука Федотов с профессиональным видом заводил его, понеслись прочь – в сторону Финского залива.

В Юго-западном районе Столицы еще теплилась жизнь. Сюда не докатились бои, и даже были открыты кое-какие магазины, а по тротуарам сновали горожане. Присмотревшись, я понял, что в основном они занимаются мародерском. И как назло ни одного полицейского “гирваса” или “сухопутных” “жигулей”.

Федор Березин пихнул меня в бок:

– Смотри, смотри…

На Ульяновке обносили магазин промышленных товаров. Двое голых по пояс мужиков тащили холодильник в упаковке. У одного из них сползали штаны, и он периодически подтягивал их к груди. Старуха в огромных солдатских ботинках с высоким берцем волокла безмерно ветвистый фикус. Какая-то непонятная личность в фуфайке, без пола и возраста, была увешена гирляндами туалетной бумаги. Лука Федотов не удержался, притормозив, крикнул:

– Поставь на место!

Старуха прибавила скорости. Ее огромные ботинки чиркали по асфальту: “Чвырк… чвырк… чвырк… чвырк…”

– Поставь! – крикнул еще раз Лука и надавил на клаксон.

Старуха бросила фикус на мостовую и скрылась в подворотне, сверкнув на последок злющими глазами.

Мужики оказались смелее:

– Тебе больше всех надо? – Однако разглядев полковничьи погоны, сдали позиции без боя: – Так-х-х… мы что? мы, как и все…

Настаивать они не посмели.

– Стой! – Лука затормозил напротив.

Мужики отпустили ношу и бросились бежать: один помоложе со страху перемахнул через метровый палисадник, потеряв при этом резиновый сапог, и был таков, а второй долго трусил по дороге, придерживая сползающие штаны. Холодильник покачался, покачался и с грохотом упал на мостовую.

Пока Лука разбирался с этими двумя, непонятная личность без пола и возраста, увешанная туалетной бумагой, умчалась от места боевых действий в противоположную сторону. Лука хотел было сдать задом, а потом со смехом махнул рукой:

– Черти! Все равно растащат и спасибо не скажут.

Мне показалось, что мы можем вздохнуть с облегчением – на сегодня приключения, вроде, кончились. Вечерело. Солнце было желтым, как расплавленное золото. Покалеченная Столица мира тоже сияла – сияли московские купола, сияли санкт-петербургские шпили, сияли крыши и даже Нева-Москва-река и Финский залив отливали позолотой.

Я чувствовал, что безмерно устал. Такого количества событий за один день выпадало на мою жизнь разве что на Земле. Хотя я уже кое-что и подзабыл, но Мирон Павличко всегда был где-то рядом со мной, и я не мог простить себя его смерти. А ведь все могло быть по-другому – Мирон Павличко сейчас мог быть рядом с нами, и однозначность произошедшего была хуже смерти.

– Неплохо было бы где-то остановиться и поспать, и вообще, привести себя в порядок, – высказался Федор Березин.

– Повезло нам, ребята, – согласился Лука. – Сегодня будем на месте. Чая напьемся и завалимся до рассвета. А потом с ними разберемся.

Федор Березин с презрением толкнул безвольное тело Лехи.

– В следующий раз не повезет, – пообещал он непонятно кому.

– В следующий раз я с вами никуда не поеду, – проворчал Леха, открывая ясные очи и удобнее устраиваясь на заднем сидении и распихивая при этом нас с Федором в разные стороны.

Оказывается, он уже выдрыхся и был способен к комментариям.

– А мы тебя не возьмем, – многозначительно заметил Лука, на мгновение отрываясь от дороги.

– Это почему? – удивился Леха и сел. – Едем же и едем себе! Ой… чего-то у меня спина болит…

– А ты что, ничего не помнишь? – спросил я.

– А что я должен помнить? – удивился он с той непосредственностью, которая мне так нравилась в нем.

Если до этого я еще надеялся, что Леха напился из-за угрызения совести, то теперь полностью в нем разочаровался. А ведь мы могли и не выбраться из Трои и пополнить коллекцию Сони Бергамаско. Могли быть поджаренными черными ангелами или быть убитыми “гирвасом” – полицейский тупорылым аэромобиль. Отныне на Леху полагаться было нельзя, хотя мне с ним всегда везло – что на Земле, что на Марсе. Какой-то ходячий талисман, а не редакционный фотограф!

– Тяжелый случай, – констатировал Федор Березин. – Тебе пить нельзя.

– Много ты понимаешь! – огрызнулся Леха. – А куда едем? – невинно спросил он, обращаясь к Луке Федотову и с любопытством присматриваясь к окрестностям. – Я что спал? – Наконец он сообразил, что мы с тех пор, как покинули Арбат, заехали к черту на кулички.

– После сегодняшних приключений будешь долго жить, – заметил, смеясь, Лука. – Второй раз такого в жизни не случается.

– Чего не случается?

– А вот надо было тебя оставить черным ангелам на съедение, тогда бы случилось.

– Я что, напился? – просил Леха, глядя на меня честными-пречестными глазами.

– Надо было сказать – снова! – философски заметил Федор Березин.

– Да пошли вы все! – Леха уставился на меня, как на последнюю надежду: – Что напился?

– Напился, – кивнул я, намекая на приключения, которые он бессовестно проспал.

Но Лехе было не до наших намеков, он спокойно их переварил и впал в свои обычные раскаяния.

– Черт! – воскликнул он, страдая физически и морально. – Как стыдно! Как стыдно! Все завязал! Больше не пью! А опохмелиться есть? – спросил он вдруг у Луки. – Голова трещит. Остановись у магазина! Остановись!

Но его уже никто не слушал. Лука Федотов и Федор Березин спорили.

– Мы их били и будем бить! – воодушевлено говорил Федор Березин.

– Астросы так могущественны, что нам с ними не тягаться, – спокойным тоном возражал Лука.

– А что они могут? – с тоном превосходства вопрошал Федор Березин, – Что?!

– Ха!.. – насмешливо воскликнул Лука, а потом сообщил менторским тоном, да так, чтобы Федор больше не интересовался: – Например, уничтожить все и вся в радиусе светового года.

– Да?.. – влез в разговор Леха, отнюдь не обескураженный новостью. – А зачем это им нужно?

По-моему, он еще плохо соображал, о чем, вообще, идет речь и что такое световой год.

– Подумаешь! – брякнул Федор Березин. – Вот наши Красные звезды…

– Красные звезды… Красные звезды… Нет такой эскадрильи! Нет! – заявил Лука Федотов. – Миф это, понимаешь?! Миф! И давай больше не будем!

– Ничего не миф… – проворчал Федор, но спорить не стал. Все-таки он был военным и почитал звездочки на погонах – особенно на полковничьих.

Я не знал, что думать. По-моему, Федор был не прав. Конечно, мне хотелось думать, что именно наши завалили базу астросов. Какой-нибудь особый отряд ассов, какое-нибудь супероружие, о котором никто, ничего ни сном, ни духом. Так хотелось чем-нибудь гордиться! Так хотелось надеяться, что кто-то за тебя думает и планирует наверху. А вдруг мы, марсиане, тоже не лыком шиты, вдруг мы тоже что-то умеем? Но Леха Круглов молчал, соображая, что такое световой год. Молчал и Федор Березин, пораженный грандиозностью мощи астросов. Он-то знал и о световом годе, и о возможностях “инделей” да и самих астросов. Конечно, в противостоянии цивилизаций Красные звезды были мелочью, ерундой, эпизодом в бесконечной борьбе. Эти два понятия по масштабности и сравнивать нельзя было. Однако именно из таких “мелочей” и строилась история. А те, кто стояли за этими “мелочами”, и были настоящими героями.

– Это еще ерунда, – сказал напоследок Лука Федотов, внимательно ведя машину. – Есть сведения, что они входят в очень могущественную коалицию еще более могущественных сил, о которых мы можем только догадываться.

– Давайте и мы вступил в эти коалиции, – предложил Федор Березин, что для кадрового военного было непростительно или, по крайне мере, просто легкомысленно.

– Это очень странные коалиции, не биологического вида, – дернув углом рта, объяснил Лука, – похоже, они функционируют на основе энергообмена квазиплазменных полей, принципы стабильности которых мы не знаем… мы даже не знаем, как они накапливают и передают информацию… – и замолчал на полуслове, словно боясь выдать какой-то секрет.

– Что-то вроде холодной плазмы? – подал голос Леха.

– Очень приблизительно, что-то на основе наших плазменных генераторов, но гораздо масштабнее и технологичнее.

– То есть продвинутее, – то ли спросил, то ли констатировал Леха, и брови у него от изумления полезли вверх.

Наконец мы выскочили на Петергофское шоссе где-то в районе канала и понеслись строго на запад, и в этот момент Федор Березин воскликнул:

– Смотрите!!! Смотрите!!!

Я тоже взглянул и вначале ничего не понял: по холодной, сверкающей глади Финского залива двигались какие-то плоские тени, а между ними вырастали серебристые всплески взрывов. И только через секунду донеслись звуки боя.

– Да смотрите же!

Оказывается, мы смотрели совершенно не туда.

– Вот они – Красные звезды!!!

Со стороны вечернего солнца заходила эскадрилья “титанов”. И хотя их трудно было различить на таком расстоянии, мне показалось, что я узнал характерный профиль крыльев со стабилизаторами на концах. Однако нет, это были не “титаны”. Огромные воздушные корабли, лишь издали походили на них.

– А это что? – оторопело спросил Леха, забыл, что ему давно пора опохмелиться.

– Это? – Лука с достоинством остановил “тоскуй”, и мы смогли лучше разглядеть, что происходит в заливе. – Это… это… это десант!

И хотя в сторону машин федералов уже тянулись цепочки огней нибелунши и лучи бластеров разрезали воздух, воздушные корабли, похожие на “титанов”, произвели залп. Мне показалось, что ракетами. Десант словно накрыл гигантским зонтиком, и все, что бы под ним, словно сжало в огромный комок и беззвучно выплюнуло в огонь. Огонь захватил и устье Финского залива, и далекий северный берег, и даже Гутуевские верфи.

– Нет! Это?! Это!.. – закричал Леха, выпрыгивая из машины.

Мы тоже выскочили следом. Но машин, которые поразили нас своим необычным видом и эффектной стрельбой, уже не было. Они словно растворились в холодной, голубом марсианской небе.

Леха Круглов возбуждено бегал по асфальту и причитал:

– Вот это да! Вот это да! Вот это скорости!

– Что это было? – спросил я у Федора Березина, который, ехидно улыбаясь и поглядывая в сторону Луки, ерошил свои армейские усики.

– Как что? – делано удивился он. – Красные звезды!

– Ну?.. – мне хотелось знать больше.

– “Стиксы” – коротко и с достоинством сообщил Федор.

– Как, как? – переспросил я, по привычке нащупывая в заднем кармане старую записную книжку.

– “Стик-сы” или “кё-зы” – по складам произнес Федор Березин.

– Расскажи подробнее.

– Какие “стиксы”? – подлетел Леха Круглов. – Какие кёзы? Едрить твою налево! Святые яйца!

Он уже полностью оправился и, похоже, не болел, а глаза у него на плоском лице снова стали наглыми и бойкими.

– Новые суперкорабли, с новым оружием – калачарка.

– Как?! – вскричал я, чтобы поправить: – Не калачарка, а чоппер – оружие направленной энергии, – но вовремя прикусил язык.

– Калачарка, – повторил Федор Березин, пробуя, как держится наклейка у него на лбу. – Корабли – Красные звезды! А защита такого же класса, как и у “инделей” – “мангус”.

Неужели цекулы сотрудничают с человечеством, то бишь с марсианами? Это было новостью. Это было той новостью, которое меняло мировоззрение. Получалось, что человечество, то бишь марсианство получило энергию чоппера. Сейчас бы попасть в редакцию, но путь туда был заказан, да еще неизвестно, цела ли сама редакция и состою ли я в штате – власть-то поменялась. Теперь редакцией управлял Рем Понтегера. А насколько я помню, мы с ним повздорили еще у меня дома.

– Красные звезды! – Федор Березин пребывал на вершине блаженства. Наконец-то он всем докажет, что прав.

В данном случае мы не могли отмахнуться от логики, как от мухи. Посрамленный Лука Федотов полез назад в красный “токсуй”, бросив напоследок фразу:

– Еще доказать надо…

Но с ним уже никто не спорил – не потому что не хотели, а потому что надо вовремя признавать свои ошибки, а Лука этого делать не умел. Ему мешали погоны и многолетняя привычка маленького начальника, которым он был на Земле в газете “Петербургские ведомости”.

– За такое дело надо выпить! – заявил Леха. – Где здесь ближайший магазин?! – завертел он головой.

Но выпить мы не успели, потому что, во-первых, в заливе произошло какое-то странное движение: сквозь огонь стали прорываться хоть и редкие, но все же череда теней, которые с бешенной скоростью неслись к берегу, некоторые из них горели, другие были полузатопленными, а во-вторых, со стороны Приморского парка мы увидели черных ангелов, которые летели что называется строем, а дальше, словно из ничего, появлялись новые черные ангелы. Они сыпались на город, как горошины.

– Это бабон! – крикнул Лука, захлопывая дверцу машины. – Едем!

Вот оно – началось, подумал я, астросы в открытую решили поддержать каменов. До этого были только игрушки. Значит, камены и черные ангелы сидели в петлях времени и ждали своего часа Х, а астросы их направляли.

Опять мы куда-то неслись – в данном случае по Брестскому бульвару в сторону моря. Зачем и почему – я так и не понял. Ведь десант явно высаживался на берегу. Но Лука словно угадал мои мысли:

– Оглянись!..

Я оглянулся. За Петергофским шоссе и Дудергофским каналом было черным черно от развивающихся крыльев черных ангелов. На нас пока еще не обращали внимание, но уже была слышна стрельба и взрывы.

Трудно было понять, куда мы летим, и трудно было понять, кто в кого стрелял. Я только увидел, что черные ангелы выстраивались в цепи, словно собрались прочесывать город.

– База у нас в Кронштадте! База! Тайная! – словно угадав мои мысли, крикнул Лука. – Войдем в информационную систему и все узнаем.

– А если нас схватят… – предрек Леха. – Если эта база им известна?!

Его лицо ничего не выражало: ни печали, ни грусти, оно было бесстрастным, как небо над нами. И вдруг Леха озорно улыбнулся и произнес:

– Эх, тряхнем стариной!

Но ни стариной, ни тем более базой мы встряхнуть не успели.

Как только мы пересекли улицу маршала Захарова и оказались на самой высокой точке местности, то увидели вдали слева, между отрогов гор похожих на жуков коробки танков и бронемашин, а в воздухе – то ли “бонги” то ли “пиросы”, которые барражировали, прикрывая район с воздуха. Мне даже показалось, что на заднем плане кружит тяжелая боевая машина – черный “индель”. Где же тогда наши “стиксы”? Или хотя бы “титаны” или, на худой конец – “дживы”.

– Эх!.. – проворчал Лука, – сюда хотя бы дивизион артиллерии…

Мы как зачарованные застыли под защитой ажурной балюстрады – справа был какой-то ресторан, слева к берегу сбегали широкие лестницы. Жалкие марсианские сосны дополняли пейзаж.

А из барж все выползала и выползали техника. Выходила пехота, занимала прибрежные районы и строилась в колонны.

Марсиане не оказывали противодействия. То ли десант оказался полной неожиданностью, то ли у наших, действительно, не было сил удерживать Столицу мира.

Словно в опровержении моего недоумения со стороны Южной бухты выскочила эскадрилья “титанов”, все тотчас заволокло дымом. Черный “индель”, который и сбить нельзя было, вдруг оделся в плазменную защиту типа “кужух”, то есть предстал в виде блестящего облака и стал носиться по небу, как ураган. Кроме этого он выпустил не меньше дюжины БЛА – беспилотных летающих аппаратов, которые тоже имели защиты типа “кужух” и которые клевали бластерами наших первоклассных “титанов” со всех сторон. Пока они отвлекали “титанов”, ракеты которых были не эффективны, а бластеры слишком медленными, “индель” применил свое главное оружие “синтай” – перемещение объекта в бабон с металлоплазмой. Выглядело это так: “титан” вдруг пропадал из взора, потом появлялся из ниоткуда в виде оплавленных кусков, которые падали в залив. И хотя “титаны” успели сбить две или три БЛА, силы оказались далеко неравными. Последний “титан”, подбитый БЛА, дымя, едва спланировал в сторону горы Крестовской и взорвался где-то в районе Лахты.

Собственно, “инделю” ничего и не надо было делать, а лишь перемещать объект в отдельный бабон, где его ловили в магнитное поле и разделывались по всем законам земной, то бишь марсианской физики. Все это нам в двух словах объяснил Федор Березин.

– Ну где же “стиксы”?! – кричал он в отчаянии.

Из наших глоток вырвался возглас разочарования. Мы еще на что-то надеялись, глядя во все глаза – “стиксы” так и не появились. Правда: высадке каменов попыталась помешать дальнобойная артиллерия, и даже несколько разрывов, выросшие, как пирамидальные тополя, пришлось на скопление войск. Но вдруг все прекратилось и “бонги” и “пиросы”, словно очнувшись, полетели в нашу сторону, а танки, бронемашины и пехота стали разворачиваться в боевые порядки и поползли, занимая улицы, переулки и кварталы.

Лука включил передачу и газанул. Водородный двигатель “токсуя” все еще работал, как часики. Но разве мы могли тягаться даже с разведывательным “пиросом”. Один из них проскочил было поперек улицы над крышами, но тотчас вернулся. Деваться было некуда. Лука аж вспотел, крутя баранку.

Трудно было сказать, кто и зачем скопировал старую часть Санкт-Петербурга в этом гористом районе Столицы. Наверное, какой-нибудь денежный мешок, которого замучила ностальгия по настоящему земному Санкт-Петербургу. Как бы там ни было, теперь мы этому мешку были обязаны по гроб жизни. Лично я бы поклониться в ножки, потому что практически он нас спас. В общем, Лука нырнул в стандартную санкт-петербургскую арку и понесся из одного двора-колодца в другой.

“Пирос”, конечно, сообразил, что к чему. Несколько раз он пытался перехватить нас в очередном дворе-колодце, но каждый раз стрелял весьма неудачно, дырявя своим бластером стены домов и расплавляя стекла в окнах. Попасть он в нас не мог, потому что мы проносились с бешенной скоростью. Благо еще, что жители от воя нашей сирены попрятались кто куда, а у Луки не возникало проблем с препятствиями во дворах и выбором маршрута. Правда, он тут же помял все бока “токсую”. Но это уже была ерунда.

Однако “пирос” быстро изменил тактику: он не стал выслеживать нас сверху, а опустился до уровня арок и встал в засаду.

Вначале мы не поняли, куда он исчез, и даже вздохнули с облегчением, а Лука сбросил скорость и с сожалением стал оглядывать машину. В работе ее двигателя возникли подозрительные стуки и скрипы. Ясно было, что ей рано или поздно придет конец. Лука остановился в самом длинном туннеле и сказал:

– Посмотри, что происходит.

Я не без труда открыл дверцу и вышел. В воздухе чувствовался странный запах – то ли горящего металла, то ли каких-то химикалий. Позднее я понял, что подобный запах оставляют черные “индели”, точнее, их плазменная защита типа “кужух”. Дойдя до конца туннеля, я выглянул наружу.

Передо мной расстилался крохотный двор. Следующий выезд из него находился не прямо, а под небольшом углом. Я перебежал поперек и спрятался в подъезде девятиэтажного дома. Теперь хорошо было видно, что происходит в следующей арке. Собственно, путь был свободен. Я не знал планов Луки и надеялся, что он все-таки осознано куда-то нас везет. Арка из этого двора выходила прямо на улицу Юрия Казакова. Был такой писатель на далекой Земле. Так вот, когда я уже собрался вернуться назад и сообщить, что путь свободен, на фоне домов с той стороны улицы возник силуэт “пироса”. Он беззвучно опустился, как приведение, и застыл, даже не покачнувшись. Мне показалось, что он похож на большого, пузатого жука. Только вместо лапок у него под брюхом торчала большая бластерная пушка, которая перемещалась из стороны в сторону и в конце концов нацелилась на подъезд, в котором сидел я. Собственно, и целиться больше некуда было. Расстояние между нами было не больше двухсот метров. Для бластера это было сущей ерундой. Другое дело, пилот мог и не разглядеть меня за пыльными подъездными стеклами. А мог и разглядеть. Вдруг у него там, подумал я, разные датчик и тепловизоры и на всякий случай отошел в глубь подъезда и поискал другой выход. Однако, когда снова выглянул в окно, то обнаружил, что “пирос” сдвинулся с места.

Я стоял на площадке, прижавшись к облупившейся стене, между первым и вторым этажами и видел сквозь мутное стекло, как “пирос” почти беззвучно вплывает во двор. Стало слышно его легкое жужжание. Сейчас он чуток повернет, увидит наш красный “токсуй” и пиши пропало – врежет по нему из своего бластера, а я не смогу предупредить и ничего не успею сделать. Даже мои телепатические способности не проявились никоим образом.

Тут мне так захотелось остановить этот чертов “пирос”, который прилетел завоевывать наш город и нашу планету, что я, конечно, совершил глупость – выскочил из подъезда в тот момент, когда “пирос” еще не увидел наш “токсуй” и, стало быть, не повернул пушку в его сторону, а реакция у пилота оказалась на высоте.

Конечно, я ничего не понял из тех скоротечных мгновений, которые понадобились на то, чтобы довернуть пушку, не среагировал на сам выстрел и на то, чтобы квантовый луч убил меня.

И хотя пилот пробил мне голову, а я не почувствовал боли, перед моими глазами словно упала черная тень и я снова стоял в подъезде, прячась за дверью, а “пирос”, легонько жужжа, двигался мимо. Это было дурной сон, который даже не стоило проиграть в голове, который не воплотится в реальность и который можно было повторить – всего-то надо было дождаться, когда “пирос” еще продвинется на метра полтора и подставит свой пузатый бок. Тогда я просто сделал шаг из-за двери, вытянул перед собой ладонь, которая вдруг стала горячей, и из нее выплеснулась невидимая энергия. Но “пирос” не дематериализовался, как совсем недавно дематериализовался тупорылый “гирвас” на Грузинской, он еще целую секунду висел, как-то странно присмирев, а потом мгновенно свернулся в калачарку. Господи! Если бы я не знал, что в жизни бывают такие чудеса, то уверовал бы в Бога. Все произошло, как и тогда в бабоне на Земле, машину вывернуло наизнанку, скрутило в узел и выплюнуло в виде молекул, атомов и прочих частиц на стену тупика со вспышкой света и взрывом. А меня отбросило в противоположную сторону. И опять такая усталость навалилась на меня, что я не сразу мог подняться. Много позднее, я научился регулировать выброс энергии, но вначале делал это от всей души.

Когда я открыл глаза, то увидел плоскую морду Луки. Он, улыбаясь до ушей, поил меня водкой из маленькой плоской фляжки, периодически прикладываясь к ней сам. Водка была очень хорошей, потому что я тут же пришел в себя и сел.

Лука Федотов ходил вдоль стены, на которой был размазан “пирос” и с восхищением гладил ее руками.

– Как тебе удалось? – восхищался он. – Чистая работа!

А Федор Березин весомо сказал:

– Ты прямо, как цекул.

– Я же говорил! – воскликнул Леха. – Викентий – цекул, только мне никто не верил.

На радостях он так присосался, что когда водка кончилась, долго в недоумении тряс фляжку и прислушивался, не плещется ли там божественный нектар.

– Не знаю, – сказал я, пробуя улыбнуться, – по-моему, я его того… из пистолета…

У меня было такое ощущение, что я родился заново и заново привыкал к своему телу. Даже мышцы на лице казались деревянными, а пальцы на руках плохо слушались.

– Хватит заливать, – усмехнулся Федор Березин. – Его из пушки не возьмешь.

Мне даже показалось, что он завидует.

– Это альдабе! – восхищенно произнес Леха Круглов.

– Никакой он не цекул, и никакой это не альдабе! – авторитетно заявил Лука Федотов, брезгливо забирая у Лехи фляжку и пряча ее в задний карман брюк. – Такое случается с бластерами. Самопроизвольный инсайт.

– Чего?.. чего?.. – как уличный забияка спросил Леха, медленно поднимаясь, и, не краснея, приврал: – Да ты знаешь, что он мне руку приживил! – Леха ткнул в меня пальцем. – Знаешь?!

Лука Федотов, не слушая, менторски произнес:

– Самоуничтожение! Иными словами, сбой в управляющей системе, энергия взрыва пошла в стороны, а не в ствол.

– Ага… – многозначительно произнес Леха. – А это что?! – в одно мгновение он содрал с себя свитер, рубаху и остался в одной майке не первой свежести. – А это?! Нет – вот это!.. – добавил Леха уже не так уверенно.

К его и моему удивлению его правая рука была без единого шрама. Она была даже лучше, чем левая – толще и красивее, потом что левая рука у Лехи была искалечена еще на Земле.

Леха оторопело замолчал и только недоуменно поглаживал свою руку, а Лука Федотов, напротив, воспрянул духом и отыгрался по большому гамбургскому счету за все свои унижения.

– Я только поражаюсь, – добавил он, – как тебе удалось и главное, чем ты заткнул дуло пушке?

– Не знаю… – ответил я и чуть не ляпнул: – Пальцем.

– Ну да… – внимательно посмотрел мне в глаза Лука, – такое в бою бывает. Скорее всего, ты выстрелил из пистолета? Да?

Он подталкивал меня к ответу, как маленького ребенка к решению простейшей задачи.

– Если бы здесь произошел взрыв даже такого скромного по размерам аэромобиля, как “пирос”, – со знаем дела вмешался Федор Березин, – то от этого двора не то чтобы стен, даже пустого места не осталось.

– В бою и не такое случается, – значимо возразил Лука Федотов и полез в “токсуй”. – Едем! – приказал он. – Едем! – добавил, взглянув на застывших в недоумении Федора и Леху.

Если бы они знали, что на самом деле моим оружием был чоппер, а не альдабе, а альдабе только спасает от смерти, если бы понимали, что калачарка – это всего-навсего сгусток чистой, направленной энергии, а не оружие, если бы я сам был уверен, что мне ничего не приснилось, а “пирос” выстрелил в меня в упор, – у меня не возникло бы столько вопросов, ответы на которые можно было только предположить. Но ведь я хорошо помнил, как из ствола пушки вылетела алая капля плазмы, а в следующее мгновение я снова оказался в подъезде. Какой-то ремейк, а не реальность. В какой петле времени теперь хранятся эти события и как называется этот бабон, я не знал. Другого объяснения трудно было придумать, хотя еще труднее было сказать, какой сегодня день недели, но наверняка не черная пятница. Я почему-то был в этом уверен. А весь этот кавардак с петлями времени до сих пор был для меня полной тарабарщиной.

Глава 8
Военно-морская база Канонерск

– Потом все вспомнишь! – крикнул Лука, высовываясь из окна, – пора сваливать!

Мы побежали к нашему растерзанному “токсую”, потому что на улице Юрия Казакова стали мелькать камены, но после “пироса” это уже была сущая ерунда. На этот раз у меня получилась дематериализация: просто я на бегу поднял руку и все те камены, которые появились в арке, едва заметно, совсем чуть-чуть, задвоились, а потом исчезли. Выглядело это так, словно по туннелю пронеслась горячая волна воздуха. Но никто ничего не заметил: Лука возился с зажиганием, а Федор с Лехой горячо спорили, кто прав, а кто не прав. И каждый из них приводил свои аргументы.

Лука завел наконец “токсуй”, газанул на месте, и мы понеслись, обгоняя ветер, по направлению к крутым горкам Турухтаского фьорда, в наглую выскочив на проспект Юрия Казакова, который за окраиной перешел в Гаангутский тракт и был настолько крут, что Луке приходилось привстать. Дома выстроились ступенями, а справа и слева между ними тянулись полоски лесонасаждений. Вот там-то, похоже, и сидели федералы, а камены и черные ангелы штурмовали их укрепления.

Мы влетели в Турухтанскую долину, получив всего лишь две дырки в переднее стекло и одну в правое крыло. Последнюю сделали наши, потому что выстрелы были с их стороны. Слева открылись бесконечные просторы полупустыни, справа громоздились отроги Доломитовых горы, а за ними должно было быть море.

Затем мы миновали район, обозначенный на картах в качестве Канонерского, переехали через дорогу, которая вела на перевал и на которой застыли два легких танка. Но выстрелить они не успели. Даром что ли “токсуй” гоночный автомобиль. И попали в порт.

Трудно сказать, на что надеялся Лука Федотов. Возможно, на военно-морскую базу. Но когда мы юзом выскочили на набережную, то увидели обгорелые коробки домов, выше по берегу пятиэтажки с выбитыми окнами, а в бухте – остовы военных кораблей и пару яхт, паруса которых полоскались в воде. Запах гари витал над всем этим.

Похоже, сюда был нанесен превентивный удар. Скорее всего это сделал “индель” черных ангелов.

– Черт! Черт! – удрученно ругался Лука, объезжая трупы, похожие на подгоревшие гренки, разбитые аэромобили, которые не успели взлететь, и деревья, вывернутые с корнем. Одинокий пес породы боксер бегал в конце набережной.

Лука развернулся и понесся назад, но не по прежней дороге, которая вела в Канонерск и Столицу, а взял левее, и мы попали непосредственно на территорию военно-морской базы, которая размещалась по узкому правому берегу. На левом же берегу торчали остатки древней крепости – еще одна из загадок Марса. Похоже было, что цивилизация на Марс пришла не пятьдесят лет назад, а гораздо раньше. Предположительно, что и морская база была построена на остатках более древних сооружений, которые были выдолблены в скалах. Впрочем, все современные постройки: казармы, пирсы, пакгауз, краны, эллинги, капониры и прочие военно-хозяйственные сооружения словно корова языком слизала. Торчали одни фундаменты да покореженные балки. Склон горы даже был украшен сторожевым катером, заброшенный взрывом почти на самую вершину.

Однако за спуском в лощине сохранился шлагбаум и покосившийся КПП, над которым развивался обгоревший Андреевский флаг. Из будки появился матрос в белой грязноватой робе, с автоматом в руках, который взял на перевес, выставив вперед ногу, тем самым давая понять, что дальше проезда нет.

Лука затормозил, не доезжая метров тридцати, и вышел, поправляя форму.

– Сынок! – крикнул он. – Я полковник российской армии!

И хотя после всех приключений Лука в своем мундире выглядел слегка помятым, а фуражка с золоченой кокардой была вымазана в чем-то белом, матрос опустил автомат, Лука подошел к нему, а потом вернулся и сказал:

– Здесь никого нет, на считая этого парня. Отсюда уйдем на нашу базу.

– Каким образом? – ехидно полюбопытствовал Леха.

По-моему, ему срочно нужно было опохмелиться. Без водки он плохо соображал.

– Пока не знаю. Но найдем что-нибудь. Тем более, что среди нас есть летчик, – Лука посмотрел на Федора Березина, который приосанился и выпятил грудь.

Я решил, что сейчас он сядет на своего любимого конька – Красные звезды, но Федор Березин предложил:

– Давайте возьмем его с собой, – и кивнул на матроса.

Действительно, матрос выглядел жалко: на его лице застыло выражение человека, который привык быть в команде и которого бросили.

Лука подогнал машину к КПП, не заглушая двигателя, высунулся и сказал:

– Поехали с нами.

– Не могу… – глядя куда-то поверх “токсуя”, с тоской ответил матрос.

– Почему?

– Я штрафник…

– Какой штрафник? – удивился Лука.

– Обыкновенный… рядового состава…

– Сколько отсидел?

– Девять месяцев и двадцать один день…

И мы узнали, что матрос отбывал год штрафных работ, а на базе подметал территорию, то есть занимался хозработами и, вообще, был на подхвате. Три дня назад его “забыли” на гауптвахте. Бригаду, которая здесь размещалась, перебросили куда-то на север в горы. Двое суток он просидел без воды и пищи, пока “губу” не развалило взрывом, а подразделение моряков, которое осталось охранять базу, то ли погибло, то ли разбежалось. Матросу еще повезло, потому что гауптвахта находилась в самом неудобном месте – в расщелине скал, и ее зацепило лишь отчасти.

– Какая у тебя специальность? – спросил Лука.

– Матрос второй статьи Григорий Кутуз, – приставив к ноге автомат, вытянулся штрафник. – Моторист!

На его бескозырке красовалась надпись: “Варяг”.

– Молодец! – оценил Лука. – Нам как раз нужен такой человек. Что ты натворил?

Матрос замялся.

– Ну?..

– Извиняюсь, упал за борт…

– Как это?

– Извиняюсь, нажравшись был…

– Ну и что?

– Извиняюсь, вместе с боцманом…

– Боцман цел?

– Цел…

– Понятно, – спрятал улыбку Лука. – Я снимаю с тебя судимость под свою ответственность.

– Не пойдет, – встав в позу вольно, возразил матрос.

– Почему?

– Прокурор не поверит.

– Временно, – предложил Лука Федотов, – пока идут боевые действия? Потом вернешься в свой карцер.

– А пост?.. – кисло осведомился матрос.

– Насколько я понимаю, ты его сам принял?

– Так точно, – снова вытягиваясь по стойке смирно, ответил матрос.

– Я тебя освобождаю как старший по званию.

– Так точно!

– Базу эту потом отобьем. Куда она денется. Все равно она наша.

– Так точно! – обрадовался матрос.

Вдруг к равномерной работе “токсуя” добавились еще какие-то нарастающие звуки.

– Ну решайся! – крикнул Лука, с тревогой бросая взгляд то на воды фьорда, то на небо.

Звуки усилились. Их источник был не понятен.

– А пожрать у вас есть?

– У нас все есть, – лихо вмешался Леха. – Даже водка!

Матрос полез в машину и уселся рядом с Федором Березиным, почтительно покосившись на его летную форму и капитанские погоны.

Из-за горы вынырнул “бонга” – средняя боевая машины черных ангелов, но мы как раз находились в низине, да еще и под скалами, и прежде чем “бонга” развернулся над заливом и заметил нас, Лука свернул в какой-то туннель, в котором, к счастью, была выбита одна половинка створок огромных ворот. Внутри было темно и сыро. К тому же оказалось, что гора от взрыва осела, и вместо проезда мы увидели каменную осыпь.

Лука заглушил двигатель. Шумело море, и кричали чайки.

Мы с Лехой поспешили на разведку. На этот раз Лука не отпустил меня одного – кабы не сотворил чего такого, что не укладывалось в общепринятые рамки логики.

“Бонга” как раз заходил из-за старой крепости. Солнце светило вдоль бухты, и нам все хорошо было видно. Он плавно перевалил через гору, миновал старую башню або, на вершине которой росло сухое дерево, повертел носом, как бы поискав нашу машину, и взял пеленг точно на пещеру, в которой мы сидели. Ну да, куда еще мог деться “токсуй” красного цвета?

– Момент… – самоуверенно произнес я.

Леха вылез на свет божий следом за мной. На лице его было написано любопытство – ведь он же видел, как я разделался с “гирвасом” и “пирсом”. А мне по глупости не терпелось испытать себя еще раз.

Как только “бонга” оказался над водами фьорда, я выбросил перед собой руку, не особенно о чем-то думая, вернее, совсем не думая, а еще меньше – что мне надо сбить эту штуковину. В результате вышло то, что вышло: я дематериализовал те первые ракеты, которые он выпустил, а уже на самого “бонга” мне энергии не хватило. Хорошо хоть, “бонга” не использовал нибелунши. Я не знал, как действует чоппер на подобного вида энергию, и может ли альдабе защитить нас с Лехой от нее. А вообще, все это была большая авантюра.

Похоже, пилот был удивлен не меньше, чем я, потому что едва не врезался в склон горы, но в последний момент отвернул и пошел на новый заход. Должно быть, он решил, что ракеты не вышли из сопел.

“Бонга” так быстро сделал круг над фьордом, что мы с Лехой и глазом не успели моргнуть.

– Давай еще раз! – крикнул, оглядываясь, Леха.

Но я едва держался на ногах. Я знал, что в таком состоянии не то, что сбить “бонга”, мухи не смогу обидеть.

Леха посмотрел на меня и сообразил – подставил плечо.

– Бежим! Бежим!

Думаю, что у нас было не больше двадцати секунд. Пещера в данном случае была ловушкой, потому что ударная волна и огонь в закрытом помещении производят огромные разрушения.

Возникла маленькая паника. Один матрос Григорий Кутуз не растерялся – мигом нашел нужную дверь, и мы посыпались куда-то вниз по бесконечным лестницам и переходам, не забывая однако закрывать бронированные двери, наваливаясь на них все скопом. Благо еще, что в туннелях еще горел свет. Поэтому когда ракеты попали в пещеру, мы были далеко внизу, там, где были пришвартованы подводные лодки и плескались волны цвета бутылочного стекла.

Гора вздрогнула. Свод прогнулся. Фонари под потолком мигнули. В воду упало несколько камней, и все стихло.

– Слава богу! – вздохнул Лука, – теперь мы официальные покойники.

– Что б я так жил… – мрачно произнес Леха, с опаской разглядывая туннель, по обе стороны которого тянулись пирсы, а вдоль стен были проложены толстые кобеля и трубы.

От воды тянуло холодом марсианской Балтики.

– Может, наконец от нас отстанут?! – риторически воскликнул Федор Березин, притрагиваясь ко лбу, ссадина на котором все еще кровоточила.

– А сухой паек выдадут? – спросил матрос и сглотнул слюну.

Лука достал фляжку, но не из брюк, а к Лехиному удивлению из кармана кителя и протянул матросу.

– Пару глотков, не больше.

– Сколько у него еще фляжек? – риторически спросил Леха и тут же встал в очередь и, когда Лука Федотов стал забирать у него фляжку, искренне возмутился:

– Уйди! Я еще не опохмелялся!

Лука Федотов сказал:

– Тебе не положено по уставу, – и спрятал фляжку в карман.

– Я думал, у нас демократия… – проворчал разочарованный Леха.

– Петух тоже думал, – заметил Лука. – Знаешь, чем это кончилось?

– Знаю, – мрачно отозвался Леха.

– Так, – скомандовал Лука, – будем уходить на подлодке.

– Можно мне здесь отсидеться? – не очень уверенно предложил Леха, вглядываясь туда, где и фонари не горели. – Жратвы навалом, и выход на поверхность наверняка есть.

Но его даже не стали слушать. Федор Березин усомнился:

– А справимся?

Ему не терпелось блеснуть своим мастерством. Усесться в “стикс” и распылить пару десятков черных “инделей”. И вообще развернуться во всю ширину души русского офицера, недаром он зубрил ночи напролет матчасть и тактику вместе со стратегией. Но разве на военно-морской базе бывают “стиксы”? От силы совсем маленькие дирижабли. В общем, Федор Березин разочаровался. Его усы жалко повисли. Он стал шмыгать и ковыряться в носу, что было признаком душевного расстройства.

– Справимся – молодцы. Не справимся – утонем героями, – изрек Лука Федотов, с деловым видом оглядывая пирс, вдоль которого выстроились субмарины.

– Смертью храбрых… – иронически добавил Леха.

Хотя в ходу все еще был анекдот: “Подводная лодка в степях Марса”, на самом деле военно-морские подлодки существовали, и даже незабвенный Юра Дронский когда-то стажировался на них.

– Выберем эту, – ткнул Лука в крайнюю из них.

– А она поплывет? – удивился Леха.

По-моему, выбор именно этой подлодки был обусловлен тем, что она находилась как раз под фонарем и была ближе к выходу из подводного туннеля. И все. Больше никаких других достоинств. Размеры сомнительные – я бы на такой подлодке даже в блюдце побоялся плавать. Вид поносный – какой-то рыже-зеленый. Рубка ободрана до металла. Зато на ней красовалась гордая надпись “Ижора” и двуглавый орел.

Оказалось, “Ижора” – одна из трех подлодок, которая была более менее готова к выходу. Уж не знаю в какой степени. Об этом сообщил матрос, которого послали на разведку. Но если Лука рассчитывал с помощью ее вести боевые действия, то задумка эта не самая лучшая. Во-первых, никто из нас, за исключением матроса-штрафняка, не имел никакого отношения к военно-морскому флоту, а во-вторых, по-моему, лучше было бегать по суше, чем пробираться под водой. Где эта таинственная база в Кронштадте? Куда нас тянет Лука? И вообще, кто он такой? Я видел, как Лука Федотов нырнул с двадцать пятого этажа в раскаленное газовое облако. Сомнения до сих пор грызли меня. Я не находил ответа.

– Ты идешь, или нет? – Федор Березин высунулся из рубки.

Оказывается, они уже вовсю обживали подлодку. Леха нашел паек моряка и втихую пожирал шоколад, обеими руками заталкивая его в рот. Из нагрудного кармана торчала вобла.

– Дай парню, – сказал я.

– М-м-м… – давясь, пробурчал Леха и полез через узкий лаз на нижнюю палубу, откуда струился свет и доносились звуки, когда закручивают гайки и передвигают тяжелые вещи. Удивительно еще, как он туда проскользнул со своими габаритами.

В этот момент из отсека управления появился довольный Лука и спросил:

– Так, где Круглов? Гоните его в аккумуляторную на подмогу Кутузу.

– Он уже там, – сказал я и тоже полез вниз.

Они возились с источниками питания, без которого невозможно было запустить ПГ – плазменный генератор. Оказалось, что на лодке некомплект. Не хватало трех батарей. Мы сняли их с ближайшей лодки и установили в цепь, чтобы подлодка ожила.

На это ушло часа четыре. Мы возились с тросами, талями и лебедками и перемазались, как черти, а когда вылезли на палубу, то даже не успели умыться и почиститься: за это время Лука с Федором Березиным не только разведали путь и открыли подводные ворота, но и в основном разобрались в управлении подлодкой. В качестве консультанта они призвали к себе Григория Кутуза, и оставшуюся часть работы мы с Лехой Кругловым закончили вдвоем.

Леха ворчал:

– Что это за подводники, которым выпить не дают. Даже простому матросу положено сто граммов водки в день. А я на старшину тяну. Значит, мне триста и закуска. И вовсе не жирно будет… – добавил он неуверенно под моим ироническим взглядом.

Федор Березин что-то мурлыкал себе под нос. Это была одна из мелодраматических песенок, которые я многократно слышал из его уст.

Матрос был пьян и ревнив,

Услышав танго мотив,

Увидев крошку Джуэль,

Стал изгаляться над ней.

И в страхе замер весь зал,

Когда ей в грудь вонзился кинжал!

На ворс персидских ковров

Пролилась алая кровь!

– Не “стикс”, так подлодка. Здесь такое же управление, – радостно сообщил он, двигая рулями глубины. – Элероны называются! – И запел: – Как-то раз проснулись звери, на… тра-та-та и… тара-ра-ра и отправились гулять… ра-ра-ри… вдруг откуда ни возьмись появился в рот…

Мне было интересно. Я никогда не плавал на подлодках – пусть даже и на таких маленьких. Но мне смертельно хотелось спать. Последнее, что я помню, сидя в каком-то закутке между оборудованием – Лука закрывает люк, а Леха, чавкает, доедая очередную плитку шоколада, спрашивает:

– А это что? А это?

Под плеск волн и детские песенки Федора Березина я уснул.

***

Проснулся я от сильного толчка. Лука стоял в центре отсека у перископа и командовал:

– Малый вперед. Скорость пять узлов. Кутуз, у нас есть торпеды?

– Мы будем атаковать? – удивился я, потирая плечо.

– Еще как!

– Так точно! – отозвался Григорий Кутуз. – Авиационные.

– Авиационные?! – обрадовался Федор Березин, крутанув свой штурвал так, что я едва устоял на ногах.

– Умеешь пользоваться, сынок? – спросил Лука.

– Приходилось видеть.

– Заряжай!

Наступив мне на ноги, в корму пронесся матрос-штрафник.

Выяснилось, что боезапас состоит из четырех торпед диаметром сорок два сантиметра.

Нас снова качнуло. Впрочем, качало постоянно. Просто в этот раз особенно сильно. Я на карачках пополз к пульту управления. За штурвалом сидел Федор Березин и следил за сонаром переднего обзора: по черному экрану плыли размытые зеленоватые тени. Я хотел спросить, что это значит, но увидел более интересное устройство, на котором было написано: “Без надобности не лапать!” и которое было накрыто прозрачным колпаком.

– Это что такое? – спросил я.

– Рычаг экстренного всплытия, – пояснил Федор.

– Понятно, – сказал я. – Если тронуть, то взлетим, как ракета? – уточнил я.

– Да, – радостно ответил Федор Березин, не очень задумываясь о своем ответе.

Он был на вершине блаженства – дорвался хоть чем-то порулить.

– А это?

– Дифферентомер, кренометр и глубиномер.

Я бы и с третьего раза не запомнил. Леха Круглов впялился сумасшедшими глазами в круглый экран радара бокового обзора, на котором вычерчивалась береговая линия и какие-то объекты в виде прямоугольников.

– Что происходит? – почему-то шепотом спросил я.

– Конвой обнаружили, – так же шепотом ответил Леха, тыча грязным пальцем в квадратики на экране.

Квадратиков было много – больше двадцати. Леха подводил к ним курсор и нажимал кнопку “маркировать”.

– После этого объект попадает на этот экран, – Леха показал на устройство, – в котором объекту присваивается номер. Например, А10.

– А что значит А10? – спросил я.

– Это… – Леха показал, – а вот здесь в углу возникают его характеристики: скорость, надводный или подводный.

– Понятно, – сказал я. – А это?

– Это антенна, которая выпускается на кабеле, если надо засечь ну очень крутой объект. Но мы ею не пользуемся. Здесь и так все видно. Вот еще один. Очень похож на баржу. А это что-то большое.

– Я его уже давно наблюдаю, – сообщил Лука. – Иди посмотри.

Едва наступил рассвет, но в перископ хорошо был виден берег Котлина и силуэты кораблей напротив. В центре выделялся настоящий крейсер, который находился как раз в пересечении сеточки перископа.

– Откуда на Марсе крейсер?

– Огромный черный корабль, – прокомментировал Федор Березин, глядя на свой сонар.

– Даже не делают противолодочных маневров, – покачал головой Лука.

– А что должны? – спросил я.

– По идее… – садистки ухмыльнулся Лука. – Непуганные еще…

– Все аппараты заряжены! – доложил Григорий Кутуз.

– Вот по этому и влупим, – сказал Лука, указывая на громадину в центре строя.

– Вводи в первый и второй данные по цели Е19.

– Готово!

– Ну с богом! – произнес Лука и перекрестился. – Огонь!

Раздался шипящий звук, затем сразу еще один. Лодку подбросило.

– Федор! Следи за глубиной! – крикнул Лука. – Заряжающий!

– Есть! – отозвался Кутуз.

– В первый введи данные по цели Г5, а во второй – по цели Б15.

– Готово!

– Огонь!

Подлодку снова подбросило. Я посмотрел в перископ – на этот раз корпус почти выскочил из воды, на его покатых боках плескались белые гребешки волн. В таком виде мы были прекрасной мишенью. Благо еще, было темно да и по стечению обстоятельств мы находились на фоне Котлина с темной стороны горизонта.

– Федор, по команде приготовься к погружению на тридцать пять метров и смене курса. – Лука, как настоящий подводный волк, следил за целями, растопырив локти. – Скорость пятнадцать узлов.

Вдруг раздался взрыв и сразу же еще один.

– Вот это катаклизм! – крикнул Лука, не отрываясь от перископа. Погружаемся!

Перископ опустили. Григорий Кутуз открыл вентили главного балласта и продул цистерну быстрого погружения. Мы упали на глубину тридцать пять метров секунд за десять и на полной скорости понеслись в сторону Котлина. Еще примерно через минуту прозвучало еще два взрыва. Никогда не думал, что под водой можно так быстро перемещаться. Теперь главным лицом на подлодке выступал Леха. Он выкрикивал глубину погружения и расстояние до острова.

– Глубина тридцать восемь… глубина сорок… сорок пять… До Александра десять кабельтовых, девять кабельтовых…

– Скорость пять! – скомандовал Лука. – Глубина сорок. Курс двести семьдесят.

Лука колдовал на картой. Похоже, у него что-то не получалось.

– Позови Федора…

Пока они совещались, я рулил подлодкой. На экране сонара переднего обзора то и дело возникали зеленые фантомы. Они увеличивались в размерах и заполняли весь экран, но в конце концов исчезали, а вместо них появлялись новые. Я не знал, что и думать и ждал катастрофы, а позвать Федора Березина не решался, потому что они горячо спорили:

– Главное на отмель не налететь – фарватер узкий, – говорил Федор Березин, – а то с нами случится встречный катаклизм.

– Ну и что! – возражал Лука. – Погружаемся на восемьдесят и идем до Константина.

– А если мы уже рядом с Константином? Если ошибемся с местонахождением? Я так и не понял, где мы находимся.

Они уперлись в карту. Лука считал, что мы в районе банки Каменная. А Федор Березин – что мы в самой что ни на есть Каботажной гавани. Причем разница в местоположении “Ижоры” исчислялась восемью-десятью километрами. Выяснилось также, что ширина фарватера всего-то двести метром.

– Мда… – сказал Федор, почесывая шрам на лбу, – а по краям такие глубины, что мы будет словно черепаха на отмели.

– Надо всплыть и определиться по спутнику, – предложил Лука. – Или хотя бы оглядеться.

– А из-под воды?

– Из-под воды я не умею.

– Рискованно, – заметил Федор Березин. – А если нас заметят? Берег чей?

– Берег наш.

– Бабка надвое сказала, – проворчал Федор Березин.

– Но до него далеко, – стоял на своем Лука.

Наконец они решились, потому что считали себя военными и думали, что соображают больше нас с Лехой, но это не значило, что они имели право на ошибку.

– Стоп! – скомандовал Лука Федотов. – Вплываем.

Я почему-то подумал, что мы зря это делаем – бывают у меня плохие предчувствия. Но ничего не успел сказать – матрос Григорий Кутуз уже крутил вентили. Подлодку заметно качнуло. Лука поднял перископ и осмотрел горизонт.

– Горит! – удовлетворенно произнес он. – Горит… Один пепел…

Я встал к перископу, но за неимением возможности удовлетворился авиационным. Так вот, со стороны Лисьего мыса на нас заходил “бонга”.

– Погружаемся! – крикнул я.

– С какой стати?! – удивился Лука.

– Атака с воздуха!

Но была поздно. Мы только успели опустить перископ, Федор переложил рули да переключил обороты двигателя. Однако подлодка еще обладала инерцией всплытия, и хотя в магистралях высокого давления вовсю свистел воздух, пущенный Григорием Кутузом, а кингстоны и вентиляционные клапаны были срочно открыты, погрузились мы не сразу.

Точнее, мы вообще не погрузились, потому что нас так подбросило, как, наверное, не подбрасывало ни одну подлодку в мире. Казалось мы летим. И хотя я здорово ударился головой о переборку, мне показалось, что я слышу, как свистит ветер в рулях подлодки.

Задрал повыше голову и вижу, что за диво:

Глаза, как нарисованные,

А киска, как малина.

Милая мордашка – картинка Эрмитажа.

К черту все игрушки!

Соску даже!

В конце он выдал чечетку и, слегка запыхавшись, плюхнулся рядом со мной.

– Лучше бы мы в лодке утонули!

– Успеется, – ответил я.

– Действительно, куда спешить?! – согласился Федор Березин.

Мне показалось, что он молча укоряет – в сумятице метаний я совсем забыл о чоппере, да и вряд ли он помог бы при таком калейдоскопе событий. Я словно все время опаздывал. Вот что значит быть нетренированным. Но с другой стороны, видно, нам не грозила смертельная опасность, раз у меня не возникло желание переместиться куда-нибудь в другое место, хотя я, конечно, упустил свой шанс. Надо было “пирос” сбить чоппером, а не стрелять в него из классического оружия. Поэтому я казнил и корил себя и был собой недоволен.

– Похоже, это конец, – очень спокойным голосом произнес Лука. – Что будем делать?

– Давай, что ли, напоследок воспользуемся планшетником, – предложил Леха, вытаскивая его из своих необъятных карманов.

Слава богу, он меня не послушался и не спрятал планшетник, да и мне самому себе надо было выразить благодарность за лень и безалаберность – в свою очередь я извлек брелок с ключом, которым можно было открыть индивидуальный глиняный портал, которого у нас на этот раз не было. Один раз на Земле мы с Лукой им воспользовались, чтобы попасть на базу черных ангелов. Это были самые интересные приключения в нашей жизни, но повторять их мне почему-то совсем не хотелось.

Мы сели в кружок и склонились над шариком, внутри которого крутился правильный многогранник – икосаэдр. Планшетник “открылся” как всегда неожиданно – перед нами разложилась карта местности: вот мы – вид сверху, а вот Финский залив и форт Константин.

Федор Березин так удивился, что сел на зад. Впрочем, испугался и Григорий Кутуз. Пока они приходили в себя, от их движений масштаб увеличился, и мы невольно перескочили во двор. На этот раз планшетник работал классическим образом, то есть так – как когда-то на Земле. “Бонга”, на который было столько надежды, в ангаре уже не было. Камены и черные ангелы куда-то попрятались. Но следы бойни были хорошо заметны: простых бойцов заволокли в казематы – за ними остались кровавые следы, а адмирала, похоже, эвакуировали на “бонге”.

Мы поднялись выше. Стал заметен синий купол Морского собора. А в Купеческой бухте собрался весь флот черных ангелов. Туда же притащили рейдер, который мы торпедировали. Он нещадно дымил изо всех дыр.

Федор Березин возбужденно шептал:

– Здорово! Здорово!

У Луки от удовольствия блестели глаза. Один матрос Григорий Кутуз, не знакомый с техникой планшетника, откровенно боялся. Он схватился за меня, когда мы воспарили над Котлиным, воспринимал наши маневры за реальность.

Через пять минут мы поняли всю серьезность положения: над акваторией Финского залива кругами ходили “индели”, одетые в свою плазменную защиту типа “кужух”. Трудно было понять, сколько их в этом районе. По крайней мене, не меньше трех. Остальные могли маскироваться под перистые облака Балтики. На среднем эшелоне кружились “бонги”, а под ними – “пиросы”. В этих же перистых облаках прятались и “стиксы” (или “кёзы”), потом что вдруг один из “инделей” потерял кужух. Мы пропустили этот момент – вдруг “индель” предстал нашим взорам в первородном, то есть в блестящем металлом корпусе, и через мгновение взорвался с характерным для калачарки хлопком и грандиозным фейерверком в полнеба. Только калачарка была несравненно больше, чем выходила у меня. Одновременно крейсер, который мы так и не потопили, оплавился от направленной энергии, разломился на две части и скрылся под водой, а “бонги”, прикрывающие его, просто стали вспыхивать один за одним, как новогодние свечки. Небо тотчас наполнилось стаями ЛБА. Облака пришли в движение, и одно из них мгновенно набрав скорость, скрылось горизонтом, а за ним в погоню бросились три или четыре “инделя”. В азарте мы решили было последовать следом, но в дверь нашей дежурки ударили чем-то очень тяжелым – так, что сотряслись стены, и голос, который явно принадлежал черному ангелы, сообщил ультиматум: сдаться в течение трех минут, иначе мы будем уничтожены.

Тогда мы спустились, что говорится, с небес на грешную Землю и через третью артиллерийскую позицию проникли в форт. Так вот: с другой стороны нашей бронированной, снарядонепробиваемой двери с гордой надписью “Крейсер Рюрик” была установлен нибелунши и камен возился с прицелом и отбойником.

Мы невольно вернулись в дежурку – то есть в свои реальные тела под защиту бронированной двери. Камены и черными ангелами для острастки выстрелили из ах-пуча – в металле появились крохотные оплавленные отверстия. Мы все попадали там, где сидели – вокруг планшетника, который тут же сам собой закрылся. Даже Лука, который приготовился к смерти, невольно растянулся рядом.

– Сейчас врежут из нибелунши, – констатировал я.

– Постойте! – заорал, подпрыгивая, Леха Круглов. – Я вспомнил! Там же портал!

– Какой портал?! – вскричали мы все дружно.

– Обыкновенный! – крикнул Леха по пути в столовую.

– Что же ты молчал! – оживился Лука.

Но его уже никто не услышал, потому что ринулись следом за Лехой. Вмиг раскидали столы, отшвырнули разбитый холодильник и поняли, почему Леха и я в том числе не обратили внимания на кабинку портала: она тоже оказалась разбитой.

Лука распахнул покосившуюся дверь и обозрел содержимое.

– Ну что? Чем черт не шутит? У кого есть карточка?

Карточка нашлась только у меня.

В это момент черные ангелы выстрелили из нибелунши. И хотя вход в столовую был через кухню, дверь напрочь выбило и клубы дыма и гари влетели внутрь.

Я как раз набрал код своего дома и нажал на кнопку пуск. Три раза предупреждающе мигнул свет, и мы оказались в моем домашнем портале, в кабинке которого я держал рыбацкие принадлежности. Спотыкаясь о большие резиновых сапогах с желтой рифленой подошвой, мы скопом выскочили в прихожую. Леха даже умудрился пропахать носом до тумбочки с обувью, из которой вывалился мой большой черный пистолет, но лихо вскочил и побежал в сторону кухни. Туда же направил свои стопы и Федор Березин. Ясное дело, они-то знали, где у меня всегда хранится запас первоклассной холодной водки. Лука же умудрился безнадежно запутаться в зеленом плаще, удочках и сачках, а Григорий Кутуз просто не знал, куда надо двигать и что делать. А через пару секунд из портала вывалили два черных ангела, вооруженные ах-пучем и штурмовым автоматом с пулями “сахен”.

Если бы Лука Федотов и Григорий Кутуз хотя бы были рядом, уверен, я бы защитил их, но они уже находились в глубине коридора, когда черные ангелы выстрелили из ах-пуча в режиме серебристых импульсов и из автомата, в котором были тепло-сенсорные пули “сахен”. Серебристые импульсы я нейтрализовал почти все до единого. Нейтрализовал и пули. Все-все… кроме одного-единственного импульса и одной-единственной пули. Но эта одна-единственная пуля “сахен” убила матроса-штрафняка – Григория Кутуза, а один-единственный импульс – Луку Федотова.

Я не видел, как в него попал импульс. Я возился с черными ангелами, которые проявили изрядную прыть. Прежде чем я их убил и распылил на элементарные частицы, они разнесли всю прихожую, уворачиваясь от чоппера. Потом я схватил автомат и привел в негодность портал, чтобы черные ангелы или камены не смогли им воспользоваться.

Все остальное рассказал Леха:

– Он завертелся на месте, как волчок, и вдруг начал сдуваться, словно резиновая игрушка. Такого мне видеть не приходилось. Вот! – он растерянно показал на то, что лежало на полу.

От Луки осталась одна бренная оболочка. Леха на всякий случай потрогал ее носком ботинка. Если это один из его фокусов, подумал я, то Лука не менее виртуозен, чем цекулы. Вряд ли он теперь расскажет, агентом какого межгалактического союза является, да и есть ли этот союз.

– Кажется, он умер… – сказал Леха и беспомощно посмотрел на меня.

– Ну умер, так умер, – как можно беспечнее заявил я. – Подумаешь!

– Ты что?! – удивился Леха. – Это же Лука!

– Не уверен, – сказал я.

– Я от тебя не ожидал, – сказал Федор Березин.

– И что теперь будем делать? – беспомощно спросил Леха.

– Ты еще раз посмотри, – сказал я.

Леха тупо уставился на то, что минуту назад было Лукой. Но либо он совсем обалдел с Федором Березиным вместе, либо не следили за последними новостями в разделе “аномалии природы”, и вообще не понимали, куда катится мир. Конечно, они не видели, как первый раз погиб Лука, но ведь я твердил об этом на каждом углу – а они меня не слушали. А слушать надо было лучше. Они приняли произошедшее еще за один фокус, которыми была полна история человечества за последнее столетие. Но это был вовсе не инопланетный фокус. Это был самая что ни на есть реальность.

– Знаете, что, – сказал я, – не волнуйтесь за Луку. С ним ничего не произошло.

– Почему? – в один голос удивились Леха и Федор Березин. – В смысле – смерти?

– В смысле смерти.

Леха недоуменно посмотрел на Федора Березина.

– А… – почесал он лысину, – ну да…

– Поняли, или нет?

– Нет, не поняли.

– Это Лука, но он не умер.

– Как это так?! – удивился Федор Березин.

– Он реанкарис или по-японски харагэй, – уверенно сказал я.

– Реанкарис… – как эхо повторили они, – харагэй…

Федор Березин не знал, как реагировать, и только таращился, а Леха забыл закрыть рот.

– Точно! – наконец обрадовался Федор Березин. – Черт, я-то думаю, чего он такой странный – в форме полковника… Мой отец всегда говорил: “Может, жизнь и дерьмо, но альтернатива неприемлема”. А здесь даже не альтернатива, а черт знает что.

– Я тоже думал, на кого он похож?! – нашелся Леха. – Точно реанкарис или харагэй – человек, обладающий бессмертием. – Только я не верил.

– А я видел, как он выпал с двадцать пятого этажа, – повторил я еще раз, как заклинание. – Господи! Неужели нужно убить человека, чтобы вы мне поверили?

Тогда Лука присел и стал вежливо расправлять оболочку, которая на глазах превращалась в прах: лицо посерело, сделалось плоским, кости таяли, как сосульки на солнце, одежда пошла черными пятнами, узел галстука мгновенно стал не толще газетной бумаги. Но запаха не было. Леха не выдержал и на всякий случай сделал шаг назад.

– Может, это и правда, – сказал он.

Одного я не понял, куда делся труп Виктора Ханыкова? Ведь я же оставил его в прихожей. Неужели кто-то побывал в доме? Но это уже не имело никакого значения, потому что я сам в этом доме больше никогда не был.

Глава 9
Исход

Реанкарис или харагэй – редчайший феномен – реже, чем телепатия, телекинез или ясновидение и прочие аномалии живой материи. Реакция человечества на неизведанное. Реанкарис или харагэй не принадлежат ни одному ведомству и одновременно пребывают во всех ипостасях, какие себе можно было представить. Практически, это новый биологическим видом человека, его бессмертная душа, пограничное состояние, чудо. Природа этого явления вообще не изучена. Известно только, что такие люди появлялись один на миллиард. Даже цекулов было несоизмеримо больше. Легко посчитать, что реанкарисов или харагэй, учитывая естественную убыль, не менее десяти-двенадцати человек на все человечество. Одни из них были засекречены не хуже национальных тайн, другие ничем себя не проявляют и живут обыкновенной жизнью среднего марсианина, третьи – авантюристы – бродят по свету подобно Луке Федотову.

Он был одним из них. Впрочем, рано или поздно он снова где-то появится – может быть, в другой форме и в другой стране. Мне почему-то казалось, что мы еще встретимся.

Теперь я понял, что связывало Жору Мамырина и Луку Федотова. Жора знал, кто такой Лука. А иметь в союзниках реанкариса было величайшим успехом для любого государства и даже для черных ангелов и их хозяев – астросов.

Мы завернули в пледы Григория Кутуза и то, что осталось от Луки Федотова, и вынесли в сад. Наскоро выкопали могилы. Времени не было – на востоке угрожающе гремело. Там шли тяжелые бои.

В тот момент, когда мы допивали бутылку над печальными холмиками, во дворе приземлилась Катажина на своей любимой “яузе”, из которой первым выскочил Росс, принявшийся за свои обычные штучки, то есть обниматься, целоваться и лизаться – особенно со мной, следом за ним бодрячком – никто иной как Сорок Пятый юмон, а затем уже во всем великолепии – Катажина Фигура, которая, видно, собралась на вечеринку, потому что была намазана, накрашена выше крыши, да еще и одета в черное открытое платье и куталась в огромную шаль вишневого цвета. Естественно, на ней была соответствующая прическа, над сооружением которой парикмахер трудился не меньше полдня.

У Лехи, конечно, восстал из мертвых. Это было заметно по его вдохновенному лицу и по тому, как он незаметно сунул руку в необъятный карман, чтобы уладить дело. Как всегда при виде красивой женщины, он начал кривляться: “Ах, вы мне нравитесь! Ах, я от вас устал!”

Федор Березин подтянулся и разгладил свои армейские усики. Выдержки с женщинами ему было не занимать, и я мог не опасаться за свое сокровище – Федору Березину нравились или вульгарные, перезревшие женщины с большими задами, которые обязательно должны были материться, пить пиво в неограниченных объемах и курить длинные дамские сигареты марки “Вуду”, или, напротив, инфантильные школьницы от открытыми пупками. Одну из его рыжую, голенастую пассий, похожую на вечную старшеклассницу, я хорошо знал. Ее способность расхолаживать мужскую натуру не вызывала сомнений. Федор пропадал у нее неделями. Ну да ладно – это другая история. Зачем выдавать друга.

А я… Я растерялся.

Во-первых, юмон с придыханием произнес:

– Хозяин… – и добавил, ласково и нежно щелкая каблуками: – Прибыл согласно приказа.

Каково я выглядел в глазах Лехи и Федора Березина? Даже боялся посмотреть в их сторону. Только слышал, как они злодейски хихикают.

А во-вторых, Катажина, демонстративно не обращая внимания на Лехино кривляние, подошла и поцеловала меня в засос, назло всему свету изображая страсть, что вполне меня устраивало. Я понял, что испытал Леха. В пору мне было утащить Катажину в спальню. Но, естественно, я соблюдал приличие, правда, немного разозлился.

– Почему он с тобой? – спросил я, понимая, что глупо выгляжу – ревновать возлюбленную к юмону!

– Спроси сам, – пожала плечами Катажина и отвернулась, чтобы подразнить Леху взглядом своих небесных глаз, – второй день сидит.

– Как ты меня нашел? – спросил я.

– Явился согласно вашего приказа в наиболее вероятный пункт дислокации, – отрапортовал юмон, улыбаясь, как ясное солнышко.

Клыки он действительно спилил. Остались одни рожки, которые формально были частью его сущности и не должны были порицаться обществом. Впрочем, радикально настроенные организации все чаще выступали за то, чтобы очистить человечество от суррогатных людей.

– Вероятный пункт чего?.. – кисло переспросил я.

– Дислокации, – ответил он без капли смущения, – то есть вашего появления.

Наверное, у меня был очень глупое лицо, потому что Федор Березин с Лехой перешли на тихое, игривое ржание. Я старался не смотреть в их сторону.

– Объявляю тебе взыскание. Что-то не припомню, что говорил о доме моей невесты.

– …Квартировался в сарае… – потупившись, шепотом сообщил юмон, глядя на меня искоса.

Я готов был провалиться сквозь землю. Федор Березин с Лехой корчились от смеха. Чтоб им пусто было!

– Каком-каком сарае? – потребовал я объяснений.

– Ты своих подчиненных так настращал, что тебя боятся, – сварливо вмешалась Катажина.

– Он не мой подчиненный! – отрезал я, чем окончательно свалил Федора Березина и Леху на землю. У них начались колики, переходящие в истерику.

– Лицемер! – бросила она мне в лицо обвинение.

– Кто приказал тебе явиться в дом этой гражданки? – спросил я еще раз, показывая пальцем на Катажину.

– Вы и приказали!

И тут я едва не прикусил себе язык. Чтобы это еще значило?! Точно! Опять сработала хреновина – чертова телепатия. Похоже, я передал приказ неосознанно, а юмон обладал рожками-антеннами. Ну и ладно, сделано так сделано.

– Отставить! – заговорил я армейским языком. – Приказ обсуждается до того, как он отдан. Инцидент исчерпан.

– А как же взыскание? – напомнил юмон без тени юродства.

Чувство справедливости в нем было развито до формальной глупости – ни один нормальный юмон-марсианин не стал бы выяснять отношения с чистокровным человеком.

– Пролетели, – кисло пояснил я.

– Слушаюсь! – громко щелкнул каблуками Сорок пятый и помахал рукой Лехе, приветствуя его.

Идиот, решил я, подумав в первую очередь о себе.

В этот момент произошло нечто невообразимое: нас подбросило и весьма ощутимо. Лично я очутился головой в клумбе с моими любимыми розами, перелетев задний двор в аккурат через калитку. Дома не существовало. Крыша провалилась, а часть стены рухнула и обнажилась кухня с горячо любимым Лехой холодильником, где хранилась водка. Только после этого донесся грохот взрыва и небеса со стороны Тарховки затянуло тошнотворными клубами дыма.

Наступило безмолвие, только отдаленный гул напоминал, что произошло нечто невообразимое и страшное, о чем и думать не хотелось.

Из придорожной канавы выбирался Леха. Федор Березин слезал с карликовой марсианской сосны, а Катажину мне пришлось снимать с березы – единственное дерево в округе нормальных, почти земных размеров, потому что я его регулярно поливал. Естественно, от прически и макияжа ничего не осталось, потому что Катажина, как всякая нормальная женщина, успела прослезиться. Один Сорок пятый не пострадал. Он, как и большинство, будем так говорить – специфических клонов, обладал способностями предугадывать всякого рода землетрясения и другие несусветности. Хотя на этот раз землетрясение было явно искусственным.

Росс как ни в чем ни бывало прыгал рядом, выказывая любовь и преданность.

Не сговариваясь, мы бросились к Катажининой “яузе”, которая тоже перелетела из заднего дворика и целехонькая встала перед фасадом, правда, покосилась на левый бок.

– Леха!..

Леха с отчаянием на лице карабкался в кухню за водкой – он всегда держал нос по ветру и знал что к чему – в любых испытаниях главное пожрать и напиться, все остальное ерунда.

Снова тряхнуло. Леха уже открыл холодильник и выгребал его содержимое в мою огромную, как чемодан, сумку.

– Леха! Брось!!! – кричали мы.

Дом угрожающе дрогнул. В районе конька появился предательский дымок, а стена со стороны моего горячо любимого кабинета выгнулась. Кожаный диван, на котором я предавался лени, выглядывал в разбитое окно.

Леха появился в проломе. Огляделся, как воришка, и сиганул вниз, держа сумку в зубах. Удивительно, как у него челюсть не оторвалась. Как только он коснулся земли, дом захлопнулся, словно мышеловка. Стены не выдержали, и крыша упала на фундамент. Взметнулась марсианская пыль, сквозь черепицу блеснули языки пламени и жадно стали пожирать то, что осталось от нашего с Россом жилья.

– Гони! – Леха пихая перед собой сумку, влетел в салон и плюхнулся нам на колени, больно заехав мне в живот локтем.

Федор Березин надавил на акселератор.

– Трык-трык-трык…

Аэромобиль был перегружен. Как только он приподнимался над землей, срабатывала блокировка двигателя: “Трык-трык-трык…”

– Выброси сумку! – крикнул я Лехе с беспокойством.

– Ни за что!

– Выброси, идиот! – посоветовал Федор Березин. – Разобьемся!

– Фигушки! – Леха в отчаянии прижал ее к себе.

Старые шрамы на его лице побелели.

– Тогда я выйду! – заявила Катажина, открывая дверь. – Ой!..

В этот момент мы были на высоте метров десяти. У Лехи Круглова сделались ожесточенные глаза. Он еще крепче вцепился в сумку.

– Вы мне потом спасибо скажете! – заявил он.

Разлучить Леху с его добычей могла разве что смерть. Я уже хотел было выпрыгнуть с Россом, когда третий толчок помог нам взлететь: мы синхронно подпрыгнули выше сосен – так что стало видно гигантское облако, поднимающееся на востоке, провалились – я думал разобьемся – почти до земли, снова нехотя взлетели, снова провалились, но уже не так низко, и пошли, как блинчики по воде, в сторону Левашова – мимо соседских домов, полыхающих, как стога сена, мимо развалившегося вокзала в облаке пыли, над озерами, блестящими под марсианским солнцем, на марсианский Выборг, поперек трассы, которая была пуста, как на дорога кладбище.

– Что это было? – прокричал Леха как ни в чем ни бывало, вертя головой и пробуя выглянуть в окно.

Каждый раз, когда он дергался, “яуза” угрожающе кренилась. Катажина делала возмущенные глаза и, оглядываясь, метала молнии. Федор Березин был занят управлением аэромобиля и не мог выразить своих чувств. “Яуза” не только подпрыгивала, но и виляла по азимуту – колокольня Богородинской церкви оказывалась то слева, то справа. Иногда оно возникала позади, а на горизонте блестели серые воды Финского залива. Причиной всему был вихри, налетающие с востока, которые кружил нас, как осенний лист.

– Лежи тихо! – наказал я Лехе и придавил его в области лопаток.

Даже Росс понимал ситуацию и угрожающе заворчал. Один юмон тактично старался не касаться Лехи, потому как ему не положено было делать это без приказа.

Небо было затянуто низкими, ватными облаками. Из этих мрачных облаков в Столицу падали огненные шары.

– Метеориты… – зачаровано произнес Леха, когда салон “яузы” осветился огненным светом.

– Это не метеориты, – со знанием дела заявила Катажина, отрываясь от зеркала, глядя в которое, прихорашивалась.

– А что же?! – с превосходством в голосе спросил Леха.

– Еб! – воскликнула Катажина Фигура в сердцах. – Простите мой французский, но это элементарно!

– Элементарно?! – дружно удивились мы.

– Метеориты не могут изменять траекторию! – в сердцах она бросала салфетки прямо на пол кабины.

– Ба! – воскликнул Леха Круглов и с восхищением посмотрел на Катажину.

И действительно, огненные шары вылетали из туч то там, то здесь, но потом изгибали свои огненные хвосты и все как один падали на Столицу.

– Откуда ты знаешь? – спросил я.

Никогда не находил у Катажины способностей ни к технике, ни к науке, тем более к современному вооружению. Видать, на нее снизошло просветление.

– Это оружие, – просто ответила она, подводя глаза, – разве не ясно?

– Смотрите! – закричал Сорок пятый. – Смотрите!

Со стороны Финского залива пришли большая волна. Вначале я решил, что мы летим над Рыбачьим или даже над Нахимовским озером, но потом понял, что вода везде, куда не кинь глаз. И только предгорье как обычно темнело на горизонте. Вот туда, похоже, Федор Березин и держал путь.

Нас едва не перевернуло. В воздухе появился знакомый запах горящего металла. Ясно было, что атака Столицы мира и наводнение – это работа “инделей” или даже базы астросов.

Мы удрученно молчали, глядя на водную гладь. Потом в облака вдруг что-то вспыхнуло вначале на востоке, затем – на западе и ближе. Через несколько мгновений вспышки слились в одно гигантское марево, которое заполняло весь небосвод от края до края. В стратосфере отражались отблески. Не хотелось думать о худшем. О конце цивилизации на Марсе и вообще о конце человечества, то бишь марсианства.

***

Как всегда долго-долго темнело, и еще дольше наступала ночь. Если бы не марево, едва ли вообще можно было ориентироваться в пространстве. “Яуза” – это не та модель, которая имела оборудование для слепого полета. Обыкновенный городской аэромобиль, предназначенный для цивильных трасс и культурного обхождения.

Федор Березин крикнул:

– Если мы в пять минут не найдем сухое место, то придется… – он выразительно кивнул за стекло.

Вода схлынула, и внизу простилалась мокрая, болотистая равнина. А ведь совсем недавно Марс считался абсолютно сухой планетой. Несмотря на то, что аэромобиль едва тянул, мы долго летели вдоль этой болотистой равнины. Я потерял ощущение времени. В шуме мотора иногда проскальзывали неритмичные нотки, но этим дело и ограничивалось. И вдруг я понял, что мы сейчас упадем: в звучании неритмичных ноток вдруг появилась зависимость от свиста ветра за стеклом. Это значило, что когда Федор вытягивал “яузу”, мотор сдавал все чаще и чаще и мы, теряя мощность, падали. Но пока еще никто ничего не заметил.

Леха Круглов даже в такой ситуации остался верен себе: успел подремать, затем добрался до содержимого сумки и, лежа у меня на коленях, нервно поедал колбасу, пробуя при это соблазнить Росса, который пускал слюни, но отказывался брать подачку, презирая Леху от всей души, как, впрочем, и все мы. Даже Катажина бросала на него презрительные взгляды. Один юмон делал вид, что ему все нипочем, потому что юмоны, как самураи, не должны проявлять чувств ни к еде, ни к врагу. В салоне распространился чесночный запах купатов. У меня, как у Росса, потекли не то что слюни, а реки желудочного сока.

Мы упали на склон лысой горы. Федор Березин сделал все, что от него зависело. Все-таки он был летчик от бога – тянул, тянул, умудрился набрать скорость, а в последний момент задрал нос так, что мы увидели две яркие звезды: Сириус и Юпитер, и в таком положении как бы нехотя спланировал вправо, влево, перевалил через сопку и “шлеп” – тихо приземлился, срубив всего лишь пару трухлявых деревьев. С минуту мы сидели молча вслушиваясь в тишину, окружившую нас. Лично я прикусил себе щеку. Остальные отделались испугом. Росс восторженно лизал мне ухо, просясь наружу.

Первым опомнился Леха:

– Остановка, что ли?

Он деловито сполз с моих колен, не забыв сумку и, подтянув штаны, нервно закрутил головой. Росс, растолкав всех, выпрыгнул следом, и побежал обследовать ближайшие кусты. За мной вылезли и все остальные.

Столица мира горела. Даже с расстояния в добрых триста километров это выглядело грандиозным зрелищем. Если к этому добавить, что в стратосфере происходили непонятные явления в виде зеленоватых фосфорических вспышек, кровавых зарев, то легко можно было представить, что такое апокалипсис. Похоже, там шел бой. Только кого с кем? Неужели наши дали генеральное сражение?

– Насколько я понимаю, – сказал Федор Березин, всей душой находясь в центре битвы, – здесь недалеко Пушное, где выращивают розовых шитиков?

Испуганно оглядываясь на марево, которое отбрасывало наши тени, мы спустились с сопки и вышли на разбитую дорогу. Здесь было уже совсем темно, и только она одна белела, как кости, среди мрачных сосен. Правда, иногда в стратосфере вспыхивало и затухало огромными снопами искр, но это только еще явственней делало темноту. Фонарик, который нашелся у Лехи в его необъятных карманах, давал ровно столько света, чтобы сносно ориентироваться в старом марсианском лесу. Поговаривали, что в нем бродили вовсе невиданные существа – не шитики и не домашние переселенцы с Земли – а гесионы – как считают, выходцы из воды.

Катажина примолкла, глядя на чащобу, и, прижавшись, висела на моей руке. Ее туфли приспособленные для чего угодно (в том числе и для сведения личных счетов), но не для подобного путешествия, затрудняли каждый шаг, и мы, проваливаясь по щиколотку, лезли по бурелому, который веками гнил в колее дороги и гнил бы еще столько же, но прошла колонна военной техники и превратила его в толстый слой трухи.

Росс размялся и теперь трусил рядом, порой тыкаясь мне под колено холодным носом.

Нас атаковали последние вялые комары. Они волнами налетали из чащи, разбуженные и недовольные, словно охраняли окрестные леса от пришельцев и чужаков.

Вначале дорога бежала вдоль озера. Потом привела в лощину, которая неожиданно раскрылась, и мы с Катажиной уткнулись в спину Федора Березина.

– В чем дело? – спросили мы с Катажиной дружно.

Росс тихо заворчал. Я держал его за ошейник. Шерсть на загривке у него стала дыбом, а в горле булькала злость.

– Тихо… – как-то неопределенно произнес Федор и почему-то выключил фонарик. – Поселок…

Тогда мы увидели серые коробки домов, темные пятна зелени между ними и дорогу, устремленную в горы. Самое жуткое заключалось в том, что поселок казался мертвым, потому что ни единого огонька не горело в его окнах, даже собаки не лаяли.

– Темень, что в твоих штанах, – проворчал Леха.

– Я боюсь… – сказала Катажина и, кутаясь в шаль и прижимаясь ко мне еще сильнее.

Леха по другую от нее сторону давно прикладывал воистину титанические усилия, чтобы она обратила на него внимание. Но похоже, после обжорства в аэромобиле, он окончательно пал в ее глазах, что меня вполне устраивало. К тому же ему мешала моя огромная сумка, которую он стоически волочил по земле.

– И обойти нельзя, – вздохнув, посетовал Федор Березин. – Что будем делать?

Действительно, лощина была зажата между сопками и путь был одни – черед поселок, за которым лежала равнина предгорья.

– Я могу разведать, – предложил как и положено полицейскому юмону Сорок пятый.

– Пойдут двое, – сказал Федор Березин. – Ты и ты, – он почему-то показал на меня.

– Хорошо, – согласился я к неудовольствию Катажины Фигуры и к вещей радости Лехи Круглова.

Он сразу губу и раскатал и даже с готовностью нашел в своих бездонных карманах еще один фонарик.

– По дороге не идите, – посоветовал Федор. – Заметят.

– Росса придержи, – предупредил я Катажину, глядя на ее мокрые глаза и мстительно припоминая, что совсем недавно она была готова убить меня из-за какого-то пустяка, а теперь выказывала все знаки сильно душевного расстройства. Поди теперь, пойми женщин? Не пропадет, злорадно подумал я, Леха на что?

Не успели мы с юмоном сделать два шага, как они словно растворились в темноте. Федор Березин предусмотрительно увел всех под деревья.

Я знал, почему он выбрал меня. Во-первых, из-за чоппера и альдабе, а во-вторых, он мне доверял. Из оружия, кроме моего пистолета, у нас был штурмовой автомат, который довольно уверенно держал в руках юмон.

Два первых дома выходили прямо на дорогу. За ними между соснами угадывались еще дома и длинные строения – фермы. А надо всем этим возвышались три или четыре рукотворные башни або с черными конусами крыш, чудом сохранившиеся до наших времен, построенные неизвестно когда и неизвестно кем – скорее всего, древними марсианами. Все было темным, мрачным, непонятным и безжизненным. Комары назойливо гудели на все лады, бестолково тыкаясь в лицо. В опавших листьях шуршали шитики, выискивая насекомых. Да и неведомые животные, похожие на летучих мышей, бесшумно перепархивали с дерева на дерево.

Мы запутались в придорожных кустах и пока продирались, мне казалось, что нас слышно на другом краю поселка. Трава была сухой, и ее стебли громко щелкали по джинсам. К тому же мы подняли столько пыли, что мне до смерти захотелось чихнуть. И я бы чихнул, но в этот момент Сорок пятый, который шел впереди, предостерегающе поднял руку. Я тут же забыл о чихе и замер, как аист на одной ноге, не обращая внимание на комаров, которые облепили меня с головы до ног, а потом услышал тонкий скулящий звук гесиона. Звук то пропадал, то снова возникал в темноте, и казалось, что его источник где-то далеко-далеко – там в темноте, куда убегала светлая дорога. Голодный, скулящий зов гесиона. Некоторые принимали его на веру за плачь женщины или ребенка, и шли, и пропадали, и их никогда не находили.

Глава 10
Статус-кво

– Я же сказал, что приведу вас, – заявил юмон.

Я отмахнулся от него, как от мухи. У меня было большое подозрение, что все это большой-большой розыгрыш, что сейчас явятся цекулы, или кто там еще, и спасут нас.

Лехой продолжил спорить. Мне казалось, что надо идти вправо – ведь дураку ясно, что телескопы находились именно там. Нет, Леха стоял на своем: по его мнению, надо было идти влево, потому что мы дважды поворачивали на север.

Мы ссорились минут двадцать, приводя в свою пользу самые невразумительные аргументы, как-то: солнце у нас над головой, тени от барханов и кустов, а также розу ветров.

Катажина безучастно сидела на травяной кочке. Рядом с ней валялся разомлевший Росс. Федор Березин выступал в роли третейского судьи. Наконец он важно подкрутил свои армейские усики и сказал:

– Посмотрите!

Мы обратили внимание, что Сорок пятый преспокойно идет себе в километре от нас, причем направление, в котором он двигался, не совпадало с нашими даже теоретически.

– Ну и пусть топает, – заметил Леха, на лице которого я прочитал стремление уличить меня в незнании географии Марса.

– Пусть… – согласился я, предвкушая свою правоту. – Там же север. А у него встроенные магнитные компасы в запястьях.

– Ну и что?! – возразил Федор Березин.

Он меня сразу запрезирал за то, что я преклонялся перед возможностями Сорок пятого, не принимая того, что и юмонов тоже можно уважать.

– Здесь нет севера, – в двадцать пятый раз напомнила Катажина. – Неужели не ясно.

– А где следы? – ядовито спросил я. – Где?! Иначе бы мы ходили по кругу!

– Мы же выяснили, что компас не работает, – кривясь, добавил Федор Березин.

– С какой стати? – удивился Леха. – Компас?

Хотя и так был ясно, что что-то здесь не так. Не хотелось думать, что мы действительно кружим на одном месте. И все равно мы почему-то пошли, а затем и побежали следом за юмоном в надежде, что на этот раз он не ошибается.

– Стой! Подожди!

Но Сорок пятый топал, как заведенный. Вдруг я обратил внимание, что ветер стих. Пропали звуки и шорохи.

– Леха, – воскликнул я, придерживая Катажину, – что-то происходит!

Он закрутил головой. Юмон с его магнитными кристаллами шел, как робот, уже почти на срезе барханов цвета ржаво-красного цвета, и за ним тянулась ровная цепочка черных следов.

Внезапно Леха пал на колени и быстро, как заяц, стал рыть ямку. Росс решил, что это игра и пристроился сбоку.

– Леха, что с тобой? – испугалась Катажина, решив, что он сошел с ума.

Для нас у него остался один единственный жест – Леха махнул в сторону, откуда мы пришли. Горизонта не было, вместо него к нам с ураганной скоростью приближалась стена песчаной бури. Она была высотой до небес. По крайней мере, я не видел, где она начинается, а где кончается. В следующее мгновение заревело и застонало. Что было дальше, я не помню. Нас с Катажиной растащило и бросило в разные стороны. Лично я был подобен спичке в унитазе. Единственное, сообразил, что надо стянуть на голову рубаху, чтобы сохранить легкие. Я едва не умер, потому что были моменты, когда невозможно было сделать вдох. Во рту пересохло, и мне страшно хотелось пить, но я не мог даже шевельнуть рукой.

Внезапно наступила тишина. Песчаная стена удалялась прочь. Шириной она была почти с футбольное поле.

– Какие еще доказательства нужны, – плакала Катажина, вытряхивая песок из волос. – Это не Марс. На Марсе не бывает песчаных бурь.

Ее платье из черного давно стало бурым, а шаль вишневого цвета улетела вслед за песчаной стеной.

В общем-то, Катажина была права – с созданием океана планета стала влажной, а ветра умеренными. Редкий, печальный дождик со снегом – вот все, на что был способен Марс, но совсем никак не на песчаную бурю.

– Ну ладно, – согласился я. – А где мы тогда?

– Вот в чем дело, – вмешался Федор Березин, выбираясь из-под кочки, под которой прятался.

– В чем? – хмыкнул я, с трудом выплевывая изо рта песчинки.

– Это локальные плоские бури. Они заметают наши следы, и мы топчемся на месте.

– Идиотство, – сказал я, вспомнив, что до сих пор не видел ни Росса, ни Леху, ни Сорок пятого. – Тогда это точно не Марс.

Росса и Леху мы откопали быстро. Зря они ямку рыли – это было опасно. Их просто засыпало, а ямку сровняло с поверхностью. Росса мы вытянули за кончик хвоста, а Леху за уши. Напрасно волновались – как раз оба оказались в полном порядке: Росс отряхнулся и на радостях бросился поливать кусты, а Леха вытянул из кармана шкалик и прочистил горло. Пить водку в пустыне было непростительной ошибкой, которую никто из нас не собирался повторять.

– Кто будет? – протягивал он нам бутылку, морщась. – Кто будет?

Жажда мучила всех, но последовать Лехиному примеру мы не решился. Рос прибежал и, не понимая, что происходит, уставился на бутылку жадными глазами.

– А где Сорок пятый? – забеспокоился я и оглянулся в ту сторону, куда, как я полагал, он ушел.

Сорок пятый пропал.

Мы обегали все окрест. Раз двадцать взбирались на самые высокие барханы. Едва не потеряли друг друга. Сорвали все голосовые связки и взмокли, как шахтерские лошади, но так его и не нашли. Даже нас главный сыщик – Росс – со своим прекрасным носом не мог взять след – после бури все следы и запахи унес ветер.

– Хороший был юмон, – сплюнул на песок Федор Березин. – Что будем делать?

– Не знаю, – признался я, посмотрев, как его плевок жадно поглощает песок. И тут меня осенило: – А как вообще мы здесь очутились?

– В смысле? – спросил Леха, выглядывая из-за спины Катажины.

Он снова стал волочиться за ней, стоило мне оглянутся. Шепотом говорил всякие гадости, за которые его стоило отвести за бархан и дать в морду.

– В смысле… – многозначительно повтори я, – что мы летели в “мотке”!

И тут мы все вспомнили. А Федор Березин сообщил:

– Я знаю, где мы…

– Где? – спросила Катажина, брезгливо вытряхивая песок из складок одежды.

– В бабоне!

– Час от часу не легче! – Катажина возмущенно соскочила с кочки. – Вот почему здесь никого нет! – она огляделась – быть может, все еще в поисках Сорок пятого юмона, к которому мы все привыкли.

– И нет сторон света, – добавил Федор Березин.

– Я же говорил, что это не Марс! – заявил Леха.

Но от него отвернулись, потому что он как раз твердил об обратном. Один Росс ничего не соврал, а только тяжело дышал – ему страшно хотелось пить.

– Нет, – возразил я. – Мы не в бабоне.

– Вспомни, – попросил Федор Березин. – Мы все свалились на тебя.

– Ты же был в кабине?!

– Но вовремя сориентировался. Когда “мотка” стала падать, я знал, что ты испугаешься.

– Испугаюсь? А… точно! – обрадовался я. – Ох и Федор! Ох и Федор!

– Это потому что я самый умный, – важно заметил Федор Березин и по привычке выпятил грудь.

В его армейских усиках уже серебрились седые волосы. А некогда густая шевелюра заметно поредела. Но глаза по-прежнему горели азартом и юмором. Женить его надо, подумал я, женить.

– Раз ты самый умный, найди путь, как отсюда выбраться, – вмешалась Катажина.

– Очень просто, – ответил он.

– Ну и как? – наклонился к нему Леха, не забывая бросать на Катажину сальные взгляды.

– Да, – спросил я, – как? Без посторонней помощи это невозможно!

– Надо тебя напугать.

– Всего-навсего, что ли?! – закричали все, кроме, разумеется, меня самого и Росса, который ничего не понимал, а только крутил головой, дивясь на наше возбуждение.

– До полусмерти, – высказался до конца Федор Березин.

– Как ты себе это представляешь? – спросил я, невольно поеживаясь, ибо представил, что они могут придумать – ничего умного, разумеется.

– Еще не знаю, – сознался Федор Березин.

– А давайте!.. – вскрикнул Леха, делая глупое лицо еще глупее. – Нет… – печально признался он, – не пойдет…

Я посмотрел на него, как на врага. Мало ли что он придумает. На его плоской морде было написано, что кроме того, как столкнуть меня с холма или зарыть по горло в песок, фантазия его не работала. Честно говоря, у меня тоже хватало воображения не на многое, как то: чтобы меня стукнули по голове, подвесили за ногу, мучили жаждой или морили голодом. Нет, это было нестрашно. Из-за этого не перемещаются из бабона в бабон по собственному желанию.

– А если?.. – поддалась порыву Катажина Фигура, не смея взглянуть на меня. – Нет… – она покривилась, как от вида крови. – Не согласится…

Единственно, что она могла придумать – это лишить меня плотских радостей. Страшно, он не смертельно.

– Придумал! – воскликнул Федор Березин.

– Ну?! – три пару глаз: две вопросительно и одна скептически уставились на него.

– Спички есть?

Леха тут же достал зажигалку.

– Ты собираешься его поджечь? – с иронией спросил Федор Березин.

– Ну да… – шмыгнул носом Леха. – А что еще?

– Святая наивность! Хм… Хорошие у тебя друзья, – заметил Федор Березин. – Чего ты больше всего боишься в жизни? – спросил он, доставая из коробка, который нашел в своих необъятных карманах Леха, одну единственную спичку и зачем-то слюнявя ее.

– Не знаю. Как-то сразу и не сообразишь… – я посмотрел на Катажину.

Не признаваться же в самом деле, что я боюсь потерять ее и Росса. А еще мне не хотелось расставаться с моими какими никакими, но все-таки друзьями: Лехой Кругловым и Федором Березиным.

– Доставайте свой планшетник и еще, что там у вас к нему полагается, – скомандовал Федор Березин.

Мы достали: планшетник и ключ с брелком.

– Раскрывай!

Раскрыли. Только ничего хорошего не получилось, потому что мы тут же оказались словно под невидимым потолком – верхней твердью, что, собственно, и было небесной границей бабона. Даже Росс взлетел вместе с нами. Естественно, я его на всякий случай придерживал за хвост. Я также держал Катажину под ручку, а Катажина – Леху. Единственный, из нас, кто ни за кого не держался, был Федор Березин.

Под нами, словно копейка, простилалась круглая пустыня. У меня с непривычки закружилась голова.

Так как мы ничего не весили, и вообще как обычно были лишь видимостью реальности, то Федор Березин сделал следующее: послюнявленную спичку приклеил к верхней тверди и повис на ней. Видать, он вспомнил свои курсантские навыки портить потолки в общественных туалетах.

– Ну?.. – спросил ли мы хором. – Что делать-то?

– А теперь валите отсюда!

– А ты? – изумились мы.

– А я повишу!

– Стоп! – сказал я, невольно хватаясь за него. – Возвращаемся все!

– Я, повишу, – уперто сказал Федор Березин.

– Если мы вернемся без тебя, то ты упадешь, – сказал я унылым голосом.

– Ну и хорошо, – беспечно возразил Федор Березин.

– На испуг хочешь взять? – осведомился я, поглядывая на пустыню величиной с копейку.

– Хочу, – признался он.

Я еще раз посмотрел вниз. Действительно, упасть с такой высоту решится не всякий – мало ли что с тобой случится, хотя это и бабон, он кто знает его свойства? Вдруг в самом деле разобьешься?!

– Слушай, – сказал я ласково, – иди к нам, – и даже сделал движение, чтобы оторвать Федора Березина от его спички, но разумеется, ничего не получилось, потому что у нас не было плоти.

– Песчаная буря! – крикнула Катажина.

С небесной высоты она выглядела сущей ерундой, не крупнее расчески на туалетном столике.

– Сейчас унесет мой планшетник, – забеспокоился Леха.

Росс лизнул меня в щеку. Ему явно хотелось на Землю, где пахло собратьями и где можно было поливать травку и кустики, а не висеть в поднебесье.

– Если планшетник унесет, мы все разобьемся, – радостно сообщил Федор Березин.

Несомненно, он испытывал садистские чувства.

– Вряд ли, – уперто сказал я. – В бабоне нельзя разбиться.

– Чисто теоретически. Вспомни Жору Мамырина, – нервно сказал Леха.

Действительно – тогда мы здорово ударились, выпав в бак с отходами. И я представил, что с нами случится – мы рухнем бог весть с какой высоты и, вероятнее всего, останемся в этом бабоне навсегда, погребенные под тоннами песка, если это в самом деле бабон, а не игра нашего воображения. Вот тогда-то я и испугался. Федор Березин знал, что я боюсь высоты, и действовал наверняка. Коварный, предательский план – иначе бы я не переместился.

В общем конечно, это как всегда случилось спонтанно, хотя я до сих пор считаю, что меня банально взяли на испуг. Первыми в иную реальность переместились: Леха, Катажина, Росс и я. И только через бесконечно долгую секунду, в течение которой я едва не поседел, из ниоткуда вывалился ухмыляющийся и довольный Федор Березин и плюхнулся рядом прямо в лужу, из которой на пару с жадностью лакали Росс и Леха. Катажина с брезгливостью поглядывала на них. Впрочем, через мгновение к ним присоединился и я.

Между прочим, планшетника, в котором крутился правильный многогранник – икосаэдр, и ключ от портала вместе с брелком так и остались в бабоне. Что стало с Дураконом сорок пять, мы так никогда и не узнали. Похоже, он до сих пор бродит где-то в поисках выхода. А может быть, его эвакуировали спецслужбы, на которые он работал. Недаром он стремился к какой-то определенной точке в бабоне. Отрастил новые рожки и приступил к работе по выявлению нежелательных элементов вроде нас. Больше мы с ним, как и с комиссаром Ё-моё и Ремом Понтегера, никогда не встречались. В глубине души у меня теплится надежда, что однажды в наш новый с Россом дом постучит Лука Федотов. У нас было бы о чем поговорить и вспомнить былые деньки. Однако проходит год за годом, а Лука не появляется, и о нем ничего не слышно. Быть может, он путешествует по другим галактика? Кто знает? Тому, кто обладает бессмертием, это совсем нетрудно делать.

***

Между тем, мы благополучно переместились ни куда-нибудь, а в самый что ни на есть земной Санкт-Петербург – под окна моего дома номер двадцать пять, на втором этаже которого находилась редакционная квартира восемь, в которой я прожил два года – прямо на Английскую набережную.

Когда-то меня сослали в этой город после грандиозного скандала в марсианской прессе и суда, после чего я потерял Полину и Наташку, и я решил, что все самое страшное в жизни уже произошло. Но, как видите, ошибался, не только потому что с трудом узнал свою любимы город, но и потому что у меня возникло такое ощущение, что наша история не закончилась, что мы накануне следующих грандиозный событий.

Мы начали разоблачаться на ходу. Стояла чудовищно-удушающая жара. Ослепительное солнце, которое застыло в зените прямо над Невой, палило немилосердно. Лично с меня пот катил градом в тридцать три ручья. У Лехи под свитером и линялой армейской майкой оказались большой белый живот и оплывшие бабьи плечи. Федор Березин как всегда выглядел атлетом. Недаром в свои тридцать с хвостиком он крутил “солнышко” на турнике. Федор разулся, закатал штаны и, спустившись по лестнице, окунул мосластые ступни в рыжую Неву, где плескались огромные розовые бутоны лотоса и покачивались метелки тростника.

– Осторожно! – крикнул я, помня, что в реке водились крокодилы.

Катажина ограничилась тем, что сорвала лопух и целомудренно стала обмахиваться им. Ну а Росс, которого давно надо было стричь, не долго думая, выкупался в самой глубокой луже и, встряхнувшись, окатил всех фонтаном брызгами, что оказало на нас примерно такое же освежающее действие, как мертвому припарка, потому что вода теплой, как в душевой. Росс вывалил язык и радостно посмотрел на меня, мол, вот я какой молодец, не унываю никогда, и припрыжку бросился вдоль набережной.

Город действительно стал тропическим. Гроздья разнообразных плодов и цветов свисали как раз на окна моей квартиры, а среди жирный, толстых побегов лиан и винограда перепархивали непуганные стайки попугаев. Напротив, взломав древнюю брусчатку набережной, росла скособоченная пальма, ее листья были величиной с приличный зонт, под ними висели бананы. Между мостовыми плитами щетинилась густая трава.

Нет это, конечно же, был Санкт-Петербург, но не тот, из которого я бежал два года назад. Что-то в нем изменилось кроме жары, духоты и ослепительного солнца, конечно, и я не сразу понял, что именно. А потом сообразил: пропали люди. Улицы были пусты. Пусты были набережные и мост Лейтенанта Шмидта, который я вначале принял за большой цветущий остров. Хотя в былые времена центральную часть Невы регулярно очищали от растительности, теперь же привычный рисунок пальм на горизонте стал пышнее и загадочней, а отдаленные кварталы казались зелеными холмами. И еще мне показалось, что в районе площади Труда мелькнуло странное животное в одинаковой мере похожее и на пантеру, и на льва.

– Все! Уходим! – с тревогой крикнул я Федору, прячась в прохладную тень арки, которая вела в мой двор.

– Почему? – беспечно спросил он, плескаясь, словно бегемот.

– Потому что откусят кое-что, – предупредил я, высовываясь из-под арки, в которую волнами вплывал зной.

Невдалеке что-то всплыло, да не одно, а не числом не меньше трех, и следило за Федором немигающим интересом.

Федор Березин выскочил наверх, как ошпаренный, держа в руках свои тяжелые армейские ботинки с высоким берцем и оглядываясь на грозную реку. – Крокодилов в жизни не видел.

– Брось! – махнул я ему рукой, показывая на ботинки.

– Почему? – недоумевал он, подпрыгивая на раскаленных камнях.

– Сейчас найдем шлепанцы, – я с беспокойством поглядывал в сторону площади Труда.

Леха знал дорогу и уже, несмотря на жару, трусил впереди, перекатываясь, как мячик. Он-то был к курсе дела, что в моей квартире всегда была водка, а как известно от времени она не портится, а становится только лучше. Даже Катажина потеряла для него всякий интерес. Слава богу, подумал я, может, он наконец оставит ее в покое?

Тащя за руку Катажину, я не удержался и догнал друга. Мы завернули за угол, одновременно распахнули покосившуюся дверь и одновременно взбежали на второй этаж. Росс безнадежно отстал. Ключ лежал там, где ему и положено было лежать – под ковриком. Дверь знакомо скрипнула и легко открылась. Внутри было все как прежде, то есть уютно и по-домашнему приятно, словно я только вчера покинул квартиру. Только пятна плесени на обоях слились и заполнили все стены и было душновато.

Леха прямиком отправился на кухню, Катажина в спальню, а я – в ванную. Мне не терпелось принять душ и почистить зубы. Как ни странно вслед за ржавчиной потекла приятная теплая вода, и я вдоволь нанежился под ее струями.

Когда я вышел, обернувшись полотенцем, они уже распахнули все окна и накрыли в зале стол: тунец в масле, шпроты и бычки в томатном соусе, гроздь зеленых бананов, которую, видно сорвали, не выходя на улицу, еще какая-то трава. Леха красовался в самой яркой летней рубашке, которую только смог отыскать в моем гардеробе. Кроме этого он напялил белоснежные шорты, белые носки и, насколько я помню, мои выходные шлепанцы из буйволовой кожи, которые были ему великоваты. Катажина подобрала что-то воздушно-прозрачное из вещей Татьяны Лавровой, чем привела Леху в боевое состояние, и он снова прилип к ней, явно испытывая мое терпение. Федор Березин как и полагается военному нашел себе армейскую майку и армейские бриджи.

– Давай! – скомандовал Леха, протягивая мне стакан с водкой.

Мы выпили, закусили. Потом еще раз выпили и еще раз закусили, расслабились и почувствовали себя друзьями, которых объединяют пережитые невзгоды.

– Я же говорил, все хорошо, что хорошо кончится, – разглагольствовал Федор Березин, покачивая грязной ступней перед моим носом и кивая на распахнутое окно, в которое заглядывали райские цветы.

Нельзя сказать, что их вид смягчал жару, но в такой парилке даже смотреть на реку было приятно.

– И то правда, – с набитым ртом согласился Леха, маслеными глазами следя за Катажиной, которая в конце концов сообразила спрятаться за меня.

– Ну да, – буркнул я, недовольный тем, что мне достались старые полосатые шорты и мятая белая футболка, которая, правда, эффектно подчеркивала недельную щетину.

Сфинксы, которые я обычно видел из моего окна, куда-то пропали. Высоченная художественная академия, купол которой обычно царапал взгляд, пряталась под ядовитой шапкой растительности. Даже река была какая-то напряженной и слишком полноводной, словно у нее появились секреты. И вообще, почему-то мне все не нравилось – прежде всего отсутствие жителей. Я невольно подумал о хлыстах.

Никто не заметил, как они появились. Леха поперхнулся – а они уже рядом.

– Хлыстов мы извели, – сказал тот, что стоял ближе к окну.

Мне даже показалось, что он в него вошел. Второй находился в глубине коридора у двери, которая была закрыта на засов.

У меня всегда была хорошая реакция: я выбросил перед собой руку, собираясь превратить их в космическую пыль. Дудки! Ничего не вышло! Ладонь даже не нагрелась. Или у цекулов был античоппер, или от жары, усталости и водки я разрядился.

– Спокойно! – нервно воскликнул цекул у окна. – Мы свои!

За мгновение до этого между нами появилось что-то вроде водяного занавеса толщиной метра три. Сквозь него они смотрелись, как водяные.

Тогда я узнал старшего. Со времени встречи на болоте он сильно изменился: приобрел копченую лысину и естественным путем стал почти черным. Сразу было видно, что настоящий землянин.

– Гиренчир, – представился он, подавая самые дружелюбные знаки, то есть махал рукой, улыбался и вообще, производил впечатление близкого родственника.

Голос его прозвучал глухо, как из колодца, и занавес пропал.

– А я Есеня Нагайцев, – назвался второй, подходя. – Мы вас давно ждем, – и почему-то посмотрел на меня.

Он тоже был загоревшим до черноты. Усы у него не росли, и только рыжая калмыцкая бороденка, торчащая, как мочало, выдавала в нем азиата.

– Здрасте… – Леха пихнул меня в спину своим животом при всеобщем молчании, – кто это?

– Друзья… – ответил я без особого энтузиазма, не зная, что несет с собой их появление. Наверняка ничего хорошего. – Выпить хотите?

– По маленькой, – согласился Гиренчир, подходя к столу.

Я уступил место, а Катажина перебралась ко мне на диван. Цекулы расселись между Лехой и Федором Березиным. Надо сказать, что последний вообще не проронил ни слова: то ли испугался – что мало вероятно, то ли не понял, кто это такие.

Одна надежда была на Леху – он-то хорошо знал свое дело: налил по стакану, да ни что-нибудь, а самой настоящей домашней перцовки, крепкой, словно царская водка.

Гиренчир выпил, как воду, даже не поморщившись, только крякнул и проглотил три сардины сразу.

Есеня Нагайцев поперхнулся где-то в середине, но когда поставил стакан, улыбнулся и даже не закусил. Однако глаза у него подернулись влагой и покраснели.

Федор Березин дернул головой и мрачно произнес:

– Уважаю…

– Сразу видно, что свои, – не удержался Леха.

– Да цекулы они, цекулы, – сказал я со вздохом.

– Что с тобой, милый? – уловила мою нервозность Катажина.

– Не знаю, – сказал я. – Случится что-то.

Действительно, если бы у меня был выбор, сбежал бы я куда-нибудь за тридевять земель, чтобы не видеть никого, но, пожалуй бы, Росса захватил.

– Не-а… – покачал головой Федор Березин. – Не… цекулы не такие. А? – и, вопросительно посмотрев на меня, все понял: – Чем обязаны-то?

Он почему-то решил, что они опасны, и потом эта чертова стена из воды. У людей нервы не железные. Каждый может сдрейфить.

– Ты забыл, что я тоже цекул, – напомнил я.

– Ты другое дело, – бросил Федор Березин, следя за каждым движением гостей. Он даже, наверное, протрезвел и готов был к решительным действиям, только не понимал, с кем имеет дело.

– Оставь, – сказал я. – Они сами все расскажут.

И они добродушно поведали. Цивилизация на Земле дышала на ладан. После того, как все смотались на Марс. После восстания хлыстов и неурядиц, связанных с фиолетовым смещением после того, как военных бросили на выживание, все закончилось естественным образом: хлысты и военные перебили друг друга, а население городов разбежалось.

– Чего греха таить, – сказал Есеня Нагайцев, заглатывая бычка, с которого томатный соус, стека на бороду и капал прямо ему на джинсы. – Конечно, мы помогали. Но все без толку.

– Тю… – невольно махнула рукой Катажина.

Не верилось, что они в свое время экспроприировали у землян кучу денег – такие честные и правдивые глаза были у Есени Нагайцева.

– Почему? – все еще не доверяя, спросил Федор.

– Потому, что все города и коммуникации уже были разрушены, да и климат менялся очень быстро.

– В общем, столицу перенесли на север, в Мурманск, – добавил Гиренчир и кивнул, чтобы Леха налил еще.

Кто-то из наших присвистнул. Мы переглянулись: это что-то да значило. Как минимум – что Земля повторяет судьбу Марса.

– Ну и что там? – спросил я, выражая всеобщее мнение, которое заключалось в отрицании реальности – ведь все мы только что пережили гибель цивилизации на Марсе.

– Крупнейший город мира: сто тысяч населения. Современный рыболовецкий флот. Земледелие и швейная промышленность. В общем, не все так плохо. Помогаем восстановить цивилизацию в Певеке и на Эксмире. Еще есть порт в Русской гавани на Новой земле. Но пока нам не хватает ресурсов.

Вот куда, наивно решил я, пошли деньги.

– А здесь? – кивнул я в окно.

– Здесь только наблюдатели. Так, на всякий случай. Климат тяжелый, лихие люди водятся, зверья понабежало.

– А в Москве?

– И в Москве тоже.

– А юг?

– Пунта-Аренас в Аргентине.

– Ого! – воскликнул Леха, хотя наверняка не имел ни малейшего понятия, где находится этот город. – Я там не был.

– А Австралия? – осторожно спросил Федор Березин, все еще испытывая недоверие к цекулам, которые оказались самыми настоящими земными мужиками, потому что жрали водку наравне с нами и не пьянели.

– Нет Австралии… – произнес Есеня Нагайцев, – спеклась вместе с аборигенами.

– Понятно… – тоном покойника протянул Леха.

– Я не понимаю! – возмутилась Катажина Фигура, – а куда же все делись?!

– Все гораздо хуже, чем мы ожидали. И куда бедному крестьянину подать?!

В двух словах рассказал ей историю Земли за последние двести лет. О том, как США устроили третью мировую, как их обезоружила третья сила. Как бастовали МКС на Луне, как грохнули Англию, как уничтожили Ближний и Средний Восток. Ну и много еще чего.

Гиренчир только согласно кивал. А моя Катажина бросала на него неприязненные взгляды. Только в чем он был виноват? Хотя у меня от их визита было тягостное чувство – все это должно было кончиться чем-то нехорошим.

– Это я все знаю из учебников истории! – рассердилась Катажина. – Вы мне скажите, зачем мы тогда сюда прилетели?

– Когда-то мир был другим, – начал объяснять я, но Гиренчир перебил.

– Все правильно, – сказал он. – За исключением того, что 26 апреля 2028 года комета “Урсула” упала по нашей наводке. Перед нами стояла задача уничтожить наиболее агрессивную сторону наименее безопасным способом, иначе бы сейчас мы не беседовали с вами.

– Уничтожили! – в сердцах воскликнула Катажина, показывая на полноводную, мутную Неву.

– Надо было выбирать: климат или жизнь. Климат изменился, – непонятно кому пояснил Гиренчир. – Могло быть и хуже. К тому же мы помогли вам освоить Марс.

Переживания Катажины больше никого не волновали. Молчащий до этого Федор Березин загадочно уточнил:

– Так это вы, значит?!

– Мы… – настороженно согласился Гиренчир.

– Вот не знал! – восторженно заметил Федор Березин после некоторого замешательства, – и в свойственной ему манере добавил: – Значит так нашим врагам и надо! – Настроение у него в миг изменилось. – Враг моих врагов – мой друг!

– Ну и отлично, – явно с облегчением резюмировал Гиренчир и спросил: – Теперь вы согласны?

– С чем? – хором удивились мы.

– Перемещаемся в столицу, за одно и на мир посмотрим.

– А у нас есть выбор? – кисло осведомился Федор Березин, который, как и я, что-то заподозрил.

– Да? – вмешался Леха Круглов. – Есть или нет?!

Его беспокоило два обстоятельства: початая бутылка водки и, конечно, Катажина Фигура, которую я легкомысленно считал своей невестой.

– Есть, конечно. Остаться здесь и прозябать на радость грабителям и разбойникам.

– Поняла или нет? – спросил я у Катажины, пытаясь возродить к ней старые-старые, самые первые чувства.

Действительно, куда мы еще могли податься: Марса не существовало, Земля находилась в упадке, Европу – спутник Юпитера – еще не обжили. Остальные большие и малые планеты галактики не были пригодны к жизни. А технологии перемещения со световой скоростью у землян, как известно, не было. Цекулы берегли ее как зеницу ока.

Лично мне не хотелось покидать Санкт-Петербург. Я бы с удовольствием побродил по его улицам, заглянул бы в редакцию. Вдруг там сидит Алфен? Леха тоже, думаю, сбегал бы домой. Мы в ним завалили бы в наш подвальчик, где подавали холодную водку. Но теперь это по словам цекулов было опасным мероприятием. И мы согласились, выпив на посошок. У цекулов движения стали размашистее, а голоса громче. Но по-моему, мы все орали от возбуждения.

Леха спрятал в карман початую бутылку, а Росс быстренько доел остатки трапезы и вылизал все консервные банки. Между тем я тихо плавился, словно сидел в духовке. Катажина да и все остальные чувствовали себя не лучше. После умеренного, влажного климата Марса, Земля казалась, в лучшем случае, самой верхней полкой в русской бане.

Тарелка цекулов висела как раз над мостом. Вернее, это была не тарелка, а треугольный корабль из той серии, который сбили астросы над Санкт-Петербургом.

От треугольного корабля к распахнутому окну протянулся огромный трап в виде шланга, по которому мы попали в прохладную каюту корабля и тут же взлетели, даже не поняв этого, потому что не ощутили ни перегрузок, ни волнения. Только Катажина, выглянув в иллюминатор, истерически ойкнула. Я тоже посмотрел: под нами расстилалась Европа. Редкая гряда облаков тянулась от Голландии до Сибири. Сплошная зеленая равнина разбегалась во все стороны. Даже Уральские горы выглядели, как холмы Африки. Мелькнули, на мгновение отразив солнечный свет, Обь и Енисей. Карское море плескалось в обрамлении голубых оттенков. На Новой земле и Таймыре росли леса. Помнится, в былые времена здесь завелись экзотические животные из мегафауны: мамонты, шерстистые носороги, саблезубые, которых, похоже, мы видели в городе, и прочая нестандартная живность.

Потом корабль сделал крюк в южном направлении, и мы увидели то, о чем говорили цекулы и во что не хотелось верить. Примерно с широты Аральского и Каспийского морей начиналась самая настоящая пустыня – сплошные барханы сколько хватало глаз далеко на юг, где воздух становился белым и раскаленным. Самих морей, конечно, уже не существовало. Средиземное уменьшилось до размеров Онежского озера, а Геркулесовы столбы оказались на суше. Пиренейский полуостров высох и побелел. Из моря песка торчали обгорелые пики гор. Впрочем, это произвело впечатление только на землян, то есть на меня и Леху Круглова, потому что мы привыкли к иной географии. С горя Леха приложился к бутылке.