Read the book: «Такая невозможная жизнь»

Published by arrangement with Canongate Books Ltd,

14 High Street, Edinburgh EH1 1TE

and The Van Lear Agency LLC

Copyright © 2024 by Matt Haig

© Ксения Чистопольская, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление.

Livebook Publishing LTD, 2025

* * *

Посвящается острову Ибица и его жителям

Реальность не всегда вероятна или правдоподобна.

Хорхе Луис Борхес

Ангелы с небес

Падают и расправляют крылья, словно голуби,

Пока мы идем, взявшись за руки, —

Сестры, братья, мы достигнем земли обетованной.

Джо Смут,

«Земля обетованная»

Дорогая миссис Уинтерс,

Надеюсь, вы не против, что я вам пишу.

Возможно, вы еще помните меня. Вы преподавали нам математику в Холлибруке. Мне уже 22 года, я заканчиваю университет. И вам будет приятно узнать, что я изучаю математику!

На пасхальные каникулы я случайно встретил в городе мистера Гупту и спросил его про вас, и он рассказал мне все новости. Сожалею о смерти вашего мужа. Мистер Гупта сказал, что вы переехали в Испанию. Моя бабушка в свое время вернулась в Гренаду, хотя и не бывала там с семилетнего возраста, но после переезда она обрела там счастье. Так что надеюсь, вы довольны переездом за границу.

Я тоже недавно столкнулся с горем. Мама умерла два года назад, и после этого я погрузился в отчаяние. Я не слишком-то лажу с отцом, и мне стало трудно сосредотачиваться на учебе в университете. Моей сестренке (возможно, вы помните Эстер) еще больше сейчас нужна поддержка. Я подвел свою девушку, и она рассталась со мной. Происходили и другие неприятные события. Порой мне очень трудно тянуть все это на себе. Кажется, моя жизнь предопределена с юности и все уже известно наперед. Иногда становится трудно дышать – настолько мне тяжело.

Я застрял в какой-то последовательности, напоминающей числовую, например Фибоначчи: 0, 1, 1, 2, 3, 5, 8, 13, 21 и так далее, – и чем дальше я продвигаюсь, тем эта последовательность событий все меньше удивляет. И я не просто обнаруживаю, что следующее число получается посредством сложения двух предыдущих, я понимаю, что все, что ждет меня впереди, уже предрешено. И по мере того как я становлюсь старше и позади меня остается все больше чисел, последовательность становится все более предсказуемой. Ничто не может нарушить ее. Раньше я верил в Бога, но больше я не верю ни во что. Я любил, но сам все испортил. Порой я себя ненавижу. Я все порчу. Я постоянно виню себя во всем. Я слишком много пью, и это мешает учебе, и из-за этого я тоже чувствую вину, ведь мама хотела, чтобы я старался.

Я смотрю на то, что происходит в мире, и вижу, что весь наш человеческий вид встал на путь саморазрушения. Будто бы это запрограммировано, еще одна последовательность. И мне просто надоело быть человеком – крошечным существом, которое ничего не может изменить в мире. Все кажется невозможным.

Не знаю, зачем я пишу вам это. Просто хотелось поделиться с кем-то. И вы всегда были добры ко мне. Я во тьме, и мне нужен свет. Простите. Это звучит слишком пафосно. Но я должен подавать хороший пример своей сестре.

Прошу, не чувствуйте себя обязанной отвечать на это. Но все, что вы напишете, я приму с благодарностью. Простите за длинное письмо.

Спасибо,

Морис (Огастин)

Дорогой Морис,

Я так тебе благодарна.

Я не слишком-то привыкла отвечать на письма, да и вообще нечасто их получаю. Я вообще не «сижу» в интернете. Меня нет в соцсетях. У меня всего-то один мессенджер, и даже им я редко пользуюсь. Но я почувствовала, что на твое послание я должна ответить, и ответить вдумчиво.

Очень сочувствую, что тебе приходится переживать такое. Я помню твою маму по родительским собраниям. Мне она нравилась. Помню, она была серьезной, но в уголках ее рта рождалась легкая улыбка, когда она говорила о тебе. Ты явно ее радовал. Просто тем, какой ты есть. А это настоящее достижение, особенно для подростка.

Я начала писать тебе ответ, и он все рос и рос, вышел за пределы скромного письма.

Я собиралась написать это уже давно, если уж быть честной, и твое письмо меня подстегнуло.

Я хочу рассказать тебе историю, в которую мне и самой с трудом верится. Прошу, не чувствуй себя обязанным верить мне на слово. Но знай, что ничего из этого не выдумано. Я никогда не верила в магию, да и до сих пор не верю. Но порой то, что кажется волшебством, – просто жизнь, которую мы пока еще не понимаем.

Не могу обещать, что моя история подтолкнет тебя поверить в невозможное. Но эта история столь же правдива, как и любая другая: о женщине, которая считала, что в ее дальнейшем существовании нет никакого смысла, а потом она обрела величайший смысл, какой только знала, и, думаю, я обязана поделиться этим. Я определенно не пример для подражания, как ты, скорее всего, поймешь. За свою жизнь я слишком часто чувствовала себя виноватой. И отчасти это история о чувстве вины. Надеюсь, она будет тебе полезна.

Я прикрепила свой рассказ в приложении.

С наилучшими пожеланиями,

Грейс Уинтерс

Унылая история

Жила как-то давно одна старушка, и была у нее самая скучная жизнь во всей вселенной.

Старушка редко покидала свой коттедж, разве что выбиралась к врачу, или помочь в благотворительном магазине, или навестить могилки на кладбище. Она больше не занималась садом. Он зарос травой, на клумбах было полно сорняков. Раз в неделю она заказывала доставку продуктов. А жила она в центральном графстве. В Линкольне. В Линкольншире. В городке с домами из оранжевого кирпича, где часто проводят ярмарки, она прожила всю свою взрослую жизнь – ну, если не считать учебы в Халлском университете.

Ты знаешь, где это.

И все было бы не так уж плохо, но улицы стали менее приветливыми. Все труднее становилось разглядеть и половину ее теплых воспоминаний за досками объявлений и рваными афишами.

Весь день она сидела дома: смотрела телевизор, или читала случайную книгу, или разгадывала кроссворды, или играла в Wordle¹, чтобы держать свой ум в тонусе. Наблюдала за птицами в саду или разглядывала маленькую пустую теплицу, пока часы на каминной полке продолжали отмерять время. Когда-то она была рьяным садоводом. Но четыре года назад у нее умер муж, их померанский шпиц, Бернард, вскоре последовал за ним, и сейчас, хотя ей было всего семьдесят два года, она ощущала себя глубоко одинокой. Впрочем, одинокой она чувствовала себя уже более тридцати лет. Со второго апреля 1992 года, если уж быть точной. В этот день она полностью утратила смысл и цель в жизни и больше их не обрела. Но за последние годы одиночество стало ее единственной и осязаемой реальностью, так что она ощущала себя примерно на сто тридцать два года. Она почти ни с кем не общалась. Все ее друзья либо умерли, либо переехали, либо отдалились. У нее осталось всего два контакта в мессенджере: Анжелы из Британского фонда исследований сердечно-сосудистых заболеваний² и Софи, золовки, которая переехала в Перт, в Австралию, тридцать три года назад.

Но несмотря на все печальные события прошлого, именно тот давний день в апреле отзывался в ней с особой силой. Смерть ее сына, Дэниела, стала самым тяжелым и разрушительным событием, а когда происходит столь значимая трагедия, она ведет к другим горестям и неудачам, подобно тому как из ствола дерева произрастают ветви. Жизнь продолжалась. Они с мужем, Карлом, со временем переехали в этот одноэтажный коттедж, пытаясь наладить свою жизнь, но это не помогло, и они сидели в нем молча, смотрели телевизор или слушали радио. Муж всегда был непохож на нее. Он любил тяжелый рок и настоящий эль, но в действительности был тихоней. Трагедия плоха тем, что отравляет все, что случается после. Порой пара утешалась тем, что погружалась в общие воспоминания, но когда Карл умер, сделалось еще тяжелее, ведь воспоминаниями стало не с кем делиться. Они постепенно затухали в ее памяти. Поэтому всякий раз, глядя на себя в зеркало, она видела лишь наполовину живого человека. Медленно падающее дерево в нехоженом лесу.

А еще у нее были трудности с деньгами.

Ее сбережения утекли в пустоту. Мошенник с уютным шотландским акцентом притворился сотрудником службы безопасности банка, она сглупила и помогла ему, и он украл 22390 фунтов стерлингов и 27 пенсов, которые они с Карлом накопили вместе. Долгая история, в которой участвовали несколько хитрецов и одна старая смешная дуреха (привет-привет!), но тебе повезло, и речь сейчас не об этом.

Как бы то ни было, эта пожилая дама с больными ногами просто сидела дома, стараясь не отвечать на письма незнакомцев, позволив своей унылой жизни плыть по течению, словно та была пустым шуршащим целлофановым пакетом, упавшим в реку. Единственное, что вызывало у нее интерес, – появление зяблика или скворца у птичьей кормушки на заднем дворике, и она наблюдала за птахами, вдыхая затертые воспоминания и потухшие мечты.

Извинения

Прости. Это было немного пафосно и меланхолично. Говорить о себе в третьем лице. Я просто описываю обстановку. История будет занимательной, несмотря на пролог. И, как и многие радостные истории, она начнется с малоинвазивной радиочастотной облитерации вен.

Неспособность испытывать удовольствие

Я лежала вверх тормашками, когда решила полететь на Ибицу.

Операционный стол, на котором я лежала, был наклонен под таким углом, что мне казалось, я вот-вот с него соскользну. На стене висело зеркало. Я смотрела на свои растрепанные седые волосы и усталое лицо и едва узнавала себя. Я была похожа на увядшего человека. Я избегала зеркал, где только возможно.

Понимаешь, врачи пытались изменить ток крови в моих ногах. Я была вся покрыта сеткой голубых вен, словно кусок горгонзолы, и нужно было это исправить. Не из-за того, как это выглядело, но потому, что от этого у меня чесались лодыжки, возникали язвы. Моя тетушка умерла от тромба, который оторвался и вызвал легочную эмболию, так что я хотела разобраться с варикозом прежде, чем какой-то там тромб совершит в моем теле нечто подобное. Прости за избыточную информацию. Я просто хочу быть честной с тобой по максимуму, вот и говорю все как есть.

Правдиво.

Итак, пока я слушала радио, сосудистый хирург обколола мне левую ногу местным анестетиком – последний укол она ласково, но точно описала как «пчелка укусила». Затем мы перешли к основной части, в которой, как она мне объяснила, в мою лодыжку вводится катетер, чтобы сжечь большую подкожную вену изнутри при температуре 120 °C, при которой обычно «пассеруют лук».

– Скорее всего, вы что-то почувствуете…

И я почувствовала. Неприятное, но и это уже было что-то! По правде, я мало что чувствовала в последние годы. Разве что смутную, тягучую печаль. Ангедонию. Знаешь такое слово? Неспособность испытывать удовольствие. Отсутствие чувств. Что ж, это переживание стало моим на какой-то срок. Я знавала депрессию, но это была не она. У ангедонии нет интенсивности депрессии. Это просто дыра. Я просто существовала. Еда просто наполняла меня. Музыка превратилась не более чем в ритмичный шум. Я просто, понимаешь ли, присутствовала.

«Скорее всего, вы что-то почувствуете».

Я к тому, что это ведь самая базовая, фундаментальная форма существования? Чувство. А жизнь без чувств, что же это тогда? Что это было? Я вроде как просто находилась где-то. Как стол в закрытом ресторане, все ждала и ждала, когда кто-то за него сядет.

– Подумайте о чем-то приятном…

И впервые мне оказалось не так уж и трудно представить что-то такое. Я сосредоточилась на письме, которое получила из нотариальной конторы всего лишь за пару часов до того.

Ананасы

Письмо это было необычным.

В нем говорилось, что я унаследовала собственность на Ибице, в Испании, от некоей Кристины ван дер Берг. Эта Кристина ван дер Берг умерла и оставила мне свое имущество. Или его часть как минимум. «Снова мошенники», – подумала я. Видишь ли, когда тебя уже разок облапошили, трудно не видеть воришек повсюду. Но даже если бы этого и не случилось, смешно верить, что кто-то, кого я совсем не знала, оставит мне домик на Средиземном море.

Я не сразу поняла, что это не так. Или, скажу иначе, я не сразу осознала, что Кристина ван дер Берг мне не чужая. Не совсем. Проблема в том, что имя мне ни о чем не говорило. Датская фамилия – ван дер Берг – звучала величаво, казалась выдуманной и незнакомой и сбила меня с толку. К счастью, однако, в письме от конторы «Нотариусы Нельсон и Кемп» сообщались и другие подробности, в том числе упоминалась девичья фамилия Кристины – Пападакис.

А вот это имя уже было мне знакомо.

Кристина Пападакис была – очень недолго – учительницей музыки. Мы работали с ней в одной школе до того, как я вернулась к Карлу. (Мы встречались в университете, но он слишком спешил, так что я взяла передышку.)

Должна признать, я плохо ее знала. Помню ее очень красивой и застенчивой девушкой, довольно эффектной, а это качество в далеком 1979 году встречалось гораздо реже, чем теперь. У нее была густая челка, длинные темные волосы, она носила бусы. Напоминала мне певицу Нану Мускури³, только без очков. Ее отец эмигрировал из Греции в юности, сразу после войны. Она явно никогда не была в Греции, но мне, провинциалке, никогда не бывавшей у моря, она казалась воплощением средиземноморской утонченности. И она тосковала по еде, которую готовили в греческой общине Лондона, где она выросла: впервые я услышала слово «халуми» именно от нее. Она всегда ела много фруктов. Например, доставала из своего ланч-бокса изящные ломтики ананаса – не куски какие-то, и меня это весьма впечатляло. Как-то я шла мимо ее класса, когда она пела «Дождливые дни и понедельники»⁴ – дети рты пораскрывали от восхищения. Ее голос не уступал Карен Карпентер (еще одна певица из триасового периода). Голос, от которого замирает воздух и само время.

В общем, как-то вечером, под рождественские каникулы, я задержалась в школе допоздна, украшая мишурой стенд по тригонометрии, и, охотясь за кнопками, обнаружила ее за учительским столом. Она ковыряла ногти.

– О, не надо так делать, – одернула я ее непрошено, будто она была ученицей, а не коллегой, – испортишь ведь.

Мне нравились ее ногти. Теплого терракотового оттенка. Но мне сразу стало неловко, оттого что я это сказала, особенно когда я поймала ее отрешенный взгляд. Я бестактна. Вечно я такая.

– О, прости, – сказала я.

– Что ты, не стоит извиняться, – ответила она, вымученно улыбнувшись.

– У тебя все хорошо?

И тут она излила мне душу. Ее не было в школе неделю – а я и не заметила. Ей было тяжело. Она ненавидела Рождество. Ее ныне бывший жених сделал ей предложение год назад в Сочельник. Учитывая, что она недавно переехала, у нее не было здесь родственников. Так что я пригласила ее на Рождество к себе.

Вот как все случилось. Она пришла, мы слушали поздравление королевы, смотрели «Голдфингер»⁵, «Блонди» в «Топе поп-песен» пели «Воскресную девчонку»⁶. Именно тогда Кристина призналась мне, что мечтает собирать толпы. Мы выпили несколько бутылок «Блю Нан», точно не лучший стабилизатор настроения, и я извинилась, что у меня нет ананасов. Мы проболтали допоздна.

Ей казалось, что она совершенно не приспособлена к жизни. Чувство, которое я понимаю скорее теперь, чем тогда. Ей нелегко давалось преподавание, она сомневалась в выборе карьеры. Я сказала ей, что все в Холлибруке чувствуют то же самое. В какой-то момент она упомянула Ибицу. Мы были на пороге нового десятилетия, и пакетные туры в Испанию переживали бум, а она узнала, что в новом отеле ищут певцов и музыкантов.

Я была заинтригована. Она представлялась мне загадкой, и, возможно, я задавала слишком много вопросов. Я же учительница математики! Мне вечно нужно найти значение неизвестной переменной.

– У меня такое чувство, будто во мне есть жизнь, которую нужно прожить, но я не живу ею.

Может, она и не так это сказала. Но в целом смысл был таков. И еще она сказала:

– Я знаю, это нелепо. Я ведь гречанка, не испанка. В Греции достаточно островов. Мне стоило бы уехать на какой-то из них. Ведь я говорю по-гречески. Вроде как. Но я не знаю испанский, а ведь, чтобы жить где-то, полезно знать местный язык.

– Ты сможешь выучить испанский. Стоит сделать это, раз так хочется. Дерзай.

– Но это бессмысленно!

И тогда я сказала что-то, что совершенно мне не свойственно. Я сказала:

– Не все должно иметь смысл.

У нее глаза горели при мысли найти там работу – и я посоветовала ей попытаться, раз ей хочется, и не беспокоиться о том, что подумают люди. Уверена, я именно так и сказала, потому что помню, как подарила ей образок, который сама носила с детства, – цепочку с медальоном, на нем был изображен святой Христофор, покровитель путешественников. Я отпала от католичества, а эта вещица слишком сильно была связана с тем, как меня растили, но мне прежде не хватало духу от нее избавиться. Казалось правильным подарить ее Кристине.

– Он тебя защитит, – сказала я.

– Спасибо, Грейс. Спасибо, что помогаешь мне в этом решении.

В какой-то момент она спела «Дрозда»⁷. Сначала соло. Весьма непраздничный выбор, но очень красивый. Она пела с такой светлой тоской, что я расплакалась. Она попыталась научить меня петь:

– Ты должна стать самой песней. Жить в ней. Забыть, что ты существуешь. Эта самая легкая песня «Битлз», – убеждала она меня. – Ну, после «Вчера». И «Желтой подводной лодки».

Оказалось, эта песня совсем непростая для исполнения. Но мы уже выпили довольно вина, нас было не смутить.

Она объяснила мне свою любовь к музыке.

– С ней мир становится шире, – сказала она, и ее глаза блестели, не в последнюю очередь от количества выпитого. – Порой я чувствую себя загнанной в ловушку, и когда я играю на фортепиано или пою, на какое-то время мне удается вырваться из нее. Музыка для меня – друг, который приходит на помощь в нужный момент. Почти как ты, Грейс.

А потом мы вышли прогуляться. Это была одна из тех морозных рождественских прогулок, когда улыбаешься каждому встречному незнакомцу. Ну, по крайней мере, тогда так делали. И все. Больше и рассказывать не о чем. Она вернулась в школу, проработала еще несколько месяцев, а потом пропала. Она больше не приходила ко мне в гости. Мы общались в учительской, хотя она и чувствовала себя в моем присутствии слегка неловко. Я не понимала этого. Как такая чудесная, талантливая девушка, мечтавшая петь на публике, собирать толпы, стеснялась того, что ей нужен был друг на Рождество. И однажды, возможно в последнюю нашу встречу, она подошла ко мне на парковке и тихонько сказала, со слезами на глазах:

– Спасибо. Знаешь, за Рождество…

И все. Не знаю, как еще выразить, как мало значения я этому придавала. Что особенного я сделала? Позвала знакомую в гости на Рождество много-много лет назад.

И вот спустя много-много лет я вдруг получаю это письмо. И в нем говорится, что Кристина умерла и завещала мне дом в Испании, за «давний добрый поступок». В нем также давалось понять, что я могу продать дом или сдавать его, если переезд покажется мне чересчур «непрактичным».

Это было неожиданно – по меньшей мере. И я ощутила, что потеряла больше, чем обрела. Подругу, которой у меня никогда и не было, с тех давних пор, что теперь казались далеким сном. У меня не было планов переезжать туда. С возрастом привычки становится все труднее переломить. Да и не хочется. Мои привычки ломались в прошлом не раз. Когда я ушла на пенсию. Когда мой муж упал замертво в теплице. Да и смерть нашего пса, Бернарда, выбила меня из колеи. И конечно, когда Дэниела, ехавшего на велосипеде, сбил фургон «Королевской почты».

А теперь, когда я все еще тосковала по замужней жизни, которая когда-то была мне в тягость, появились новые привычки. Кормить птиц по утрам. Принимать доставку еды по понедельникам. По пятницам я волонтерила в благотворительном магазинчике от Британского фонда исследований сердечно-сосудистых заболеваний. Посещала кладбище по воскресеньям. И чувствовала бесконечную вину, горе и пустоту. И отклонялась от этого расписания едва-едва. Я обретала привычки Старения, даже не задумываясь об этом.

Но все это должно было измениться.

Под вопросом

– Простите, если это покажется грубым, – сказала я нотариусу. – Но как она умерла?

– Я думала, вы в курсе, – ответила она.

Миссис Уна Кемп. С голосом, который будто только что вынули из холодильника, и он еще не оттаял.

– Нет, – ответила я. – Тут написано только, что она умерла, в этом письме, но не сказано как. А я хотела бы узнать, как это произошло, если можно.

– Она умерла в море…

Это не прямой ответ, подумала я.

– Извините. Но как именно?

На том конце провода раздался вздох:

– Ох. Это еще под вопросом.

«Под вопросом».

– Извините. В каком смысле?

– В смысле, что испанские власти все еще расследуют точные обстоятельства, при которых она умерла. Они очень стараются. Но пока мы знаем наверняка только то, что нам говорят: она умерла в море.

Только спустя добрых пять минут после окончания разговора я поняла, что эта неопределенность весьма необычна. Почему все так загадочно? По словам нотариуса, Кристина недавно изменила завещание, чтобы сделать меня наследницей. Из-за этого и из-за странной идеи передать дом мне меня переполняли вопросы.

А я всегда была той, кто, столкнувшись с вопросом, тут же начинает искать ответ. Куда бы он меня ни привел.

14159

– Не бывает двух одинаковых ног… – объявила хирург. – Даже у одного человека. Даже если они выглядят идентичными. Вены всегда формируют свой узор. Как и отпечатки пальцев.

После этих слов я задумалась о математике. Все эти примеры непредсказуемости в постоянстве. Если умножить длину диаметра на число π, всегда найдешь окружность круга, хотя числа после запятой не подчиняются никакой последовательности.

3,14159 и так далее, до бесконечности, со всей – абсолютной и ошеломляющей – случайностью.

Элемент непредсказуемости есть во всех, даже самых предсказуемых событиях. И если жить так, будто непредсказуемости не существует, жизнь выбьет почву из-под твоих ног, чтобы ты принял,14159.

Я пялилась на голую стену и перевернутые вверх тормашками часы. Я почти ничего не знала про Ибицу. Разве что это именно такое место, которое мне бы никогда в голову не пришло посетить. Или которое я бы не захотела посетить.

«Блонди» запели по радио. Не «Воскресную девчонку», а «Стеклянное сердце»⁸. Непредсказуемость внутри закономерности. Как сама жизнь.

– Вы ведь в ближайшее время никуда не летите? – спросила хирург несколько минут спустя. – Потому что это опасно, с вашими-то ногами.

– Предлагаете мне лететь без них?

Она не оценила шутку.

– Нет, – сказала я, следя за тем, как медсестра медленно натягивает мне на ногу компрессионный чулок. – Нет. В ближайшее время я никуда не полечу.

Давненько такого не было, чтобы я заведомо говорила неправду.

И я почувствовала себя шкодой, насколько это возможно для вдовой учительницы математики. Ведь в эту секунду, все еще оставаясь вверх тормашками на операционном столе, я поняла, что у меня есть план.

План был прост и ни к чему не обязывал. Полететь на Ибицу, взяв обратный билет с открытой датой, взглянуть на дом, который по какой-то нелепой причине завещали мне, остаться там до тех пор, пока я не возненавижу его так сильно, что даже пустой коттедж с ворохом воспоминаний в Линкольне покажется мне милее.

Но прежде мне нужно было сделать кое-что еще. Мне нужно было посетить единственное по-настоящему важное для меня место. Кладбище.

Беседы с усопшими

По дороге на кладбище я столкнулась со своим прежним начальником, бывшим директором твоей школы, мистером Гуптой – он выходил из кофейни. Перекинувшись со мной парой фраз, он спросил меня, как я поживаю, но мне было грустно, и вместо того, чтобы признаться в этом, я призналась ему в другом.

– Ибица? – переспросил он. Поднял брови, сдержанно улыбнулся. – Никогда не думал, что вы из тех, кому подойдет это место.

– Да, – ответила я. – Я тоже не думала.

И вскоре продолжила свой путь.

Позже, сменив цветы на могилке Дэниела, я села на скамейку под тисом. Пялилась на простое серое надгробие, незамысловатый выгравированный шрифт с тенью, который складывался в слова.

ДЭНИЕЛ УИНТЕРС

Любимый сын.

15 марта 1981 – 2 апреля 1992

Я пробыла там в тот день около часа.

Сидела, как и всегда, молча. Я никогда не знала, что ему сказать. Его воображаемому присутствию. Дело не в том, что мне не нравилось говорить с мертвыми вне дома. С Карлом я постоянно разговаривала. Но с Дэниелом мне было трудно это делать по многим причинам. Прошло больше тридцати лет горя, мы жили уже в другом веке, даже тысячелетии, но мне все еще не хватало слов. Мне нечего было сказать, кроме как просить прощения. И как всегда, я успокаивала себя тем, что считала надгробия, складывала числа.

Я не хочу чрезмерно утяжелять эту историю разговорами о печальном, но мне бы хотелось объяснить тебе, какой он был замечательный. Я бы хотела, чтобы ты представил его. Он был не по годам высоким и худощавым, читал книги на ходу. Он был умным и веселым и даже в плохом настроении слегка улыбался, будто считал, что весь мир разыгрывает какую-то комедию. Он любил книжки из серии «Выбери себе приключение»⁹, поп-музыку, сериалы для взрослых («Блюз Хилл-стрит»¹⁰ он пересматривал вместе с отцом, когда ему было всего девять лет, хоть я это и не одобряла). Сооружал себе тройные сэндвичи с ореховым маслом и «мармайтом». Рисовал комиксы о собаке, которая путешествовала во времени. Он не слишком-то любил школу, по крайней мере новую, потому что не любил спорт и не желал притворяться. Вообще, он был очень честным ребенком. Ему никогда не приходило в голову соврать. Так мне кажется. А еще он был мечтателем. Если бы он не поехал на велосипеде в тот дождливый день, он бы занялся чем-нибудь творческим. Может, стал бы иллюстратором. Он любил искусство, и ему оно давалось легко. В одиннадцать лет он нарисовал чудесную картинку – синюю птицу – и подарил ее мне на День матери, потому что знал, что я люблю птиц.

Он умер, еще не войдя в отрочество и тем более не повзрослев, так что трудно сказать, кем бы он стал. Есть два вида призраков, которые мучают нас, когда погибает юный человек. Призрак того, кем он был, и призраки тех, кем он мог бы стать. Его смерть проделала во мне дыру, которая больше никогда не зарастет. На протяжении многих лет каждый день давался мне с таким трудом, словно я участвовала в Олимпиаде. Я испытывала нескончаемый ужас от осознания, что жизнь посмела продолжиться без него. Мне было трудно не злиться. В основном на себя. Я не должна была отпускать его на велосипеде в дождь.

Я знаю, что ты познал скорбь, Морис, и мне так жаль, что твоя мама умерла. В первые два года после смерти Дэниела я была сама не своя. Сама не своя. Любопытная формулировка, верно? Я наблюдала за собой в третьем лице. За персонажем в жизни, который был похож на меня, но не был мною. Я так сильно тосковала по сыну, но еще я чувствовала, что мне не хватает и себя тоже. Такова скорбь. Она будто бы топит тебя в смерти. В смысле, ты еще биологически функционируешь, разумеется. Ты тут, дышишь, смотришь, говоришь, но уже не живешь по-настоящему.

– Я люблю тебя, – наконец-то прошептала я. – Я уеду ненадолго. Я буду думать о тебе каждый день. Прощай.

А потом я сделала один из тех глубоких, неуверенных вдохов, как всегда рядом с ним, сглотнула слезы, прежде чем они полились, прошла к могиле Карла неподалеку. Мне всегда казалось, что это тропинка во времени. Ты ведь понимаешь, о чем я, когда я говорю о кладбищах? Каждый ряд – новая эпоха, дальше и дальше. Надгробие Карла было из мрамора, только черного. Он специально просил, чтобы ему сделали надгробие из черного мрамора.

– Так более рок-н-ролльно, – сказал он.

В нем было столько же рок-н-ролла, сколько в сырном сэндвиче, но ему нравилась эта музыка, а больше всего он любил «Блэк Саббат»¹¹, так что это, пожалуй, объясняет его выбор.

КАРЛ УИНТЕРС

20 января 1952 – 5 октября 2020

Любящий отец и муж.

Я знаю, что слово «отец» далось ему с болью, но любовь была подлинной. Когда мы переехали в коттедж, он настоял, чтобы мы взяли с собой столько вещей Дэниела, сколько сможем. Его старые фигурки из «Звездных войн», игрушечные машинки, комиксы, альбомы для рисования, другие работы. Он будто стал музейным смотрителем, и я вечно чувствовала вину, оттого, что задыхалась, натыкаясь повсюду на воспоминания о сыне. Но даже когда Карл умер, я ничего не отнесла в благотворительный магазин.

– Карл, я приняла решение, – сообщила я его надгробию, стоя там на своих новеньких ногах.

Он молчал, так же как и всегда, когда я объявляла о том, что ему не нравилось. Я почти видела вживую, как он поднимает брови. Он никогда не был склонен к беседам, а его смерть не слишком-то улучшила ситуацию.

– Я лечу в Испанию. На Балеарские острова. На… Ибицу, прости господи. – Меня слегка передернуло, когда я сказала это. К тому же я подчеркнула название острова, когда говорила это вслух. Все кладбище слышало, насколько я безвкусна. – Прошу, не осуждай меня.

Карл бывал на соседнем с Ибицей острове, Майорке. Он провел три дня в Пальме много лет назад, на конференции по строительной инженерии. Очевидно, это было на взлете его карьеры. Но Майорка в моем сознании, полном предрассудков, вызывает у меня другие ассоциации по сравнению с Ибицей. Майорка – это сдержанный старший брат с уверенной улыбкой. А Ибицу я представляла шумным хулиганистым подростком, пошедшим вразнос. Ибица, как я ее представляла, шкода. В одном ряду с Лас-Вегасом, Канкуном, Рио во время карнавала и полнолунием в Таиланде – место, которое я выберу посетить в последнюю очередь, даже будь у меня деньги. Там, где проходят вечеринки для молодежи, у которой есть поводы праздновать. Или там богатые люди с ковриками для йоги. Полная противоположность мне. Я была слишком стара, мой банковский счет наводил уныние, я не танцевала десятки лет. И была глубоко убеждена, что у меня нет повода праздновать.

В общем, я была полна предрассудков. Конечно, у меня не было ни малейшего представления об Ибице. Она оставалась для меня пустым звуком. Обозначавшим шумное веселье. А я давно решила в своем мазохистском самонаказании, что любое веселье – последнее, чему я должна предаваться. Или последнее, чего я заслуживаю.

– Вряд ли я буду посещать ночные клубы… – заверила я могилу Карла.

Затем я почистила его вазу, положила в нее новую губку, прежде чем вставить в горлышко стебли хризантем. Я всегда так делала, но сегодня приложила больше усилий. Не хотела, чтобы цветы сдуло. Мне нужно было, чтобы они остались надолго.

– Итак, я не знаю, как долго меня не будет, прежде чем мы снова увидимся. Но я не продаю коттедж, ничего такого. Нет никакого продуманного плана. Я просто посмотрю, как пойдет. Сменю обстановку.

Слезинка скатилась, солнце появилась из-за облака, я ощутила его тепло. Смахнула слезу и улыбнулась какой-то женщине, тоже вдове, тщательно вытиравшей новое мраморное надгробие. Я уткнулась взглядом в траву, внезапно такую блестящую и яркую. Когда скорбишь по кому-то, видишь его послания повсюду. Даже в солнечном луче на травинке. Весь мир передает его ответы.

А затем я сказала ему то, что говорится так легко, когда уже слишком поздно.

– Я люблю тебя, милый. Увидимся позже. – А потом добавила, даже не подумав: – Прости меня за то, что я сделала.

Высокая скала

На самолете до Ибицы передо мной сидела молодежь, оживленно обсуждавшая ночные клубы. Новый, едва знакомый язык. Какой-то шифр.

– Итак… «Ушуайя» завтра, в понедельник «Ди-Си-десять» с «Цирколоко», «Амнезия» в среду, «Ушуайя», потом «Хай» в пятницу, «Паша» в субботу…

Мне пришло в голову, что я никогда не была молодой. Даже в двадцать один год я находила такое расписание – танцевать ночи напролет и спать на днем на шезлонгах под солнцем – утомительным.

Но это были милые молодые люди. Одетые во все цвета радуги, жизнерадостные, как лабрадоры. Они пытались сообразить, сколько им нужно денег на билеты, я посчитала и подсказала им, и они все разом выдохнули и пересмотрели свои планы. Бурно благодарили. Учитель всюду видит детей. Представляет, как бы они вели себя на уроке. Особенно те, что только покинули школьную скамью.

В самолете летели самые разные люди.

Непосредственно слева от меня сидел симпатичный испанец, длинноволосый, в шлепанцах, с татуировкой в виде пера на предплечье, спокойный, как буддистский монах, терпеливо пытающийся читать. Справа полноватая женщина средних лет, сильно надушенная, с поднятым воротничком, обращалась через проход к женщине по имени Валери с ледяным взглядом, сравнивала цены на недвижимость на Балеарских островах:

– На Ибице сейчас бешеные цены. Бешеные. Она снова вдруг стала шиком. Престиж и богема! Я бы выбрала какие-то другие острова. Менорку, а не Майорку для инвестиций. Так говорит Хэмиш. Рынок как раз для покупок. Знаю человека, который переоборудовал там усадьбу и учетверил ее стоимость! Учетверил!

Три женщины за тридцать, сидевшие впереди, собирались провести неделю в агроусадьбе на ретрите по йоге, но пытались выкроить время, чтобы посетить рынок хиппи и увидеть закат на пляже, чье название я забыла, едва услышав. Одна сказала, что намерена не писать посты в «Инстаграм»¹² и не заглядывать в «ТикТок» всю неделю.

Мальчик-подросток очень ласково объяснял маме про тиктокеров, ютуберов, рэпера по имени «Твенти Ван Севедж» и прочие символы нового мира, которые я на тот момент даже не надеялась понять. У него были такие теплые отношения с мамой. Я пыталась не думать о Дэниеле и просто радоваться за них. Мать была очень молода. Они сидели через проход от меня, и я видела их отчетливо. У матери были коротко стриженные черные волосы и футболка с надписью «Тейлор Свифт: Тур эпохи». Слово «эпоха» проникло в мой разум и отказывалось покидать его. Я думала о том, как войти в новую эпоху. Не просто перешагнув ряды надгробий на кладбище, но при жизни. Нужно подвести черту под тем, что ты делал до этого. В геологии это часто происходит после вымирания, верно же? Мезозойская эра закончилась массовым вымиранием динозавров из-за метеорита. Я гадала, начала ли я новую эпоху или же взяла с собой слишком многое. Это ведь и есть жизненное испытание? Двигаться вперед, не отрицая пройденное. Знать, за что стоит держаться, а что – отпустить, не разрушая себя. Стараться не быть метеоритом и динозавром одновременно.

А еще в переднем ряду рядом с туалетами сидела пара моего возраста, двое вежливо переговаривались, внимательно изучая книгу «Тайные тропы: Ибица и Форментера». Они обсуждали друг с другом то, что слышали об острове в передаче «Начни неделю» по Радио 4. Я загрустила. О, у них еще есть с кем разделить прогулки! Они выглядели такими уютными. Мне вспомнился документальный фильм о природе, в котором со светлой грустью рассказывалось о речных бобрах: чтобы запасти достаточно древесной коры, они находили себе пару на всю жизнь. И если один погибал до срока, другой был обречен.

В тот момент мне хотелось сжать руку Карла.

Ноги не вызывали проблем. Они не болели, разве что щиколотки чуть распухли, но к этому я уже привыкла. Я делала упражнения для икр, слегка шевелила ногами – танцевала медленный невидимый степ, чтобы кровь лучше циркулировала в венах. Мои бедра начинали затекать. Я старалась не думать об этом. Боль в суставах подобна скорби. Чем больше о ней думаешь, тем больше болит, но и не думать не можешь, потому что чертовски больно. Замкнутый круг.

Я ощутила, что похожа на памятник в своей молчаливой неподвижности: вот я сижу тут, посреди всей этой шумной жизни. Взглянула на кольца на левой руке. Обручальное кольцо и рубиновое помолвочное. Вспомнила, как Карл сделал мне предложение во второй раз, в библиотеке, где мы укрывались от дождя.

Я отказала ему в первый раз, за шесть лет до этого, в индийском ресторане в Халле, потому что мы были еще слишком молоды и кто-то должен был проявить здравый смысл.

Когда капитан самолета сообщил нам, на какой высоте мы летим, я изо всех сил сосредоточилась на красном камне, на воспоминаниях, которые скрывались в нем. А затем отвлеклась, прежде чем удариться в сентиментальность.

Кстати о воспоминаниях: по салону туда-сюда носили младенца. Мать целовала его в маковку, качала на руках. Когда-то мне было больно наблюдать такое. Тогда мне хотелось бросить преподавание просто потому, что приходится иметь дело с детьми – живыми, ездящими в школу на велосипедах, и их не сбивают фургоны! Я улыбнулась малышу, постаралась вложить в улыбку подлинное чувство. Но ребенок расплакался.

– Простите, – одними губами прошептала я его матери.

Она слегка насмешливо кивнула и усмехнулась мне.

Стюард торопливо прошел мимо, катя перед собой тележку с напитками, и я взяла у него джин с тоником, что было не вполне в моем духе и, возможно, не рекомендовалось с учетом недавней операции. Но я и так не слишком-то следовала рекомендациям врача.

Я должна была вставать, чтобы поддерживать циркуляцию крови в ногах, но слишком стеснялась, так что продолжала сидеть большую часть полета, делая упражнения тайком.

Потом мы попали в зону турбулентности. Клубным тусовщикам она понравилась.

Младенец снова заплакал.

Мы начали снижаться.

В иллюминатор я увидела скалистый берег, неровные зеленые холмы. Ленты золотых пляжей. Природный ландшафт тут и там был утыкан белыми домиками, кое-где виднелись скопления невысоких гостиниц и многоквартирных домов. Я заметила прибрежный островок в Средиземноморье. Головокружительно высокую необитаемую скалу – как я вскоре узнаю, ее называют Эс-Ведра. Даже тогда, еще сидя в самолете, до начала всех событий, я ощутила при виде нее ужас и изумление. Прислушайся я к этому чувству, я бы, возможно, так и не покинула бы аэропорт, а первым же рейсом махнула бы домой. Но тогда мои чувства были притуплены, и я понятия не имела, что меня ждет.

Наконец мы приземлились.

Когда все встали и принялись оживленно собирать ручную кладь с верхних полок, чтобы разъехаться по запланированным маршрутам, я какое-то время сидела тихо. Несколько раз медленно и глубоко вздохнула, просто оставалась на месте. Будто бы часть меня все еще находилась в облаках и мне нужно было дождаться, когда она спустится на землю.

Когда переносишь число с одной стороны уравнения в другую, это называется транспозицией. Я ощутила себя таким числом. Будто бы я не просто совершила короткий перелет в другую часть Европы, а меня транспонировали. Я пересекла невидимую границу, и теперь мне присвоят другой знак. Я обрету новую величину. Произойдет преобразование элементов уравнения. У меня возникло смутное, хоть и не новое для меня чувство, что я нарушила порядок вещей.

Аэропорт оказался роскошным. Стильным, светлым, блестел чистотой. И уже у выхода, возле ряда киосков, предлагавших в аренду автомобили, я обратила внимание на двух прощавшихся женщин. Обеим, подумалось мне, было под тридцать. Одна стояла спиной ко мне, блондинка. А другая была в очках, с непослушными пышными волосами, в джинсовых шортах и футболке. Я обратила внимание на футболку из-за изображенного на ней Эйнштейна. Того портрета, где ученый показывает язык. Женщина выглядела печальной. Они явно очень любили друг друга, но блондинка улетала куда-то. И я тихонько прошла мимо.

Темноволосая женщина увидела, что я смотрю на нее. Она улыбнулась – скорее инстинктивно, чем оскорбленная моим любопытством. По-доброму. От этого мне стало чуть легче в толчее аэропорта. Но я понятия не имела, что вскоре познакомлюсь с этой молодой женщиной, что мы даже подружимся. И я часто вспоминаю, как увидела ее сразу после приземления. Как это было странно. Краешек последовательности, которую даже теперь я улавливаю лишь едва.

Я вышла на улицу, и воздух обдал меня жаром, словно из печки.

Я огляделась, пытаясь сориентироваться. На здании большими красивыми буквами было написано: Eivissa¹³. На каталанском. Ибица – испанский остров, и жители говорят по-испански, но каталанский считается вторым государственным языком.

Eivissa. Хорошее слово. Похоже на «обещание». Мне еще предстояло выяснить, что именно оно обещало.

Я поняла, насколько я обезумела. Что я вообще творю? Я не знала на острове ни души. Я не была за границей много лет. Не говорила по-испански, знание языка ограничивалось «muchas gracias», «por favor» и «patatas bravas»¹⁴. И все же – вот она я. Без сомнения, здесь. Без сомнения, транспонирована.

За границей. Одна. И уже слегка напугана.

Начинается на «А»

У меня был с собой клетчатый чемоданчик, а еще адрес и конверт с ключом. Вот и все. Ничего больше. Мир сжался.

– В какую гостиницу? – спросил меня улыбчивый таксист, положив мой чемодан в багажник сверкающе белой машины, за которой выстроился ряд точно таких же.

Его крем после бритья пах лесной поляной, водитель был аккуратно подстрижен. С небольшой бородкой. В солнечных очках. Просто спортсмен из «Формулы 1», а не таксист. Сильный. Мог бы побороть быка голыми руками. Он поднял очки на лоб и взглянул мне в глаза. Английский с сильным акцентом, но вполне приличный. Я совершенно не умею судить о людях по выражению лиц, но у него было честное лицо и улыбка пай-мальчика. Мне он понравился. Но я все равно чувствовала себя не в своей тарелке. Жуткая жара, вывески на испанском и каталанском, необычайно голубое небо, новые автомобильные знаки, элегантное современное здание аэропорта песочного цвета. Я все пялилась на головокружительные пальмы, как ребенок на высоченных незнакомцев. Потерявшийся. Запутавшийся. Я понятия не имела, что делаю. Самым дальним местом, куда я путешествовала за последние четыре года, был супермаркет «Теско» на Кэнвик-роуд, так что, оказавшись в очереди за такси посреди толп туристов и багажа на колесиках, рядом с гигантскими пальмами, я ощутила себя первопроходцем. Дон-Кихотом в наряде от «Маркс и Спенсер».

– Здравствуйте. Hola. Нет. Мне не в гостиницу. Мне нужен дом… casa… casa… casa…¹⁵

У меня была ужасная английская привычка: мне казалось, что единственный способ преодолеть языковой барьер – почаще повторять одно и то же. Я передала ему адрес. Таксист посмотрел на него так, словно написано неразборчиво. Или будто адрес его немного встревожил. Я назвала дорогу, хоть он и мог ее прочесть:

– Carretera Santa Eulalia¹⁶.

Я явно произнесла с ошибкой, но он был вежлив. По крайней мере, сделал вид, будто совершенно этого не заметил.

Просто продолжал смотреть на адрес. Написанный от руки. И на лице его застыло выражение озабоченности.

– У меня ужасный почерк, – сказала я сконфуженно.

Но дело было не в этом.

– Я знаю этот дом… – произнес он тихо, уже без тени улыбки. – Я бывал там раньше.

– О. Неужели?

Он кивнул, взглянул на стоящего позади таксиста. Водитель постарше, лысый, опирался на свой автомобиль и курил, с нетерпением поглядывая на нас. Так что мы сели в машину.

– Все нормально? – спросила я.

Он немного помолчал. Затем отъехал от тротуара и будто бы переключился.

– Sí. Думаю, да. Тот дом… он стоит слегка поодаль от картинга, верно?

– Вообще-то, не знаю. Я тут новенькая.

– Навещаете родных?

«Родных». Какое милое и какое щемящее слово.

– Нет. Нет. Я никого не навещаю. Я собираюсь пожить в том доме. Я знала его хозяйку.

Казалось, ему есть что сказать на этот счет. Но он решил не комментировать.

Мы ехали мимо пальм, придорожных ресторанчиков, выцветших на солнце билбордов с рекламой ночных клубов, и тут нам перешел дорогу беззаботный петушок. Два старика, посмеиваясь, играли в шахматы на жаре под окнами простенького бара с древним помятым вендинговым аппаратом, рекламировавшим лимонную фанту. Мы миновали пару модных садовых центров с зарослями крупных кактусов и оливковых деревьев в кадках, стоящих во дворах на слепящем солнце.

Водитель приоткрыл свое окно. Я уловила запах можжевельника, сосны, цитруса. Сладкий аромат Средиземноморья.

Остров оказался зеленее, чем я ожидала. Не знаю почему, но я представляла его скорее засушливым, чем с пышной растительностью, и тут определенно было жарко и сухо, дома слепили белизной на ярком солнце, но чем дальше мы уезжали от аэропорта, чем гуще становился сосновый бор на холмах. Вдали от дороги прямо среди деревьев стояли великолепные виллы. Одна находилась поближе к нам. Ярко-розовые и пурпурные соцветия бугенвиллеи усыпали стены, горделиво хвастаясь своей красотой. Я заметила извилистый ствол рожкового дерева.

– Я знаю этот дом… – повторил водитель. Но на этот раз, похоже, ему удалось поближе подобраться к тому, что он хотел мне сообщить. – Он стоит особняком у дороги. Туда приезжали люди. Часто там бывали.

– Люди?

– Да. Люди.

– Так. И что за люди?

– Разные. Один бородач, на нем не было ничего, кроме плавок. Старый уже. Он был ныряльщиком. Ну, таким… с аквалангом.

– Он знал ее?

– Думаю, да. Я дважды его туда возил. В последний раз с ним была женщина. Гораздо моложе него.

– Это были ее друзья?

– Не знаю. Должно быть, у нее было много друзей. К ней ездили целыми семьями. И еще туристы. Британцы, немцы, испанцы. Богач… хорошо одетый… я забрал его у ресторана возле отеля «Хард-рок». Он там ел. Он рассказал мне про ресторан. Самый дорогой в мире. Вы это знали? Самый дорогой ресторан в мире расположен прямо здесь, на Ибице. Не в Париже. Не в Нью-Йорке. Не в Дубае. А здесь.

Водитель говорил это со странной смесью гордости и горечи.

– Он владеет гостиницами… забыл, как его зовут… имя начинается на «А»… А последней была женщина в слезах.

– В слезах?

– Я спросил ее, все ли у нее нормально, и она ответила, что скоро узнает, после визита. Но это еще не самое странное.

– Что же тогда?

– Однажды я увидел кое-что… но это безумие.

– Безумие?

Он кивнул в зеркало заднего вида:

– Да. Свет. Яркий свет. Он шел из дома. Из окон… я проезжал мимо… Это… как сказать? Из-за него было трудно видеть. Я чуть с дороги не съехал.

Я собиралась ответить, но тут включилась его рация, кто-то сказал ему что-то по-испански, и он ответил, а я не поняла ни слова.

Это определенно был не необитаемый и не заброшенный остров, но мне здесь уже очень нравилось, несмотря на мои предрассудки. Что-то витало в воздухе. Я гадала, каким окажется дом Кристины. Теперь он мой, конечно, хотя и трудно почувствовать, что владеешь чем-то, чего никогда не видел. И чего, как тебе кажется, ты не заслуживаешь. Будто выиграл приз по ошибке.

Но я что-то чувствовала. Что-то неуловимо приятное. Это было необычно. Смутное чувство, которое я испытывала, когда путешествовала в молодости. Нелепое ощущение, но я расскажу о нем на случай, если тебе оно тоже знакомо. Ощущение, будто во всем мире что-то происходит. Оно удваивает, нет, утраивает, нет, даже учетверяет момент настоящего. Я имею в виду, что путешествие расширяет опыт. Пробивает его до четвертого измерения. Ошеломительно осознавать, как много «сейчас» происходят одновременно. Сколько таксистов на каждом континенте говорят сейчас по радио. Как много людей рождается – в этот самый момент. Сколько людей едят сэндвичи. Или пишут стихи. Или держат за руку любимого человека. Или смотрят в окно. Или беседуют с умершими.

– Вы упомянули свет… – проговорила я.

Мой голос был слаб, говорила я отстраненно, потому что в этот самый момент мы проезжали мимо магазина «Sal de Ibiza»¹⁷, одиноко стоявшего у дороги. Домик выкрашен в радостный оттенок бирюзового. Но потом что-то нарушило мое спокойствие. Я почувствовала настороженность – как зверек, который понимает, что может быть съеден. Красный велосипед лежал на пыльной земле. Главная проблема мира – в нем продолжают существовать красные велосипеды. И я поступила как всегда, когда встречала что-то, что напоминало мне о Дэниеле: обратилась к математике. На дорожном знаке было написано: Santa Eulalia, 3, Sant Joan, 21, Portinatx, 25¹⁸. И я начала считать проценты: 25 процентов от 3 равно 0,75, 3 процента от 21 равно 0,63, 21 процент от 25 равно 5,25. Какие-то люди предпочитают глубоко дышать. Те три женщины в самолете занимались йогой. А я – математикой. Это помогало отвлечься. Помогало забыть – на мгновение – что существовали величины, которые невозможно разделить на части или уменьшить.

Соль

Водитель заметил, что я смотрю на велосипед, но решил, что меня заинтересовал магазин. Похоже, он пытался загладить ту неловкость, с которой разглядывал адрес.

– Ибица – остров соли. Соль собирают в парке Сес-Салинес. Соль… в этих…

Он жестом изобразил нечто большое и плоское, подыскивая какое-то английское слово.

– Озерах? – подсказала я.

– Да. Соляные озера. Они прекрасны. Обязательно посетите. Особенно когда там… розовые птицы.

– Фламинго?

– Да. Да. Обязательно постарайтесь увидеть. Мой отец добывал соль, его отец добывал соль, и отец его отца добывал соль, и отец отца его отца тоже…

Я понимала, к чему он клонит.

– Видите ли, сеньора, Ибицу завоевывали много раз… но соль на ней всегда оставалась лучшей в мире. Мы солили рыбу, которую подавали императорам.

Позже я узнаю, что таксисты на Ибице часто подрабатывали гидами и историками.

– А теперь вас захватили туристы, – сказала я, слегка успокоившись после того, как мы миновали велосипед.

– Да! – рассмеялся он. – И они тоже. Худшее из вторжений. Хиппи, потом рейверы, потом знаменитости, снова хиппи. Отовсюду. Не только из Британии. Из Германии, Франции, Голландии, Италии, Португалии, Швеции, а сегодня к нам прилетают даже американцы и все остальные… бразильцы, аргентинцы… Нет, это приятное вторжение. Мы ведь все – люди, верно? – Он улыбнулся широко и искренне. – Ибица – остров, на котором вспоминаешь об этом. Со всего мира, всех возрастов, но все – люди. И это хорошо. Кроме гольф-клубов. Мы тут не любим гольф-клубы. Есть тут у нас один, но не более. Одного достаточно.

– Гольф-клубы?

Я вспомнила Карла. Он не любил гольф.

– ¡En serio!¹⁹ Люди здесь выйдут на улицы, если захотите построить гольф-клуб! Мы за пляжные клубы, против гольфа! Мы любим музыку, любим море, любим вкусную еду, любим природу. Мы не любим гольф-клубы. И задранные цены на квартиры. И дороги в августе. – Тут машина свернула влево, и беседа тоже приняла новый оборот. – У нас тут даже инопланетяне есть. Так говорят. На этом острове полно… сумасшедших.

– Поняла. Изо всех сил постараюсь не открывать здесь гольф-клуб, – сказала я искренне. – И буду высматривать инопланетян.

Он рассмеялся, добродушно похлопал по рулю:

– Да. Замечательно! Гольфу – нет! Инопланетянам – да!

Я улыбнулась ему с заднего сиденья и повернулась к окну, но тут мои мысли омрачились.

«Мы любим море».

Я взглянула на водителя, словно он был пятном Роршаха, которое еще не раскрыло свой смысл. Он затих ненадолго. Нахмурился своим мыслям. А потом сказал:

– Я знаю, что она умерла, – проговорил он. – Читал об этом. Кристина ван дер Берг. – Он произнес ее имя очень бережно. Будто оно было фарфоровым. – Видел в «Diario». Местной газете. «Diario de Ibiza».

– А пишут, как она умерла?

– Она ныряла, похоже.

Я поймала его взгляд в зеркале заднего вида. Следующий вопрос он задал очень осторожно – я это помню.

– Вы были ее подругой?

– Нет, – ответила я почему-то. И сразу добавила: – Да. В смысле, это было очень давно. Я была ее подругой, а теперь собираюсь присматривать за ее домом.

Не знаю, почему я так сказала. «Присматривать». Может, я вдруг застеснялась того, как странно отдавать дом кому-то, кого едва знал.

– Она приехала сюда много лет назад, чтобы стать певицей, но я не знаю, занималась ли она еще этим. Она была очень талантливой. У нее был дар.

Он озабоченно взглянул на меня.

– Дар?

– Да.

Он будто проглотил пилюлю.

– На этом острове происходит всякое, – проговорил он. – Большинство этого не замечает. Это непросто… объяснить…

Я понятия не имела, о чем он. Когда я была маленькой, я как-то поехала на каникулы на остров Уайт и в Ярмуте познакомилась со странной продавщицей ирисок, которая верила, что прежде была русалкой. Может, все дело в островах. Это они сводят людей с ума.

Заброшенность

Мы остановились. Приехали. Заброшенное место, рядом ничего, кроме дороги.

Я видела всего одну картинку дома снаружи, вставленную в письмо, и, как и мое зрение, она была не слишком-то четкой. Просто ярко-голубое небо, белые стены. Я представляла себе виллу в деревеньке на склоне холма.

Но мы приехали в иное место, и я тут же почувствовала, что совершила ошибку.

Не хочу показаться неблагодарной, но это был, пожалуй, самый непривлекательный домик на всей Ибице. Никакой бугенвиллеи. Или очарования. По сравнению с ним мой коттедж в Линкольне казался усадьбой в Голливуде. Может, поэтому она не отдала дом кому-то из настоящих друзей. Он им был не нужен.

Белая коробчонка, поставленная на землю непонятно зачем. Одноэтажная. С крошечными окнами. Она нависала над песчаной обочиной и выцветшим асфальтом, краска облезала с нее лохмотьями. Повсюду сквозь краску проглядывали участки коричневого цемента. Разбитая пивная бутылка, случайный мусор лежал у дороги. Пешком отсюда никуда не добраться.

И что еще хуже, через дорогу стоял билборд, рекламировавший роскошную гостиницу. Фотография с высоты птичьего полета: бассейны, впечатляющие корпуса на утесе. «Уже открыта. Новая гостиница „Восьмое чудо света“, спа-отель, Кала-Льонга, Ибица. Позвольте себе воплотить в жизнь свои мечты».

– Это он? – спросила я, передав водителю двадцать евро и уставившись на ветхий домишко.

– Тот самый, – галантно улыбнулся он. – Был рад встрече. – И посмотрел так, как смотрят на пожилых людей. С заботой. – Меня зовут Пау. Как Паул. Только без «эл».

– А я Грейс, – ответила я, открыв дверцу машины. – Тоже без «эл». Как сказать «была рада знакомству» по-испански?

– Mucho gusto.

Я кивнула, взяла свой чемодан из багажника.

– Ладно. Mucho gusto.

– А buena suerte означает «удачи».

– О. Об этом я не просила.

Он кивнул:

– Знаю. Но возможно, она вам понадобится…

И прежде, чем я успела спросить почему, он снова сел в такси.

А потом дождался возможности въехать в поток машин, развернулся и укатил.

Фотографии на стене

И вот я стояла на дороге под палящим солнцем. Распухшие ноги отчаянно молили, чтобы с них сняли обувь. Я пожалела, что не надела легкие сандалии, но они казались слишком экстравагантными утром, когда я проснулась в Линкольне.

Ну что ж.

Шум машин дополнял стрекот цикад, пока я посмотрела на это.

На дом.

Запущенная белая коробка. И вместо парадного входа – сбоку синяя металлическая калитка, ведущая к импровизированной гравийной площадке и чахлым растениям. Потрепанная старая машина, «Фиат-Панда», припаркована снаружи.

– Так, – сказала я, не обращаясь ни к кому.

Отчасти мой процесс старения заключался в том, что я все чаще вела себя так, будто нахожусь на сцене, бросая невнятные реплики публике, которая меня не слушала. Или вовсе отсутствовала.

Я вошла в ворота. Слышала биение своего сердца. Чувствовала покалывание в ногах. Гадала, связано ли оно с операцией на венах или со страхом. Пошарила в поисках ключа. Уронила его. Мои скрипучие колени не были рады тому, что пришлось сесть на корточки. (Наслаждайся способностью садиться на корточки без усилий, Морис! Это один из многочисленных даров юности!)

На мгновение, глядя на ключ, лежащий в пыли и сверкающий на солнце, я ощутила со всей полнотой, как глупо было приехать сюда, и пожелала тут же провалиться на месте. Или чтобы меня сбила машина, а труп мой сожрал дикий пес.

Сквозь года я услышала голос мамы: «Только глянь на себя! Грейс-неумеха!»

«Это смешно, – одернула я себя. – Соберись уже».

Я подняла ключ и встала, все мое тело поскрипывало.

Там был скромный, печальный садик. Заросший сорняками, с высохшей почвой, пучками травы. Никогда прежде не видела такого запущенного сада.

А внутри было лишь немногим лучше.

В оформлении преобладал пыльно-коричневый. Пахло затхлостью. Даже густо воняло. Я видела, как пыль парит в воздухе, сверкает, как крошечная галактика. Мрачная мысль посетила меня. Я задумалась, нет ли в пыли частичек отмершей кожи. Гадала, не вдыхаю ли я Кристину.

В коридоре я оставила багаж и обувь. Мои распухшие ноги пели от облегчения, когда я сняла с них мокасины. Вошла в гостиную, где стоял диван с наброшенным на него хипповским покрывалом, а на полу лежал ковер, нуждавшийся в чистке. Большой вентилятор был очевидно запылен, плиточный пол требовал швабры. Я прошлась по дому, все еще напуганная, отчасти ожидая наткнуться на труп. Я чувствовала себя незваной гостьей. Дом был личным пространством, войти в него означало потревожить воспоминания, о которых я даже не подозревала. Я была чужаком, позарившимся на подарок, который уже ощущался как проклятие.

На стене висели фотографии в рамках. Галерея, посвященная жизни Кристины на острове.

Фото на пляже: ее длинные темные волосы развевает бриз, рядом с ней такой же длинноволосый мужчина со сверкающими глазами, а сзади стоит «Мини-Мок», пляжный автомобиль.

Фотография маленькой девочки с робкой улыбкой и плюшевым медвежонком в руках.

Вот она с той же самой девочкой, с тем же мужчиной.

Вот она держит микрофон, развлекает толпу в гостинице.

Вот она с аквалангом, но уже с другим мужчиной. У этого борода растрепаннее. Он будто рожден для моря. Приземистый Посейдон в плохо сидящем гидрокостюме. Эти двое больше похоже на друзей, чем на пару.

Вот она на каком-то местном фестивале, танцует в старомодном костюме.

На всех фотографиях она выглядела гораздо счастливее, чем когда была учительницей. Но все снимки были старыми. Ничего из последних лет.

– Почему я здесь? – спросила я воображаемую публику. Посмотрела на девочку с пушистым розовым медвежонком. Это ее дочь? Почему она не оставила дом ей? Или кому-то еще с этих снимков. – Почему я?

Но ответов не было. Вместо них была лишь тишина. И беспокойство. И влажность. И очень много пыли.

Банка из-под оливок

Я обошла дом. Искала ответы, но ничего не могла найти.

Увидела скорее всего погибший цветок в спальне на комоде, увядший, засохший, в потрескавшейся земле. Спатифиллум, кажется. Пощупала кровать. Вроде нормальная. На ней было чистое белье. Затем я вернулась в гостиную, заметила старый музыкальный центр из 80-х, ряды кассет и стопки виниловых пластинок.

И очень много книг.

Мне всегда кажется, что самый быстрый способ понять кого-то – взглянуть на его книжные полки. Особенно если это настоящие, честные полки, собранные не для украшения. А в этом доме явно не думали об украшательстве.

Книги были разные: какие-то стояли на полках, какие-то лежали на полу рядом. Какие-то на английском, какие-то на испанском, одна-две на греческом. Из английских был перевод «Сиддхартхи» Германа Гессе и «Дао дэ цзин»²⁰.

Определитель флоры и фауны Балеарских островов. Пара детективов Агаты Кристи.

У Кристины были классические романы, которые я любила в молодости. «Граф Монте-Кристо» Александра Дюма. (Ты читал «Графа Монте-Кристо»? Обязательно прочти. Это лучшая книга в моей жизни. Она про месть и прощение, и в ней рассказывается о побеге из тюрьмы. Я всегда любила захватывающие побеги из тюрьмы. Подростком я перечитала всего Дюма, а еще «Франкенштейна» и «Приключения Шерлока Холмса». Ну ты понимаешь. Закрученные сюжеты.) Еще был «Грек Зорба», не на греческом, стихи Кавафиса, на греческом. На испанском тоже были стихи (Пабло Неруды), Карлос Руис Сафон и потрепанная Исабель Альенде.

А потом я увидела совершенно неуместную книгу про ясновидение – «Полное руководство по обретению силы медиума. Том 8». Название вызвало у меня насмешку. «Ох уж эти учителя музыки», – подумала я про себя.

Была и еще одна книга, выделявшаяся среди прочих. Тоже на испанском. «La vida imposible» Альберто Рибаса. «Невероятная жизнь». У нее была грубая обложка. С плохим рисунком моря и скалистого островка. Из воды исходили какие-то линии наподобие сияния. На обороте – фотография автора. Загорелый мужчина с растрепанной бородой в футболке с осьминогом. Широкая улыбка без одного зуба. Похож на престарелого пирата.

У меня возникло странное чувство, будто я видела его прежде. Так и было, ведь я и впрямь его видела. Всего несколько минут назад – он пялился на меня со стены.

На фото стояли Кристина и мужчина с растрепанной бородой и широкой улыбкой. Она знала этого человека. Я вернулась, чтобы рассмотреть снимок. Это был точно он. Я снова принялась разглядывать фотографии. Вот тут на Кристине образок со святым Христофором, который я подарила ей в 1979 году. На других фото она тоже с ним. Даже на вечеринке с Фредди Меркьюри.

Я почуяла какой-то тяжелый запах. Не вполне вонь, но далеко не приятный. И аромат духов. Очень слабый. Ее призрак в воздухе.

У меня заурчало в животе. Я прошла на кухоньку, открыла холодильник, но там было пусто: разве что коробка с гаспачо, просроченным. В шкафу обнаружилось печенье. А еще, как ни странно, банка из-под оливок, без оливок. Это была обычная, средних размеров банка – чуть уже, чем обычная банка из-под джема – но в ней было полно воды. Я поняла, что она из-под оливок, потому что на этикетке были нарисованы зеленые оливки, фаршированные красным перцем, и написано «Olivos del Sur»²¹. Я повернула крышку, открыла банку, понюхала. Ощутила солоноватый запах, немного отдававший серой, но не тот, какой обычно бывает в банке оливок. Много всего намешано. И на вид вода тоже была непростой. Может, в ней уже завелись водоросли. Я не могла разобрать, но мне показалось, что это была не обычная морская вода. Однако я была совершенно уверена, что мне она не нужна, так что я подошла к входной двери, открыла ее, вылила воду на землю, вернулась в дом – и заметила что-то еще.

Открытку на полочке в коридоре.

На открытке лепестками было выведено: MUCHAS GRACIAS.

А из открытки выпало письмо.

«Вот оно», – подумала я. Может, это мне все объяснит.

Дорогая Грейс!

Если ты читаешь письмо, значит, ты приняла верное решение. Этот дом не слишком-то роскошен, но он – все, что у меня есть.

Я хотела отблагодарить тебя. Твоя доброта много лет назад спасла мне жизнь. Знаю, это звучит слишком патетично, но я искренне убеждена, что могла бы не пережить то Рождество. Мне тогда было особенно тяжело. Твой совет, что мне стоит переехать на Ибицу, помог мне обрести свободу. И теперь мой черед помочь тебе разбудить твои еще не проявленные способности. Понимаю, тебе это покажется странным, с чего вдруг я выбрала оставить этот дом тебе, а не кому-то еще из своих знакомых. Но ты должна довериться мне, ведь если я объясню, откуда я знаю, что ты тот самый человек, ты решишь, что я безумна. И к тому же ты узнаешь в свое время, зачем тебе нужно было приехать сюда. А пока я скажу лишь, что ты очень редкий человек и я чувствую, что ты обретешь здесь мир.

Я знаю, что мне осталось недолго. Но я не боюсь. Я подлинно знаю, что это не конец. И я чувствую, что отправляюсь в лучшее место.

Мне нравилось жить здесь. Я бы ни за что не переехала на этот чудесный остров, если бы не ты. Тот наш разговор, когда мы сидели на диване и смотрели «Топ поп-песен» много лет назад, привел нас к этому мгновению здесь. Я так и не стала Блонди. И я точно не разбогатела, по крайней мере, в обыденном смысле, как ты можешь судить по этому скромному домишке. Но у меня была насыщенная жизнь, я узнала то, о чем даже не мечтала.

Люди скажут тебе, что это волшебный остров. И ты услышишь странные истории и мифы. Не все они правдивы. Но в жизни есть многое, чего мы не знаем. И наш разум способен на большее, чем нам кажется.

Будешь ли ты пользоваться этим домом для отдыха или жить здесь постоянно, постарайся посетить все красивые места. Вот мои советы:

Поброди по узким улочкам Дальт-Вилы – старой крепости Эйвиссы, города Ибицы, как мы называем ее по-английски, на высоком холме за каменными стенами.

Прогуляйся от Кала-Сан-Висенте по дороге пилигримов до пещеры Танит.

Посмотри на лошадей в заповеднике Эс-Мурта.

Отправляйся на север, затеряйся в сосновом бору.

Посмотри на фламинго в Сес-Салинес.

Съезди в Лас-Далиас на рынок хиппи – но только днем, не вечером, когда он превращается в рейв-вечеринку, передай привет моей подруге Сабине.

Запрыгни на лодку до Форментеры и взгляни на маяк.

Опрокинь стопку «Hierbas Ibicencas»²² в деревенском баре на вершине холма.

Послушай барабанщиков на пляже Бениррас на закате.

Купи еды в продуктовом в Санта-Гертрудис. Хозяева очень дружелюбны.

Съезди к старому каменному фонтану, Фонт-де-Перальта, когда там проходят местные традиционные «крестьянские танцы» – ball ages – люди в пестрой одежде прыгают и кружатся под стук кастаньет.

Потанцуй сама. Хотя бы раз. Возраст здесь не имеет значения.

Веселись.

О, и самое главное: отправляйся в «Атлантис Скуба» в Кала-д'Оре. Скажи Альберто, что ты от меня. Он не возьмет с тебя денег. Обязательно посмотри поле водорослей. Это самый древний живой организм на Земле.

И прошу, когда будешь там, откройся новому. Любая перемена окажется к лучшему. Поверь мне.

С любовью, твоя давно потерянная подруга,

Кристина.

Целую.

PS: Белый «Фиат-Панда», припаркованный у дороги, тоже твой. Ключи в ящике на кухне.

Удовлетворение

Это было милое письмо. Любое письмо, в котором тебе в постскриптуме передают машину, не может не радовать. Но, признаюсь, прочитав его, я почувствовала себя опустошенной. И обеспокоенной. И только больше запуталась.

«Мне осталось недолго…»

Что ж, это хоть что-то объясняет, поняла я, пока мое сердце бешено колотилось.

Она знала, что погибнет. Но она не упомянула о болезни и не дала никакой иной причины, а на суицидальную записку письмо было совсем не похоже.

Кто-то когда-то сказал мне, что умереть счастливым – это умереть удовлетворенным. Жить так, будто сидишь за изысканным ужином. Поглощаешь его, наслаждаешься каждым блюдом, так что, когда встанешь из-за стола, будешь сыт и доволен каждым кусочком, но не слишком опечален, что еды не осталось. И казалось, что Кристина после посредственной закуски в итоге получила отличное основное блюдо и десерт и покинула эту планету удовлетворенной.

Я перечитала ее рекомендации. Мне почему-то показалось, что это не просто советы. Эти места что-то означали, но что именно, я пока еще не понимала. И хотя я была едва ли в настроении разыгрывать из себя туристку, я решила, что приму то, что она написала – или хотя бы половину из этого, – всерьез. Я внимательно перечитала написанное.

Многое пришлось исключить сразу же. Ни при каких обстоятельствах, например, я не собиралась нырять с аквалангом. Я была абсолютно уверена, что это не рекомендуется людям семидесяти двух лет. Даже с новыми ногами, которые вряд ли будут когда-нибудь танцевать. В конце концов, я не танцевала с 1992 года.

И к черту водоросли. Я чувствовала себя самым древним живым организмом на Земле.

Кое-что действительно выделялось в письме, часть про «откройся новому».

Полагаю, это вполне естественное выражение. Особенно когда упоминаешь подводное плавание. Но вдобавок фраза, будто какие-то странные истории правдивы, да разбросанные по дому книжки про космос – все это заставило меня задуматься, не слишком ли много Кристина употребляла веществ, не погрузилась ли она в какую-то мистическую чепуху. Помнится, она и раньше верила в гороскопы.

Но я слишком скора на осуждение. Это стало моей дурной привычкой, пока я безвылазно жила одна в своем коттедже.

Я успокоилась и отправилась в спальню, распаковала чемодан. Шкаф, как и остальная мебель, был довольно потрепанный. На дереве виднелись царапины.

Первой я вынула пижаму. Она занимала примерно 28 процентов чемодана. Это была пижама Карла. Я не могла ее оставить или выбросить. Я нуждалась в ней даже в жарком Средиземноморье. После смерти Карла я часто утыкалась в нее лицом. Когда я надевала ее, мне почти казалось, что он меня обнимает. Смешно, понимаю, но все в какой-то момент жизни становится смешным. Еще я взяла с собой рисунок Дэниела – Синюю птицу. Ту, что он нарисовал мне на День матери. Она много лет висела у нас в рамке, и я хотела взять хоть что-то от него с собой.

Распаковка вещей успокаивает, Морис. Советую тебе сразу бережно распаковывать вещи, когда приезжаешь на новое место. Это создает ритуал, порядок в новизне. Так что я разобрала одежду так бережно, будто проводила чайную церемонию для императора династии Мин. Не знаю, почему я удивилась Кристининой одежде в шкафу. Может, мне казалось, что кто-то должен был ее убрать.

Наряды были броскими и пестрыми – теми, что улетают с вешалок в благотворительном магазине, когда туда приходят студентки. Было грустно видеть эти разноцветные ткани плотно сжатыми вместе, эдакой гармошкой ярких призраков. Целый спектр личностей, мне незнакомых. А потом, сложив в шкаф свою одежду, я поняла, какой тусклой она выглядела. Все эти приглушенно-кремовые, коралловые и сиреневые рядом с ее желтыми вещами, одеждой цвета индиго. Казалось неправильным держать их рядом. Будто я выложила поверх фруктового салата картофельное пюре.

Затем я легла в постель и попыталась вздремнуть, но ничего не вышло. Ну, по правде, кажется, я прикорнула на пару секунд, но вскоре очнулась с болью в спине: матрас не подошел, а мой разум все гадал, что она имела в виду, написав «откройся новому».

Машины пролетали по шоссе – своеобразный белый шум, который меня убаюкивал. А я нуждалась в этом, пока гадала, что же все-таки случилось с Кристиной, почему она выбрала меня.

Трудно объяснить, как я себя чувствовала.

Уязвимой, пожалуй. И одинокой.

Ночные клубы, пляжные клубы, роскошные виллы и закатные бары, ретриты для любителей йоги, мега-отели, рестораны с мишленовскими звездами, которыми был знаменит остров, могли с тем же успехом существовать в иной вселенной.

Необходимость

Мне нужно было выбраться из дома. Нужно было узнать, что случилось с Кристиной.

На треть полная

Я ощущала неуверенность. И эта неуверенность только росла, пока я не почувствовала, что мне нужно услышать собственное дыхание, чтобы понять, что я реальна.

Я гадала, не стала ли я частью чьего-то розыгрыша. В конце концов, если Кристина так высоко меня ценила, почему не связалась со мной, пока была еще жива?

Вероятности расходились в разные стороны, как лучи векторов. У меня закружилась голова. А желудок напомнил, что в последний раз я съела плошку хлопьев в Линкольне. Мне нужно было найти еду, купить хоть каких-то продуктов.

Я снова бросила взгляд на банку из-под оливок у двери. Она стояла ровно там, где я ее оставила. Та же банка, на том же месте, с закрученной крышкой. Но в ней все еще была жидкость. Я могла бы поклясться, что вылила ее всю. Но нет. Вот она. На треть полная.

Не вполне новая мысль: я теряю рассудок.

«Старость», – вздохнула я про себя, выйдя наружу под вечернее солнце.

И постаралась изо всех сил не думать, что этому есть еще какое-то объяснение.

Математика

Я не слишком-то верю в мистическое.

Думаю, дело в том, что меня воспитали в католической вере и моя жизнь была полна безответных молитв. Я бы не назвала себя совершенно нерелигиозной. Но уже в юности, еще до Карла и Дэниела, я устала искать ответы там, где их невозможно найти.

Может, поэтому я полюбила математику.

По-настоящему понимать математику – это знать только то, что достоверно известно. Политика, социология, история, психология – в этих науках нужно интерпретировать факты. Но в математике факты равны фактам. Никаких споров. Не существует левой или правой алгебры. В геометрии нет греха, а в тригонометрии нет вины.

Математика – вот чистота умиротворенности. Разве что она так же загадочна и таинственна, как и вся жизнь, и ожидать, что она – или что-то иное – будет соответствовать моим желаниям, было ошибкой. А это самая большая катастрофа. Когда логический мир, к которому мы стремимся, обращается в пыль на наших глазах.

Новая теория бесконечности

Я рассказываю тебе это, чтобы подготовить к тому, что последует, чтобы ты понимал мою изначальную позицию. Я не склонна верить в притянутую за уши белиберду. Я полагаю, что люди побывали на Луне, а Земля имеет приблизительно округлую форму. Но я не верю в гадания на хрустальном шаре, у меня нет склонности связывать свое настроение с влиянием какого-то из спутников Юпитера или с ретроградным Меркурием. У меня даже свечек в доме не водится.

И все же теперь я понимаю, что человеческий взгляд на мир крайне узок и существуют предрассудки, мешающие нам верить в то, что не соответствует нашему мировоззрению. Это я к тому, что порой мы не можем принять истину, которая оказывается у нас под носом. И порой безумцы в своей эпохе оказываются мудрецами для потомков.

Я говорю тебе все это потому, что, читая дальше, ты можешь заключить, будто я потеряла рассудок. Так что прошу, вспомни историю Георга Кантора.

Раз уж ты изучаешь математику в университете, я уверена, что ты о нем слышал.

Кажется, я даже сама рассказывала о нем на уроке. Это тот самый ученый, который предложил теорию множеств в конце XIX века. В общем, когда он доказал, что, строго говоря, существуют различные мощности бесконечности, его заклеймили как еретика. Его критиковали и подвергали остракизму и осмеянию. Он не смог этого вынести. Сошел с ума из-за своего открытия. Его система убеждений подверглась сомнению. Для общества отвергнуть единую бесконечность означало поверить в невозможное. Он переживал один нервный срыв за другим и закончил свою жизнь в психиатрической лечебнице. Но он был прав. По крайней мере, с математической точки зрения. Существуют разные мощности бесконечности. Но потребовалось много времени, чтобы все вокруг увидели то, что видел он.

Разумеется, я не Георг Кантор. Но мое мировоззрение недавно тоже перевернулось с ног на голову, и я ощутила, что хочу рассказать кому-то об этом. Я тоже увидела нечто, ставящее под сомнение мои базовые убеждения. Ты написал мне как раз вовремя, ведь, думаю, моя потребность поведать свою историю совпала с твоей потребностью в поисках ответов.

Итак, вопрос: готов ли ты к новой теории бесконечности?

Санта-Гертрудис

Машина Кристины была старой и несговорчивой. Я посидела в ней немного, вдыхая спертый воздух салона, ища подсказки к жизни старой знакомой. Внутри не было ничего, кроме пустой бутылки из-под диетического лимонада и початого пакетика с печеньем в бардачке. Я включила радио. Послышалась быстрая речь на испанском, за ней – музыкальная реклама и рэп. Я задумалась, не поет ли его «Твенти Ван Севедж», певец, о котором рассказывал мальчик в самолете. Я выключила радио, вздохнула и завела двигатель.

Я никогда не водила машину за границей. Это немного пугало. Поначалу я растерялась. Я напечатала «супермаркет Санта-Гертрудис» в телефоне, перед тем как выехать. Но телефон потерял сеть, а я тут же забыла, что увидела на карте. Теперь я просто ориентировалась по дорожным знакам, расставленным вдоль серого шоссе, стараясь не забывать, по какой стороне от стертой разметки мне следует ехать.

Вскоре я обнаружила, что Санта-Гертрудис – очень милая деревушка. Широкие улицы, геометрически аккуратные побеленные дома, розовая бугенвиллея и кафе, полные беспечных посетителей. Все идеально сочетается с ясно-голубым небом. Я покаталась по округе. Проехала веганское кафе и студию пилатеса, наконец нашла магазин, в котором, похоже, продавалась еда. На окнах плакаты с рекламой пива и оливкового масла. Я припарковалась у тротуара под углом, который заставил бы задуматься Пифагора.

Я взяла корзину и обошла три небольших стеллажа. Мне открылся новый мир! Я снова ощутила себя студенткой, которая только учится выбирать, что ей нужно в жизни. Я закупалась на автопилоте несколько десятков лет. Овдовев, я почти не меняла свои привычки в еде. Было страшно начинать заново. Я побродила по магазину. Над продуктами висели таблички, надписанные мелом. Frutas y verduras ecologicas²³, например, над картонными коробками с нектаринами и грибами, а еще с самыми крупными помидорами, какие я когда-либо видела. Я положила один помидор в свою корзину и пошла дальше вдоль стеллажа. Вскоре я обнаружила странный аппарат, возле которого стояли в ряд пустые бутылки. Аппарат представлял собой витой металлический желоб, соединенный внизу с прозрачным цилиндром. А вокруг было много апельсинов. Я закатила несколько в желоб и принялась терпеливо ждать, пока струйка сока не потекла в бутылку, которую я держала возле цилиндра. Спустя пару минут у меня была бутылка с (потрясающим) свежевыжатым апельсиновым соком. Затем я добавила в корзину багет, сыр, печенье, кофе и средство для мытья посуды, гель для душа, туалетную бумагу, джин и тоник. Под гудение холодильников и вентилятора, под тихую, но веселую поп-музыку, звучащую по радио, я разговорилась с шустрой кассиршей, на бейджике которой было написано «Розелла».

Кроме меня, в магазине не было посетителей, и Розелла явно была в настроении поговорить. У нее был отличный английский. Она жила несколько лет в Англии, в Брайтоне, но потом вернулась на остров.

– Этот остров – как магнит, – объявила она, сканируя кофе. – Знаете Эс-Ведру?

– Эс-Ведру? Нет. Я тут новенькая.

– Ах. Что ж, Эс-Ведра – это скала. Большая высокая скала в океане. Ее видно с Кала-д'Ора. С южного пляжа.

Я вспомнила жутковатое впечатление, которое произвел на меня высокий каменистый островок, когда я увидела его в иллюминаторе.

– Кажется, я видела ее на подлете.

Она кивнула:

– Да. Говорят, это третье по силе магнетического воздействия место на Земле. В нем есть нечто особенное.

– Неужели?

– Да. О скале рассказывают плохое и хорошее. Много лет назад там жил отшельник. В пещере. Благочестивый человек. Священник. Он писал о свете, который исходил из воды. Свете, озарявшем все море. Его до сих пор иногда видят. Однажды свет едва не вызвал крушение самолета… А теперь скала вызывает порой у людей странные чувства. Иногда нагоняет страх. Мне всегда кажется, что в скале что-то есть. Что-то внутри.

Довольно неожиданная беседа для супермаркета. Я постаралась ответить вежливо:

– О да, интересный остров.

Женщина, которая торговала будущим

Я заметила небольшую темную татуировку на руке у Розеллы. Круг и горизонтальная линия, которые пересекали вершину треугольника. По краям горизонтальная линия заканчивалась короткими вертикальными. Простейший схематический образ женщины с поднятыми руками.

Мне никогда не нравились татуировки. Это поколенческое, полагаю. Когда-то давно, во времена моей молодости, татуировки носили только заключенные, моряки или отщепенцы. А Карлу они нравились, или, по крайней мере, он притворялся, что ему они нравятся, хотя он так и не осмелился набить себе что-нибудь.

Она заметила мой взгляд. Я надеялась, что она не прочла в нем осуждения.

– Это символ Танит, – объяснила кассирша. – Богини Луны.

Я вспомнила, что о пещере Танит говорилось в письме Кристины. Позже я узнала, что Танит весьма почитают на Ибице. Пуническая богиня Луны, да, а еще дождя, плодородия, танца, творчества, разрушения и тысячи других вещей, возможно включая беседы в продуктовом.

– Древние верили, что она защищает остров.

– Как мило, – сказала я.

Я ведь была обычной старушкой. Я заметила яркие листовки возле прилавка, флаеры, рекламировавшие ночные клубы.

А потом Розелла сказала что-то, что я не ожидала услышать. Слова вспыхнули у меня в голове большими буквами.

– Вы ведь Грейс?

Я попыталась выглядеть непринужденно.

– О да. Так и есть. Как вы узнали?

– Она сказала мне, что вы придете.

– Кто? – спросила я, и это было нелепо.

– Кристина.

– Кристина, да, конечно.

– Перед смертью.

– Разумеется, – я была так потрясена, что повторила это дважды. – Разумеется.

Она прекратила пробивать мои покупки и заглянула мне в глаза.

– Она любила море. Любила нырять. Она начала плавать с аквалангом всего несколько лет назад. Какое несчастье!

– Вообще-то, еще не выяснили, что именно…

– Она попросила меня помогать вам. Сказала, вы особенная.

– Ясно. Хм. Что ж, я не видела ее много лет. Десятилетий. Мы никогда не были так уж близки… А вы хорошо ее знали?

В действительности я хотела спросить: «Вы знали, что она погибнет?» В конце концов, я приехала на остров именно потому, что она умерла. Дом достался мне, потому что она умерла. И письмо Кристины само по себе намекало, что она умрет. Хотя в нем и не содержалось подсказки, как именно. Если Кристина знала о своей неизбежной смерти, а испанская полиция начала расследование, это вызывало ряд серьезных вопросов.

Я пыталась переварить всю эту информацию. Это было все равно что доказывать гипотезу Римана или проблему Гольдбаха. Мозг взрывается.

– Да. Она жила на острове долго. Это магазин моих родителей. Она приходила сюда, еще когда я была маленькой. А прежде, чем переехать сюда, она жила в Сант-Антони, кажется. Сан-Антонио. Мы называем городок на каталанском и испанском. Но вы, британцы, называете его Сан-Антонио. Она пела в одной из гостиниц. Была чудесной певицей. Она всегда приходила сюда. Она была удивительной. У нее была особая аура. Но в последнее время она редко сюда заглядывала. С тех пор, как начала работать на рынке хиппи.

– Лас-Далиас, – вспомнила я письмо Кристины.

– Да, – сказала Розелла, сканируя мой свежевыжатый сок. – Там она проводила много времени.

– Что она там продавала?

– El futuro.

– Не поняла?

– Будущее…

– Я не понимаю.

Розелла рассмеялась:

– Она… стала… – Розелла подыскивала верное слово на английском и бурно жестикулировала, будто слова – это послушные зверьки, которые приходят, стоит лишь махнуть рукой. – Медиумом.

Почему-то меня это не слишком удивило. В конце концов, я видела ту книгу в ее доме. И она была учительницей музыки. По моему опыту, учителя музыки всегда несколько эксцентричны. И без сомнения, учителя музыки, переехавшие на Ибицу в конце семидесятых, были эксцентричнее прочих.

– Она предсказывала судьбу?

– Да. Предсказывала судьбу. Думаю, по большей части для туристов. Не для местных. Я никогда этим особо не интересовалась…

– Ясно. – И тут, не слишком задумываясь, я спросила что-то неожиданное: – Она говорила вам о своей смерти?

– Нет! – ответила она быстро. А затем изогнула губы в скептической улыбке. – Нет.

– Но она предупреждала о моем приезде?

– Sí. Она сказала, что вы остановитесь в ее доме. Сказала, как вы выглядите, хотела, чтобы я была приветлива с вами.

«Старуха, – догадалась я. – Она сказала, что я старуха».

– И какое у нее было настроение, когда вы видели ее в последний раз?

– Нормальное. Она была тихой. Но в целом обычное.

В магазин зашла посетительница. Женщина в летящем белом платье с плетеной соломенной сумочкой.

– Hola, Камила, – приветствовала ее Розелла, пока я собирала пробитые покупки в пакет.

Они коротко поговорили на испанском или каталанском, а может, и на смеси языков. Затем Розелла повернулась ко мне и продолжила сканировать мои покупки.

– Кем был ее муж? – спросила я Розеллу.

– Йохан. Старый хиппи из Голландии. Они развелись много лет назад. Он вернулся в Амстердам. Тогда-то она и бросила петь, кажется. – И тут Розелла сказала то, что разорвалось во мне бомбой. – Она родила дочь в начале девяностых. От Йохана. Та тоже сейчас живет в Амстердаме.

Я вспомнила фото маленькой девочки, висевшее на стене. На котором она держала плюшевого мишку.

Опять меня поразила та же мысль: «Почему я? Почему она не оставила дом дочери? Или хотя бы кому-то, кто знал ее достаточно хорошо, знал о существовании дочки?»

– Она часто виделась со своей дочерью?

Розелла улыбнулась, разбирая последние покупки. Я будто сказала что-то смешное, не подозревая об этом.

– Все видят ее дочь!

– Простите, я не понимаю.

И тут Розелла указала сквозь стеклянную дверь магазина через дорогу.

– Ее зовут Лике. Лике ван дер Берг. Она очень успешна. Музыкант. И ди-джей. Она все еще живет в Амстердаме, но приезжает на Ибицу каждое лето. Она… там.

Розелла вновь указала на дверь. Я посмотрела сквозь стекло на ближайший из двух придорожных билбордов. С него на меня смотрело лицо юной женщины, экзотически озаренное голубым светом, с обесцвеченными коротко стриженными волосами.

ЛИКЕ. «АМНЕЗИЯ». КАЖДУЮ СРЕДУ.

– Она играет в «Амнезии» в этом году.

Розелла догадалась, что я не из посетителей «Амнезии»:

– Это один из крупнейших ночных клубов.

Я разглядывала портрет на билборде. В целом так могла бы выглядеть и Кристина в 1979 году. Может, амбиции стать Блонди были удовлетворены, только через поколение. И может, именно поэтому дом не оставили ей. Суперзвезде вряд ли нужна придорожная развалина.

– Ох. Ну и ну! Так она знаменита!

– Разумеется. Но вряд ли Кристине это нравилось.

– О, Кристина с ней не ладила?

Розелла пожала плечами:

– Не знаю. Но думаю, ей было больно. Они разошлись. Когда Кристина говорила о Лике, в ее глазах стояли слезы. Она говорила, что пыталась наладить контакт. Семья – дело такое, да?

– Да, семья.

Что-то поднялось во мне из глубин памяти. День перед похоронами сына. Карл со слезами на глазах хлопает дверцей кухонного шкафчика: «Как ты могла выпустить его из виду?!»

– Думаю, плавание с аквалангом приносило ей радость. Вы когда-нибудь пробовали?

Вопрос меня смутил. Не знаю, почему.

– Нет. Нет.

– Кристина говорила, ничто так не успокаивает, как плавание с аквалангом. Под водой забываешь обо всем. Она считала, вам это понравится.

Это звучало странно. С чего бы Кристине просить кого-то в супермаркете, кого-то, кто почти идеально говорит по-английски, уговаривать меня нырять с аквалангом? Это было чересчур. Выглядело как подстава. Но в чем меня подставляли, я не понимала. И все же Розелла выглядела такой теплой и естественной.

– Мне семьдесят два года. Я слишком стара. И я забываю обо всем, как только просыпаюсь.

Розелла рассмеялась, но не издевательски.

– Нет! – и проговорила что-то по-испански. – Бросьте! Слишком стара? Вы плавать умеете?

– Раньше я любила плавать. Это было очень давно. – Я попыталась добавить испанского: – Muchos muchos años.

– Ну что ж. Если умеете плавать и дышать, сможете и нырять. Вы выглядите вполне крепкой.

Меня поучали, хоть и очень мягко, и я решила подыграть:

– Неужели?

– ¡Sí! ¡Está claro!²⁴ Вы ведь здесь одна?

– Да, – ответила я.

И меня наполнила грусть. Она отразилась на моем лице и в моих глазах. Горе – это поток, который течет через тебя и вынуждает других людей отступить. Или, по крайней мере, свернуть беседу.

Розелла, похоже, это заметила. Она слегка напряглась. Моя неловкость передавалась и ей.

– С вас сорок семь евро и сорок девять центов.

Я потянулась за сумочкой, которую давным-давно подарил мне Карл, когда-то она была малиновой, но уже выцвела до тускло-розовой.

– Но если отправитесь нырять, не обращайтесь в «Атлантис Скуба». Кристина ныряла с этой фирмой. Но она единственная, кто говорил о ней хоть что-то хорошее. Фирмой владеет безумец.

– Безумец?

– Да. Альберто Рибас.

Альберто Рибас.

Улыбчивый пират.

Испанка, с которой Розелла до этого перекидывалась парой слов, теперь стояла в очереди за мной. Я решила не отнимать у нее время.

– Была рада знакомству, – сказала я.

Розелла улыбнулась.

– Взаимно. Chao.

Я вышла из магазина в пропахший сосновой смолой жаркий вечер и снова уставилась на огромный портрет голландского ди-джея, светившийся лазурью, гадая, что же случилось с мамой артистки.

Желтый цветок

Вернувшись к дому, я заметила цветок, росший возле входной двери. Довольно высокий, мне почти по колено, с тонкими желтыми лепестками, прямо на пыльной дорожке.

Несмотря на свою высоту, цветок казался слишком красивым и хрупким, чтобы расти в одиночку. Он не выглядел как сорняк.

Разумеется, сорняков в принципе не существует. Это лишь вопрос восприятия. Если кому-то не нравится одуванчик на газоне, его назовут сорняком из вредности, ведь мы, люди, любим все делить. На «нас» и «их». На «математику» и «поэзию». На «сорняки» и «цветы».

Я вот о чем: это не был цветок, который люди назвали бы сорняком. Это был цветок, который люди предпочли бы выращивать. Но с чего бы Кристине или кому-то еще сажать цветок на сухой тропе прямо под дверью? И, самое главное, как я могла не заметить его раньше?

Я сфотографировала его и отправила по мессенджеру своей золовке Софи, которая живет в Австралии. Она хозяйка цветочного магазинчика, а ее подруга – ботаник. Может, они смогут сказать мне, что это за цветок. Я собиралась ухаживать за всеми растениями во дворике этого дома, раз уж тут оказалась.

Я вошла внутрь и заметила еще одну вещь.

Банка с морской водой теперь была полна. Не на треть. А целиком. Естественно, этому должно быть разумное объяснение. Крышка все еще была закрыта, но я все равно проверила, нет ли рядом текущей трубы. Однако потолок был сух и, конечно, никакого дождя не было.

И все же вот. Банка из-под оливок каким-то образом сама наполнилась морской водой.

Какое-то обратное испарение, конденсация, которая – по крайней мере, по законам природы, знакомым мне, – просто невозможна. Я снова ощутила, что кто-то меня разыгрывает.

В молодости, как я тебе уже рассказывала, я читала много историй о Шерлоке Холмсе, помимо романов Александра Дюма. И повести, и рассказы. Есть одна знаменитая фраза в лучшей повести, «Знак четырех», когда Шерлок Холмс говорит Ватсону: «Отбросьте все невозможное, то, что останется, и будет ответом, каким бы невероятным он ни оказался»²⁵.

Вот с чем я столкнулась. Все объяснения, почему банка из-под оливок наполнилась сама, были невозможны. Так что я осталась лишь с алогичным и невероятным. И вынуждена сказать, мне это совсем не нравилось.

Стук в дверь

Я была голодна, мне хотелось пить.

Поэтому я поела хлеба с сыром, запивая джином с тоником. Я сидела на диванчике Кристины, рассеянно смотрела дублированный на испанский фильм «Индиана Джонс и последний крестовый поход». Мне всегда нравилось лицо Харрисона Форда. Оно такое мягкое. Как старый тапочек. Так обычно и бывает с кинозвездами. Те, что хороши в своем деле, становятся нам близкими знакомыми, и всякий раз, когда видишь их, кажется, будто они тебя и не покидали. Они скрашивают наше одиночество. Согревают нас.

Дэниел любил фильм, который сняли до этого. «Индиана Джонс и Храм судьбы», особенно сцену пира, когда в супе обнаруживают глаз. Этот и еще «Возвращение джедая» были его любимыми. Поэтому просмотр фильма вызывал щемящие чувства. Фильмам восьмидесятых уже сорок лет, но для меня они – слишком современны.

Дома я часто смотрела старое кино. Иногда черно-белое, из другой вселенной. «Римские каникулы». «Это случилось однажды ночью». «Его девушка Пятница». Или, если хотелось добавить цвета, «Американец в Париже». Настоящая классика, ты еще слишком молод, чтобы наткнуться на нее, полагаю. Мне нравилось смотреть фильмы, которые я видела еще до встречи с Карлом, еще до того, как стала матерью, которые вышли еще до того, как я родилась. Это помогало не существовать какое-то время. Сбежать в мир, в котором еще не появилась моя боль.

Пока я смотрела фильм, случилось кое-что, из-за чего я подпрыгнула на диване.

В дверь постучали.

Было уже довольно поздно, за окном темно, в июне-то, напомню. Дни длинные. Но, полагаю, это Ибица, а на Ибице не знают, что такое «поздно».

Я открыла дверь и увидела мужчину. Крупного мужчину, широкого в плечах. Руки все в мускулах. Взгляд быка. Высветленные волосы и татуировка распятия или кинжала под левым глазом. От него исходила опасная энергия, бьющая через край. Вся кожа была в шрамах. Ростом семь футов, так мне показалось. Похож на валун, обретший сознание после того, как его искупали в живой воде. Он будто бы прилагал большие усилия, чтобы выглядеть так пугающе. И одну руку он держал за спиной. Я гадала, нет ли в ней оружия.

– Вы не Кристина, – проговорил он.

Он был британцем. Кокни. Или, может, из Эссекса.

– Простите, – ответила я. – Нет. Я не она.

– А где она?

– Ее тут нет.

Я не хотела говорить ему, что она умерла. Не хотела с ним вообще разговаривать.

Мужчина улыбнулся. Довольно застенчиво.

– Передайте ей, что заходил Фрэнки. Скажите, она была права. Была права насчет всего. Передайте ей от меня спасибо. И это тоже ей.

Он вынул руку из-за спины и протянул мне. У меня душа ушла в пятки, будто я шла по горбатому мосту. Но когда я увидела, что в его руке, то рассмеялась от облегчения. Это был огромный пакет с мармеладными мишками.

– Она сказала, что любит сладости, – сказал он, широко улыбаясь. – Ананасовые мишки – ее любимые. Там такие тоже есть. Просто в благодарность.

– Ясно, – ответила я. И собралась было сказать ему правду про Кристину, но он уже отвернулся. – Спасибо, – сказала я.

И, когда металлические ворота со стуком закрылись за ним, почувствовала себя виноватой за то, что судила по внешности. Я услышала, как хлопнула дверца машины. А затем зазвучала электронная музыка, похожая на громкое биение сердца.

La vida imposible

Я вышла в интернет.

Я взяла с собой в поездку ноутбук. Ему лет десять, на нем наклейка «Харлей-Дэвидсона». Раньше он принадлежал Карлу – наклейка добавляла щепотку опасности в его размеренную жизнь инженера, – так что поменять этот компьютер на новенький казалось мне предательством. Хотя у Карла никогда не было мотоцикла.

Я напечатала в поисковике «Кристина ван дер Берг».

Увидела статью на вебсайте «Diario de Ibiza», о которой говорил таксист Пау. Когда я перевела статью, в глаза бросились слова «исчезла, предположительно утонула». Кристина забронировала ночное погружение в «Атлантис Скуба» и не вернулась. Альберто Рибаса вызвали на допрос, но отпустили.

Я добавила слово «медиум» и обнаружила лишь одно упоминание, касавшееся торговых рядов на рынке Лас-Далиас, так что вновь вернулась к результатам только по имени.

Всплыло несколько фактов. По большей части они касались ее певческой карьеры в гостинице «Buenavista» в Санта-Эулалии много лет назад. Вот ее фото в ночном клубе «Ку» в 1986 году, вот еще одно, вместе с Фредди Меркьюри, но явно в ту же ночь, что и снимок на стене. Это была, видимо, вечеринка на сорок первый день рождения Фредди в отеле «Пайкс», и Кристина поздравляла его вместе с несколькими другими местными артистами, которые выступали в ту ночь. На ней была шляпка-котелок, как у Салли Боулз в фильме «Кабаре». Тот самый отель, обнаружила я, где поп-группа «Уэм!»²⁶ снимала клип к синглу «Клуб Тропикана» незадолго до этого. Все это казалось весьма гламурным.

Я ощутила гордость за Кристину, когда продолжила поиски. На странице английского «Инстаграма»²⁷ пользователя «Ибица Ностальгия» она с запечатлена с другом в ночном клубе «Глориз», 1981 год.

Такой примерно Кристину я и помнила, разве что тут она была чуть ярче накрашена и с более пышной прической. Затем фотография, на которой уже видна седина, в «Diario». Она стояла с двумя знакомыми, держала плакат, на котором по-английски было написано: «НЕФТИ – НЕТ». Статья на испанском, но я запустила ее в электронный переводчик, и оказалось, что в ней говорится о протестах 2014 года в городе Ибице против шотландской нефтяной фирмы, которая собиралась добывать нефть у берегов острова. Эти планы, как я обнаружила в других статьях, не сбылись, потому что протесты были слишком сильны. Десять тысяч человек маршировали по улицам города. То же число людей протестовало против гольф-клуба в Кала-д'Оре несколько лет назад. Еще одно упоминание о ней в связи с протестами против гостиницы в Кала-Льонге.

Я попробовала искать иначе. Написала «Альберто Рибас». Обнаружила упоминание о нем в блоге под названием «Странствующий скептик», в статье «Ученые, которые сбились с пути»:

Альберто Рибас. Этот когда-то уважаемый морской биолог закончил факультет океанографии в Университете Виго, преподавал в США в Калифорнийском университете, а затем и во многих других испанских и южно-американских университетах.

Он одним из первых привлек внимание публики к опасности микропластика в океане, написал несколько книг на разные темы: от водорослей и морских черепах до экосистем коралловых рифов. Его серьезно дискредитировала статья о Posidonia oceanica, подводных полянах морских водорослей возле Форментеры у берегов Ибицы. В статье говорилось, что эти водоросли живут как единый организм уже более 100 тысяч лет благодаря некоему «загадочному, эфемерному присутствию под водой, которое время от времени проявляется в аномальном свечении с необычными свойствами, никак не связанном с водорослями и, похоже, имеющем внеземное происхождение».

Из-за убеждения Рибаса в том, что некая внеземная сила живет в Средиземном море, в 2016 году ученого выгнали из Международного общества морской биологии, он потерял работу в Университете Балеарских островов в Пальме, на Майорке, после того как независимые исследования не нашли никаких подтверждений его заявлениям. Однако доктор Рибас продолжал настаивать на своем и даже самостоятельно опубликовал книгу «La vida imposible», «Невероятная жизнь», утверждая, что у него есть доказательства существования многочисленных форм жизни, которые ученые считают «невозможными» для планеты Земля, и все они преимущественно населяют Балеарские острова.

«Ну ладно», – подумала я. Безумец. Один из тех безумцев, о которых мне говорил таксист. Может, Кристина тоже сошла с ума и, может, поэтому оставила мне – фактически незнакомке – свой дом.

Поиски Альберто Рибаса привели меня на сайт «Атлантис Скуба».

Я нажала на ссылку и увидела два флажка: испанский и британский. Нажала на британский и оказалась на англоязычной версии сайта с красивой фотографией: два дайвера плавают в кристально-чистых водах.

«Оставьте ваши заботы на суше и исследуйте другой мир, – предлагал сопровождающий картинку текст. – Иную вселенную, полную естественной красоты и чудес. Умиротворение…»

Я увеличивала другие картинки. На них были люди в снаряжении для дайвинга на лодке. Среди них оказалась и Кристина.

Она стояла рядом с пожилым бородатым мужчиной. Я узнала его: тот самый пират с оборота книжки. Сам Альберто. Он по-прежнему выглядел так, будто создан для моря. Он широко улыбался, как и Кристина. Но было в его взгляде что-то неуловимо зловещее. Не знаю почему, но мне было неприятно разглядывать его. Картинки сопровождал текст о важности охраны океана. Я листала другие фотографии, испытывая странное чувство, от которого сохло во рту.

Флуоресцентное подводное существо, дайвер направляется в пещеру, осьминог, мурена, еще один дайвер плавает возле потерпевшего кораблекрушение судна «Дон Педро», текст, объясняющий, что корабль затонул в нескольких километрах от порта Ибицы в 2007 году, оранжевый морской ерш, плывущий в коралловом рифе.

И вдруг целые заросли. Подводная поляна морских водорослей. В прозрачнейшей чистейшей воде, сквозь которую преломляются лучи солнца, плывет косяк серебряных рыбешек. Вполне возможно, это была самая прекрасная фотография, что мне доводилось видеть. Мной овладело какое-то трудноуловимое чувство. Отличное от страха. Но близкое ему. Может, удивление. Магнетическое, сильное.

Я ненадолго перевела взгляд на экран телевизора: на нем храм, в котором прятали Святой Грааль, рушился вокруг Шона Коннери и Харрисона Форда, и я вернулась к компьютеру. Щелкнула, чтобы увеличить фото, и тут увидела нечто необычное. Маленькое, трудноразличимое. Крошечный золотой предмет в водорослях.

Я увеличила снимок еще.

И тут на меня накатил ужас. Я сижу одна в этом новом доме, на новом для меня острове, в милях от всего, к чему я привыкла, тут банки из-под оливок самопроизвольно наполняются водой и цветы возникают из ниоткуда. А теперь это. Происходит что-то определенно странное. Я не могу подсчитать вероятность, но она явно очень мала. И все же вот он, этот образок, лежит на дне моря. Что-то, что я ощущала как подлинно принадлежащее мне. Качество изображения было столь хорошим, что я видела не только цвет цепочки, но и самого святого Христофора на образке.

Я ни капли не сомневалась, что это тот самый образок, который я подарила Кристине в 1979 году, в то самое Рождество, и он сиял, как потерянная надежда.

Прошу, держитесь подальше от мистера Рибаса

Полицейский, мужчина неопределенного возраста, сидел за своим столом в безукоризненно отглаженной защитного цвета рубашке с коротким рукавом, уткнувшись взглядом в письмо Кристины. Он жевал резинку, пока читал его. На его хмуром лбу блестел пот.

Видно было, что он сдерживает эмоции. Весь был как сжатый кулак.

– Я знаю, что вы все еще расследуете исчезновение Кристины, и решила, что это поможет вам продвинуться в поисках. Хотя тут и немного информации.

Он едва заметно кивнул. Что-то прорычал про себя. Затем заговорил со мной на грубой смеси английского и испанского.

– Es verdad²⁸. Немного.

– Но тут говорится, что она знала. Знала, что погибнет… Это должно быть важно. И еще я должна сказать вам, что видела в воде медальон. На фотографии в интернете. Это я подарила его ей. Образок со святым Христофором.

Полицейский взглянул на меня. Скупой на слова и эмоции. У него была круглая бритая голова без бороды. Ничего не отражалось в его усталых глазах.

– Cuándo?

– Извините?

– Когда?

– Не понимаю.

Я почувствовала, что он зашел в тупик. Он пробормотал что-то про себя на испанском. Затем спросил:

– Когда вы подарили ей медальон?

Он задал вопрос неохотно, как подают мелочь попрошайке.

– В тысяча девятьсот семьдесят девятом году.

Он посмотрел на меня непонимающим взглядом.

– Сорок пять лет назад, – пояснила я. – Я подарила ей его сорок пять лет назад. И, судя по фотографиям, с тех пор она все время носила его.

Я не люблю полицейские участки. В них вечно чувствуешь себя виноватой.

Он вздохнул и дал понять, что я зря трачу его время. Может, ему было стыдно, что полиция так и не выяснила, что именно случилось с Кристиной. А я очень жалела, что так плохо знаю испанский, из-за чего выгляжу наивной пожилой туристкой.

– Где этот снимок?

– На веб-сайте. «Атлантис Скуба».

Что-то сверкнуло в его глазах, когда я это сказала.

– «Атлантис Скуба»?

– Sí. Да. Sí. Фирма, которой владеет Альберто Рибас. Думаю, Кристина хорошо его знала.

– Хм. Альберто Рибас. – Он глубоко вздохнул: – Pues²⁹. А вы видели… что-то еще?..

Я не собиралась рассказывать ему про самонаполняющиеся морской водой банки из-под оливок или цветы, вырастающие из ниоткуда.

– Нет.

– Ладно.

Последовала долгая пауза. На мгновение показалось, что он скажет что-то еще. Его губы вздрогнули, как яйцо, из которого вот-вот вылупится птенец, но он ничего не произнес.

– И это все? – удивилась я вслух.

Полицейский взглянул на меня сурово. Я попробовала более мягкий подход. Так общаются с обедающим гризли, на которого случайно наткнулись в лесу.

– Просто я очень беспокоюсь за свою подругу. Я понимаю, что до сих пор нет определенности в том, как она погибла, и знаю, что вы пытаетесь это выяснить…

– Вы гость на этом острове. И важно помнить… Этот остров не так легко… – Он подыскивал слово на английском и наконец выбрал: – Увидеть… Вы можете видеть… пляжи… пальмы… можете проезжать на машине мимо дискотек или ресторанов. Но вы никогда не будете смотреть так, как смотрит на все это коренной житель Ибицы. Итак. Спасибо за вашу помощь, сеньора. А теперь прошу, предоставьте вести расследование нам. Наслаждайтесь своим отпуском.

Он отложил письмо в сторону и уткнулся в компьютер.

– Вам еще нужно письмо? – спросила я.

– Sí.

– Ясно. Ладно.

Я собиралась попросить у него сделать копию, но ощутила, что достигла предела разрешенных вопросов.

Мое время определенно вышло. Но когда я уже покидала этот душный кабинет – даже нажала ручку на двери, – полицейский откашлялся:

– О, и, сеньора, прошу, держитесь подальше от мистера Рибаса.

Я повернулась и кивнула.

И на тот момент именно так я и собиралась поступить.

Ангедония

Я старалась забыть об этой детективной истории, хотя бы на время выйти из роли мисс Марпл. Так что я принялась делать то, что делают все британцы на средиземноморском острове.

Я начала гулять и развлекаться.

И на первый взгляд, это был очень приятный отдых.

Я увидела маяк в Портиначе.

Отправилась к соляным озерам в Сес-Салинес и прогулялась по пляжу Эс-Кавальет, стараясь не слишком-то заглядываться на загорающих там нудистов.

Я последовала рекомендациям Кристины и прогулялась пешком от Кала-Сан-Висенте по старой тропе пилигримов до пещеры Танит вверх по крутому холму и чуть не сдохла. Я присоединилась к маленькой туристической группе, взяла веточку розмарина и оставила ее в дар богине, символ которой видела на руке Розеллы. Почувствовала себя слегка нелепо, когда положила это подношение на маленький алтарь в пещере.

Я прошла по разводному мосту XVI века и затерялась среди узких улочек Дальт-Вилы.

Видела человека на скейтборде, рядом с ним трусила его собака. Видела пестро одетых завсегдатаев клубов. Людей, катающихся в картинге. Гуляющих по холмам туристов. Хиппи, бьющих в барабаны на закате.

Глазела на пальмы.

Ела хлеб с оливками и айоли.

Попробовала творожно-мятный пирог, который называется flaó.

Купила огромный рожок мороженого в форме цветка.

Увидела дорогие многоярусные яхты и маленькие парусные яхты.

Поездила по округе.

Увидела холмы, лошадей, пляжи, сады, церкви, соляные болота, песчаные дюны, пещеры, бухты, утесы, сторожевые башни.

Увидела старый заброшенный ночной клуб семидесятых годов, теперь покрытый граффити и заросший лианами.

Увидела огромные солнечные часы и дикий пляж в Кала-Льентия.

Наслаждалась тишиной среди сосен на пике Сан-Талайя.

Увидела зимородка.

Всюду было прекрасно.

Как минимум по большей части.

Но я чувствовала пустоту.

Это было привычное чувство – привычное отсутствие чувства.

Ангедония.

Я была в тупике.

Видишь ли, проблема в следующем: я искренне верила, что я плохой человек и не заслуживаю счастья.

Я стала тем, кем себя считала. Ужасным человеком. Когда считаешь себя плохой, заканчиваешь плохими поступками. А я ощущала себя плохой с тех пор, как погиб Дэниел. Он умер в субботу, и меня с ним не было. Он досмотрел «Супермена–2» по телевизору и ушел на улицу в дождь. Перед этим он просил меня отвезти его в город. Отец был в пабе, куда он захаживал в те дни каждый вечер субботы. А я не поехала в город, потому что шел дождь и вообще не хотела отвлекаться. Так что Дэниел обиделся и поехал на велосипеде, а я осталась листать каталоги. Я разглядывала фены, когда мой сын свернул на Рэгби-роуд и врезался в фургон.

Так что это все я. Я виновата. Всего этого могло бы не случиться, скажи я просто: «Погоди, Дэниел, я только возьму зонтик, и мы пройдемся по магазинам вместе». Эта вина поселилась в моей душе и убедила меня, что я плохая по своей сути. А когда веришь в это, ведешь себе соответственно. Так же как Супермен знает, что он тот, кто спасает людей, падающих в Ниагарский водопад, а потому продолжает совершать хорошие поступки, я была той, кто позволил самому любимому человеку на свете погибнуть.

Не пойми меня неправильно. Способность виноватить себя развилась у меня задолго до гибели Дэниела. Я всегда была склонна к чувству вины, даже когда была маленькой, ходила в католическую школу Святого Катберта и носила образок со святым Христофором. Если в детстве ты окружена святыми, легко чувствовать себя грешницей. Учительница как-то сказала мне: если молитвы не достигают Бога, это все потому, что им мешает твой грех. А мои родители, которые хотели мальчика, всегда обращались со мной так, будто я недостаточно хороша. Но смерть Дэниела укрепила во мне чувство вины, сделала его моим главным качеством. Которое я была вынуждена ощущать постоянно.

И вот спустя несколько лет после смерти Дэниела, но все еще десятилетия назад, я сделала еще кое-что. Я изменила мужу. Я никогда никому не рассказывала об этом, а уж Карлу-то и подавно. И после его смерти эта вина во мне только росла.

Эйден Дженкинс. Мистер Дженкинс. Учитель истории, он преподавал в школе еще до твоего поступления. Недавно разведенный, он флиртовал со мной в учительской, на парковке и в коридорах. Он чувствовал хаос внутри меня. Чувствовал, что меня тянет в разные стороны и я могу совершить что угодно, стоит меня только подтолкнуть. Так что я флиртовала в ответ. Это было столь же захватывающе, сколь и ужасно. И чем больше я винила себя за плохое поведение, тем ближе подходила к краю. А потом в какой-то судьбоносный момент мы столкнулись с ним в кладовке.

Так все и началось.

Мы таились, творя нечто немыслимое среди гор тетрадок и рядов степлеров, лишних экземпляров «Обитателей холмов» и «Дивного нового мира»³⁰. А затем это повторилось. Ему нравилась театральность происходящего. Это клише. Воплощение фантазии «учителя занимаются сексом в кладовке».

(С тех пор бумага для меня всегда пахнет грехом.)

Ничему нет прощения, кроме чувств. Испанский поэт Федерико Гарсия Лорка считал величайшим наказанием страсть, о которой нельзя заявить во всеуслышание. И в тот краткий миг своей замужней жизни я сгорала от страсти. Не по Эйдену Дженкинсу даже. Я искала выход. Искала что-то, что не было горем. Я чувствовала, что Карл покинул меня, хоть и остался рядом. Порой он винил меня. Между нами будто бы простирались десятки тысяч миль, хоть мы и сидели с ним на одном диване. Мне нужен был воздух. Что-то. Что угодно, чтобы не чувствовать себя одинокой, в ловушке.

А Эйден был свободен и красив, и когда он говорил, казалось, его голос отдается во мне эхом. Я осязала это кожей. Словно электрический ток, так он меня возбуждал. Он был довольно прямолинеен. А я была эгоистична и подавлена и не справилась с этой ношей. И повела себя как дура.

Я рассказываю это, чтобы помочь тебе.

Порой, чтобы помочь, мы должны отказаться от желания нравиться.

Поэтому я говорю тебе: ты мне нравишься, ты был хорошим учеником, ты всегда был добр со мной и своими одноклассниками. Я помню, что в тебе сочетались уверенность и робость. Ты никогда не боялся поднять руку, если знал ответ. И не стеснялся, хотя все хихикали, считая тебя любимчиком учительницы, когда ты по памяти называл первые тридцать цифр числа пи после запятой. Но ты был кротким. Ты склонял голову, ты извинялся, когда этого не требовалось. Ты извинялся за то, чего не делал. Я всегда находила странным, когда люди так себя ведут. Это вроде как допущение, что всех в мире есть за что винить.

Твое письмо было искренним. И я хочу, чтобы ты знал: ты нравишься мне настолько, что я готова пожертвовать своим благоприятным образом в твоих глазах. Я хочу быть честной с тобой и признать свои ошибки, чтобы ты простил себя за свои.

Ты написал мне, что подвел свою девушку и она рассталась с тобой. Довольно туманно, но этим уже все сказано. Трудно быть молодым и несовершенным, особенно в таком судьбоносном возрасте. (Разумеется, любой возраст судьбоносный, ведь люди всегда остаются людьми, просто мы меняем предпочтения, как мебель, когда хотим больше пространства.) Сожаления хороши тем, что я больше не сужу других слишком строго. У каждого человека на планете есть обстоятельства и ситуации, которые мы не видим во всей их полноте. Мы все – тайны, даже для самих себя. Мир может ожесточить нас множеством разных способов, включая не самые очевидные. Человек может казаться умным и успешным, носить галстук, улыбаться, иметь яркую жизнь, завидное образование и все равно в глубине души слышать, как отец орет оскорбления ему в ухо, пока он пьет, или играет в казино, или как-то иначе пытается разделаться со своей болью, неспособный вырваться из этого замкнутого круга.

Я хочу сказать тебе, что в какой-то момент любой человек – буквально любой – кого-то подводит. Может, он делает это не в духе какой-то мыльной оперы, как это получилось у меня, в кладовке, но миллионом различных способов. Однако, если серьезно, я чувствую себя особенно виноватой. Я не только ощущаю на себе груз ответственности за смерть сына – я была неверна единственному мужчине, которого любила.

Как бы то ни было, я никогда не позволяла себе удовольствия после этой измены. Или даже во время нее. Я истощила свои ресурсы, решила я. После я закрывала глаза в этой кладовке и видела окровавленное лицо Дэниела, растянувшегося на асфальте, – будто моя душа решала уравнение, превращая «плюс» в одной части равенства в «минус» на другом его краю. И на протяжении многих лет на каком-то глубинном уровне я запрещала себе испытывать любое удовольствие. Даже самое невинное.

Полагаю, разница в том, что одно дело – не чувствовать удовольствия, пока сидишь на диване дома, и совсем другое – совершая действия, от которых удовольствия ждешь. Я никогда прежде не бывала в подобном месте, где удовольствие более ожидаемо, чем на этом испанском острове.

Счастье в июне на Ибице столь же обычно, как уравнение на уроке алгебры, но я не могла его ощутить.

Я тосковала по Карлу. Тосковала по Дэниелу. Тосковала по той, кем была когда-то, десятилетия назад. По человеку, которого знала Кристина. Который никогда не упивался собственным горем.

Я гадала, существует ли еще та я. Гадала, найду ли я ее когда-нибудь.

Рынок хиппи

«Съезди в Лас-Далиас, на рынок хиппи… передай привет моей подруге Сабине».

Так говорилось в ее письме. И, поскольку мне больше нечем было заняться, я так и поступила.

На рынке была толпа. Таким я представляла себе Сан-Франциско в 1967 году. Множество людей с широко распахнутыми глазами. Воздух напоен ароматами. На прилавках продают украшения с Бали (включая «целебные браслеты из опалов»), индийские сари, белые туники, красно-черные юбки фламенко. Кто-то предлагает погадать на таро. Кто-то играет песни Джони Митчелл³¹ и курит. Я заметила еще один прилавок, с грудой одежды. Наряды были очень яркими. Такие носила Кристина. Я уставилась на крашенный в технике узелков купальник. Я забыла взять с собой купальник. Задумалась, как бы я выглядела в этом. Уморительно, полагаю. Но затем я купила его, главным образом для того, чтобы спросить, где найти Сабину.

– Там, – ответил дружелюбный юноша за прилавком.

Он указал на женщину, которая сидела за столиком, а вокруг были расставлены картины – пейзажи Ибицы. Женщину частично скрывала тень от рыбацких сетей, свисавших над ее прилавком, но она все равно выглядела сногсшибательно. Пышные седые волосы с вплетенными в них цветами, длинное белое свободного кроя платья и по семьдесят браслетов на каждом запястье.

Сабина говорила по-английски с мягким немецким акцентом, порой так медленно, что я задумалась, не пребывает ли она в перманентной медитации. Порой она даже закрывала глаза. Мне очень хотелось сесть. Мои ноги избавились от варикоза, но не привыкли к детективной работе.

– Кристина была особенной, – начала она.

– Да. Да, такой я ее и помню, мне тоже так кажется.

Она задержала на мне взгляд, улыбаясь немного печально. Мне показалось, что я что-то упускаю.

– Некоторые люди сияют, – продолжила она с глубокой и загадочной искренностью.

– Особенно в такую жару.

К счастью для Сабины, она, похоже, не расслышала мою неловкую шутку.

– А Кристина сияла особенно ярко. Она сияла как богиня. Греческая богиня. В этом была беда.

– Беда? – переспросила я.

Ее глаза широко раскрылись, она наклонилась ко мне и ответила:

– Сиять опасно. Это привлекает ворон. А у нее был дар. – Последовал долгий медленный вдох. – Особая способность. – Выдох. Еще вдох. Будто бы она сама изобрела дыхание и теперь хвасталась этим. – Талант.

– Талант?

– Помогать людям.

Я вспомнила того парня, что пришел к ее дому. Моему дому. Да неважно. Верзила с выбеленными волосами и татуировкой на лице, который хотел подарить Кристине пакетик с мармеладными мишками.

– Что вы имеете в виду под особой способностью? Какой способностью она обладала? Пением? Она очень красиво пела. Это я помню.

Сабина вдохнула и выдохнула, вдохнула снова. Ее паузы раздражали. А может, все дело было в жаре. Может, это жара бесила, и из-за нее все вокруг начинало бесить. Даже я сама.

– Она предсказывала.

– Предсказывала?

Сабина указала в дальний уголок рынка.

– Она сидела там и предсказывала людям будущее.

– Ах да, для туристов, – вспомнила я, что сказала Розелла.

– Нет. Это был не фокус для туристов. Она действительно могла видеть будущее.

Я пыталась не выглядеть и не звучать удивленно или, наоборот, недоверчиво. Я понимала, что говорю с той, что сама склонна к… как бы это выразиться… эксцентричным убеждениям. Но я была учительницей математики до мозга костей. Мне требовались логика, улики, алгебраические доказательства. Я вспомнила книгу на Кристининой полке. «Полное руководство по обретению силы медиума. Том 8». Вспомнила странную беседу с таксистом в первый день. Его слова отозвались во мне: «На этом острове происходит всякое… Большинство этого не замечает. Это непросто… объяснить».

Я вспомнила, как его машина отъезжала от дома Кристины, будто комар, которого отпугнул запах цитронеллы. Вспомнила воду в банке из-под оливок.

«Жара, Грейс, – сказала я себе, – это просто жара. От нее тебе нехорошо. Твои лодыжки отекают, а мозг начинает чудить».

– Она начала заниматься этим всего четыре года назад и быстро увлеклась… Я познакомилась с ней давно, на митингах против гольф-клуба в природном заповеднике Кала-д'Ор. А затем мы протестовали против гостиницы…

– Какой?

– Новейшей гостиницы «Восьмое чудо» в Кала-Льонге, с ее дочерью.

– Ах да, – вспомнила я билборд через дорогу от ее дома. – Я видела рекламу.

– Это единственное, в чем они были заодно. В вопросах защиты природы. Кристина всегда очень трепетно относилась к природе. Она была лесной девчонкой. Но потом все изменилось. Она изменилась.

– Как изменилась?

– Даже лицо. Она все время стискивала зубы. И смотрела в пространство. Я думала поначалу, что у нее депрессия. Но затем она начала предсказывать. События, которые действительно случались.

– Ясно.

– На этом острове много провидиц, медиумов и гадалок на картах таро, но с ней никто не сравнится. Поэтому у нее появились враги. Пошли слухи. В итоге к ней тянулась очередь отсюда туда.

Сабина махнула куда-то в сторону узкого ряда, где было место Кристины. Там продавались ловцы ветра и странные сосуды для курения.

– Она могла предсказать человеку будущее, просто глядя ему в глаза. Она сказала мне, что мне нужно слетать домой и навестить отца. Я полетела в Лейпциг и провела с ним день, а на другой он умер. Этому нет разумного объяснения. Но это была не единственная проблема.

Это было трудно переварить. Я просто оставила этот факт, словно забытый чемодан, и принялась разглядывать одну из картин Сабины. Огромная скала в океане. Та, которую я уже видела с самолета. Образ был мрачный и загадочный.

– Эс-Ведра, – произнесла она медленно.

– Да. – Я вспомнила, что мне рассказывала Розелла.

– Прекрасная. Но проклятая. Ее хотят уничтожить.

– Кто хочет?

– Планируют окультурить. Построить на ней гостиницу. Уничтожить всю дикую природу. Люди против.

Она дала мне флаер из стопки на столе. Он был весьма незамысловат. Просто напечатанный на зеленой бумаге текст на испанском.

– Это протест. Против тех, кто это допустил. В четверг. Встречаемся возле кафе «Mar y Sol»³² в центре Ибицы. Приходите. Кристина помогала его организовать.

– Ох, это… ох, я… да, пожалуй… – мне не хватало духу согласиться. Тут я вспомнила, зачем я здесь: – А была еще какая-то проблема? У Кристины?

И у меня возникло такое чувство, которое часто меня посещает, когда я занимаюсь математикой: ответ на поверхности, и ты знаешь, что он существует, он уже в твоей голове, но только формируется и пока еще не до конца осознан.

Снова размеренное, медленное дыхание. Сабина в задумчивости закрыла глаза. Я гадала, не уснула ли она.

– Альберто Рибас… – произнесла она на третьем выдохе. – Вот кого надо спросить.

– Думаете, он виноват в ее смерти?

– Она предсказала свою смерть. Но не знала, кто ее убьет. Полиция говорила с Альберто и отпустила его. Однако…

Сабина посмотрела на меня после этого «однако». А затем выдала:

– Думаю, он единственный человек, который действительно знает, что с ней случилось.

Я кивнула. Поблагодарила. И, уже уходя, все вспоминала свой образок на дне моря. Я знала, что ни за что не покину остров, не поговорив сначала с Альберто Рибасом. Так что, сев в машину, я напечатала «Атлантис Скуба» в телефоне. Но спутниковая навигация не знала такого места. Мне просто выдали список центров для дайвинга. «Дайвстар Ибица». «„ОркаСаб“, Ибица, центр дайвинга». «Centro de Buceo „SCUBA“»³³. «Анфибиос Ибица». Но никакого «Атлантис Скуба».

Тогда я напечатала «Кала-д'Ор» и поехала на юг.