Read the book: «Медведь на службе его императорского величества»

Гвардия

Федор тяжело поднялся на задние лапы в липком, дрожащем мареве Сытного рынка. Над ним вились мухи. Он неуклюже переминался под фальшивый, надрывный мотив «Камаринской», который хрипло выводила старая цыганка Злата, оседлав перевернутое ведро.

Окружившая их толпа таращилась и гоготала, бросая в засаленную кепку медные пятаки.

Люди расступились, пропуская вперед хорошо одетую пару. Федор взрычал громче в такт музыке, скалясь на чужаков. Женщина в светлом платье с интересом смотрела представление и что-то тихо говорила сопровождающему ее мужчине в шляпе-котелке.

«У этих денег вдосталь, — думал зверь, выплясывая на задних лапах. — Отвалят много. Авось сегодня и мясной требухи перепадет».

И правда: мужчина сунул руку во внутренний карман и вытащил золотой червонец. Монета ослепительно блеснула полированным боком на скупом летнем солнце. Цыганка оборвала песню и, как завороженная, потянулась к деньгам. Но мужчина бросил червонец прямо в медвежьи лапы. Урони он монету — ищи-свищи потом, не найдешь. Федор изловчился и поймал тяжелый кругляш неуклюжими пальцами, тут же прижав его к грязной груди.

Незнакомец бесстрашно шагнул к нему вплотную, отстегивая от ошейника тяжелую цепь, глубоко впившуюся в медвежью шею.

— Твои способности нужны Империи, — сказал он низким, лишенным эмоций голосом. — Будешь служить в гвардии.

Федору показалось, что он ослышался. Может, он спит? Или это западня?

— Я его забираю, — бросил мужчина цыганке. Та бухнулась перед ним на колени и заголосила на одной ноте, причитая об украденном кормильце. Мужчина кинул ей горсть золотых монет. Они со звоном покатились по горячей пыли. Цыганка, не вставая с колен, поползла за ними следом, мгновенно забыв о медведе.

***

Первым делом его спровадили в гарнизонную баню на заднем дворе. От густого пара, пахнущего дегтярным мылом и распаренным веником, перехватило дыхание.

— Оборачивайся человеком! — приказал ему благодетель, граф Шеншин, стаскивая с себя перчатки.

Федор послушался. Кости заныли почти забытой сладкой мукой, суставы захрустели, выворачиваясь под неестественным углом. На широкой дубовой лавке вместо огромного косматого зверя остался сидеть тощий, бледный юноша лет пятнадцати-шестнадцати. Его выпирающие ребра и острые ключицы покрывала гусиная кожа, а руки-ветки были испещрены черной коростой старых мозолей от хождения на четырех лапах.

— Говорить не разучился? — Граф протянул ему жесткую, еще сырую после прачечной солдатскую рубаху.

— Н-нет, — хрипло выдохнул Федор, сам пугаясь своего изменившегося голоса.

Поселили его в солдатской казарме Измайловского полка. Здесь было сыро, душно и пахло прелыми портянками и дешевым табаком. У него была своя койка — узкая, со скрипучей панцирной сеткой. Накрываться приходилось тонким колючим суконным одеялом. Под голову полагался туго набитый соломой валик. Но после ночей на улице, проведенных в куче гниющей соломы, эта койка казалась Федору верхом удобства.