Read the book: «Эхо Торны, или Секреты маленькой панночки»

Глава 1

Цепляйся, дурочка!

— Врёшь ты всё! Городская, а врать здоровая! Не умеешь ты плавать! — Витька, самый старший из деревенских мальчишек, презрительно сплюнул в траву у мостков.

Жара стояла невыносимая. Воздух буквально плавился, пахло сухой полынью, а в траве одуряюще трещали кузнечики. Местные ребята постарше собирались на озере каждый день. Я же хвостиком ходила за ними, отчаянно пытаясь стать своей, но для них оставалась всего лишь чужой, изнеженной девчонкой из города.

— Умею! — я сжала кулаки так, что побелели костяшки. Мне было шесть лет, но отступать перед этой деревенской оравой я не собиралась. — Я в городе в настоящем бассейне плавала! Хочешь, на спор до той стороны доплыву? Прямо сейчас!

Ребята дружно загоготали. Озеро в Торне было небольшим, но обманчивым. Посреди скрывалась пугающая глубина. Старожилы говорили, что у него двойное дно, усеянное острыми затонувшими корягами. У самых мостков густой стеной стояла осока — её жёсткие, похожие на пилы листья резали кожу как бритва.

Разумеется, плавать я не умела. Правда, за месяц до этого я на спор «переплыла» огромную лужу в своём городском дворе. Испачкалась тогда как чёрт, и мама в наказание заставила меня саму стирать шорты и футболку в тазике. Но тот случай только добавил мне спеси: как же, я ведь уже умею плавать!

Но это было в городе, а здесь, в деревне у бабушки в Белоруссии, внутри меня включилось такое бешеное упрямство, что я напрочь забыла про страх. И хоть озеро всё же пугало меня, не успел никто на берегу и глазом моргнуть, как я зажмурилась и с разбегу прыгнула прямо в воду.

Я отчаянно забила руками и ногами, поднимая тучи брызг, и изо всех сил рванула вперёд. Вода мгновенно залила уши, рот, дышать стало нечем, силы таяли, а дна под ногами уже не было. Моё платье намокло и тяжёлым камнем тянуло вниз, к коварным придонным корягам. Но внутри закипала дикая, злая обида: «Всё равно докажу! Всё равно переплыву!»

На берегу смех мгновенно оборвался. Девчонки завизжали, мальчишки забегали по мосткам, поняв, что городская дурная девчонка реально тонет.

И тут вода рядом со мной шумно взорвалась. Влад — парень с удивительно синими, как васильки, глазами, который мне уже давно втайне очень нравился, — мгновенно оценил ситуацию. Он был неместный, как и я, приезжал в Торну только на лето, к своей двоюродной тётке. Мне казалось, что у нас есть что-то общее, к тому же он никогда не дразнился, как Витька.

Влад схватил огромную чёрную тракторную камеру, которая лежала на берегу, прыгнул в воду и поплыл ко мне, толкая резину перед собой.

— Цепляйся! Цепляйся, дурочка! — истошно кричал он, захлебываясь и толкая скользкий борт камеры прямо мне в руки. — Руками хватайся, кому говорю!

Я инстинктивно намертво вцепилась в спасительную чёрную резину. Влад, тяжело дыша, развернул камеру назад. Мысль о том, что меня спасает именно он, даже сквозь страх отзывалась в груди робким, тёплым чувством. Но я упорно делала вид, что вполне могу сама доплыть, и вообще...

Вот только камера вместе со мной была слишком тяжёлой. Нас сносило ветром в сторону, как раз туда, где росла острая как бритва осока. Я с трудом держалась, Влад, отплёвываясь, тащил меня буксиром, но ветер не давал ему грести. Опасность приближалась...

Поняв, что нас сейчас затянет в заросли, пацаны на берегу наконец-то опомнились. Витька первый прыгнул в воду с мостков, остальные бросились за ним. Они перехватили камеру у самой кромки осоки и дружно вытащили нас на берег.

— Ты что, совсем чокнутая? — закричал на меня Витька, едва мы выбрались. — А если бы ты утонула, что бы мы сказали твоей бабушке?

Влад стоял рядом, тяжело дыша, с его мокрой, светлой чёлки ручьями стекала вода. Он смотрел на меня с укором. И тут я разозлилась. Что они там о себе возомнили?

— Я же говорила, что умею плавать, чего вы полезли меня спасать? Вас не просили вмешиваться!

Я стояла злая, чуть не плача, посреди травы, дрожа всем телом, с подола платья ручьями стекала вода. Ребята растерянно переглянулись.

— Слышь, Вить, а вдруг она сейчас опять в воду сиганёт? — буркнул кто-то из младших. — От неё же всего ждать можно.

— Нафиг надо, — Витька грозно зыркнул на меня, отжимая край своей мокрой майки. — Одну её тут оставлять нельзя. Ещё натворит чего, а нам отвечать. А ну пошли к бабе Полине, от греха подальше.

Всей этой мокрой, взбудораженной ватагой они окружили меня и решительно повели по пыльной дороге через деревню, прямо к нашему дому. Я шагала в центре этого «конвоя», гордо задрав подбородок, хотя зубы уже начали выбивать дробь. Влад шел чуть позади всех, катя рядом ту самую тракторную камеру.

Когда мы, мокрые и шумные, ввалились во двор, на крыльцо вышла бабушка Полина. Стоило её монументальной фигуре появиться, как гомонящая ватага детей мгновенно затихла. Бабушку в Торне безмерно уважали и втайне побаивались за её твёрдость характера. Баловаться нам она не давала.

— Это что ещё за парад? — её голос прозвучал тихо, но у мальчишек тут же втянулись головы в плечи.

— Она... она сама в озеро прыгнула! На спор! Чуть не утонула, мы ей камеру бросили! — начали наперебой оправдываться ребята. Влад, держа камеру, прятал взгляд и неловко ковырял босой ногой траву. Мне вдруг стало ужасно стыдно, что из-за меня ему тоже попадёт.

Бабушка строго смотрела на галдящих парней, и они тут же притихли:

— Чтобы я больше этих криков не слышала. Вы старшие? Старшие. Быстро марш по домам, а с завтрашнего дня, чтобы присматривали за ней лучше. Она ведь в гости приехала. Всё поняли?

Мальчишек как ветром сдуло. Влад уходил последним и перед самой калиткой на секунду обернулся, бросив на меня быстрый, ободряющий взгляд. Сердце у меня сладко ёкнуло.

Бабушка тяжело вздохнула, взяла меня за руку и повела в дом.

Внутри уютно пахло русской печкой, сушеными травами и печёным хлебом. На кухне сизыми волнами плавал дым от блинов. Бабушка вытерла меня насухо, укутала в тёплое одеяло, налила кружку парного молока и пододвинула огромную тарелку с блинами, которые буквально утопали в растопленном масле.

— Ешь, пловчиха, — ласково улыбнулась она и поцеловала меня в макушку, — и марш греться на печку.

Русская печь у бабушки была огромной, занимавшей чуть ли не половину дома. На её широкой со старыми мягкими одеялами лежанке можно было запросто спать в полный рост, и для меня это место всегда было самым лучшим на свете. Я забралась на эту тёплую высоту, с удовольствием вгрызаясь в блин.

Я понимала, что беззаботная жизнь для меня теперь закрыта и на озеро смогу ходить только под строгим присмотром, но совершенно не расстраивалась. Все мои мысли были заняты Владом и его поступком. Он совершил сегодня подвиг — спас меня.

Я видела в этом вселенскую связь, смотрела в окно и гадала: заговорит ли он со мной завтра после всего, что случилось?

А за окном жила своей жизнью деревня Торна — мир, который с каждым днём манил меня всё сильнее, несмотря на свои скрытые загадки и опасности, о которых я тогда ещё не знала...

***

Плавный, едва слышный толчок немецкого экспресса заставил меня моргнуть, стирая из памяти тепло бабушкиной печи, запах топлёного масла и детские думы о синеглазом Владе.

Торна растаяла. Я вернулась в реальность.

За панорамным окном поезда со свистом проносились безупречно подстриженные зелёные холмы Германии. В вагоне пахло дорогим кофе с корицей. На откидном столике передо мной лежала строгая кожаная папка — через несколько часов в Берлине у меня должна была начаться важная рабочая встреча.

Моя сегодняшняя жизнь состояла из правильных немецких глаголов, чётких бюрократических инструкций и безупречного европейского порядка.

Я опустила взгляд на экран ноутбука, где поверх рабочих отчётов была открыта всего одна пожелтевшая фотография — скан архивного документа, который недавно по моему запросу переслали мне из России. Именно она всколыхнула во мне воспоминания о моём детстве в Торне.

«Наградной лист. Лейтенант Иван Семёнович Шемякин. Отличился при подрыве 4 мостов и 8 вражеских эшелонов... разбито 28 рельсов, движение поездов врага остановлено на 119 часов...»

Я поймала своё отражение в оконном стекле: мой дедушка, русский парень из-под Брянска, партизан, взрывал мосты, рельсы и пускал под откос фашистские поезда. А его внучка спустя десятилетия, находясь в самом сердце Германии, свободно говорит на языке бывших врагов деда и мчится в немецком экспрессе на работу.

Какая странная ирония судьбы! Я горько усмехнулась.

Из семейных рассказов я знала, что мой дедушка встретил мою бабушку в партизанском отряде, в глухих лесах Белоруссии. Они поженились после окончания войны и прожили вместе долгую жизнь, но мои детские воспоминания упорно твердили: во всей этой истории была какая-то тайна, которую взрослые тогда очень тщательно от меня скрывали.

Именно это ощущение таинственности не покидало меня с детства и побудило начать разыскивать свои корни.

Я прикрыла глаза, и под мерный, усыпляющий стук колёс европейского экспресса меня снова утянуло в далёкое деревенское детство, где эта тайна впервые коснулась меня своим крылом...

Глава 2

Панночка пришла

Мы стояли у старого панского дома в Торне. Никакой «усадьбы с колоннами» там не было — перед нами высился мрачный, длинный, полуразрушенный барак из потемневших от времени досок и брёвен. Он находился на самом отшибе у реки недалеко от дома, где жили мы с бабушкой.

Всё пространство вокруг давно превратилось в заброшенную мусорную кучу, куда жители деревни тайком выбрасывали свои отходы. Под ногами хрустели осколки битого стекла, валялся какой-то вековой хлам и коряги, выброшенные рекой во время паводка. Место было грязное и по-настоящему страшное.

Вокруг развалин дикой стеной разрослась крапива в человеческий рост, а из трещин в грязных брёвнах лезли густые кусты бузины. Крыша у барака наполовину провалилась, обнажив гнилые балки.

— Не ходите, пацаны, — Ленка испуганно попятилась, кусая ногти и озираясь на угрюмые стены. — Взрослые увидят — точно убьют. Бабка говорила, тут призрак живёт и проклятие страшное. Пан, когда от большевиков убегал, своё золото закопал в самом далёком углу подвала. И заклятие наложил. Кто туда без спросу полезет — прямо там и умрёт. Сразу.

Мальчишки притихли. Витька, вчерашний заводила, презрительно сплюнул в сторону мусорки, но шаг вперёд сделать не решился. Да и мне стало жутко — из тёмных окон дома веяло болотной сыростью и столетним тленом.

Однако Влад, который после того случая на озере упрямо ходил со мной рядом, исполняя наказ бабушки Полины «приглядывать за городской», только хмыкнул, демонстративно перехватил поудобнее тяжёлую палку, подошел ко мне поближе, взял меня за руку и легко сжал мою ладонь. Пальцы у него были тёплыми и шершавыми.

— Не бойся, — тихо шепнул он мне. — Если что, я этому призраку палкой так вломлю. Враз пугать нас перестанет.

И тут одна из девчонок хитро прищурилась. Она повернулась ко мне, бесцеремонно потянула за рукав платья и зашептала на всю поляну:

— А с нами ничего не случится. Панночка же с здесь! Ей можно. Я от взрослых слышала, что панские сокровища только хозяевам и их родственникам открываются. Нам проклятие ничего не сделает, если Натку с собой взять. Идём, Натка? Тебе ведь не слабо? Или ты трусиха городская?

Все уставились на меня. Витька насмешливо прищурился, пацаны ждали. Я стояла в своих белых городских сандалиях посреди этой дорожной грязи и битого стекла, глупо моргая. Я понятия не имела, кто такой «пан» и почему все зовут меня «панночка». Но мне было ужасно важно доказать Владу и всей этой деревенской ораве, что я не трусиха.

— Найдем сокровища, обогатимся, — вдруг размечталась Ленка. — На свои деньги себе куртку синюю куплю. Вчера в райцентре на одной тётке видела. Ох и красивая куртка! Ну пойдем же! - она потянула меня за рукав.

— Пошли, — буркнула я и первая шагнула через заросший крапивой порог, прямо в темноту дверного проёма.

Всей оравой мы вошли внутрь. Из разбитых окон косо падали узкие лучи солнца. В них, точно в ловушке, безумно кружились миллиарды серых пылинок, похожих на пепел. Мы направились в сторону подвала. Пробираясь мимо гнилых, трухлявых брёвен, из которых торчали ржавые, загнутые гвозди, похожие на чьи-то когти, я чуть было не порвала своё платье.

Влад шёл впереди. Наконец мы замерли у входа в подвал. Лестница давно сгнила, оставив лишь провалившиеся дубовые ступени, уходящие прямо в чёрную бездну. Оттуда, из непроглядной, сырой темноты, на нас пахнуло могильным холодом, столетней гнилью и мокрой болотной землёй. Казалось, барак затаил дыхание и просто ждал, когда мы сделаем ещё один шаг.

— Ну что, панночка, — едва слышно, прошептал Витька, косясь на меня. — Вот твой фамильный подвал. Давай, веди. Или испугалась?

— Ничего я не испугалась, — так же шёпотом ответила я, хотя сердце уже готово было выскочить из груди.

Влад крепче сжал мою руку, шагнул на первую, самую верхнюю ступеньку и обернулся ко мне:

— Иди за мной след в след. Если что — беги назад.

Затаив дыхание, мы начали медленно спускаться. Влад осторожно нащупывал ногой следующее полусгнившее бревно, я шла следом, цеплялась за его плечо, а Ленка и остальные ребята испуганной цепочкой жались сзади.

Мы успели сделать всего три шага вниз, и темнота подвала уже готова была сомкнуться над нашими головами. Как вдруг прямо там, впереди, в самой непроглядной глубине подвала, что-то глухо и страшно ухнуло.

Тяжёлый обломок бревна с треском покатился по невидимым нижним ступеням, с грохотом сшибая кирпичное крошево и камни. Звук от его падения получился такой силы, будто под землёй проснулось нечто злое и начало выбираться наружу.

Вся наша храбрость испарилась в ту же секунду. Мы с визгом рванули обратно на свет, толкая друг друга в спины и отчаянно карабкаясь вверх. Я бежала последней, а Влад замыкал наш панический отряд. Внутри всё дрожало от страха.

Ноги в сандалиях совсем не слушались, подворачивались на каких-то гнилых деревяшках и больно ударялись о битые кирпичи. Мне казалось, что из темноты подвала сейчас вытянется большая чёрная рука этого самого пана и схватит меня за край платья. Наши шаги грохотали на весь барак, и от этого звука хотелось зажать уши и зажмуриться.

От страха я совсем не видела куда мы бежим, только впереди белым ориентиром маячила футболка Витьки, который удирал быстрее всех. Я споткнулась о какую-то железку и чуть не полетела носом в пыль, но Влад схватил меня за руку и дёрнул вперёд. Он дышал громко и часто, как паровоз, но упрямо тащил меня за собой, не давая остановиться.

В горле у меня всё пересохло, сердце колотилось где-то в пятках, а девчонки впереди так истошно визжали, что этот крик подгонял меня сильнее любого пинка.

Едва выскочив на залитую солнцем поляну, мы обессиленно повалились в высокую траву рядом с домом, жадно хватая ртом воздух и испуганно оглядываясь на тёмные провалы окон. Мальчишки тяжело дышали, у Ленки от страха тряслись губы.

— Всё, шабаш, пацаны, — негромко, но твёрдо сказал Влад, утирая пот со лба. — Все по домам и никому ни слова о том, где мы были. Если взрослые узнают, что мы в панский подвал лазили, нам до самой школы улицы не видать.

— Точно, — испуганно закивал Витька, отряхивая штаны от придорожной пыли. — Баба Полина с моего отца три шкуры спустит, за то что мы Натку с собой в подвал брали, а потом мне дома всыплют.

— Клянемся, что ни одна душа об этом не узнает, — Влад строго обвёл всех взглядом. — Разбегаемся по домам поодиночке, будто и не виделись сегодня. И язык за зубами держим.

Все дружно закивали и припустили что есть мочи по домам. Я тоже перевела дух и пошла к своему дому, обдумывая сегодняшнее происшествие.

Найти сокровище хотелось до умопомрачения, но спрашивать бабушку Полину, почему деревенские ребята зовут меня панночкой, и какие сокровища зарыл в подвале местный пан, было почему-то страшно.

Я шла по пыльной дороге, пиная носком сандалии мелкие камешки. В голове никак не укладывалось, почему Ленка и остальные пацаны смотрят на меня так, будто я какая-то особенная. Кто такая эта «панночка»?

Внутри меня росло робкое, щекочущее любопытство. Мне ужасно хотелось прибежать на кухню, обнять бабушку Полину за её большой тёплый фартук и спросить: «Бабуль, а мы правда из панского рода? И почему мне должны открыться сокровища?» Но стоило мне вспомнить строгий взгляд бабушки, то, как сильно её побаиваются в Торне, и язык у меня буквально присыхал к нёбу.

Деревенские взрослые всегда как-то странно замолкали, когда бабушка проходила мимо них по улице. Я инстинктивно чувствовала: если я проболтаюсь про наш поход в подвал, она очень расстроится или рассердится, а этого мне хотелось меньше всего на свете.

Дома меня ждали, как обычно, блины с молоком — у бабушки Полины они были какого-то особенного вкуса. Потом я ходила доить корову. Доила её конечно же бабушка, а я пыталась засунуть в кормушку побольше свежей травы.

После всех этих впечатлений я и думать забыла про какого-то там пана и его сокровища. Да они и не очень-то интересовали меня, потому что больше всего на свете восхищала меня небольшая конюшня в центре деревни. Она была самая что ни на есть настоящая и притягивала меня к себе, как магнитом.

Деревенские пацаны над этой конюшней только смеялись. Витька говорил, что смотреть там не на что — стоят три старые колхозные клячи, которые целыми днями только таскают телеги с навозом, да уныло жуют сено.

Но в моем понимании они всё равно оставались самыми лучшими лошадьми на свете. Каждый раз, когда я проходила мимо, сердце начинало быстро стучать, а ладошки становились горячими. Меня тянуло туда с такой силой, будто за этими старыми деревянными дверями пряталось самое главное сокровище Торны.

До боли в сердце хотелось зайти в конюшню, подойти к ним поближе и заглянуть в их огромные, печальные глаза, полные такой глубокой тишины, словно они знали какую-то тайну.

Мне хотелось протянуть руку, коснуться их тёплых, шершавых носов и тихонько прошептать: «Не бойтесь, я никогда вас в обиду не дам».

Глава 3

Конюшня

На следующее утро, едва солнце успело высушить росу на лопухах у забора, я бодро направилась к объекту моего вожделения — большой деревянной конюшне напротив нашего дома.

Деревня ещё только просыпалась: лениво мычали коровы, уходящие на дальнее пастбище, а над серой, пыльной дорогой стоял густой, одуряюще сладкий запах парного молока и терпкой придорожной полыни.

Я, затаив дыхание, вошла в конюшню. Сквозь щели в её бревенчатых стенах пробивались золотые стрелы солнечных лучей, пахло овсом, старой кожей и навозом.

Внутри этого огромного деревянного здания время словно текло по своим совершенно иным законам. Шагнув с залитой утренним солнцем улицы под эти прохладные, вековые своды, я на секунду замерла, боясь сделать даже вдох. Мои сандалии утонули в глубоком, мягком слое сухой соломы, которая тихо и таинственно шуршала под ногами.

В полумраке конюшни, прошитом косыми столбами света, кружились миллиарды крошечных пылинок, похожих на сказочную звёздную пыль. Вокруг стояла удивительная тишина, в которой слышалось лишь мерное похрустывание овса в дальних стойлах и тяжелые, глубокие вздохи огромных животных.

Я медленно сделала несколько бесшумных шагов вперёд и подошла к белой лошади, стоявшей в пол-оборота ко мне. Она повернула ко мне свою благородную голову. Её бархатный бок мягко лоснился в золотых лучах, а густая грива была аккуратно зачёсана на одну сторону.

Лошадь прянула ушами, уставившись на меня своими огромными глазами, в которых, точно в зеркале, отразилась я сама — маленькая, замершая от восторга и благоговейного детского трепета девочка.

В этот миг страх окончательно растаял, уступив место такой щемящей нежности, что у меня перехватило дыхание. Я почувствовала непреодолимое, отчаянное желание дотронуться до этого чуда.

Завороженно глядя на бархатный нос лошади, я робко протянула маленькую ладошку навстречу её вытянутой морде. Белая красавица шумно, с мягким фырканьем, выдохнула мне прямо в пальцы струю горячего, пахнущего летней травой воздуха и аккуратно, едва касаясь, ткнулась своим шершавым и одновременно нежным, как замша, носом в мою руку.

Я зажмурилась, чувствуя, как сквозь это робкое прикосновение во мне просыпается огромная радость.

Конюх, незнакомый хмурый старик, сидел на перевёрнутом ящике и возился со сбруей. Я повернулась в его сторону и звонко спросила:

— А как зовут эту лошадку?

Старик вздрогнул. Он медленно повернул голову, его мутные глаза сфокусировались на моём лице, и вожжи сами собой выпали из загрубевших рук. Конюх неподвижно замер, глядя в мою сторону.

От этого взгляда внутри у меня всё сжалось. Я инстинктивно попятилась назад, едва не споткнувшись о ворох соломы.

Мужчина смотрел на меня в упор, не мигая и по-птичьи вытянув шею. Лицо его стало каменным, только губы дёргались.

За окном в этот момент оглушительно закричал петух, разбивая звенящую тишину. По грязным, обветренным щекам старика вдруг покатились крупные, тяжёлые слёзы.

— Господи... — прошептал конюх, протягивая ко мне дрожащую руку. — Маленькая панночка пришла. Проклятые большевики, такое гнездо разорили, всё загубили! А её-то, гляди, тянет к конюшне. Кровь-то не обманешь, чувствует она, маленькая, что это всё по праву её должно быть!

Этот странный шёпот сильно меня напугал. Я резко развернулась и со всех ног припустила прочь. Я бежала, не останавливаясь, до самого нашего дома, ворвалась на кухню и, запыхавшись, взахлёб выложила бабушке Полине всю эту историю.

Она медленно присела на стул, обычно улыбчивое лицо вдруг стало серьёзным и немного грустным. Никакой злости на меня за этот поступок в её глазах не было — только глубокая, взрослая тревога.

Она ласково притянула меня к себе, вытерла фартуком мои щёки и тихо сказала:

— Девочка моя. Послушай меня внимательно. На конюшню эту ходить больше не надо, ладно? И к лошадкам близко не подходи. Дядька там старый работает, нездоровый, болтает глупости всякие. Пообещай мне. В её голосе было столько нежности, что я сразу закивала...

Дни шли, и я постепенно забыла происшествие на конюшне. Лето в Торне катилось дальше — жаркое, пахнущее укропом с огорода и спелой клубникой. Каждый день приносил новые важные дела: мы с Ленкой строили шалаш в кустах сирени, гоняли с пацанами наперегонки по дороге, поднимая тучи рыжей пыли и собирали тёплые куриные яйца в курятнике.

Странный плачущий старик и его пугающий шёпот потихоньку растаяли в голове, как утренний туман над рекой. Мне снова стало казаться, что весь мир вокруг — это просто большая и весёлая детская площадка, где ничего плохого не может случиться.

Долгое время я честно пыталась быть послушной девочкой и искренне старалась обходить конюшню стороной. Но детское любопытство всё же взяло своё. Наперекор обещанию я нет-нет да и забегала туда по утрам — просто посмотреть, как старый конюх ухаживает за лошадьми.

Мне безумно нравилось тихонько стоять у самого входа и подглядывать за его работой. Хмурый мужчина на самом деле оказался очень добрым к лошадям. Он ласково разговаривал с ними, называл их «мои хорошие», «родные», а лошади в ответ послушно кивали головами.

Конюх брал большую жёсткую щетку и подолгу чистил их бока, пока шерсть не начинала блестеть на солнце, как шёлк. Потом он аккуратно выбирал руками старую солому из их пушистых хвостов, насыпал в деревянные корыта хрустящий жёлтый овес и наливал из ведра чистую воду.

Иногда он доставал из кармана куртки крупные куски серой соли и бережно протягивал коням на ладони. Лошади смешно шевелили губами, слизывали угощение и шумно, благодарно фыркали ему прямо в лицо, а он только тихонько ухмылялся в свои усы.

В некоторые дни, когда я тайно прибегала на конюшню и подглядывала за его работой, он странно шатался и что-то всё время бурчал себе под нос, но его бормотание меня больше не пугало. Мне казалось, что человек, который так хорошо относится к лошадям, не может быть плохим.

Какое-то время всё шло замечательно, конюх, увидев меня, ласково улыбался и больше не плакал. Но однажды всё изменилось.

В тот злополучный день я прибежала на конюшню как обычно. Последнее время я осмелела настолько, что приносила из дома то морковку, то яблочко, чтобы покормить белую лошадку. Конюх как раз заканчивал запрягать лошадь и, увидев меня, хитро прищурился:

— Хочешь на бричке покататься, панночка? Поедем со мной, тут недалеко. До соседней деревни к родственникам моим заедем, проведаем их — и сразу обратно. Баба Полина и заметить не успеет, а мы ей гостинцы привезём.

Его приглашение покататься казалось таким простым и безопасным, что я, забыв про все запреты, радостно залезла на деревянное сиденье и замерла там, предвкушая гостинцы. Старик тут же накрыл меня сверху тяжёлым, пахнущим пылью и сухой соломой брезентом:

— Сиди тихо, маленькая, чтоб на дороге не увидел никто.

Бричка лениво тронулась, и мы покатили за околицу.

Сначала мне было очень весело: я тайком приподнимала жёсткий край брезента, разглядывала луга, пробегавшие мимо, и радовалась приключению.

Внутри меня закипал безумный восторг. Мне, маленькой городской девчонке, казалось, что я попала в настоящую сказку, где я — самая взаправдашняя королева, а этот хмурый старик везёт меня в моё тайное королевство.

Тяжёлый брезент над головой пах старой пылью, конским потом и чем-то ещё, и этот густой, сложный запах казался мне лучшим ароматом на свете — запахом настоящей воли.

Лошади мерно покачивали головами, их лоснящиеся крупы блестели под полуденным солнцем, точно начищенное серебро, а от каждого удара копыт по сухой земле вверх взлетали крошечные фонтанчики пыли.

Проезжая мимо озера, на котором недавно доказывала всем, что умею плавать, я осторожно выглянула из-под брезента.

Витька и вся его ватага купались, поднимая кучи брызг и оглушительно визжа у берега. Я не выдержала и стала махать им с брички руками, кто-то из пацанов меня заметил и помахал мне в ответ.

— Ой, а можно во-он тех ребят взять с нами за гостинцами, — спросила я старого конюха, указывая на парней у озера. Но он повел себя странно.

— Прячься скорее, — сказал мне он. — Тебя никто не должен видеть. Обойдутся они без гостинцев. Это только тебе разрешено на бричке ездить.

Я спряталась снова под брезент, затаила дыхание, и злорадно подумала: «Вот пусть Витька теперь лопнет от зависти! Я сама, без всяких пацанов, на настоящей бричке за деревню уехала!»

Кони шли спокойным, размеренным шагом, колёса мирно шуршали по пыльной колее и незаметно для себя я заснула, накрытая брезентом.

Когда проснулась, начало смеркаться.

Мы действительно благополучно доехали до соседней деревни, старик недолго переговаривался у забора с незнакомыми людьми, взял какие-то свёртки, и мы повернули назад.

Дело было сделано, мы возвращались домой, но мне наскучило это однообразное путешествие. Гостинцы мне тоже не очень понравились.

Это были какие-то два пыльных свертка, которые конюх просто положил в телегу. Третий сверток он развернул, достал большую бутылку с тёмной жидкостью внутри и начал постепенно отпивать из нее странно пахнущую жидкость.

Пыльная дорога тянулась бесконечно, я хотела пить и есть, а внутри проснулся липкий детский страх: мы слишком долго возвращались домой.

Я стала капризничать, сбрасывая с головы душную ткань:

— Домой хочу! Отвезите меня скорее к бабушке Полине!

Но конюх реагировал странно. Он словно перестал меня слышать. Старик держал поводья в руке, бормотал себе под нос бессвязные слова, то обращаясь к кому-то невидимому в лесной чаще, то вдруг резко поворачивался ко мне:

— Не бойся, панночка... Не бойся, милая. Я тебя спрячу. Ироды проклятые, гнездо наше разорили, всё отобрали, коней угнали...

И от его безумного шёпота мне снова стало по-настоящему жутко, слёзы покатились сами собой, и я зашмыгала носом, стараясь не реветь во весь голос.

С каждым новым глотком из бутыли бормотание старика становилось всё тише, язык его заплетался, а движения делались совсем вялыми. У лесного озера конюх вдруг тяжело повернулся ко мне, сунул в руки натянутые вожжи и прохрипел:

— На, хочешь подержать? Порули лошадками сама. Ты сможешь, знаю.

Я инстинктивно намертво вцепилась маленькими пальцами в эти тяжёлые, грубые ленты, и испуганно замерла на сиденье. Старик тут же завалился боком на деревянный борт и крепко заснул, оглушительно захрапев на всю округу.

Я осталась одна в медленно ползущей бричке посреди безлюдной дороги, сжимая в одной руке поводья, а другой вытирая текущие по лицу слёзы. Мне было безумно страшно случайно дернуть поводья не в ту сторону, и я просто сидела, не шевелясь, чувствуя, как лошади упрямо и лениво продолжают идти вперёд по широкому пыльному тракту.

Неизвестно, что стало бы со мной потом, но, ощутив, что натянутые вожжи больше не мешают, умные животные сами, без единой команды, описали широкий круг возле лесного озера и направились прямиком к Торне.

Когда телега наконец с тихим скрипом подкатила к воротам конюшни, оказалось, что меня уже вовсю разыскивают чуть ли не всей деревней.

Пацаны, которые купались на озере, сначала никому ничего не сказали и прибежали в деревню, как ни в чём не бывало. И только когда бабушка Полина подняла на ноги всю Торну, испуганный Витька наконец признался отцу, что видел, как городскую девчонку увозил из деревни пьяный конюх.

Бабушка Полина стояла у конюшни, бледная как полотно, крепко сжимая в руках холщовый фартук, а соседи как раз собирались прочёсывать окрестные болотные кусты.

Я тихо, боясь глянуть на бабушку, сидела на облучке — маленькая, зарёванная, но упрямо державшая в кулачках вожжи. Бабушка молча сняла меня с телеги и строго посмотрела на старого конюха, который, проспав в телеге почти весь вечер, немного протрезвел и теперь таращился на меня непонимающе. Он совсем не помнил, как маленькая девочка оказалась в его бричке.

Дома меня покормили и уложили спать, но заснуть я не могла и долго ворочалась на кровати. Мне было очень стыдно, что я не исполнила своего обещания — не ходить к лошадкам, да и никаких гостинцев бабушке мы, как оказалось, не привезли.

Через пару дней на конюшню повесили огромный замок, а старого конюха я в Торне больше никогда не видела. Он просто исчез.

Соседки у колодца шептались, глядя неодобрительно мне вслед, и от их разговоров мне становилось не по себе. Они говорили, что конюха «убрали за длинный язык, а может и совсем убили, потому что от этих можно всего ожидать».

Я попыталась выяснить у бабушки, что же случилось, но она только сухо объяснила:

— Старый он стал, совсем немощный, его в другое село к сестре отправили, она за ним присмотрит. Вот и всё. А ты кушай блинчики.

Но потом она прошлась по дворам, и старые кумушки перестали шептаться и глядеть на меня неодобрительно. Бабушку Полину в деревне уважали и немного побаивались.

История со старым конюхом так и осталась для меня безответным, тревожным вопросом: почему он хотел меня спрятать, почему постоянно утверждал, что мою «кровь тянет к лошадям», и куда он потом делся?

Я попыталась выведать это у ребят, но деревня умела молчать.

Вскоре лето пошло на убыль, тёплые дни отгорели, уступив место сырой белорусской осени. Я уехала обратно в свой город, в привычную суету постоянных забот. Но Торна меня не отпускала. Она ждала...

Глава 4

Дочка своего папы

На следующее лето мы приехали в Торну уже всей семьёй: мои родители взяли небольшой отпуск от повседневных рабочих дел.

Я чувствовала себя совсем взрослой — скоро должна была пойти в школу.

Дни стояли жаркие. Небо над деревней синело до звона, а по вечерам на огородах одуряюще пахло нагретой за день укропной ботвой и спелой клубникой.

У меня было много планов на это лето. Хотелось как можно скорее пробежаться по пыльной деревенской дороге, заглянуть во все дворы и узнать, все ли ребята уже здесь. Но сильнее всего внутри горело любопытство: приехал ли Влад?

Его отец, простой рабочий на заводе, постоянно отправлял парня в Торну на всё лето к своей двоюродной сестре, подальше от душного города. А вот про его мать в деревне никто не рассказывал, и я почти ничего о ней не знала.

За год я заметно вытянулась, но наш огромный дом, разделённый забором, всё так же казался мне большим и таинственным. Мне тогда казалось, что он — огромный живой организм, который дышит, скрипит половицами и что-то тщательно от нас скрывает.

У здания было два входа: один вёл в нашу половину, а второй скрывался за забором с большой калиткой. И из-за неё всегда доносились манящие звуки — звенели детские голоса, хлопали двери, а из окна за кустами сирени обычно пахло чем-то незнакомым и вкусным.

Меня всегда манила эта закрытая калитка, разделявшая бабушкин дом надвое. Она была для меня как граница в другое королевство, куда детям вход был строго запрещён, и от этого желание заглянуть туда становилось просто невыносимым.

В то утро взрослые шумно отмечали наш приезд, устроив большое застолье в доме. В открытые окна дул лёгкий ветерок, колыша тюлевые занавески. Я выскочила погулять во двор, подошла к калитке и заглянула через щелку вглубь незнакомого двора.

Там среди кустов летал красивый мяч, звучал детский смех и играли две девочки. Они были одеты в яркие красивые платья, и мне ужасно захотелось поиграть вместе с ними.

Я начала дёргать калитку изо всех сил. Старые доски, нагретые полуденным солнцем, обжигали ладошки. Калитка не поддавалась — она была наглухо заколочена, но я тогда этого не знала.

Пока я пыхтела, на крыльцо той второй половины дома вышел мужчина.

— Тебе чего тут надо, малая? — негромко спросил он. Он смотрел на меня странно и немножко пренебрежительно.

— Я вон с теми детками поиграть хочу! — звонко, не смущаясь, ответила я, кивнув в сторону кустов, где в глубине чужого двора бегали дети.

— Они всё равно скоро уезжают домой в город, да и эта калитка не открывается, — покачал головой мужчина. — Не удастся тебе с ними поиграть. Ты сама-то чья будешь?

— Я дочка своего папы! — гордо заявила я, хотя странный тон в его голосе немного задел меня.

— А-а... Викентия, что ли? Он тоже приехал? — теперь в его голосе вместо пренебрежения проскользнули какие-то другие нотки. Он пристально смотрел на меня несколько минут, молча, и вдруг сказал:

— Ну-ка, подожди.

Он ушёл и через пару минут вернулся, держа в руках огромный, щедрый кусок хлеба, на котором ровным слоем лежали куски ярко-розовой рыбы.

— На, держи, — мужчина протянул мне бутерброд через забор. — И беги обратно. Кстати, папе привет передай, а бабушке... скажи, что мне очень жаль, что так вышло. Не забудешь сказать?

Я кивнула, схватила угощение, сказала: «Спасибо, передам обязательно» и во весь дух припустила обратно. Бежать было недалеко, всего-то до дверей на нашей половине. Но я неслась сломя голову, сжав пальцы, изо всех сил прижимая бутерброд к платью и жутко боясь, что рыба соскользнёт и упадёт прямо в пыль.

Сияющая от восторга, я ворвалась в комнату, где сидели взрослые, победно сжимая в руке роскошный бутерброд.

— Ната, где ты это взяла? — строго спросила моя мама.

— Дядя, который живёт с другой стороны дома, дал! — звонко отрапортовала я. — А ещё он просил сказать бабушке, что ему очень жаль, а папе передать привет.

В комнате повисла оглушительная тишина. Смех оборвался. Взрослые испуганно переглядывались, косясь со страхом на бабушку Полину и ожидая её реакции.

— Давайте я у неё это заберу, — моя мама первая не выдержала напряжения, её голос дрожал. — Наточка, доченька, отдай мне бутерброд, ну же...

Понимая, что сейчас у меня отберут ценную добычу, я мгновенно спрятала бутерброд за спину. Отдавать его мне почему-то совершенно не хотелось.

И тут раздался голос бабушки. Она сидела прямо, монументальная и спокойная, но в её глазах была странная печаль.

— Не трогайте ребёнка, — тихо, но веско произнесла бабушка Полина, и все за столом мгновенно притихли. — Оставьте её в покое.

Бабушка перевела взгляд на стену, разгородившую дом на две половины, и на её красивом лице появилась едва заметная улыбка.

— Значит, ему очень жаль... — она тихо улыбнулась, немного помолчала и потом сказала: — Ну что ж, раз ей дали этот бутерброд... значит, они её признали своей.

Больше никто не посмел сказать ни слова. Тема была закрыта раз и навсегда. Мне разрешили оставить у себя этот ценный трофей.

Но в комнате за столом воцарилось молчание. Все сидели тихо, каждый думал о чём-то своём. И вдруг тётя Вера, папина сестра, запела. Просто закрыла глаза и завела:

— Что стоишь, качаясь, тонкая-я рябина-а...

Мама тут же подхватила, тихонько так, а папа загудел своим басом. Они сидели все вместе и пели. Бабушка Полина тоже пела, но странно, глядя в серую стену дома, будто кого-то видела на той половине дома. Мне от её изменившегося голоса стало даже как-то не по себе.

Взрослые пели и, казалось, про меня совсем забыли. Я воспользовалась моментом: зажала в руке бутерброд, чтобы рыба не соскользнула, и на цыпочках попятилась к печке. Главное было — не скрипнуть половицей. Я быстро поставила ногу на тёплый выступ печки и потихоньку залезла наверх.

Здесь, на старых одеялах, было безопасно и пахло сухой мятой. Я уселась, поджав ноги, и наконец-то надкусила бутерброд. Он был солёным, но тем не менее рыба оказалась вкусная, хотя поначалу я не совсем разобралась, нравится мне или нет этот странный вкус.

Я жевала и думала: почему они все такие грустные из-за обыкновенного бутерброда и что там, за этой глухой калиткой, на самом деле прячется...

***

Я открыла глаза в душном купе, и стук колёс немецкого экспресса вернул меня из прошлого. Только теперь, спустя десятилетия, я наконец-то понимала то, что не могла осознать маленькая девочка на печке.

Тот кусок хлеба с красной рыбой, переданный чужим мужчиной через забор, был не чем иным, как признанием, которое я получила от бабушкиного рода в обход всех советских паспортов. На той половине дома знали: у сына Полины и Ивана есть дочь. И эта девочка — их плоть и кровь...

— Уважаемые пассажиры, наш поезд прибывает на станцию Берлин-Главный, — вежливый голос немецкого диктора в динамиках вагона заставил меня вздрогнуть.

Немецкий экспресс плавно замедлял ход, вкатываясь под огромный стеклянный купол столичного вокзала. За окном замелькали ровные перроны, надписи на немецком языке и спешащие люди в строгих пальто. Я аккуратно закрыла кожаную папку, спрятала ноутбук в сумку и поднялась со своего места.

Круг истории замкнулся слишком причудливо. Я, та самая маленькая девочка Натка, которую когда-то признали своей, незнакомые мне родственники из Торны, стояла на перроне в Берлине.

В моих жилах текла кровь деда-подрывника Ивана Шемякина и партизанской медсестры Полины Гетман, и у меня было стойкое ощущение, что все эти детские годы с их тайнами и непонятными вопросами вели меня именно к тому, чтобы сегодня я, филолог, взяла ручку и записала историю своего рода.

Историю о том, как любовь побеждает любые препятствия, а заколоченные калитки всегда открываются, если в твоём сердце живёт память предков...

***

Берлин встретил меня столичной суетой. Та важная рабочая встреча, ради которой я проделала этот путь, прошла на одном дыхании. Но весь этот безупречный немецкий порядок не мог заглушить того, что проснулось во мне под стук колёс экспресса.

Поздним вечером, когда суета наконец улеглась и я заперла за собой дверь гостиничного номера, в воздухе повисла звенящая тишина. У меня были ещё встречи завтра, но мои детские воспоминания абсолютно не давали мне покоя.

Мысли лихорадочно возвращались к моему детству в Торне, к деду и бабушке.

Не в силах уснуть, я достала из сумки чистую тетрадь, открыла первую страницу и стала писать...

Глава 5

Окружение

Лейтенант Иван Шемякин сидел, прижавшись спиной к пожелтевшему корню старой ели. Рукава когда-то щегольской офицерской гимнастерки были ободраны, на плече белела грязная марлевая повязка, прикрывающая сочащуюся кровью рану. Рядом тяжело дышал сержант Петренко. На весь их выживший взвод — семь человек — приходилось три винтовки, один разбитый автомат и глухое, обложившее их со всех сторон кольцо немцев.

Это было страшное, хаотичное лето сорок первого года. Война, начавшаяся всего два месяца назад, катилась по Белоруссии сметающим огненным валом. Регулярный фронт распался в первые же недели: дивизии и полки Красной Армии, отрезанные от снабжения и связи, гибли в гигантских котлах, а уцелевшие бойцы разбивались на мелкие группы и упрямо пытались пробиться на восток, к своим.

Иван и его люди отступали от самой границы. Позади остались сожжённые дотла деревни, забитые беженцами дороги, которые фашистские самолеты безнаказанно расстреливали с бреющего полета, и яростные бои за каждую безымянную высоту.

В Крупские леса взвод лейтенанта Шемякина загнало жестокое ночное столкновение с немецким передовым отрядом. Их раскололи, рассеяли по чащам, и теперь они были отрезаны от Минского тракта.

Лес вокруг казался чужим и смертельно опасным. Столетние угрюмые ели смыкали свои мохнатые лапы высоко над головой, превращая день в серые сумерки. Воздух был тяжелым, пропитанным едким болотным газом, запахом гниющей прелой хвои и — что страшнее всего — отчетливой гарью далёкого пожарища.

Под ногами чавкала бездонная трясина, усеянная обманчивыми зелеными кочками мха, где каждый неверный шаг грозил смертью. Далеко за рекой тяжело ухали немецкие орудия.

Враг дышал им прямо в затылок. Патрули с собаками прочесывали каждую просеку, и кольцо окружения сжималось вокруг горстки голодных, измотанных солдат с каждой минутой.

— Товарищ лейтенант... Иван... — Петренко подполз ближе. — Справа за речкой — гул. Танки идут. Отрезали нас. Назад хода нет.

Иван обернулся. На него смотрели шестеро парней — совсем мальчишки, лица черные от копоти и голода. Они ждали, что скажет он — их командир. А Иван знал то, о чём ему говорить было нельзя: регулярной армии впереди больше нет, они находятся в глубоком тылу врага.

— Патроны проверить, — приказал Иван. — Беречь каждый выстрел. Будем прорываться.

— Да куда? В болото, товарищ лейтенант? — тихо, со слезами в голосе прошептал совсем юный солдатик, Колька, судорожно вцепившись в приклад винтовки. — Там же трясина, засосет! Без карт, без проводника... Сдаться бы... Может, в плену пересидим?

Иван резко, рывком повернулся к нему. В глазах молодого офицера полыхнул такой холод, что Колька осекся и вжал голову в плечи. Иван схватил парня за ворот гимнастерки и притянул к себе:

— Замолчи! Слышишь? Чтобы я этого слова больше от тебя не слышал. В плен захотел? Ты видел, что они под Минском с нашими ранеными сделали? Домой хочешь? Значит, зубы сцепи и ползи за мной. Пока я жив, никто из моего взвода руки перед фашистом не поднимет. Понял?!

Колька испуганно закивал, сглатывая слезы. Иван отпустил его, глубоко вздохнул и посмотрел вперед, туда, где за стеной камыша угадывалась просека. Им нужно было переждать ночь.

Они отползли в самую глубь болотного острова, под защиту вековых, поваленных бурей елей, чьи вывернутые корни образовали естественные стены. Лес вокруг казался мертвым, но эта тишина была обманчивой.

— Землянку копать нельзя, товарищ лейтенант, — тихо доложил сержант Петренко, опустившись на корточки и поковыряв землю ножом. — Штык-ножом ткнешь — на ладонь уходишь, и сразу чёрная жижа проступает. Болото. Зальёт в секунду.

— Значит, будем рыть нору в сухом пригорке, под корнями, — приказал Иван, чувствуя, как от озноба начинает стучать челюсть. — Петренко, командуй. Лопат нет — руками копайте, ножами, касками землю выгребайте. Главное —углубиться под корни, чтобы от ветра спрятаться. И придётся обойтись без костра. Любая искра — и нас миномётами накроют.

Парни принялись за работу. Слабость накатывала, но наперекор ей они буквально вгрызались в неподатливый, переплетённый корнями грунт. Земля под вековыми елями сопротивлялась, копать было тяжело. Сержант Петренко выгребал рыжую глину своей помятой, пробитой осколком каской, а Колька ножом резал толстые жилы корней.

Вырытая нора получилась тесной, сырой, пахнущей прелой хвоей и потревоженной глиной. Парни забились в эту тесноту, прижавшись друг к другу, чтобы хоть как-то согреться. Зубы от холода стучали, а внутри всё сводило от голода.

Силы таяли на глазах, голова кружилась, но каждый понимал: взять еду здесь, посреди глухого чужого болота, совершенно негде. Оставалось только молча терпеть и надеяться, что утром они смогут найти на болоте что-нибудь съестное.

Когда сгустились сумерки, голод стал невыносимым. Последний сухарь был разделён на семерых еще утром. Первым не выдержал Колька.

— Товарищ лейтенант, — тихонько одними губами позвал он из темноты, — разрешите, я вокруг пошарю? Может, найду чего нам на ужин? Хоть какой-нибудь ягоды.

Иван сначала хотел цыкнуть на него, приказать сидеть смирно и не высовываться — мало ли, на немцев впотьмах напорется. Но посмотрел на осунувшееся, бледное лицо парня и только махнул рукой:

— Давай. Только вглубь не суйся, шагов на десять от дерева — и назад.

Колька бесшумно растворился в темноте. Минут двадцать его не было слышно, парни в норе даже затаили дыхание, прислушиваясь к каждому шороху ночного леса.

Наконец ветки слабо хрустнули, и Колька, бледный, с дрожащими от холода и волнения руками, вполз обратно. Лицо его было исцарапано, но глаза радостно блестели. Он бережно, словно самое большое сокровище, показал Ивану подол своей грязной, пропотевшей гимнастерки. В ней лежали несколько сморщенных, бурых грибов — пара старых подосиновиков и горсть лисичек, чудом уцелевших в густом мху.

— Вот... нашёл, товарищ лейтенант. Еда ведь? Мой дед говорил, гриб — та же говядина, если сварить правильно...

Иван посмотрел на эти невзрачные грибы, затем на серые лица своих солдат. Варить суп без огня, в темноте, в окружении — задача почти безумная. Но он понимал: если парни сейчас не съедят хоть чего-то горячего, до рассвета они просто замерзнут.

— Будем варить, — коротко бросил Иван. — Сержант, котелок сюда. Воду берите чистую, из лесного ключа рядом — болотную не надо.

Они соорудили костер в самой глубине вырытой норы, закрыв вход своими телами и плотным сукном пехотных шинелей. Петренко жёг только тончайшие, сухие березовые веточки, которые давали тепло, но почти не производили дыма. Колька крошил грибы прямо руками в кипящую воду старого, закопчённого котелка. Ни соли, ни крупы, ни капли жира — просто мутная, сероватая вода, в которой плавали кусочки лесного урожая. Но этот запах... В ту секунду аромат вареных подосиновиков казался им самым роскошным запахом на свете. Он пах мирным домом и материнской кухней.

Каждому досталось по три глотка этого пустого, обжигающего отвара и по паре скользких кусочков грибов. Кружку передавали по кругу осторожно, чтобы не пролить ни капли. Горячая жидкость обожгла горло, провалилась внутрь и на несколько минут по телу разлилось обманчивое, спасительное тепло. Казалось, до утра они смогут всё-таки протянуть. Но с приходом темноты началась настоящая пытка холодом.

Августовская ночь на болотах дышала леденящим, сырым туманом. Было холодно так, что зуб на зуб не попадал. Суконные шинели и гимнастерки промокли насквозь ещё во время переправы через болото. Раненое плечо Ивана дёргало тупой, изнуряющей болью. Сапоги превратились в ледяные колодки.

— Не спать, бойцы, замёрзнете — не встанете, — негромко, но властно командовал Иван, превозмогая собственную слабость. — Петренко, Колька, за мной. Таскайте лапник. Всё, что наломать сможете. Быстрее поворачивайтесь, не спите!

Они ползали в темноте на ощупь вокруг вывороченного корня большой ели, обламывая нижние сухие ветки, сгребая охапками старую прошлогоднюю хвою, мох, кору — всё, что могло послужить подстилкой и укрытием.

Парни работали до изнеможения, таская этот лесной мусор в вырытую нору, пока не забили её почти до самого верха.

Они забрались внутрь на толстый пружинящий слой колючих веток и накрылись сверху еще одним плотным щитом из тяжелого лапника, соорудив подобие глухого лесного гнезда. Это защитило их от ледяного, пронизывающего болотного ветра.

Солдаты сидели в полумраке пещеры, тесно прижавшись друг к другу плечами, чтобы сберечь последние остатки человеческого тепла. Свои промокшие шинели они набросили сверху, поверх веток, создавая дополнительный барьер для тумана и холода.

Лейтенант лежал у самого края, прикрывая собой выход и вслушиваясь в каждый шорох ночного леса. Сверху сквозь еловые лапы на него смотрели холодные звёзды. Он чувствовал, как коченеют его собственные пальцы ног, как немеет раненое плечо. «Выстоим, — упрямо твердил он про себя, сжимая в кармане рукоятку пистолета, — должны выстоять. Завтра прорвемся. Главное — копить силы».

Они покинули колючий схрон на рассвете, когда туман поднялся над рекой Нача, укутав болото белой ватой. Шли цепочкой, след в след, проваливаясь по колени в ледяную жижу. Ноги сводило судорогой, сапоги хлюпали, но бойцы молчали. Каждое движение давалось с трудом, дыхание вырывалось из губ густым белым паром.

Внезапно эту мертвую тишину лесной просеки разорвал истошный, лающий крик:

— Halt! Wer ist da?!

Иван не успел даже вскинуть руку, как туманную пелену прошила бешеная пулемётная очередь. Длинная, злая трасса пулемёта полоснула прямо по кустам. Свинцовый ливень срезал ветки над головами бойцов.

— Ложись! — рявкнул Иван, падая в мокрую грязь и одновременно вскидывая свой автомат.

Завязался короткий, яростный бой. Расстояние было минимальным — не больше тридцати шагов. Из тумана выскочили серые фигуры в немецких касках. Фашисты шли цепью, стреляя на ходу из автоматов. Передовую цепь вел унтер-офицер, дико размахивая пистолетом.

Иван поймал его в прицел и нажал на спуск. Автомат дернулся в руках, выплевывая хлесткую очередь. Немец ткнулся лицом в мох.

Рядом за завалом огрызнулся одиночным выстрелом Петренко — ещё один немец рухнул навзничь. Колька лихорадочно передёргивал затвор своей трёхлинейки, его зубы стучали от бешеного адреналина.

Немецкий пулемётчик скорректировал прицел. Земля перед Иваном вздыбилась фонтанчиками грязи. Сзади вскрикнул один из молодых бойцов, хватаясь за пробитый бок. Немцы давили огнем, обходя их с флангов.

Иван нажал на спусковой крючок — автомат ответил сухим, пустым щелчком. Патроны закончились. Резким движением он закинул пустой, бесполезный автомат за спину и выхватил из кобуры пистолет.

— Отходим! В глубь болота, за мной! — перекрывая грохот стрельбы, закричал лейтенант.

Они побежали сквозь чащу единой группой, продираясь через колючий малинник и ломая кусты бурелома. Сапоги скользили по мокрым корням. Петренко тащил на себе раненого в бок бойца, Колька прикрывал тыл, на ходу вгоняя патрон в патронник трехлинейки.

Плечо Ивана взорвалось такой дикой болью, что перед глазами поплыли кровавые круги. Сзади, совсем близко, послышался страшный, захлебывающийся лай. Немцы пустили по их следу овчарок.

Окружение замкнулось. Прорваться напрямую было невозможно — впереди чернело глухое окно болотной трясины. Взвод уперся в топь. Сзади уже трещали сучья под немецкими сапогами, пахло псиной и порохом. Силы подошли к концу.

Иван и его бойцы стояли возле большого кустарника с лесной малиной у самой кромки трясины. Ребята тяжело, со свистом хватали ртом воздух, развернув стволы в сторону погони. Рука Ивана, сжимавшая пистолет, была липкая от крови. Он вынул магазин, заглянул внутрь: в обойме оставалось всего три патрона. Два для врагов, один — последний — для себя. Плену лейтенант Шемякин предпочитал смерть. Он взвёл курок. Лай собак был уже в десяти шагах, кусты малинника ходили ходуном.

Иван машинально сорвал с куста большую спелую малину и бросил в рот. Сладкая. Точь-в-точь как дома, под Брянском, когда они с отцом ходили в лес собирать грибы и ягоды. «Хоть вспомню вкус детства напоследок. Господи, до чего же жаль вот так умирать...» Иван обернулся, посмотрел на исхудавших, почерневших от копоти бойцов и приготовился к последнему бою.

Вдруг из этого самого малинника, прямо рядом с ними, бесшумно, словно призраки, выросли три фигуры. Иван едва не нажал на спуск, но Колька вовремя перехватил его руку:

— Товарищ лейтенант, глядите, наши!

На головах незнакомцев были надеты засаленные гражданские кепки, за плечами висели старые охотничьи ружья, а на рукавах поношенных пиджаков ярко горели красные ленты.

— Сюда, служивые! Быстрее! — негромко, с характерным белорусским акцентом, скомандовал старший из них, бородатый мужик. — За нами прыгайте, всей ватагой в трясину не лезьте, тут тропка тайная есть! Мы вас выведем.

Это был дозор партизанского отряда. Бородач ловко перехватил раненого лейтенанта под руку, остальные партизаны помогли подхватить истекающего кровью бойца, увлекая взвод за собой.

Вскоре немецкие собаки потеряли след, и через час, петляя по невидимым, шатким гатям, где каждый неверный шаг грозил смертью, партизаны привели измотанных бойцов в самую глубь Крупских лесов. Там, под вековыми елями, прятался лагерь, надёжно укрытый от немецких самолётов.

Ивана, едва державшегося на ногах от потери крови, голода и дикой усталости, довели до санитарной землянки. Силы окончательно оставили его, в глазах потемнело, и он рухнул на охапку свежего лапника...

Глава 6

Каплица

В это же самое время на окраине Торны мирная жизнь восемнадцатилетней Полины Гетман рушилась в одночасье.

Начинавшееся утро совсем не предвещало беды. Они с отцом ещё затемно запрягли коня и поехали в соседнее большое село на мельницу — Евсей очень надеялся раздобыть хоть немного муки, потому что домашние запасы совсем подошли к концу. Но поездка оказалась напрасной. На мельнице было темно и пусто, хозяин в страхе запер ворота и уверял, что немцы забрали всё до последнего зерна.

— Уезжайте, Евсей, от греха! — испуганно махал руками мельник, оглядываясь на дорогу. — Нету муки, подчистую всё выгребли, ироды. Домой поворачивайте, пока на патруль не налетели!

Евсей только хмурился, поправлял сбрую и всю обратную дорогу молчал, сердито понукая лошадь.

— Пап, ну чего ты молчишь? — тихонько спросила Полина, прижимаясь к плечу отца. — Может, у Михалевских займём до следующей недели?

— У них самих шаром покати, — глухо отрубил отец, не оборачиваясь. — Сейчас каждый последнее прячет, закапывает в землю кто во что горазд. Немцы по району лютуют, Поля. Зерно отбирают, скотину угоняют. Нам бы самим хоть как-то до осени перебиться... Ну, пошла, милая!

Полина сидела на краю телеги, болтала ногами в лёгких туфлях и смотрела на мирное августовское небо, не зная, что жить прежней жизнью им оставалось всего несколько километров.

Они уже подъезжали к Торне, когда из-за поворота лесной дороги с оглушительным треском выскочили немецкие мотоциклы. Лошадь испуганно шарахнулась в сторону, едва не перевернув телегу в кювет. Евсей рванул вожжи на себя, но было поздно. Конвоиры с автоматами наперевес мгновенно окружили их.

— Halt! Runter! Бистро! — истошно закричал один из них, молодой, с красным от пыли лицом, и с силой дернул коня под уздцы так, что животное жалобно захрипело.

— Пан начальник, да мы свои, здешние! На мельницу ездили! — попытался было отговориться Евсей, прикрывая собой дочь и медленно слезая с телеги на землю.

— Maul halten! — рявкнул второй немец и резко толкнул отца стволом автомата прямо в грудь. — Марш! Туда иди! Шнеллер!

Коня и телегу тут же угнали в сторону, а Полину с Евсеем под дулами автоматов погнали вперед. На окраине Торны их швырнули к большой толпе, которую каратели собрали по всем окрестностям. Здесь уже стояли бледные, насмерть перепуганные жители из соседней деревни, а рядом с ними плакали и шептались те из Торны, кто не успел вовремя убежать и схорониться в лесу.

— Господи, Евсеюшка, и вас поймали? — запричитала старая тетка Дарья из Ключевой, утирая слёзы грязным подолом. — За что же нас так, мы же мирные...

— Тихо, Дарья, не накликай, — сквозь зубы процедил Евсей, озираясь по сторонам.

Старая деревянная каплица, стоявшая на выезде из деревни, раскинула свои ворота под августовским солнцем. Каратели согнали людей к её стенам. Мотоциклы с колясками стояли кругом и отрезали путь к бегству, один из солдат шумно передёрнул затвор. Полина стояла в самой середине недоумевающей толпы, рядом тяжело дышал её отец Евсей.

— Отец... — едва слышно, одними губами прошептала Полина, чувствуя, как внутри всё леденеет. — Они ведь сейчас стрелять будут. Господи, они же всех нас...

— Молчи. Не шевелись, — Евсей мертвой хваткой вцепился в её холодные пальцы, упрямо и грубо задвигая девчонку себе назад, пытаясь закрыть её своей широкой отцовской спиной от нацеленного пулемётного ствола. — Стой смирно и под ноги смотри. Не показывай страха. Может, обойдется...

В этот самый момент один из стариков в первом ряду толпы не удержался на ногах и с глухим стоном рухнул лицом в придорожную пыль. Немецкие конвоиры у мотоциклов заржали и бросились пинать упавшего сапогами. В плотном оцеплении у самой кромки пригорка, прямо напротив Полины, образовалась секундная, шаткая брешь — чистый проход к спасительному рву рядом.

Евсей глянул на пулеметчика, и в его глазах полыхнуло дикое, звериное понимание: пощады не будет. Их действительно пригнали сюда убивать.

— Прыгай в ров! — даже не крикнул, а страшно, гортанно хрипнул Евсей в самое ухо дочери и, не дав ей опомниться, изо всех сил толкнул Полину в спину, прямо в сторону лощины. — Беги, Полька! Не оглядывайся!

Ноги сами вынесли её из толпы. Полина ласточкой нырнула со склона в ту самую секунду, когда на дороге затрещал пулемет. Плотная стена кустов надёжно закрыла её от немецких глаз.

Прижавшись к влажной земле, Полина на четвереньках поползла сквозь заросли, углубляясь всё дальше в болотную пойму. Пулемёт за спиной не просто трещал — этот зловещий, сухой, методичный звук с силой бил ей прямо в барабанные перепонки, выжигая остатки сознания. Каждый выстрел позади отзывался во всем её теле болезненным толчком.

Горло сдавило мертвым спазмом, сердце колотилось где-то в висках. Она ползла вслепую, дико, на одном животном инстинкте выживания, совершенно не чувствуя, как острый болотный осот и злая крапива в кровь режут её руки и лицо. В голове сквозь липкий ужас стучала только одна безумная, отчаянная мысль: «Отец. Только бы не в отца... Господи, пусть он промахнется, только бы не в отца!..»

Она проплутала в чаще до самой темноты. Лес, днём казавшийся спасительным, с наступлением ночи превратился в глухой, враждебный лабиринт. Безлунная ночь накрыла болота сырым холодом, от которого мгновенно промокла одежда, а ноги в лёгких туфлях совсем окоченели. Полина брела наугад, проваливаясь по щиколотку в ледяной мох и едва сдерживая рвущийся наружу плач от страха и усталости.

Вдруг впереди, буквально в тридцати шагах, хрустнула ветка. Полина замерла, вжавшись спиной в колючий еловый ствол. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, его стук слышен на весь лес. На небольшой, залитой слабым звёздным светом прогалине показался силуэт.

Крупный, поджарый лесной волк медленно шёл по следу, опустив морду к земле. Полина затаила дыхание, до боли прикусив губу. Зверь остановился, понюхал воздух и повернул голову в её сторону. В темноте на мгновение блеснули два желтоватых огонька его глаз. Девушка мысленно начала молиться, не в силах пошевелить даже пальцем.

Волк постоял, словно взвешивая что-то, затем глухо зарычал, развернулся и бесшумно растворился в густом ельнике. Полина без сил сползла по стволу ели на холодный мох, едва дыша, и провалилась в душный обморок.

Под утро её, едва живую, нашёл партизанский дозор. Бойцы на руках принесли Полину в лагерь. Ходить она практически не могла — ноги были изранены острой осокой и сильно опухли. Партизаны аккуратно уложили девушку в землянке, накрыли старым шинельным сукном, но согреться она так и не смогла. К полудню её затрясло, поднялся сильный жар, и Полина впала в тяжёлое беспамятство.

В этом душном бреду ей не было покоя. Она металась на нарах, и в ушах у неё всё стоял тот самый страшный, сухой треск с окраины деревни. Полина звала отца, судорожно хваталась руками за подол чужой шинели, но никто в отряде не мог успокоить девчонку. Ей казалось, что там, у часовни, всё уже кончено и спасать ей больше некого.

И не знала она, что происходило возле каплицы после того, как Евсей толкнул дочь в лощину, то, что потом с ужасом будут пересказывать друг другу и родственникам выжившие в этот день односельчане.

***

Немецкий пулемётчик полоснул длинной очередью. Этот первый выстрел разорвал оцепенение толпы. Люди поняли, что пощады не будет, и животный страх швырнул их в разные стороны. Полдеревни, зажатые у стен деревянной каплицы, разом бросились врассыпную. Старики, женщины с детьми на руках — все метались в глухой панике, пытаясь найти хоть какое-то укрытие.

— Бегите! К лесу бегите, люди! — истошно закричал кто-то в толпе, и этот крик тут же потонул в плаче и рёве мотоциклетных моторов.

Мужики помоложе кинулись на фашистов с голыми руками. Они бились отчаянно, хватаясь за вражеские стволы и выигрывая для своих жён и детей те самые бесценные секунды, чтобы те успели добежать до спасительного леса.

Евсей, только что вытолкнувший Полину в лощину, хоть и разменял уже шестой десяток лет, не побежал вслед за ней. Внутри него вскипела безумная, злая ярость. С гортанным, страшным хрипом он бросился наперерез конвоиру, который на ходу вскидывал оружие, целясь в спину бегущей женщине с ребёнком.

— Что ты делаешь, гадина! — взревел Евсей.

Медвежьей хваткой мужчина вцепился в холодный немецкий металл, наваливаясь всем весом и уводя ствол автомата вверх, в пустое небо. Фашист дико заорал, пытаясь вырвать оружие:

— Halt! Zurück, russische Schweine!

Они покатились по пригорку, сминая придорожную траву. Евсей подмял немца под себя, навалился всей тяжестью и уже заносил кулак, чтобы наотмашь достать врага. Но конвоир оказался молодым, крепким и по-собачьи юрким. Перекосив рот от злости, он дико извернулся, упёрся коваными сапогами Евсею прямо в грудь и со всей силы толкнул старика ногами.

От этого резкого толчка Евсей полетел кубарем по склону насыпи. Он попытался сгруппироваться на лету, но неудачно вывернул плечо и со всего размаху тяжело рухнул лицом вниз, сильно ударившись лбом о выпирающий из земли речной камень.

Горячая кровь хлынула из рассечённого лба, за пару секунд залив Евсею всё лицо, глаза и ворот рубахи. Он так и остался лежать ничком в придорожной пыли, почти мгновенно провалившись в чёрную темноту.

Немец, тяжело дыша и утирая рукавом грязное лицо, поднялся на ноги. Он подобрал свой автомат, брезгливо сплюнул в сторону неподвижного тела и, даже не оглядываясь, бросился догонять остальных солдат. Это Евсея и спасло — каратель посчитал его убитым.

Сквозь тяжелое, душное забытьё Евсей ещё слышал этот сплошной, оглушительный крик, детский плач, рёв мотоциклетных моторов и лающие, злые команды немецких офицеров:

— Feuer! Feuer!

Но звуки уходили всё дальше и дальше, пока не затихли совсем...

Каратели, пригнавшие людей к каплице, не ожидали такого яростного сопротивления. Пулемётчики на мотоциклах лихорадочно разворачивали оружие, ловя в прицелы бегущие фигуры. Офицеры срывали голоса, стреляя из пистолетов и пытаясь остановить обезумевшую толпу. Солдаты бросились догонять тех, кто устремился к лесу.

В этом страшном, кровавом месиве до лежащего в пыли Евсея уже никому не было дела — его просто посчитали одной из жертв и оставили лежать на насыпи, преследуя остальных.

Очнулся Евсей только поздним вечером. В голове страшно гудело, запёкшаяся кровь стянула кожу лица темной сухой коркой. На Торну опустилась глухая, тяжелая ночь... Евсей тихо, стараясь не шуметь, попытался встать на четвереньки. Вокруг стояла зловещая, мёртвая тишина.

Страх за себя отступил, внутри всё сковал ледяной, дикий ужас за дочь. Пошатываясь и цепляясь руками за сухую придорожную полынь, он пополз прямо к ольховому рву. Сердце в груди колотилось как безумное. «Полечка... Доченька... только не ты, только бы тебя здесь не было», — беззвучно, одними губами молился старик, вглядываясь в тёмные силуэты на дне лощины.

Он сполз на дно рва и принялся вслепую, дрожащими руками ощупывать примятую траву. Полины здесь не было. Евсей прополз дальше, туда, где заросли осота стояли сплошной стеной. На обломанных ветках кустов не было крови. И только тогда старик глубоко, со свистом выдохнул: ушла, успела, спаслась его девочка! Лес принял её и укрыл.

И вот теперь, когда отцовское сердце немного отпустило, Евсей расслышал другие звуки. В темноте, у самого края рва, лежал сосед Мирон, у которого было тяжело прострелено плечо, а неподалеку — молодая девчонка Аня. Пуля задела её, она потеряла много крови, но была жива. Евсей понимал, что если оставить их здесь до утра, каратели вернутся и добьют раненых.

Вдруг Мирон заворочался и застонал в траве. Евсей обмер. Он мгновенно, испуганно зажал соседу рот своей широкой ладонью, липкой от запекшейся крови. Сердце старика замерло, пропустив удар: на дороге послышался далёкий чужой смех — если немецкие патрули или полицаи услышат хоть звук, это будет мгновенный конец для всех троих.

На секунду внутри него шевельнулся предательский страх: бросить их, уползти тихо в темноту, спасти собственную шкуру... Но в то же мгновение в груди проснулось то самое вековое упрямство Гетманов, которое не позволяло ломаться под ударами судьбы и бросать своих.

— Тихо, Мироша, тихо, богом молю... — горячо и прерывисто зашептал Евсей, чувствуя, как Мирон под его рукой затихает, подчиняясь. — Терпи, сосед. Живой. И Анька живая. Не выдам я вас. Ползти надо.

Собрав все свои скромные силы, он по очереди, стиснув зубы, оттащил обоих в глубокий ольховый кустарник, наспех перевязал их раны обрывками собственной рубахи, спрятал под ворохом сухих веток и шепнул на прощание: «Лежите тихо. Наши из леса придут — заберут вас».

Убедившись, что раненые надежно скрыты от чужих глаз, Евсей пробрался к своему опустевшему дому. Деревня стояла тёмная, мёртвая, даже собаки не лаяли. Мужчина пролез через задворки, толкнул незапертую дверь и зашёл в хату.

Внутри всё было перевёрнуто вверх дном. Тяжёлая дубовая дверь, сорванная с одной петли, сиротливо перекосилась, открывая взгляду полный разгром. На полу среди осколков разбитых глиняных крынок и луж прокисшего молока валялся растоптанный семейный архив: пожелтевшие венчальные свидетельства, старые открытки и обрывки писем с дореволюционными печатями.

Старинные сундуки, хранившие отрезы сукна и кружевные шали, стояли пустыми, их кованые замки были варварски выломаны штыками. Из разрезанных перин удушливым пухом сыпались перья, медленно кружась в холодном воздухе опустевшей хаты и оседая на осколках зеркала в серебряном окладе. Любимая икона покойной жены, сорванная с божницы, лежала в углу, расколотая сапогом пополам.

Евсей присел на лавку, и тут его накрыла дикая, свинцовая усталость. Раненая голова горела, запёкшаяся кровь стягивала кожу, а перед глазами плыли мутные круги. Хотелось прилечь и отдохнуть, но он понимал, что оставаться в деревне нельзя — полицаи найдут его в первый же день. Ему надо уходить в лес, и уходить прямо сейчас, пока ночная темнота укрывает Торну.

Он наспех обмотал голову чистой тряпицей, которую нашёл в комоде, сунул в карман куртки краюху зачерствевшего хлеба и в последний раз оглянулся на родные стены. Сердце разрывалось от неизвестности: жива ли дочка?

Евсей понимал: идти ему надо было только в лес, в партизанский отряд. Там, у лесных хлопцев, он мог бы найти помощь для раненых Мирона и Анны, которых спрятал во рву, — сам он их из этой беды не вытащит. Да и если повезет, в отряде можно было хоть что-то узнать про дочь, ведь партизанские дозоры ходили повсюду. Мужчина надеялся, что дочери удалось добраться до партизан.

Взяв хлеб и флягу с водой, Евсей вышел из дома и побрел в сторону леса.

Проплутав по лесным болотам всю ночь и весь день, вслушиваясь в каждый шорох и обходя немецкие пикеты, мужчина упрямо шёл только ему одному известными тропами. Ноги по колено увязли в холодной жиже, камыши резали лицо, а туман прижимал к самой воде.

Несколько раз он замирал за поваленными берёзами, едва дыша, когда совсем близко, на просеке, слышалась чужая речь и трещали сучья под коваными сапогами патрулей. Силы были на исходе, голова кружилась так, что болотные кочки казались живыми, но он упрямо шёл вперёд.

К вечеру, едва живой, он вывалился на сухой еловый пригорок и уткнулся прямо в партизанский дозор.

— Наконец-то я вас нашёл, — выдохнул он, глядя на стволы направленных на него ружей. И тут же добавил, хватая дозорного за рукав: — Там у часовни, в ольховом рву, Мирон раненый лежит и Анька. Заберите их, пропадут ведь!

Сам Евсей едва держался на ногах от усталости. Санитарки подхватили его под руки и повели вглубь лагеря, к госпитальной землянке, чтобы хоть немного обмыть и заштопать разбитый лоб.

В землянке пахло сыростью, дёгтем и прелым лапником. Евсей, согнувшись, переступил порог, щурясь от слабого света коптилки, и вдруг замер. На нарах, укрытая серой суконной шинелью, сидела Полина. Она была бледная, худая, с тёмными кругами под глазами — бред и жар отпустили её всего несколько часов назад, и она ещё не успела толком прийти в себя.

Дочка подняла голову, тупо посмотрела на дверь, и её искусанные губы задрожали. Она не закричала и не побежала. Она просто медленно, шатаясь от слабости, поднялась с нар, протянула к нему дрожащие руки и беззвучно разрыдалась. Евсей, тяжело стуча сапогами, приблизился к ней, прижал её мокрую от слёз голову к своей грязной, пахнущей болотом куртке и крепко обнял её. Живая.

— Батя... — только и смогла выдохнуть Полина, судорожно вцепляясь пальцами в его плечи. — Батюшка, живой...

— Живой, дочка, живой, — хрипло проговорил Евсей, утыкаясь носом в её спутанные волосы. Голос у него сорвался. — Ну всё, всё, не плачь. Слава богу. Главное — ты спаслась. Лес тебя спрятал.

— Было очень страшно, батя, — Полина мотнула головой и вытерла мокрые от слёз щёки. — Меня хлопцы ночью подобрали, в беспамятстве. Мама мне снилась. Я думала, тебя убили там... — она всхлипнула, утирая лицо прямо о его грязный рукав.

— Не убили, как видишь. Гетмана пуля не берёт, — Евсей попытался жёстко усмехнуться, но только крепче прижал её к себе, сурово глядя в тёмный угол землянки. — Раз вместе — значит, выдюжим. Главное, не плачь, силы береги.

Партизаны в ту же ночь отправили конную группу и благополучно вывезли спасённых Евсеем односельчан в лагерь.

Глава 7

Не умирай!

Шок от пережитого у Каплицы не отпускал. Чтобы заглушить дрожь в руках, Полине нужно было уйти в работу с головой. Ноги после болот ещё болели, но сидеть без дела в землянке было невыносимо. Она подошла к санитарке, которая возилась у печки-буржуйки, и сказала:

— Тётя Липа, дай мне какую-нибудь работу, пожалуйста. Любую. Не могу я просто так сидеть.

Санитарка посмотрела на её бледное лицо.

— Куда тебе, ты сама-то на ногах ещё еле стоишь. Но если без дела невмоготу уже, то пойдем, покажу тебе, где ты сможешь мне помочь.

Она повела Полину вглубь стоянки к одной из госпитальных землянок.

— Принимай подопечного, — сказала тётя Липа, заводя Полину внутрь. — Третьи сутки парень горит, похоже, пуля задела кость. Боюсь, не выкарабкается. Лекарств никаких, один дёготь да хвоя. Посиди с ним, а мне в другую землянку надо.

Из угла донесся тяжёлый, надсадный хрип. На нарах метался в бреду молодой лейтенант Иван Шемякин. Его раненое плечо раздулось, от повязки шёл тяжёлый запах застарелой крови. Полина невольно прижала руки к груди. Она сама ещё помнила этот душный жар, из которого только что выбралась. Она подошла к нарам.

— Выкарабкается, — негромко ответила Полина. — Молодой же совсем. Не дадим умереть.

Она присела рядом, сменила на его лбу мокрую тряпку и прижала его здоровое плечо к нарам, не позволяя метаться.

— Тихо, лежи спокойно, — сказала Полина и всматривалась в его сухое, заострившееся лицо. — Куда ты рвёшься? Свои тут, партизаны. Хватит воевать, лежи.

Иван резко дёрнулся, запекшиеся губы зашевелились, выталкивая хриплые слова:

— Взвод... Петренко, отходи к реке... патроны... Колька, где пулемёт?! Немцы сзади!

— Да нет тут никаких немцев. — Полина прижала ладонь к его горящей щеке. — В лесу мы у партизан. Ну же, посмотри на меня.

Но Иван не слышал её. Веки лейтенанта были плотно сомкнуты, а лицо искажалось от судорожных гримас. Он лишь тяжело стонал в беспамятстве. Рана на плече никак не хотела затягиваться, края её припухли, и от воспалённых тканей шёл тяжёлый, пугающий жар.

Днем и ночью Полина смачивала его сухие губы брусничным соком, меняла повязки и осторожно дула на воспаленное плечо. Когда от боли он начинал стонать, она, чтобы отвлечь его и себя, громко разговаривала с ним:

— Ты только не умирай, Ваня. Ты танцевать любишь? Обещаю, что как только ты поправишься, мы с тобой устроим вечер танцев. Я ведь в Торне до войны, знаешь, какая весёлая была? Мы с девчонками на танцы бегали, платья новые шили. У речки вечерами гуляли. А плавать я так и не научилась, представляешь? Однажды в озеро прыгнула на спор и чуть не утонула. Все так перепугались. А отец у меня, знаешь, как лошадей любит? У него такие кони были, у панов таких не было. Ты поправишься, я тебя с ним обязательно познакомлю.

Иван ловил этот звонкий голос сквозь туман бреда, и дыхание его постепенно выравнивалось.

На исходе третьих суток бред отступил. Иван открыл глаза. Лампада-коптилка чуть освещала брёвна потолка. Он повернул голову и увидел Полину. Она сидела на краю нар, продолжая держать его пальцы в своих ладонях, и дремала, уткнувшись носом в воротник куртки.

Иван шевельнул рукой. Полина мгновенно открыла глаза.

— Привет... — едва слышно прохрипел Иван и попытался улыбнуться. — Ты кто, сестричка? Я твой голос всё время слышал... про танцы какие-то.

Девушка облегченно выдохнула: — Полина, я. Тебе много говорить нельзя. Живой, и хорошо. На, пей водичку и спи, силы копи.

Она напоила его из ковшика, поправила одеяло, и Иван провалился в глубокий сон.

На следующее утро лейтенант Шемякин проснулся от того, что плечо снова начало немилосердно дёргать. Он открыл глаза, ища взглядом Полину, но её нигде не было. Вместо неё рядом загремела вёдрами тётя Липа. Она подошла и начала осторожно разматывать присохшие бинты.

— Ну что, лейтенант, с возвращением, — сказала она. — Жар сошёл, теперь рана затягиваться будет. Терпи.

Иван зажмурился от боли, дыхание со свистом вырвалось сквозь зубы.

— Тётя Липа... А Полина где? — тихо спросил он, косясь на дверь. — Не придёт сегодня?

— Полинка твоя на ногах едва стоит, — вздохнула санитарка, укладывая свежий мох на рану. — Она в третьей землянке: ночью привезли парней, обгоревших после засады. Она там с ними помогает. Не до тебя ей сейчас. Пей отвар да спи.

Весь оставшийся день тянулся бесконечно долго. Иван лежал, уставившись в бревенчатый потолок, и ловил каждый звук у входа. Внутри шевелился глухой страх: казалось, если Полина больше не придёт, то холодный бред, от которого она его спасла, вернётся обратно. Без её голоса в полутёмной землянке было слишком тоскливо.

Она пришла только поздним вечером, когда коптилка уже догорала. Полина тихо скользнула внутрь, уставшая, с тёмными кругами под глазами. Её кофта насквозь пропахла дёгтем и дымом от буржуйки. Она подошла к нарам и устало опустилась на самый край.

— Ну, как ты тут, брянский лейтенант? — тихо спросила она и коснулась пальцами его лба. — Жара вроде нет. Тётя Липа сказала: ты спрашивал обо мне?

Иван медленно повернул голову к ней. Сил поднять руку не было, но он нащупал её ладонь своей и просто слабо сжал пальцы. Полина замерла, но руку убирать не стала.

— Спрашивал... — прошептал Иван, глядя на неё снизу вверх сухими, воспалёнными глазами. — Весь день ждал. Думал, ушла совсем... или что-то случилось.

Полина опустила глаза, но ладонь её в его руке заметно потеплела.

— Чего мне уходить, — тихо зашептала она, оглядываясь на спящих в углу раненых и аккуратно высвобождая пальцы, чтобы поправить ему сбившийся шерстяной платок. — Привезли тяжёлых раненых со стороны шоссе. Помогала я там. А ты вон, живой уже, бруснику сам пить можешь.

— У тебя руки легче, — упрямо, одними губами выдохнул Иван, чувствуя, как от слабости закрываются глаза. — У тёти Липы они как клещи... А ты всегда говоришь со мной. Приходи завтра.

Полина коротко кивнула, глядя, как он засыпает.

— Приду. Спи давай.

Она ещё минуту постояла над ним, поправила одеяло и тихонько пошла к выходу. А Иван, засыпая, сквозь смыкающиеся веки смотрел на её тонкий силуэт в дверном проеме и понимал, что без неё из этого леса он теперь никуда не уедет.

Время в партизанском лазарете летело быстро, рана Ивана затягивалась. Лейтенант и Полина всё больше сближались.

Ночи уже дышали первыми заморозками, и в полутёмной госпитальной землянке единственным спасением была старая железная буржуйка.

Полина приходила в землянку к Ивану поздно, когда у неё заканчивались дежурства у тяжёлых раненых. Но лейтенант всегда её ждал. Его сердце замирало каждый раз, когда кто-то проходил рядом с его землянкой. Он чутко прислушивался к каждому шороху снаружи в надежде услышать шаги Полины.

В один из холодных вечеров девушка зашла в землянку и устало села прямо на пол, застеленный соломой и еловыми ветками, рядом с нарами Ивана. Поджав под себя озябшие ноги в лёгких, изорванных болотной осокой сапогах, она стала греть ладони у раскалённого бока печи. По её волосам лениво скользили рыжие отсветы пламени. Иван тихо кашлянул, чтобы привлечь внимание девушки.

— Опять не спишь, брянский лейтенант? — тихо, чтобы не разбудить спящих в углу бойцов, спросила она, переводя на него свои огромные, уставшие глаза.

— Тебя ждал, Полинка, — Иван приподнялся на локте, стараясь не тревожить ещё слабое плечо. — Без твоего голоса здесь тоска смертная. Расскажи мне что-нибудь. Про Торну твою расскажи. Как вы там до войны жили?

Полина ласково улыбнулась, кутаясь в поношенный шерстяной платок, и её взгляд унесся куда-то вдаль сквозь бревенчатый потолок землянки.

— Хорошо жили, Ваня... Весело. У нас ведь на Покров всегда ярмарка огромная была в Торне. Отец коней лучших выводил, гривы им лентами красными заплетал. А мы с девчонками платья новые шили, ситцевые, с оборками. Нам с Ленкой тогда казалось, что красивее нас во всём свете никого нет. Танцевали у клуба до упаду, пока гармонист пальцы не сбивал.

Полина замолчала, и в землянке снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь весёлым потрескиванием дровишек в утробе буржуйки. Рыжие отсветы пламени плясали на её лице, сглаживая тени усталости под глазами.

Иван заворожённо смотрел на неё, чувствуя, как от этих простых слов о мирных праздниках в Торне внутри него что-то сжималось. Ему вдруг отчаянно захотелось поделиться с этой девчонкой своим сокровенным — тем миром, который остался далеко за линией фронта.

— А у нас под Брянском леса другие — вековые, корабельные сосны до самого неба тянутся, — тихо заговорил Иван, и его сухой голос в полумраке землянки прозвучал удивительно мягко. — Мама моя к Покрову всегда пироги с черникой пекла. Огромные, на весь противень, из печи доставала — а от них такой дух шёл, что у всей деревни слюнки текли. Я ведь до войны, знаешь, военным инженером стать мечтал. Училище окончить успел, чертежи ночами напролёт рисовал. Всё думал: вырасту и буду строить большие, красивые мосты через наши широкие реки. Чтобы люди по ним ходили, радовались. А оно, видишь, как повернулось...

Они могли долго разговаривать, вспоминая мирную, довоенную жизнь. Война перевернула всё, но рядом с Полиной холодный фронтовой лёд внутри лейтенанта начинал медленно таять.

Иногда они молчали. Полина просто подолгу сидела с Иваном рядом, думая о своём, о девичьем, пока он спал под тяжёлым сукном шинели. Она смотрела на его строгое, осунувшееся лицо с плотно сжатыми губами, на дёргающееся во сне веко и мысленно молилась, чтобы эта проклятая война поскорее закончилась.

В конце сентября, когда выдался редкий, удивительно тихий, залитый блёклым солнцем день, Иван впервые смог самостоятельно, без чужой помощи, выйти из душной землянки на свежий воздух. Лес пах прелой хвоей, сырым мхом и уходящим летом.

Он увидел её почти сразу. Полина стояла спиной к нему у старой раскидистой берёзы, держа в руках холщовый таз с выстиранными медицинскими бинтами. Её тонкий силуэт в выцветшей кофточке казался таким хрупким на фоне вековых угрюмых елей, что у Ивана на секунду перехватило дыхание.

Иван подошел сзади совершенно бесшумно, стараясь не хрустнуть ни одной сухой веточкой под сапогами. Сердце в груди колотилось, как сумасшедшее.

— Разрешите пригласить вас на танец, красивая барышня, — тихо проговорил он. Полина стремительно повернулась к лейтенанту.

— Ну почему бы и нет, — со смешинкой в глазах ответила она.

Иван осторожно, словно боясь испугать, положил свои большие ладони Полине на талию, она в ответ шутливо обняла его за плечи, и они потихоньку закружили вокруг березы под музыку сердец, знакомую только им двоим. Потом они остановились, и Иван крепко, но нежно прижал её к себе.

Полина не вскрикнула и не отшатнулась. Она лишь на секунду замерла, шумно выдохнув облачко пара в прохладный воздух, а затем медленно, доверчиво пригнула свою светлую голову ему на грудь, прямо к форменным пуговицам офицерской гимнастерки.

— Ваня... — тихо, едва слышно прошептала она, закрывая глаза. — Сильный ты какой стал. Плечо-то не болит?

— С тобой, Полинка, у меня больше ничего болеть не будет, — глухо ответил Иван, утыкаясь носом в её пахнущие дымом и болотной мятой волосы. — Никому тебя не отдам. Слышишь? Из этого леса мы уйдём только вместе.

***

Евсей Гетман давно замечал, какими глазами его дочь смотрит на русского лейтенанта, и недовольно хмурился. Однажды вечером он остановил Полину у загона для лошадей. Отец перегородил ей дорогу и тихо произнёс:

— Полинка, опомнись. Он ведь чужак, брянский. Русский офицер. Сегодня он здесь, а завтра война погонит его дальше. А нам с тобой назад возвращаться. Эта беда кончится, немцы уйдут, а Гетманы в Торне останутся. У нас закон железный: жить только своей землей и своей кровью. Старшие мужчины рода чужака не примут. Подумай, дочка, какую цену платить придется.

Полина молча опустила голову, но Евсей по её глазам понял — упрямый характер Гетманов пророс и в ней. Своего «чужака» она уже не отдаст ни войне, ни старшим рода.