Read the book: «Тайна Уильяма Блейка»

Глава 1

Детектив-суперинтендант Эндрю Харбор никогда не считал себя человеком, способным оценить поэзию. Он мог отличить хороший виски от плохого, знал, что в сыскном деле важнее интуиция, чем процедура, и с отвращением относился к тем, кто паркуется на местах для инвалидов. Большего он не мог бы о себе сказать, даже если бы его речам внимала самая забористая незнакомка. Но когда его машина, петляя по узким улочкам Западного Суссекса, вынырнула наконец на набережную Фелпхэма, он на секунду задержал дыхание и понял, почему поэтами становятся другие люди.

Море было серо-стальным, как… что? В голове мелькнуло профессиональное сравнение: «Хорошо начищенный револьвер». Ладно, пусть хотя бы так. Небо висело низко, выглядело влажным и тяжелым, будто мокрая простыня, застиранная до полнейшей серости. Променад лениво тянулся вдоль берега, заставленного разноцветными пляжными домиками. Они смотрелись так же уютно, как… ряд игрушечных солдатиков? Мда, вот как на природе остро ощущается профессиональная деформация!

Харбор вышел из машины и глубоко вдохнул солёный воздух. В нём, вопреки ожиданиям, не пахло ничем подозрительным. Принюхался. Ага, водоросли, песок, что-то варено-сладкое и сдобное из близлежащего кафе.

Прислушался.

Крики чаек, шум прибоя, что-то джазовое из окна машины на углу. Деревенская идиллия! Как на зло, улики сами не выскакивали из-за темного угла. «Ну что ж, работаем!» — подумал он и вышел из служебного «фольксвагена» в неприятную прохладу осени.

Деревня, по всем статистическим отчётам, была одной из самых безопасных в графстве: сорок шесть преступлений на тысячу жителей, что на двадцать три процента ниже среднего по Западному Суссексу. Если бы не одно «но», Харбор с удовольствием купил бы здесь кирпичный домик, завёл пса по кличке Йорик и сажал бы георгины.

Но пока земля Фелпхэма подбрасывала не цветы, а трупы. Если ему до пенсии - рукой подать, то рука эта была бледной и холодной. Жаловаться не на что - сам выбрал не работу, а сюжет для детектива.

Только, в отличие от книжных персонажей, Эндрю Харбор чаще видел тупики, чем фееричные победы логики, чутья и правосудия. Богатый послужной список уже научил его смиренно принимать отказы CPS (Королевской прокурорской службы) как норму. Эти ребята даром хлеб не ели: если подозреваемый мог избежать наказания, они просто не давали делу хода и не обременяли суд заведомыми «cold case». Эффективно?

Да. Иначе бы система не работала в условиях вечных перегрузок. Но справедливо ли? Харбор был из тех, кто все еще искал ответ на этот обличающий себя вопрос. Поэтому он здесь: если преступление требовало отмщения, было самым неудобным и скандальным происшествием года (а то и десятилетия), вызывали Эндрю Харбора. Из любой точки Западного Суссекса. Если убийца все-таки мог скрываться от правосудия, то следователь - нет. В этом было преимущество злодеев Соединенного Королевства над его порядочными гражданами.

«Что на этот раз?» - спросил Харбор и получил расклад. Тело мужчины средних лет нашли в саду коттеджа Уильяма Блейка. Да, того самого Блейка, который сочинял «Иерусалим» и видел ангелов на каждом дереве. Сад был крошечным, заросшим, но ухоженным, ведь местные жители трепетно оберегали всё, что связано с их знаменитым поэтом-мистиком. Их «трепет» можно было объяснить на языке финансов: каждый год жилище Блейка привлекало тысячи туристов, в том числе богатых иностранцев, которые выбрасывали деньги, не считая. Говорят, именно здесь Блейк написал свою знаменитую строчку: «Прочь, к милому Фелпхэму, ибо там небеса». Судя по виду покойника, эту метафору жители решили воплотить буквально.

Харбор перешагнул через ограду полицейских лент и наклонился над телом. Белый мужчина сорока девяти лет, небритый, одет в дешёвую куртку и поношенные джинсы. Лицо было в синяках, будто его угостили кулаком, причём не один раз. Но самое странное обстоятельство заключалось в том, что на руках и ногах убитого зияли глубокие колотые раны, расположенные с пугающей симметрией. Раны Христа. Стигматы, если угодно. Никаких следов борьбы, кроме этих самых побоев. Выглядело дело так, словно жертва лежала смирно и позволяла делать с собой всё, что угодно. Или была без сознания. Или (Харбор поморщился от мысли) знала своего убийцу и доверяла ему до последнего мгновения.

Осенний сад Уильяма Блейка в то утро был похож на акварель, написанную бледными, приглушёнными тонами: сырая трава стелилась серо-зелёным ковром, с веток старых яблонь свисали прозрачные капли тумана, а воздух, пропитанный запахом мокрой листвы и соли с Ла-Манша, казался таким плотным, что любой звук тонул в нём, не долетая до соседних домов. В центре этого серебристо-серого мира, на влажной, но почему-то нетронутой земле (ни следа, ни отпечатка, будто убийца ступал по воздуху), лежало тело Джона Шэдбоулта: руки раскинуты в стороны, ноги вытянуты, а на запястьях и лодыжках зияли глубокие колотые раны, расположенные с пугающей симметрией, словно неведомый мастер воспроизвёл на живом теле геометрию креста, так любимую Блейком; лицо покойника было избито до неузнаваемости, но само выражение его казалось почти умиротворённым, будто он принял свою участь без борьбы, а рядом на камне белела свежая меловая надпись «Iesus Nazarenus, Rex Iudaeorum» с нарисованной чашей.

Эта мрачная инсталляция, на фоне туманного сада и шёпота моря за оградой, смотрелась как дьявольская пародия на библейскую сцену, оставляя детективу лишь один ясный вывод: убийца досконально знает историю этого места и его поэта-мистика. Придется привлекать сторонних специалистов и ждать, пока все эти символы-послания расшифруют знающие люди. Час от часу не легче. Вроде бы с убийства начинали, а заканчиваем… жертвоприношением в деревне? Только этого еще не хватало! Начальство терпеть не может инцидентов, на которые слетаются, как мухи, журналисты самых «аховых» изданий. О расследовании в спокойном темпе можно попросту забыть.

— Доброе утро, сэр. — К нему подошёл сержант Кроули, молодой, с глазами навыкате, который явно переволновался от ответственности, выпавшей на его долю. — Мы уже опечатали территорию. Соседи видели, что мистер Шэдбоулт вышел из дома около семи утра и направился в сторону сада. Сказал кому-то, что хочет «подышать блейковским воздухом». Это его слова.

— Он был местным?

— Да, сэр. Безработный. Жил в пристройке к дому брата, там, на Лейн-роуд. Не женат, детей нет, подружки, судя по опросу, тоже. Родители умерли. Брат, Джек Спайт, владеет основным домом. У них, скажем так, непростые отношения.

Харбор понимающе хмыкнул.

— Вижу, вы уже составили портрет: безработный, с вредными привычками и долгами, но без образования и перспектив, этим никого не удивишь. Рановато для первых выводов, но и отметать самое очевидное не стоит. В реальном сыске чаще виноваты не садовник и дворецкий, а друзья или родня погибшего. Жениться в этом смысле куда опаснее, чем нанимать дворецкого.

Он присел на корточки и осторожно приподнял полу куртки покойного. Из внутреннего кармана выпал клочок бумаги. На нём было написано четверостишие:

Коль ты незрелым мигом овладел,

Раскаянье да будет твой удел.

А если ты упустишь миг крылатый,

Ты не уймёшь вовеки слёз утраты.

— Поэзия, — констатировал сержант Кроули. — Это же стихи.

— Как вы проницательны, Кроули. — Харбор сунул записку в прозрачный пакет. — Вопрос: это убийца его наградил, или наш друг Шэдбоулт носил её с собой как талисман?

— Может, он сам писал? Блейк же здесь жил, многие помешаны на его… специфической поэзии.

— Возможно. — Харбор поднялся. — Но стихи по содержанию — о грехе и раскаянии. И наша жертва, если я правильно понимаю, была не из тех, кто часто кается. Я бы поставил на то, что это послание от убийцы. Или от человека, который хотел его к чему-то подтолкнуть. — Он огляделся. — Кстати, где следы? Земля влажная, вчера был дождь. А вокруг тела я не вижу ни одного отпечатка, кроме наших полицейских башмаков.

Кроули растерянно перевёл взгляд. Действительно, сырая грядка была девственно чиста, будто убийца парил в воздухе. Или, внутренне усмехнулся Харбор, явился на облаке, как визитеры Блейка.

Еще со школы он помнил, что к этому безумному художнику и пророку явилось даже привидение блохи. То-то душу отвели, пока смеялись!

Но теперь ему не до веселья. Если дело принимает фантазийный оборот, круг версий и подозреваемых становится намного шире: мотивы могут быть самыми нелепыми и сложно поддающимися объяснению. Как итог — убийство завернут еще на полпути к суду, спустят в недра вечного забвения и похоронят в архиве.

Психологический и социальный портрет жертвы не оставляет сомнений: никто не будет добиваться правды и трясти полицию. Родственники, даже если они ни при чем, только рады этой странной смерти.

Харбор отошёл в сторону, давая бригаде экспертов возможность закончить работу. Из коттеджа, который теперь служил музеем, на него смотрел портрет Блейка: пронзительный взгляд, седая грива, чуть безумная улыбка. Поэт, художник, мистик.

«Даже если ты один все видел, ничего, конечно, не расскажешь» — с тоской подумал детектив. Остается лишь надеяться, что судмедэксперты что-нибудь нароют, потому что в этой деревенской пасторали нет ни камер наблюдения, ни ночных охранников, ни… стоп! Собаки есть.

— Соседей опросили? Лай был?

— Никак нет.

— «Нет» — это «не опросили» или «лая не было»?

— Никто ничего не слышал.

— Я понял, NHI

— Простите?

— No Human Involved («ни один человек не замешан»). Профессиональный жаргон. Сынок, ты сколько работаешь в полиции?

— Третий год, сэр!

— И сколько было преступлений за три года?

— Всего? Шесть. Или семь.

— Ясно.

— Такого не было, конечно.

— Спасибо, Кроули, без вас я б ни за что не догадался!

«И чего я срываюсь на мальчишку? Он старается и делает, что может. Надо как-то сдержаннее быть, ей богу, не до самолюбия сейчас. Все люди заняты, как одноногий на конкурсе по пинкам под зад. Никто не даст мне дополнительную помощь. Придется работать с теми, кто имеется в наличии. Отбросов нет, есть резервы» — сказал себе Харбор и постарался сбавить тон, видя расстроенного и растерянного подчиненного.

— То есть эти злющие овчарки, охраняющие сад без привязи, не подняли тревогу? И не напали на таинственных гостей? О чём это говорит? — Харбор вопросительно покосился на помощника.

— Убийца — кто-то из местных жителей?

— Лучше. Кто-то, кто часто посещает сад безумного художника, умершего в позапрошлом веке. Таких людей, я думаю, немного, а, Кроули?

— Да, сэр.

— Вот с них мы и начнем. Составьте список.

Итак, убийца явно питает иррациональный интерес к таинственной фигуре Блейка. Нельзя не заметить, что убийство совершено с выраженным религиозным подтекстом. Раны Христа, выразительная поза покойного, образующая крест, стихи Блейка о раскаянии и, конечно, место преступления, где, если верить мифам и путеводителю, творец встречался с представителями высших или низших сил.

«Либо этот парень хорошо нас дурит, устраивая квесты в духе Дэна Брауна, либо он и вправду чокнутый» — раздумывал детектив, стараясь игнорировать пульсацию в висках — последствие бессонной ночи.

Не стоит увлекаться чертовщиной. Есть и другие версии, более приземленные и ясные, что говорит в их пользу. В реальности люди проще, чем то, что они возомнили о себе. Вот, например, статистика, которую он проглядывал по дороге, упоминала, что в марте и апреле этого года Фелпхэм побил все рекорды по наркопреступлениям в Западном Суссексе.

Деревня была тихой, да, но не безгрешной. Убитый мог быть связан с наркотрафиком, с какими-нибудь местными дельцами вроде Генри Дила. Детектив уже навел справки в местном отделении полиции. Дил держал ночной клуб в Богнор-Риджис и имел репутацию человека, решающего вопросы кардинально и криминально.

Убитый, как известно, человек зависимый. У него есть небольшая, но судимость. Допустим, Шэдбоулт задолжал или же кинул воротилу, чем не повод поквитаться? Но при чём здесь стигматы? Неужели Дил религиозен? Или так культурно просвещен?

Да нет, вряд ли…

Харбор нажал на переносицу, чтобы отвлечься от спазмов, распирающих его седую голову. Да, дело предстояло далеко не из простых. Он пробыл здесь совсем немного, но уже почувствовал мистическую власть этого места над своими чувствами. При всей своей открыточной романтике заросших вереском окраин деревня представляла собой мрачное и неприветливое место, где тайны жили дольше их владельцев, а шкафы трещали от обилия костей.

Местные жители — какое впечатление они произвели? Поселок — далеко не бедный, люди солидные, степенные, приветливые, но скрытные и настороженные. Мало кто хочет вмешиваться в страшную историю. Никто, судя по первым сведениям, не симпатизировал покойному и не горел желанием искать его убийцу.

По характеру преступления даже самым боязливым было ясно, что на серию расправу не натянешь. Явно единичный случай с целью что-то доказать и обратить внимание. Кого? На что? Зачем? Это и предстоит выяснить.

Что еще бросилось в глаза? Каждый житель поглядывал на приезжего детектива так, будто тот мог украсть их садовые ножницы или, что ещё хуже, поставить под сомнение славную репутацию Фелпхэма — рая для туристов и респектабельного места для спокойной жизни.

Люди косились неприязненно и не спешили «облегчать работу следствия», как, впрочем, и собственную совесть. Все, как в старых анекдотах: никто ничего не видел, никто ничего не знает, а труп? Что «труп»? Его уже убрали!

Но все-таки один из местных обитателей не мог сказать, что не имеет отношения к случившемуся.

— Кто сообщил о теле? — спросил детектив.

— Миссис Прэтт, местная почтальонша. Она заметила, что калитка сада приоткрыта, а в кустах что-то белеет. Заглянула и — ой. Вызвала нас.

— Миссис Прэтт — женщина наблюдательная?

— Говорят, она знает всё о каждом жителе. Даже то, что они съели накануне.

— Тогда она наш первый свидетель. — Харбор улыбнулся.

Но его планы были нарушены самым бесцеремонным образом. На его глазах двое полицейских грубо выпроваживали с места преступления шумного и суетливого джентльмена, одетого с иголочки, но как-то нарочито, напоказ, чтобы сразу было видно: «Глядите в оба! Вот он я!».

Цветной, по моде, галстучек, яркий кардиган, изрытый оспинами дорогого бренда, чтобы никто не мог сказать, что обладатель выживает на одну зарплату. Джинсы и рубашка тоже были выдающимися и прекрасно сочетались с обувью, сшитой из кожи на заказ. Для англичанина — набор слишком «кричащий» и выбор не типичный. Так одеваются на светское мероприятие, а не в музей. Поведение тоже было не типичным, выбитым из колеи условности: мужчина бурно жестикулировал руками, спорил, оборачивался и все время спотыкался, явно не желая оставлять свои позиции. Все это привлекло внимание детектива.

— А это у нас кто?

— Да вот не знаю. — Кроули замялся. — Уже неделю шляется тут по музею, задаёт какие-то вопросы и цепляется ко всем. То ли он искусствовед, то ли коллекционер-любитель, всякий раз по-разному представляется. Как видно, он — очередной охотник за блейковскими артефактами, но связей не имеет, поэтому набрасывается на жителей с расспросами и рассуждениями об искусстве. Ничего, уедет через месяц. Не один такой.

— А что он ищет?

— Очередная байка, даже совестно рассказывать.

— Ну-ну? Я весь внимание, Кроули, порадуйте меня местным фольклором.

— Я что? Не специалист и толком не умею объяснить.

— Попробуйте, иначе в скором времени придется стать специалистом.

Кроули нервно сглотнул, а Харбор в очередной раз пожалел, что «пережал» парня.

— Говорят, что Блейка этого никто при жизни не ценил. Даже друзья и спонсоры думали, что его творения ничего не стоят, и поддерживали просто потому, что пожалели нищего, но образованного человека. Поэтому после смерти Блейка его работы не хранились должным образом, никто их не скупал и не собирал. Многие из них, как утверждают знатоки, потеряны и ждут своего часа. Сейчас же они стоят миллионы фунтов. Естественно, их ищут. Поскольку лондонские адреса художника не сохранились в первозданном виде, там ничего найти не удается. А наш музей — единственное место, где Блейк мог бы без особых затруднений спрятать свои неизвестные творения и сохранить их «до лучших времен». Вот такие вот легенды ходят, так что к нам порой являются искатели сокровищ с целью поживиться чем-нибудь. Как вы понимаете, безрезультатно. Двести лет, еще бы! Даже если были тут картины, давно уж сгинули.

— То есть никому из этих авантажных скаутов не везло?

— Насколько я знаю, нет. Деревня маленькая и, поверьте, не так уж просто скрыть здесь миллионы фунтов.

— Вы плохо знаете провинцию.

— Я вырос здесь.

— Ну что ж, тем лучше. Будете ассистировать мне при допросе этого субъекта. Искусство, как вы понимаете, не мой конек.

— И не мой.

— Но вы-то знаете намного больше, как мы уже выяснили. Вот и потолкуем. Одна голова — хорошо, а две — больше.

Подмигнув и возомнив, что выход из неловкого положения найден, детектив обратился к полицейскому.

— Любезный! А пригласите-ка ко мне того человека, который поднимает такой неуместный шум. У нас тут место преступления, а не паб в субботу.

Но незнакомца не так уж и просто было сбить с толку. Он охотно подошел и взял инициативу в свои руки.

— Мистер Дарквуд, эксперт по атрибуции, к вашим услугам!

— Детектив Харбор. Простите, эксперт по…чему?

— По атрибуции. Я проверяю произведения искусства на подлинность.

— Видите ли, мистер Дарквуд, у нас идет расследование преступления, и здесь нельзя…

— Я знаю! Я поэтому пришел! А эти… — он жестом указал на сконфуженных полицейских — меня не пускают! Представляете, какая наглость!

— Не имею представления и вот почему: они, вот эти, выполняют свою работу. Поляна с трупом, знаете, не место для прогулок. И непонятно, что вы здесь…

— Вот я и говорю! Я здесь очень нужен!

— Зачем? Если вы опять картины ищете, то…

— Я знаю, кто убийца!

Глава 2

— «Христос, пригвожденный к кресту. Третий час» — убежденно проговорил Дарквуд и уставился на детектива, ожидая искры прозрения.

Напрасно.

Харбор и Кроули опешили от такого заявления и даже не знали, как на него реагировать. То ли санитаров вызвать, то ли исповедаться…

— Так, ладно, это я неверно выразился! Начнем с азов. Мы можем где-нибудь…

— Да — детектив уже пришел в того себя, который на работе — продолжим этот… разговор в машине, если вы не против.

«Он, может быть, и сумасшедший, но хотя бы нас введет в курс дела. Надо же с чего-то начинать!» —подумал Харбор. В его практике уже случались чудеса, когда клинически больной придурок вывалил не карты — флешрояль из показаний. Как устоять против такого искушения?

В машине Кроули расположился на заднем сидении и включил диктофон. Харбор — за рулем. Он хотел видеть собеседника. По мимике порой можно узнать намного больше, чем по словам.

Пока Дарквуд производил впечатление игрока, авантюриста и самовлюбленного столичного хлыща, но никак не палача из Иерусалима. Сложно было представить, как такой разодетый франт полезет в утреннюю грязь, чтобы возиться с пригвождением трупа.

— Поверьте, детектив, я видел лица полицейских, когда они слышат слово «искусствовед». Обычно в их взгляде читается примерно следующее: «Боже, пошли мне пару трупов в яме, только бы не этот болтливый пижон с претензией на гениальность». Я к этому привык. Мой гардероб, который вы, я заметил, окинули взглядом знатока — да-да, этот кардиган стоит больше, чем месячное довольствие вашего сержанта — для меня не выпендреж, а профессиональная броня. В мире, где подлинность холста определяют при помощи рентгена и анализа на изотопы, нужно выглядеть так, чтобы двери открывались до того, как вы предъявляете диплом.

— Если можно, ближе к делу, Дарквуд! У нас не «Fashion Police»!

— Так вот, об убийце. Я, разумеется, не знаю, кто лично приложил руку к бедняге Шэдбоулту. Но я знаю, почему. А это уже половинка от убийцы!

— Так, мы его еще не задержали, а вы его уже разрезали. Полегче и давайте по порядку!

— Начнем с Фелпхэма. Это место — не деревня, а ловушка. Вы только взгляните на этот променад, на эти игрушечные домики, похожие на разбросанные кубики «Лего»... Это же Англия в дистиллированном виде. Именно этот стерильный, пропитанный солью и патокой воздух в 1800 году вдохнул полной грудью наш великий безумец Уильям Блейк, когда бежал сюда из лондонского смога. Он ехал за город, как ему казалось, спасать свое измученное тело и воспаленный дух. Ему обещали рай: патрон Уильям Хейли, местный literati с амбициями, заказал Блейку иллюстрации и поселил его в милом коттедже у самого моря. «Прочь, к милому Фелпхэму, ибо там небеса», — напишет он позже. Ха! Если бы он знал, во что превратит эту фразу местный туристический совет.

— Не отвлекайтесь, запись!

— Не отвлекайте, полет мысли! Реальность, как это всегда бывает с пророками, дала Блейку пощечину. Эти «небеса» оказались каторгой. Представьте: гений, который ежедневно беседует с ангелами, пророк, который в ладони удерживает всю космогонию Лоса и Уризена, вынужден рисовать портреты лавочников и писать виньетки к посредственным виршам Хейли. «Работа осла», — шипел он в письмах. Вы когда-нибудь пробовали заставить визионера рисовать с натуры? Это все равно что попросить апостола Петра заполнить налоговую декларацию. Но именно здесь, детектив, на этом клочке земли, где ветер с Ла-Манша пробирает до костей, а куры соседа мешают беседовать с духами, Блейк начал одну из своих самых страшных, самых выворачивающих душу работ. Вы видели тело? Эти стигматы? Симметрия ран? Убийца — не психопат с Библией под мышкой. Он разбирается в таких вещах и у него отличный вкус. Потому что композиция преступления в вашем саду в точности, до миллиметра, до градуса наклона головы, воспроизводит акварель «Христос, пригвожденный к кресту. Третий час».

— Как вы узнали? - резко спросил Харбор.

— Я там был.

— В каком часу?

— Вот именно, что в 10!

— Почему «вот именно»?

— Убийство Христа произошло в 9 часов утра, если перевести древние временные указатели на наши современные представления о времени.

— Получается, вы были на месте преступления до приезда полицейской группы? И ничего…

— Стоп! Не надо этого! Почтальонша уже подняла тревогу, но не оцепила место и, конечно, убежала в панике оттуда. Я заметил, подошел и обнаружил тело. Даже сделал снимки — очень уж похоже это выглядело на картину. Уникально…

— Дарквуд, вы говорите об убийстве человека. Это не картина.

— Акционизм! Мгновенное искусство действия…

— Да что вы в самом деле, человек убит! А вы мне про «искусство действия». В суде такие штучки не проходят.

— Вы хотите знать мотивы или нет?

— Продолжайте. Только дайте телефон. Я посмотрю, что вы там наснимали.

— Но ведь это не…

— Не арест, а добровольная помощь следствию.

— Я не…

— Знаю, знаю, что не убивали, но поймите и мое положение: в деревушке на отшибе произошло ужасное убийство, будет резонанс. Пока пресса не пронюхала, работать можно, но потом… Вы сами понимаете, что будет. Любой свидетель попадет под подозрение. Тем более такой, как вы!

— Приезжий. И такой, который всех достал.

— Ясно. Ну что ж… берите.

— Продолжайте. Был Христос — допустим, но причем он здесь?

— Работа над этой картиной была начата Блейком в Фелпхэме, в 1800 году. Понимаете, чтобы оценить богохульство, которое совершил ваш убийца, а заодно и богохульство самого Блейка, нужно понимать, что такое для этого человека «Третий час». В Евангелии от Марка сказано: «Был час третий, и распяли Его». Для Блейка это — точка космического разлома. В его мировоззрении, которое, простите мне каламбур, сложнее устройства вашего полицейского «фольксвагена», Иисус не был жертвенным агнцем. Он был преступником. Творческим гением, который нарушил закон косной материи. Распятие для Блейка — не убийство, а освобождение энергии. И вот в «Третьем часе» он изобразил момент, когда гвозди входят в плоть, но плоть отвечает вспышкой света. Это чистая, концентрированная боль, преобразованная в геометрию.

Оба полицейских озадаченно нахмурились. «Освобождение энергии» — такой статьи в уголовном праве не было. Но Дарквуд понимал свою аудиторию и продолжал:

— Ладно, объясню проще, на языке родного вам криминала. Представьте, что Блейк — это взломщик реальности. Он ненавидел Рейнолдса, Ньютона, саму идею «фона», «перспективы» и «светотени». Почему? Потому что они создают иллюзию материального мира. А Блейк считал его иллюзией. Настоящий мир — это воображение без границ. И на картине «Третий час» фигура Христа не висит на кресте на заднем плане. Она пронзает плоскость. Раны нарисованы так, будто это не раны, а жерла вулканов, из которых вытекает не кровь, а чистая киноварь творения. В этом весь Блейк. Он клал краску слоями, смешивая акварель со столярным клеем, чтобы добиться эффекта свечения. И вот мы видим не «страдание», а «преображение через страдание». Он, черт возьми, превратил орудие казни в антенну для связи с вечностью. Думаете, почему местные жители так набожны, но при этом так испуганно косятся на коттедж? Да потому что в коллективном бессознательном этой деревни до сих пор живет страх перед тем, что тут творил этот чудак в заляпанном краской халате. Он мог выйти в сад, указать пальцем на куст и сказать жене: «Кэтрин, там пророк Иезекииль». И она кивала, потому что знала — он видит. И вот теперь в его саду лежит распятое мужское тело. Совпадение? Ну уж нет! Британским джентльменам мне не нужно объяснять, что дело пахнет древним ритуалом оккультного происхождения.

— То есть убийство — не убийство, а…?

— Символ. Я же говорю, перформанс. Тут поработал не маньяк из «Очень страшного кино», а человек со стилем. И знаниями, которые выходят далеко за рамки среднего образования.

— Получается, нам нужен человек из… вашей сферы?

— Не обязательно, но очень может быть. Видите ли, если я сюда приехал, почему бы и другим, не столь морально-щепетильным людям, не явиться по тому же поводу?

— И по какому поводу явились вы?

— Вот тут мы подходим к сути. К вашему трупу… ой, простите, и к тому, почему я здесь.

— Пора бы, а то мы таким темпом и до трупа моего дойдем.

— Извольте! Блейка никто не печатал. Его считали буйным сумасшедшим, в лучшем случае — душевно нездоровым. Но он был гением самопиара в мире духов. Что делать художнику, которого не понимает мир, которым помыкает патрон Хейли, а соседи пишут доносы за то, что он декламирует «Потерянный рай» в саду, будучи не очень-то одетым? (Да-да, такой случай был, спросите у архивариуса). Он начинает создавать работы не для продажи. От злости и обиды он впадает в «запрещенку». И ходят упорные слухи, я бы сказал, легенды арт-маркета, что именно здесь, на этом чердаке, спасаясь от мерзости филистерского быта, Блейк создал серию работ, которую сжег его душеприказчик Тейтэм. Но не все. Ханжа не рассчитал, что Блейк был не таким уж сумасшедшим, как хотелось бы. Он спрятал самые скандальные работы здесь, в глуши, чтобы никто не смог их уничтожить. Всплыви такая литография в Лондоне — finita la comedia. Можно даже не укладываться в гроб — никто не похоронит как положено. Времена такие, что не до веселья…

— О каких картинах идет речь?

— Я ищу одну, конкретную. «Иов и его дочери». Знаете этот библейский сюжет? Бедняга Иов, потерявший всё, сидит в куче навоза, а его дочери слушают его пророчества. В версии Блейка, это не благостная сцена. О, нет. По описаниям из дневника моего покойного учителя, кстати, умершего при весьма странных обстоятельствах в прошлом году, эта работа — карикатура. Непристойная. Кощунственная. Иов там изображен не как праведник, а как развратный старец, пускающий слюни, а его «дочери» — это аллегории похоти в откровенных, я бы сказал, анатомически невозможных позах. Блейк нарисовал это, чтобы взбесить священников, которых, мягко скажем, недолюбливал, как и институции формальной церкви. Да что там, он дошел до ручки и возненавидел саму идею послушания и Бога-Тирана, который мучает человека ради эксперимента, а потом дает ему новых детей вместо старых, как меняют разбитую посуду. Это был плевок в лицо Матери Церкви. Но Блейку было, что терять. Он всей душой привязан к преданной жене — музе и помощнице. Если бы его арестовали и обвинили, Кэтрин не смогла бы выжить в одиночку. Однако свое творчество он тоже обожал. Поэтому картину спрятал, а не уничтожил. Я готов поставить летний домик в пригороде Лондона на то, что где-то здесь до сих пор лежит сверток стоимостью в десятки миллионов, который компрометирует все христианство в его ортодоксальном изводе. Что скажете? Мотив?

— Думаете, наш убийца — коллекционер? — спросил Харбор, но лишь для проформы. Ответ и так был на поверхности. Как и опасность, которой подвергал себя болтливый Дарквуд. Если он, конечно, не отводит подозрение таким экстравагантным способом. А что? Бывали и такие: преступники с приставкой «самый умный».

Тем временем коллекционер продолжал свои искусствоведческие изыскания, нимало не заботясь о произведенном впечатлении.

— Я думаю, детектив, что ваш покойник, Джон Шэдбоулт, был просто пьяницей. Или что похуже. Но даже пьяница может случайно набрести в сарае на то, что искали профи двести лет. Взгляните на эти раны. На эту надпись «Iesus Nazarenus». Убийца — фанатик, который знает контекст. Он убил Шэдбоулта, разыгрывая композицию Блейка, чтобы показать, что знает о спрятанном сокровище. Или, что хуже, Шэдбоулт сам нашел «Иова», рассказал кому-то в пабе, пьяно хихикая над «смешными голыми тетками» на рисунке, а кое-кто решил, что такая ересь не должна выйти наружу.

— Тут уж вы хватили через край!

— Отнюдь! Вы просто не общались с психопатами.

— Ну как бы…

— Оценил ваш юморок, но нет. Я имею в виду реально чокнутых парней. Такие предрекают скорую расправу над неверующими и евреями, а посему заранее лобызают карающую длань Творца.

— Экзотично для деревни, разве нет?

— А вот и нет! Вы еще не видели Оливера Эшворда?

— Кроули?

— Да, сэр.

— Кого же мы еще не видели?

— Блаженный. Возле церкви обретается. В целом, безобиден, но криклив и может укусить.

— Укусить?

— Не вполне здоровый человек. И да, у него пунктик на религии. Потерял жену, детей, вот и уверовал, что все виновные поплатятся и в скором времени. Но чтоб убийство…

— Почему вы так решили? — вмешался Дарквуд — потому что он ментально болен? Это не причина! На меня он давеча набросился, я еле унес ноги! Пиджак, конечно, полностью испорчен, воротник…

— Оставим на потом подробности! — рявкнул детектив — Вы утверждаете, что этот Эшворд мог иметь мотив? Религиозное… отмщение?

— Именно так! Его приводит в ярость одно упоминание картины. Он ненавидит Блейка и считает, что тот навлек на эту местность настоящее проклятие в виде туристов, которые фанатеют по его инфернальной эстетике. Если допустить, что этот пьяница действительно нашел скандальное изображение антиклерикального характера, то Оливер, узнав об этом, наверняка мог бы подсуетиться и устроить Шэдбоулту досрочное свидание с Господом для самой скорой версии суда. И распятие… я б не удивился, скажем так, учитывая личность этого субъекта. И тогда ваш труп в позе «Третьего часа» — это не послание, а предупреждение. Закрытие темы. Потому что Блейк, знаете ли, верил, что «Тюрьмы строят из камней Закона, а Дома Терпимости из кирпичей Религии». Тот, кто сделал это с телом, строит свою тюрьму. Или свой храм. Поверьте моему чутью: следующей жертвой станет тот, кто подойдет слишком близко к разгадке.

— Например, вы.

— Аллилуйя! Поэтому я к вам и пришел. А эти, мы не станем сквернословить, увальни никак в толк не возьмут, что меня-то надо прежде всех допрашивать и охранять. Я-то знаю, что хотел сказать убийца, а вот остальные даром получают государственные…

— Если бы! Вот поработаете в нашем ведомстве неделю — милости прошу! Будете рыдать, что платят нам на миллионы меньше, чем следовало бы. Хотите пользу принести Отечеству? Вперед!

— К вашим услугам, джентельмены! Мне кажется, за диким плющом мы найдем нечто большее, чем просто грядку. Сам Уильям Блейк сказал однажды: «Если бы безумцы стояли у власти, мы бы жили в другом мире». Так вот, детектив, добро пожаловать в мир безумцев. Здесь правит бал не здравый смысл, а чистая, неразбавленная, опасная живопись. И если мы не найдем «Иова», следующая ночь в Фелпхэме может стать действительно Третьим Часом для кого-либо из нас.

— Погодите, Дарквуд, давайте сразу проясним, чтоб к этому не возвращаться! Я здесь не для того, чтобы искать картину. Меня интересует лишь убийца.

— Как вы не видите, что все взаимосвязано? Найдем Иова — получим жирную наживку для преступника. Берите рыбу, мне не жалко, но крючок…

— Оставить вам?

— Хотелось бы! Судите сами: я же помогаю…

— Добровольно и без обязательств, Дарквуд! У вас слабейшая переговорная позиция: мало того, что вы подходите на роль подозреваемого и были на месте преступления до прибытия группы, так еще и угрожаете убийце разоблачением. Поздравляю! Вы нажили проблемы по обе стороны закона.

— Ладно, детектив, прижали, но учтите: как только мы найдем картину, я подниму все связи, чтобы честь обнаружения и право на отступные были признаны за мной. И в этой части пьесы под названием «Жизнь» мне уже сам черт не брат, вы сами в этом убедитесь.

— Не будем тратить время на взаимные угрозы, Дарквуд. Сейчас вам выгодно, чтоб я был братом, а не чертом!

— Не отрицаю очевидного. Пойдем?

— Покамест покурите, я вас догоню.

Когда Дарквуд вышел из машины, Харбор обратился к Кроули.

— Что у нас есть на этого зарвавшегося типа?

— Вы ему верите?

— Нет, для детектива верить не профессионально. Но он мне нужен здесь, чтоб разобраться с этими распятиями и прочей чертовщиной.

— Детектив!

— Оставьте, Кроули, и настройтесь на рабочий лад. Что у нас?

— Итан Дарквуд — искусствовед, специалист по живописи, искатель пропавших шедевров. Остановился в гостинице «Джордж» и уже успел перессориться со всеми местными. Утверждает, что запретная картина существует и что он нашёл ниточку.

— Какую?

— Как я понял из разговоров, кто-то передал ему, что Шэдбоулт спьяну проболтался в пабе о картине. Якобы он видел это полотно своими глазами и знает, где оно хранится, но расскажет только за большие деньги и уедет отсюда на все четыре стороны.

— Он это серьезно?

— По-моему, типичный треп отчаянного неудачника. Не зная, чем еще похвастаться, он выдумал историю, в которую поверил. Легенда для зевак. Дарквуд зря испытывает свои башмаки на прочность, здесь ему нечего ловить.

— Говорите так, как будто знаете наверняка. Откуда такая уверенность?

— Сэр, я всего третий год служу в полиции, но все-таки уже успел узнать убитого. Поверьте, Шэдбоулт — враль, пропойца и должник, ему не верит даже приходской священник.

— Он был религиозен?

— Находило на него. Но после приступов отчаянного благочестия он тут же напивался до бесчувствия и винил, как водится, Всевышнего.

— А каковы были его отношения с этим, как бишь его, Эш…?

— Эшвордом? Скандальные, не побоюсь этого слова. Скажу так: убитый был бельмом на глазу деревни, ведь здесь живут отнюдь не герои Диккенса. Дружбу, если можно так выразиться, он водил только со случайными собутыльниками в баре, из приезжих. Никто из местных Шэдбоулта не уважал, все знали ему цену. Но с Эшвордом у них… особые отношения. Ревностный христианин не терпит лицемерия в вопросах веры и осуждает всякого, кто, встав на должный путь, сворачивает на кривые тропы. Как-то раз они сцепились прямо возле церкви. Жуткое зрелище! И это в туристический сезон!

— Ладно, понял. Подготовьте мне отчет обо всех конфликтах в биографии убитого. За последние полгода. Я пойду на место преступления. Надо разобраться в этих символах и по возможности не упускать нашего всезнающего…

— Помогииите!!!

Крик Дарквуда вдавил во внутрь спусковой крючок рефлексов: двое полицейских, позабыв о разнице в летах и рангах, бросились на выручку.

Возле входа в сад разыгралась драма, достойная пера Шекспира: Дарквуд вопил и отбивался от неопрятного мужчины средних лет, одетого в какие-то лохмотья. Незнакомец агрессивно наступал и неразборчиво выкрикивал какие проклятия. С трудом, но Харбор разобрал слова: «И сказал ему Господь: за то всякому, кто убьет Каина, отмстится всемеро!».

Кроули среагировал мгновенно: подошел к нападавшему сзади и выкрутил руки так, что тот был вынужден согнуться в три погибели, а может, и в четыре.

— Что здесь происходит? — спросил детектив холодным профессиональным тоном.

— Да этот… сумасшедший… на меня… напал — задыхаясь, промямлил Дарквуд. — Я же… говорил… что…

— Но если кто с намерением убьет ближнего своего коварно, то и от жертвенника Моего бери его на смерть! — перебил его задержанный.

— А это кто у нас? — Харбор уже знал ответ, но все равно спросил, чтобы услышать…

— Оливер Эшворд собственной персоной — отрапортовал Кроули.

— И не берите выкупа за душу убийцы, который повинен смерти, но его должно предать смерти! — продолжал выкрикивать Эшворд.

— Я же… говорил… — бормотал Дарквуд, все еще потрясенный нападением фанатика.

— Оливер Эшворд, вы арестованы за… — механически произнес детектив, но его грубо прервал ни на что не похожий возглас, будто исходящий из глубин нечеловеческой души.

— Слепцы! Я знаю, кто убийца!

«Где-то я сегодня это уже слышал» — с тоской подумал Харбор.

Глава 3

«Тааак… либо в деревне случилась эпидемия ясновидения (статистическая вероятность — ноль целых ноль десятых), либо каждый из «знатоков» отчаянно пытается отвести подозрение от себя, указывая пальцем на соседа» — вот к какому заключению пришел Харбор.

А соседи в Фелпхэме, как уже успел убедиться детектив, были теми ещё фруктами. По всей видимости, из того самого сада, где росло древо познания добра и зла, щедро увешенное змеями.

Оливер Эшворд, которого сержант Кроули всё ещё удерживал в позе, напоминавшей не то смиренного кающегося грешника, не то садовника, скрюченного от радикулита, явно не собирался ограничиваться библейскими цитатами. Его серые глаза, выцветшие, как старая акварель, слишком долго пролежавшая на солнце, горели огнём, который в старые добрые времена приводил людей прямо на костёр (только в качестве судейского состава).

— Отпустите его, Кроули, — распорядился Харбор. — Но наручники держите наготове. Мистер Эшворд, если вы не будете держать себя в руках, нужна опора! Я лично привяжу вас к той самой яблоне, под которой лежало тело. И, поверьте, это не метафора.

Эшворд медленно, с достоинством оскорблённого пророка, распрямился. Остатки роскоши былой, в которые он был одет, при ближайшем рассмотрении оказались славным прошлым добротного твидового костюма, какие носили сельские викарии лет тридцать назад, когда интернет-торговли еще не было.

Пиджак был заштопан разноцветными нитками, очевидно, вручную и без малейшего представления о портновском искусстве. На шее болтался деревянный крест величиной с добротную отвёртку. Пахло от него так, будто последнее омовение он совершал в водах Иордана примерно в ту же эпоху, когда Блейк беседовал с ангелами.

— Все в руках Божьих, — произнёс Эшворд с неожиданным для его внешности спокойствием. Голос у него оказался глубоким, хорошо поставленным, с той особой дикцией, которая выдаёт в человеке доступ к церковной кафедре. — И я возлагал руку. Это разные вещи. Возложение руки — акт духовного свидетельства. А то, что этот, — он брезгливо кивнул в сторону Дарквуда, — воспринял его как нападение, говорит лишь о его собственной виновности. Совесть нечиста, вот и шарахается от всякого прикосновения.

— Совесть тут ни при чём! — взвился Дарквуд, всё ещё придерживая воротник своего драгоценного кардигана, на котором теперь красовался свежий надрыв. — Вы мне едва ключицу не сломали своими «духовными свидетельствами»! И это уже во второй раз за неделю! Детектив, зафиксируйте! Это систематическое преследование! Я требую…

— Вы требуете? — Эшворд резко развернулся к нему всем корпусом, и в этом движении было что-то ветхозаветное, как если бы Моисей собрался швырнуть скрижали не в толпу, а в одного конкретного грешника. — Вы, порождение ехидны, ещё смеете разевать рот после того, что сделали? После того, как пролилась кровь? Да на ваших руках — убийство!

Повисла пауза.

Даже чайки на набережной, казалось, умолкли.

Кроули машинально расстегнул кобуру, но Харбор остановил его движением брови. Он видел такое и раньше: когда безумец нащупывает какую-то реальную нить, его слова обретают особый вес. Бред сумасшедшего не бывает хаотичным, он всегда выстроен вокруг некой внутренней, пусть и искажённой, логики. И сейчас задача была не в том, чтобы заткнуть Эшворда, а в том, чтобы дать ему выговориться.

— Присядем-ка, — предложил детектив, указывая на деревянную скамью возле церковной ограды. — И вы, Оливер, расскажете нам, что именно, по-вашему, сделал мистер Дарквуд. Только без цитат. Своими словами.

— Без цитат? — Эшворд горько усмехнулся. — Моими устами глаголет Бог! Вся моя жизнь — это Писание! Впрочем, для людей, которые не отличают Книгу Иова от утренней газеты, я постараюсь... упростить.

Они расселись. Дарквуд демонстративно занял самый дальний конец скамьи и всем своим видом показывал, что находится здесь исключительно под давлением обстоятельств.

Харбор устроился напротив, загородив собой проход, — так, на всякий случай. Кроули встал чуть поодаль, готовый в любой момент вмешаться.

— Этот человек, — Эшворд ткнул костлявым пальцем в Дарквуда, — явился в нашу деревню три недели назад. С виду — так, расфранчённый джентльмен из Лондона, интересуется искусством, восхищается Блейком. Но я с первого взгляда понял, кто он такой. Такие, как он, — это работорговцы от эстетики. Им плевать на душу, плевать на истину, плевать на то, что хотел сказать художник. Они видят только ценник. Спросите его! Спросите, зачем он здесь! Пусть скажет при всех, при свидетелях, что именно он ищет!

— Мистер Дарквуд уже объяснил нам, — спокойно ответил Харбор. — Он ищет неизвестную работу Блейка, которая, по его предположению, спрятана где-то в Фелпхэме. Картину «Иов и его дочери». Вы что-то знаете об этой работе?

Эшворд издал звук, похожий одновременно на смех и на сдавленное рыдание.

— Знаю ли я? Да я только об этом и молюсь последние десять лет! С того самого дня, когда наткнулся на упоминание о ней в старом церковном архиве. Один из прежних священников, служивших здесь ещё в середине девятнадцатого века, оставил запись. Он писал, что в Фелпхэме «сокрыто семя дьявольского соблазна, и горе тому, кто извлечёт его на свет, ибо многие души погибнут в смятении». Он имел в виду именно это полотно. Богохульное и мерзкое издевательство!

— Блейк был гением! Его живопись прекрасна! — резко возразил Дарквуд.

— Слепец! Дьявол всегда приходит в обличье прекрасном! Вспомните Евангелие от…

— Вы видели картину? — быстро спросил Харбор.

— Нет. — Эшворд покачал головой. — И слава Господу, что не видел. Но я знаю, что она здесь. Я чувствую её присутствие. Как язву. Как злокачественную опухоль в теле нашей безмятежной сельской жизни. И этот вот, — он снова указал на Дарквуда, — явился её вырезать. Не ради исцеления, нет, ради наживы! Скотского порока фарисеев! Вы знаете, сколько она стоит? Миллионы! Может быть, десятки миллионов! И плевать ему, что эта мерзость попадет в журналы, в учебники, станет поводом для насмешек над Церковью! Ему плевать, что вера простых людей пошатнётся! Ему нужны деньги. Золото. Тридцать сребреников. В точности как тогда, в Писании. Только теперь Иуда носит кардиган от «Пола Смита» и разглагольствует о «симметрии»!

— Полегче, — вмешался Дарквуд. — Если уж на то пошло, я ношу не Пола Смита, а…

— Да замолчите вы уже! — в унисон рявкнули Харбор и Эшворд, и на мгновение между детективом и безумцем возникло что-то вроде профессиональной солидарности.

— Продолжайте, Эшворд, — кивнул Харбор.

— А что продолжать? Всё и так ясно. Этот... эксперт... нашёл Шэдбоулта. А Шэдбоулт был слаб и порочен. Я много лет пытался наставить его на путь истинный, но он предпочитал виски молитве. Он был как блудный сын, который даже не удосужился уйти из дома, а просто разлагался в нём заживо. И вот ему в руки — в руки! — попадает то, о чём мечтает приезжий богач. Вы понимаете? Это был его шанс. Шэдбоулт, должно быть, действительно нашёл картину. Видать, копался в сарае, куда сто лет никто не заглядывал. А может, знал о ней уже давно и ждал подходящего момента. Не знаю. Но он рассказал об этом в пабе. Я слышал это своими ушами, потому что иногда мне приходится бывать в этих злачных местах. Нет, не для того, чтобы пить, упаси Господь, а чтобы увещевать заблудших!

— Когда это было? — перебил Харбор.

— В прошлый вторник. Вечером. В «Чёрном дрозде». Шэдбоулт сидел в углу с двумя какими-то приезжими, которых я не знаю, и хвастался. Говорил, что скоро разбогатеет. Что у него есть «кое-что особенное», за что «один лондонский хлыщ» готов выложить кругленькую сумму. Он смеялся, детектив. Смеялся над святынями! Рассказывал, что на рисунке голые девки и старик с безумными глазами, и что это, дескать, «самая смешная Библия», которую он видел. Я пытался его остановить. Прямо подошёл к нему и сказал: «Джон, побойся Бога, не торгуй святыней, даже если она кажется тебе поруганием». А он... он просто расхохотался мне в лицо. Плюнул на пол и сказал: «Старый псих, твой Бог давно сдох, а я хочу… жить». И так странно на меня посмотрел, с таким… измывательским выражением лица. Это были его последние слова, которые я от него слышал. За три дня до смерти.

— Ага, а еще ревностный христианин забыл упомянуть, как он подрался со своим несостоявшимся духовным сыном…

— Безбожник! Я хотел его наставить, но…

— Что «но»? Руки зачесались?

— Брейк, господа! — Харбор прервал эту несвоевременную перепалку. — Вы были утром седьмого октября в саду Блейка? — спросил он у Эшворда, и голос его прозвучал так буднично, словно он спрашивал дорогу до ближайшей аптеки.

Эшворд замолчал. Его глаза сузились, и на секунду в них мелькнуло что-то, похожее на замешательство.

— Я... я не скажу, где я был.

— Это ваше право. Но тогда вы понимаете, как это выглядит.

— Мне всё равно, как это выглядит! — выкрикнул Эшворд, вскакивая со скамьи. Кроули напрягся, но безумец никуда не побежал. Он стоял на месте, воздев руки к небу, и говорил теперь так, словно обращался не к полицейским, а к кому-то невидимому, кто внимал ему с серого, затянутого облаками неба. — Вы не понимаете главного! Даже если бы я хотел убить Шэдбоулта, а я не хотел, я желал ему спасения, я бы никогда, никогда не стал делать это так, как сделал этот… зверь! Вы видели тело? Раны? Надпись? Это пародия на Распятие, кощунство вдвойне! Я, может быть, и грешен многим, но я не богохульник! А вот он, — палец снова указал на Дарквуда, — он именно богохульник! Ему доставляет удовольствие вываливать уродство напоказ! Он мне сам сказал, когда мы спорили в прошлый раз, спросите у него! Спросите, что он мне ответил на мои обличения!

Харбор обернулся к Дарквуду и вопросительно поднял бровь.

— Ну, допустим, был разговор, — нехотя признался искусствовед, нервно теребя манжету. — Этот… господин... подстерёг меня возле музея. Начал кричать, что я «оскверняю своим присутствием святое место» и что, если я не уберусь из Фелпхэма подобру-поздорову, «десница Господня» обваляет меня в небесных карах, как в хрустящей панировке. Я, признаться, вспылил. Сказал ему что-то вроде того, что искусство выше суеверий, а Блейк сам был величайшим богохульником своего времени, именно поэтому он гениален. Сумел подняться над предрассудками ханжей и произнести новое слово в живописи. Ну и добавил, что если картина действительно так опасна для веры, как он утверждает, то это только повышает её рыночную стоимость. Да, я был резок и религиозностью не отличаюсь. Но и вы меня поймите, он же мне прохода не дает, мешается, хотя я закон не нарушаю и работаю, в отличие от некоторых бродяг. И да, я хоть и «богохульник», но Шэдбоулта не убивал!

— А кто тогда, по-вашему, убил? — запальчиво спросил Эшворд. — Кто ещё в этой деревне знает достаточно о Блейке, чтобы разыграть целую мистерию с распятием? Кто способен превратить убийство в художественную композицию? Миссис Прэтт, почтальонша? Или, может быть, хозяин паба «Чёрный дрозд»? Да они дальше воскресной проповеди ничего не читали! А вы, мистер Дарквуд, вы знаете о Блейке всё. Вы сами хвастались этим перед каждым, кто соглашался слушать. Вы приехали сюда за картиной. Вы узнали, что Шэдбоулт нашёл её. Вы встретились с ним. Не сошлись в цене, потому что вы, лондонские дельцы, всегда норовите сбить цену, даже если речь идёт о шедевре. Или потому что Шэдбоулт в последний момент передумал продавать её вам, может, решил, что другой покупатель даст больше. И тогда вы... вы попытались выпытать, где картина, не рассчитали и перестарались. А потом, чтобы скрыть следы, превратили убийство в перформанс. Вам же это свойственно, правда? Вы же сами говорили: «акционизм», «мгновенное искусство действия»! Я слышал это своими ушами, когда вы разглагольствовали перед Кроули!

— Мистер Дарквуд, — медленно произнёс Харбор, — вы действительно употребили эти выражения сегодня, в машине. И я это запомнил.

— Это был сарказм! — взорвался Дарквуд. — Чёрный юмор! Я просто пытался объяснить вам логику убийцы, а не хвастался! Да, я был в саду сегодня утром! Да, я видел тело до приезда полиции! Я сам вам это сказал десять минут назад! Но я не убивал его! Зачем бы я стал приходить к вам и предлагать помощь, если бы был виновен? Какой в этом смысл? Уехал бы и все, делов-то! Ищите сами своих фанатиков!

— Смысл в том, — ответил Эшворд ледяным тоном, — что дьявол всегда является в маске праведника. Вы пришли, чтобы отвести от себя подозрения и контролировать ход расследования. Только так вы можете первым добраться до картины, пока полиция будет копаться в версиях. Вы — воплощённый Мефистофель, соблазнитель, лицедей…

— Довольно, Эшворд! Вы переходите границы. — прервал его детектив.

Возникла пауза. Харбор воспользовался ею, чтобы потереть виски. Головная боль, напоминавшая о себе с самого утра, теперь пульсировала где-то в районе затылка, как напоминание о том, что пенсия не за горами, но до неё ещё нужно дожить.

Ситуация складывалась преотвратнейшая. С одной стороны, обвинения Эшворда были нелогичны, построены на религиозной паранойе и личной неприязни. С другой — в них прослеживалась определённая, пусть и извращённая, логика. Дарквуд действительно был здесь чужаком и обладал знаниями, необходимыми для совершения этого стилизованного убийства. И да, он находился утром на месте преступления. Если верить Эшворду, а Харбор пока не видел причин ему не верить в этой части, публично ссорился с обвинителем по поводу той самой картины. Мотив? Как по учебнику!

Но в показаниях Эшворда тоже были все основания для подозрений. Плохие отношения с убитым? Да. Зацикленность на религиозном символизме? Тоже есть! Повод для расправы? Фанатик уже сам его назвал. Психологический портрет? Агрессия, несдержанность, упрямство. Алиби?

— Сержант Кроули, — обратился детектив к помощнику, — что нам известно о передвижениях мистера Эшворда сегодня утром?

Кроули, явно польщённый тем, что ему дали слово в присутствии двух харизматичных скандалистов, откашлялся и зачитал с планшета:

— По данным первичного опроса, Оливер Эшворд покинул своё жилище (это бывшая сторожка при церкви Святой Маргариты) около шести утра. Куда направился, не сообщил. Вернулся примерно в восемь сорок пять. Соседка, миссис Хэтфилд, видела, как он шёл со стороны моря, «бормоча что-то и размахивая руками», но это, сэр, для него состояние обычное, так что она не придала значения. На вопрос, где он был, отвечать отказывается, ссылаясь на то, что это «не наше дело, а Божье». Алиби не имеет.

— Я молился! — вдруг выкрикнул Эшворд. — Молился на берегу, как делаю каждое утро! И Господь — мой свидетель!

— Господь, — вздохнул Харбор, — к сожалению, не является в суд в качестве свидетеля. Там свои порядки. А вот отсутствие алиби, мистер Эшворд, это серьёзно, особенно когда речь идёт о человеке, который публично угрожал покойному и называл его, как бишь, «сосуд греха»?

— Я не угрожал, а предостерегал! Совсем другое…

— Да бога ради, вы его избили! — воскликнул Дарквуд.

— Оливер Эшворд, — Харбор поднялся со скамьи и привычным движением одёрнул пиджак, — вы арестованы по подозрению в нападении на мистера Итана Дарквуда. Это то, что я видел лично, так что здесь ваша «десница Господня» вам не поможет. Кроме того, вы задержаны для допроса по делу об убийстве Джона Шэдбоулта. Вы имеете право хранить молчание, но всё, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде. Вам это зачитывать или наизусть помните?

— Помню, — мрачно усмехнулся Эшворд. — Не в первый раз. Меня и раньше задерживали. Всегда за правду. Пророков всегда гнали, детектив. Это в порядке вещей. Но запомните мои слова: пока вы будете держать меня в камере, настоящий убийца будет разгуливать на свободе и, возможно, уже готовится к следующему акту своей дьявольской пьесы. А вы ему в этом потакаете, потому что слушаете его речи и идёте у него на поводу.

— Кроули, уводите, — распорядился Харбор. — И проследите, чтобы ему предоставили чай. И, пожалуй, Библию. Но без Апокалипсиса. Ветхий Завет тоже уберите. Пусть почитает что-нибудь... умиротворяющее. Псалмы, что ли.

— Псалмы Давида? — уточнил Кроули. — Там, вообще-то, тоже есть призывы к истреблению врагов, сэр.

— Тогда, не знаю, Екклесиаста. «Суета сует, всё суета» — сейчас это в самый раз. Я бы тоже почитал, да времени в обрез!

Когда Эшворда, всё ещё бормочущего себе под нос, увели в сторону полицейского фургона, Харбор остался наедине с Дарквудом. Искусствовед выглядел так, словно его только что вытащили из-под обломков рухнувшей крыши: взъерошенный, с бледным лицом и всё ещё дрожащими руками. Он машинально отряхивал свой драгоценный кардиган, хотя на нём никакой грязи не было.

— Идёмте, — коротко сказал Харбор.

— Куда?

— В сад. Вы хотели показать мне что-то про «Третий час» и прочую геометрию. Сейчас самое время. Только учтите, Дарквуд: я не спускаю с вас глаз. И вопросов у меня к вам накопилось, как у «Таймс»— к Консервативной партии. Например, про отсутствие следов. Вы заметили, что земля вокруг тела была нетронута? Как будто убийца парил в воздухе. Вы были там и, по вашим же словам, фотографировали тело. Как вы подошли? Как ушли? И почему вокруг тела нет ни одного вашего следа?

Дарквуд замер на полуслове. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на панику, но он быстро справился с собой.

— Я... я не подходил близко. Я стоял у калитки и снимал на зум. Телефон позволяет. Я не хотел нарушать… место преступления. Я же профессионал в своём деле — понимаю важность сохранности улик.

— Похвально, — кивнул Харбор, хотя внутренне отметил, что ответ прозвучал слишком гладко, слишком по-заготовленному. — Что ж, идёмте. Покажете мне ваш зум и вашу калитку. Заодно расскажете, о чём вы на самом деле беседовали с Шэдбоултом в «Чёрном дрозде», потому что я сильно сомневаюсь, что вы, человек, который не может удержаться от лекции даже перед полицейскими, ограничились ролью молчаливого слушателя пьяных баек.

Они двинулись по узкой тропинке, ведущей к задней калитке сада Блейка. Утренний туман, так эффектно подсвечивавший место преступления пару часов назад, рассеялся, и теперь сад выглядел почти буднично: яблони, мокрая трава, аккуратно подстриженный кустарник и полицейская лента, натянутая по периметру, как напоминание о том, что деревенская идиллия закончилась.

— Детектив! — голос раздался откуда-то из-за живой изгороди, отделявшей сад от соседнего участка. — Детектив Харбор, могу ли я переговорить с вами? Это важно. Это касается убийства.

Харбор остановился. Человек, вышедший из-за кустов, меньше всего походил на того, кто способен добавить ясности в это запутанное дело. Это был мужчина лет пятидесяти, круглолицый, с аккуратной седой бородкой и в очках в тонкой золотой оправе. Одет он был в чёрное, но не полицейскую форму и не в траурный костюм, а рясу. На шее, поверх белого воротничка-колората, висел серебряный крест. В руках он держал книгу, но не Библию, как можно было бы ожидать, а какой-то потрёпанный томик в мягкой обложке.

— Прошу прощения, что вмешиваюсь, — произнёс он, подходя ближе. Голос у него был мягкий, обволакивающий, с той интонацией, которую вырабатывают годы проповедей и утешения скорбящих. — Меня зовут Саймон Трелони. Я настоятель церкви Святой Маргариты, где когда-то, как гласит местное предание, молился сам Уильям Блейк, правда, молился он там, боюсь, не совсем так, как хотелось бы прихожанам.

Он улыбнулся, и улыбка эта показалась Харбору странной: она была одновременно доброжелательной и какой-то... слишком уж осведомлённой. Как будто священник знал что-то, чего не знал никто другой.

— Я слышал, вы арестовали Оливера, — продолжил Трелони. — Это, безусловно, правильное решение в смысле общественной безопасности — Оливер, при всём моём христианском сострадании к нему, человек неуравновешенный.

Но он не убийца.

Я знаю это наверняка.

Потому что я знаю, кто убил на самом деле.

«Да что за день такой!» — воскликнул Харбор.

Глава 4

Отец Саймон Трелони принадлежал к той редкой породе английских священников, которые, кажется, были рождены не для кафедры, а для мягкого кресла у камина, чашки крепкого чая с молоком и неспешной беседы о том, как прекрасен мир, сотворённый Господом, даже если прямо сейчас этот мир подбрасывает им в сад труп со следами от проколов на запястьях. «Не в первый раз» — только и сказал бы он.

Саймон Трелони был круглолиц, розовощёк, слегка близорук, что компенсировалось очками в тонкой золотой оправе, придававшими ему сходство с университетским профессором на пенсии, и двигался с той осторожной плавностью, которая свойственна людям, привыкшим не столько действовать, сколько наблюдать, взвешивать и, по возможности, не вмешиваться.

Именно таким он и показался Харбору, когда они втроём устроились на сырой деревянной скамье в глубине сада Блейка. С нее открывался вид на старую яблоню и клумбу, где ещё пару часов назад лежало тело Джона Шэдбоулта.

Полицейские и криминалисты уже закончили осмотр, но белая лента, натянутая по периметру, и примятая трава напоминали о случившемся красноречивее любых проповедей.

Дарквуд сел по правую руку от детектива, всем своим видом демонстрируя, что он здесь — эксперт, а не подозреваемый. Харбор вернул себе утраченное самообладание и делал вид, что третьего «вестника истины» за утро он выдержит с трудом, но с достоинством, присущим настоящему британцу.

Отец Трелони снял очки, протёр их платком, водрузил обратно, поправил колоратку, одёрнул рукава рясы, словом, проделал все те ритуальные манипуляции, с помощью которых люди его склада оттягивают неприятный разговор.

— Значит, вы тоже знаете, кто убийца, — начал Харбор, не скрывая скепсиса. — За сегодня это уже третий случай. Боюсь, если так пойдёт и дальше, к вечеру я буду вынужден арестовать всех жителей деревни, включая миссис Прэтт и даже черных кошек.

— О, миссис Прэтт определённо невиновна, — мягко улыбнулся священник. — Я знаю эту женщину тридцать лет: она способна разве что на мелкую кражу роз из чужого палисадника, да и то лишь по причине рассеянности, а не злого умысла. Что же касается моего знания... — он запнулся, подбирая слова, и видно было, что это даётся ему с трудом. — Видите ли, детектив, я не хочу сказать «я знаю». Это было бы слишком... категорично. Я, скорее, предполагаю. С высокой долей уверенности. Но, разумеется, окончательное суждение — за вами и за фактами. Я лишь могу сообщить то, что мне известно. То, что может, как бы это выразиться, пролить некоторый свет на некоторые обстоятельства, которые, возможно, ускользнули бы от внимания постороннего наблюдателя, но которые…

— Отец Трелони, — прервал его Харбор, — я высоко ценю вашу деликатность, но поверьте моему опыту: когда священник говорит «я знаю, кто убийца», а потом полчаса ходит вокруг да около, обычно за этим следует что-то важное. Поэтому давайте без предисловий. Кто, по-вашему, это сделал?

Священник вздохнул. Он педантично сложил руки на коленях, ладонь к ладони, и на мгновение прикрыл глаза. Можно было подумать, что он молится. Но, скорее всего, просто собирался с духом.

— Джек Спейт, — произнёс он наконец. — Брат убитого. Вернее, сводный брат. У них была общая мать, но разные отцы. И, боюсь, именно это обстоятельство и стало корнем всего зла.

— Брат? — Харбор непроизвольно подался вперёд. — Кроули упоминал, что у Шэдбоулта есть брат, который владеет основным домом на Лейн-роуд. И что у них «непростые отношения». Но это, знаете ли, слишком мягкая формулировка для того, чтобы подозревать человека в убийстве. Расскажите подробнее. И начните, пожалуй, с самого начала.

Опыт подсказывал детективу Харбору, что в таких делах «начало» не бывает лишним.

— С самого начала... — Трелони задумчиво посмотрел на море, видневшееся сквозь прореху в живой изгороди. — Что ж. С самого начала — это с Джона. С того момента, когда ему было три года. Знаете, детектив, в моей профессии часто приходится наблюдать, как детство человека определяет всю его последующую жизнь. Иногда это выглядит как чудо. Иногда — как проклятие. Джон Шэдбоулт, боюсь, был из второго разряда.

Он помолчал, словно решая, с чего начать, и наконец заговорил с интонацией, которая превращает даже самую мрачную историю в подобие воскресной проповеди.

Семья Шэдбоултов — тогда ещё просто Шэдбоултов, без всяких Спейтов — была, что называется, прекрасной молодой парой. Отец Джона, Томас Шэдбоулт, работал на рыбацком траулере. Мать, Эмили, вела дом. Жили они скромно, но счастливо, во всяком случае, так говорили соседи. Джон родился крепким, здоровым мальчиком, и первые три года его жизни были идиллией. Но в ноябре, когда Джону исполнилось три года и два месяца, траулер «Гордость Богнора», на котором вышел в море Томас Шэдбоулт, попал в шторм и не вернулся. Тела так и не нашли, только перевёрнутую шлюпку и пару ящиков с рыбой. Эмили осталась одна с ребёнком на руках и без гроша в кармане: рыбаки страховки не имели, а пенсия по потере кормильца была такой, что на неё и чайку не прокормить.

— И тогда, — продолжал Трелони, и голос его приобрёл грустную мягкость, с какой говорят о неизбежном, — появился Роджер Спейт. Он был человеком иного круга: владел небольшой, но прибыльной сетью хозяйственных лавок в Богнор-Риджис и его окрестностях. Респектабелен, чистоплотен, методичен. Вдовец с хорошим достатком и безупречной репутацией. Эмили была всё ещё красива, несмотря на горе и нужду, и когда Роджер сделал ей предложение, она согласилась. Не по любви, как утверждали злые языки, а по необходимости. Женщина с маленьким ребёнком тогда имела примерно столько же вариантов, сколько птица во время шторма: либо хвататься за любой выступ, либо разбиться о скалы.

Свадьбу сыграли тихую: не столько из скромности, сколько из желания не привлекать лишнего внимания к тому факту, что у новобрачной уже есть сын от первого брака. И вот тут, по мнению Трелони, была заложена та мина замедленного действия, которая рванула сегодня утром в саду Блейка.

— Роджер Спейт, конечно, не был исчадием ада, — осторожно заметил священник. — Я знал его лично, он посещал мою церковь. Но он был... равнодушным, что ли? У него была, не хорошо так говорить, но все-таки «духовная импотенция». Это, возможно, даже хуже, чем злоба. Злоба хотя бы признаёт существование объекта. Равнодушие — нет. Для Роджера маленький Джон был не пасынком и даже не обузой. Он был просто... дополнением к жене. Как чемодан, с которым она приехала. Его можно поставить в угол и не замечать годами. Что Роджер и делал.

Джону не отказывали в еде, одежде и крыше над головой, более того, ему не говорили грубых слов и не поднимали на него руку. Но ему никогда — никогда! — не дарили подарков на Рождество, которые были бы выбраны лично для него, а не куплены по остаточному принципу. Его не спрашивали, как дела в школе, не брали в поездки к морю, хотя море было в двадцати минутах ходьбы. Когда у него поднялась температура и врач сказал, что подозрение на пневмонию, Роджер молча оплатил лечение, но ни разу не зашёл в комнату больного — просто потому, что не подумал об этом.

— Это трудно доказать юридически, — Трелони развёл руками, — но это — факт. Я знаю это со слов Джона, который, когда бывал трезв и склонен к рефлексии, приходил ко мне и говорил, говорил, говорил... Знаете, детектив, одинокий человек — он как переполненный сосуд. Ему нужно куда-то выливаться. Джон выливался в моем кабинете. Годами.

Когда Джону исполнилось пять, Эмили забеременела во второй раз. Родился Джек Спейт — общий ребёнок, плоть от плоти Роджера. И вот тогда равнодушие сменилось откровенным, хотя и по-прежнему не проговариваемым вслух, разделением. Джона отправили к бабушке, матери покойного Томаса, в Портсмут. «Временно», как было сказано. «Пока мама не оправится после родов». «Временность» эта растянулась на четыре года.

— Вы понимаете, что это значит для ребёнка? — спросил Трелони, и его собственный голос дрогнул. — Маленький мальчик теряет отца. Мать снова выходит замуж. В доме появляется новый мужчина. Потом рождается другой мальчик, и первого мальчика, ещё не взрослого, ещё не успевшего понять, что происходит, просто высылают вон, как бандероль с ненужными вещами.

Бабушка, старая вдова рыбака, любила внука, но была бедна и слаба здоровьем. Джон жил в крохотной квартирке без ванной, ходил в школу, где его дразнили, и ждал писем от матери. Их, как вы понимаете, почти не было. Когда ему исполнилось девять, бабушка умерла, и Джона вернули в Фелпхэм. Но дома, который он помнил смутно и скорее воображал, чем помнил, больше не было. Это было… помните стихотворение «Дом, который построил Джек»? Джек — младший, но законный, родной, желанный — занимал теперь всё пространство. Ему доставались лучшие игрушки, лучшая комната, лучшие развлечения. Джону же была отведена роль няньки.

Священник откашлялся и продолжил.

— Ему давали понять каждым жестом, каждым отсутствием жеста, что он здесь лишний. Что его присутствие — временная уступка приличиям. Что он — ходячее напоминание о первом браке, о бедности, о том, что миссис Спейт когда-то была миссис Шэдбоулт и стирала бельё натруженными руками, а не сидела за пианино в гостиной.

— И как Джон на это реагировал? — спросил Харбор.

— А как отреагирует любой ребёнок, которому не дали любви? — пожал плечами Трелони. — Сначала он пытался заслужить. Хорошие оценки, помощь по дому, тихое, незаметное поведение. Потом — протест. Драки в школе. Мелкое воровство. Первая выпитая бутылка в двенадцать лет. К пятнадцати он уже знал всех сомнительных личностей в радиусе десяти миль. К восемнадцати — получил первую судимость за кражу в магазине. Небольшую, но пятно, как вы понимаете, осталось. Как и второе. Как и третье.

— А что же брат? — вмешался Дарквуд, который слушал с возрастающим нетерпением. — Джек Спейт? Он-то что делал?

— А что делают благополучные дети, когда видят «позор семьи»? — отозвался Трелони. — Стыдятся и презирают. Джек рос с ощущением, что Джон — это пятно на репутации их респектабельного дома и живое доказательство того, что у Спейтов не всё, как на обложке воскресного журнала. И, знаете, это чувство... оно никуда не делось. Со временем оно только усилилось и глубоко пустило корни.

Он замолчал, переводя дыхание, и Харбор воспользовался паузой, чтобы задать вопрос:

— Отец Трелони, вы сказали, что у них был конфликт из-за дома. Расскажите об этом.

— О, это старая история, — вздохнул священник. — Когда Роджер Спейт умер, лет семь тому назад, выяснилось, что его завещание составлено... скажем так, не вполне продуманно. Дом на Лейн-роуд (это прекрасный старый дом, джентльмены, один из лучших в деревне) был оставлен Эмили в пожизненное пользование. После её смерти он должен был перейти к Джеку. Но Джон, де-юре, имел право проживания в пристройке, поскольку был сыном Эмили. Роджер, видимо, хотел соблюсти приличия, но не подумал о последствиях. Джек хотел продать дом, так как цены на недвижимость в Фелпхэме взлетели, особенно после того бума блейковского туризма, о котором вы, вероятно, наслышаны. Но с Джоном, занимающим пристройку, продажа осложнялась. К тому же Эмили, благослови её Господь, хотя и не была идеальной матерью, всё же не хотела оставлять Джона вовсе без крыши над головой. Она колебалась и откладывала решение. А в прошлом году она умерла, так ничего и не решив, и дом перешёл к Джеку, но с обременением. Джон имел право жить в пристройке. И он этим правом пользовался.

— То есть конфликт был сугубо имущественным? — уточнил Харбор.

— Не только. Это было бы слишком просто. Видите ли, Джек Спейт — человек, привыкший к успеху. Или, точнее, привыкший считать себя «королем игры». Он получил престижное образование, в отличие от Джона, которому даже школу толком не дали закончить. Он женился на достойной женщине: у него прекрасная жена и шестеро детей. Он вёл дела, вращался в приличном обществе, был уважаемым членом приходского совета. А потом... — Трелони запнулся, словно раздумывая, стоит ли продолжать. — Потом случилась биржевая катастрофа.

— Биржевая катастрофа? — Дарквуд оживился. — Что именно произошло?

— Лет семь назад, — пояснил священник, — Джек вложил значительную часть своего капитала и, кажется, часть наследства жены, в некий инвестиционный фонд, который обещал золотые горы. Обманули многих. И, разумеется, фонд лопнул. Подробностей я не знаю, Джек не из тех, кто делится поражениями. Но результат был плачевен. Он потерял почти всё. Дом на Лейн-роуд остался его единственным стоящим активом. Но под боком у него опять безработный, никчёмный и пьющий Джон, который не желал уступать свою долю наследства и уезжать. А что? Он имел ровно столько же прав на этот дом, сколько и Джек, потому что был сыном своей матери.

— И, насколько я понимаю, — медленно проговорил Харбор, — Джек не мог просто взять и выкупить его долю?

— Не мог. И денег не было, и Джон не продавал. Уперся! Он говорил, что это его единственное убежище. Что если он лишится пристройки, то окажется на улице. По его словам, Джек хотел избавиться от него любой ценой, но он не собирался уступать «счастливчику», как он его с издевкой величал. «Я лучше сдохну здесь, чем уеду», — так он выражался.

— Насколько острым было их противостояние? Драки, скандалы, угрозы? Протоколы и приводы?

— Именно так! В участке вы найдете все, что нужно. До драк, до полиции, до взаимных обвинений. Вся деревня была в курсе. Вы можете спросить кого угодно — миссис Прэтт, хозяина паба, хоть молочника. Все знали, что братья ненавидят друг друга. Но особенно... — Трелони опять запнулся, и Харбор заметил, как его пальцы сжались в кулаки, — особенно всё обострилось в последнюю неделю.

— Из-за картины, — сказал Дарквуд не столько вопросительно, сколько утвердительно.

— Из-за картины, — кивнул Трелони. — «Иов и его дочери». Джон сказал мне, что нашёл её в подвале пристройки, за старой каменной кладкой. Он был в тот вечер... не вполне трезв, но достаточно возбуждён, чтобы прибежать ко мне и рассказать. «Святой отец, — сказал он, — я нашёл то, что ищут все эти столичные крысы. Я нашёл настоящего Блейка. Это моё спасение. Мне впервые в жизни повезло! Я продам его и уеду отсюда навсегда. Пусть Джек подавится своим трухлявым домом. Я куплю себе новый. Лучше! В Лондоне! Пусть удушится от зависти! Теперь моя возьмет!».

— Он показывал вам картину? — быстро спросил Дарквуд, и в его голосе металлически звенела неприкрытая алчность.

— Нет. Но я не просил показывать. Я... — Трелони опустил глаза. — Я, честно говоря, не хотел бы её видеть. То, что я слышал о ней из рассказов Джона, а он, надо сказать, описывал её весьма красочно, убедило меня в том, что это полотно — не для глаз священника. Слишком много плоти и, упаси господь, насмешки над святыней. Джон сказал, что на ней изображён библейский Иов, но в таком виде, что «все церковники в Англии подавятся своими воротниками». Прошу прощения за прямоту.

— Что было дальше? — Харбор направил разговор в прежнее русло. — Вы сказали, что был конфликт с братом.

— Да. Джон рассказал о находке не только мне. Он рассказывал… да всем! В пабе, на улице, даже, кажется, почтальонше, когда она приносила ему квитанции. Он был совершенно неспособен хранить секреты, особенно когда выпьет. И Джек, разумеется, узнал. Они страшно поссорились. Это было... дайте подумать... шесть или семь дней назад. Я слышал крики через стену — мой дом, знаете ли, примыкает к участку Спейтов, — но не мог разобрать слов. Позже Джон пришёл ко мне. Он был пьян, страшно зол и... напуган, да, пожалуй, напуган. Он сказал, что Джек потребовал картину. Якобы она найдена на территории его, Джека, собственности и потому принадлежит ему. Джон, разумеется, отказался. Тогда Джек пообещал... — Трелони сглотнул, — пообещал «избавиться от него любой ценой». Это его собственные слова, переданные Джоном. Я не слышал их лично, но верю, что так и было, потому что видел перекошенное лицо Джона. Таким потерянным он никогда не выглядел. Кажется, брат угрожал ему взаправду, а не как обычно между ними водится. Водилось…

— Это серьёзное обвинение, отец Трелони, — заметил Харбор. — Очень серьёзное. Вы понимаете, что его можно расценивать как мотив?

— Понимаю. Именно поэтому я и пришёл. Хотя, признаюсь, — он виновато улыбнулся, — мне было страшно. Джек Спейт — жестокий человек и хам. Ходят слухи, что он весь дом держит в ежовых рукавицах. Естественно, такие господа не ходят в церковь и даже насмехаются над ней. Не хотел бы я переходить ему дорогу. Но вот произошло убийство... Я понял, что молчание больше невозможно.

— Когда вы видели Джона в последний раз? — спросил Харбор.

— Три дня назад. Вечером. Он пришёл ко мне в дом без предупреждения, как часто делал. Был очень и очень пьян. Я даже не сразу понял, чего он хочет: сначала он кричал, что все его ненавидят и хотят его смерти, потом плакал, потом цитировал Блейка (что-то про «незрелый миг», я не запомнил) потом снова кричал. Я усадил его, дал чаю. Попытался расспросить о картине. Он отмахнулся: «Мазня. Просто мазня сумасшедшего. Но столичный хлыщ заплатит. Я продам эту чертову ересь, уеду и начну новую жизнь, чтобы больше никогда не видеть этот проклятый дом!». Я спросил, не боится ли он, что Джек попытается завладеть картиной. Он рассмеялся своим жутковатым смехом и сказал: «Джек — самый настоящий дьявол, святой отец. Но и у него есть ахиллесово копыто! Я покажу ему такую дулю, что он побоится раскрывать поганый рот! Я знаю нечто до того… ужасное, что… Нет, не могу! Пока не могу. Слишком рано. И опасно. Надо все как следует обдумать. А потом…». Он как будто сразу протрезвел и помрачнел. От былого воодушевления не осталось и следа. Что-то болезненно скомкалось на его лице, обмякло и едва не стало выражением страдания. «Не могу! Не могу! Не могу жить с этим» - повторял он. Я думаю, он говорил о брате. В конце визита, если можно так назвать, он странно попрощался. Сказал: «Я искуплю свой тяжкий грех. Вот увидите». Меня эта риторика не удивила, мы говорили с ним об искуплении не в первый раз. И ушёл. А сегодня…

Он не закончил. Да и не нужно было.

Повисла тишина. Ветер с Ла-Манша шелестел в ветвях старой яблони. Где-то вдалеке кричали чайки. Харбор обдумывал услышанное, и в голове его, как фишки домино, щёлкали одна за другой все разрозненные улики этого странного дела.

Брат. Дом. Картина. Финансовый крах. Пьяные откровения в пабе. Последние слова Джона Шэдбоулта, которые теперь, задним числом, действительно звучали как пророчество.

— Отец Трелони, — произнёс он наконец, — вы полагаете, что Джек Спейт убил брата?

— Я полагаю, — осторожно ответил священник, — что у Джека Спейта был мотив. Более сильный, чем у кого бы то ни было. Во-первых, дом. Во-вторых, картина. В-третьих, вечное желание избавиться от неудобного родственника. Если бы Джон уехал, продав картину, Джек остался бы в дураках: без наследства, без денег, без надежды. А если бы Джон остался... это был неразрешимый конфликт, вечное напряжение. Я не хочу обвинять человека в убийстве, имея лишь косвенные улики. Я и не судья, но, детектив... — он посмотрел на Харбора поверх очков, и в его близоруких глазах читалась такая убеждённость, какой трудно было ожидать от этого мягкого, деликатного человека, — если вы ищете убийцу, ищите того, кому смерть Джона была выгодна. И того, кто знал его привычки, кто мог подойти к нему незамеченным, кому он открыл бы дверь даже на рассвете.

— Хм… а что вы думаете о религиозном символизме преступления? Не похоже, если честно, на разборки братьев из-за деревенского коттеджа.

— Я не знаю, детектив, меня там не было. Я не понимаю, как убийство может быть религиозным? Там что-то…?

Дарквуд бегло пояснил, в чем было дело. Набожный слушатель перекрестился. Наконец он произнес:

— Не знаю уж, кто это сделал, но логично было бы предположить, что истинный преступник может выставить убийство так, чтобы подозрение пало на кого-нибудь другого. Все ведь знают, что у Джека был мотив. Вот он и решил подставить, например, приезжего искусствоведа, который всем тут глаза намозолил. А заодно и деревенского сумасшедшего, которого вся округа считает чуть ли не маньяком. Эшворд, при всём моём пастырском сострадании к нему, — идеальный козёл отпущения. Как и мистер Дарквуд, — он вежливо кивнул в сторону искусствоведа, — хотя, безусловно, в ином качестве.

— Благодарю за откровенность, — пробормотал Дарквуд, и неясно было, чего в его голосе больше — сарказма или растерянности.

— Отец Трелони, сегодня я уже слышал о том, что у убитого были преступные связи с местными… маргинальными сообществами. Судимости, нездоровые привычки, отсутствие официального трудоустройства — все это заставляет меня подумать о еще одном направлении поиска. Не рассказывал ли вам Шэдбоулт о своих незаконных подработках? Ведь он мог проболтаться о картине и в других кругах, где к убийству человека из-за денег относятся без пиетета.

— Знаете, он не был мафиози из кино. Скорее бегал на посылках, потому что сам, чего греха таить, был человеком невоздержанным и попросту зависимым. Им вертели как хотели. Ничего конкретного я не припомню, но уверен, что и там находка Джона не осталась тайной за семью печатями. Такой уж человек… был.

— Вы не помните имен?

— Ну как же? Кто здесь этого не знает? Генри Дил. Если что-то нехорошее и происходит, без этого бандита не обходится. Но это между нами, хорошо? Я не хотел бы… ну вы понимаете. Обвиняет прокурор, не пастор.

Харбор поднялся со скамьи.

— Отец Трелони, я хочу, чтобы вы дали официальные показания. Сержант Кроули сейчас занят, но он вернётся через час. Вы можете подождать в церкви. И пожалуйста, никуда не уходите. Ваши слова — пока только слова, но они дают нам направление. — Он обернулся к Дарквуду. — А вы, друг мой, вы пока припомните всё, что знаете о чёрном рынке антиквариата. Мне нужно понять, есть ли у местных дельцов, вроде Генри Дила, выходы на покупателей, которые не задают лишних вопросов.

— Вы про Дила? — Дарквуд присвистнул. — Разумеется, есть. Дил держит ночной клуб в Богнор-Риджис, но это только прикрытие. Я слышал, разумеется, исключительно в профессиональных кругах, что он занимается перепродажей всякой всячины. Меняет все что ни есть на все, что хотите. Не то чтобы я имел с ним дело, боже упаси, но слухи ходят. Если картина действительно настолько скандальна, как утверждает наш друг Трелони, а судя по описаниям, она тянет на самый громкий скандал в истории англиканской церкви со времён епископа Джона Робинсона и его сомнительных мемуаров, то Дил мог бы продать её вдвое, втрое против рыночной цены. На закрытом аукционе и в частную коллекцию. Есть люди, которые платят бешеные деньги за предметы с тёмной историей. Чем грязнее прошлое — тем выше цена. Таков рынок.

— Вот и прекрасно, — кивнул Харбор. — Значит, после визита к Спейтам мы займёмся Дилом. А пока, — он вытащил телефон и набрал номер Кроули, — я распоряжусь, чтобы подняли всё, что есть на Генри Дила, и особенно на его связи с покойным. Если Шэдбоулт был у него на побегушках, это может быть не просто совпадением. Возможно, он нашёл картину не случайно, а искал её по чьей-то наводке.

Когда Кроули ответил на звонок, детектив изложил ему новые вводные коротко и жёстко. Ситуация заметно прояснилась. Но он по-прежнему не знал, чем «Третий час» отличается от «Пятого», что намеривался исправить в самое ближайшее время.

— И да, Кроули, — добавил он напоследок, — когда закончите с Эшвордом, позаботьтесь о том, чтобы в деревне знали о его аресте по делу об убийстве Шэдбоулта. Попутно наведите справки о Джеке Спейте. Мне нужно всё: финансы, связи, репутация. И проверьте его биржевую историю. Что-то мне подсказывает, что за фасадом респектабельного джентльмена может скрываться человек, загнанный в угол. Такой делец опаснее, чем стая голодных собак. Особенно если у него есть доступ к молотку, гвоздям и полотну, которое стоит миллионы фунтов.

Он отключился, убрал телефон в карман и бросил последний взгляд на сад. Солнце, пробившееся сквозь облака, осветило мокрую траву, и на мгновение показалось, что на ней проступают тени от невидимых фигур, которые ещё недавно стояли здесь, творя свою мрачную мистерию.

— Идёмте, Дарквуд, — сказал он. — время для занятий по искусствоведению для тех, кто предпочел бы всего этого не знать.

— Знаете, что Блейк сказал своему именитому учителю, признанному мастеру и авторитету?

— Дайте угадаю? «Прада» вам к лицу?

— А вы не безнадежны в сфере остроумия! Но нет, он сказал: «Всё обобщать, подгонять под одну гребёнку, значит быть идиотом. Заострение внимания — вот чего заслуживает каждая особенность». История доказала: он был совершенно прав.

Глава 5

Если окинуть взглядом всю карьеру детектива-суперинтенданта Эндрю Харбора, то самым малоприятным собеседником окажется не серийный душитель из Портсмута, не глухой как пробка бармен из Чичестера и даже не налоговый инспектор, проверявший его декларацию за 2014 год.

Нет, самым утомительным собеседником был, есть и, вероятно, останется до скончания его дней искусствовед, который наконец-то дорвался до благодарной (или хотя бы бодрствующей) аудитории.

Итан Дарквуд принадлежал именно к этой породе. Стоило отцу Трелони удалиться в сторону церкви, церемонно придерживая полу рясы, чтобы не запачкать её о мокрую траву, как эксперт по атрибуции расправил плечи, вдохнул сырой суссекский воздух и превратился в гида, которого никто не заказывал.

— Ну-с, детектив, — произнёс он тоном профессора, снизошедшего до беседы со студентом-троечником, — поскольку наш добрый пастырь снабдил вас мотивом и подозреваемым, позвольте мне внести свой вклад в виде смысла. Потому что без этого живительного эликсира интерпретации все ваши улики — просто выжимка из протокола. Из нее не следует мотив. А я вижу, что для художника… то есть убийцы, причина в данном случае важнее следствия. Начнём мы, разумеется, с места, где всё началось.

Он театральным жестом указал на коттедж Блейка, и Харбор, вздохнув с покорностью судьбе, которая вырабатывается у полицейских за годы общения со свидетелями, принялся разглядывать строение.

Коттедж был антикварным, как чудом уцелевшая безделица времен викторианской Англии. Таким, как камни, помнящие стук копыт почтовых лошадей и скрип тележных колёс. Он стоял, вросший в землю, словно гриб-дождевик, под сенью старых яблонь, чьи ветви, голые и узловатые, царапали низкое октябрьское небо.

Соломенная крыша, когда-то золотистая, как пшеничное поле в августе, теперь посерела от времени и дождей, а местами просела так, что напоминала круп ломовой лошади, уставшей от многолетней поклажи. Стены, сложенные из местного кремня и обмазанные известкой, пошли трещинами, и трещины эти, прихотливо извиваясь, складывались в узор, который человеку с воображением мог бы показаться каббалистическими письменами. А человеку без воображения — лишь свидетельствами ветхости строения.

Харбор был где-то посередине.

Окна, маленькие, забранные частым свинцовым переплётом, смотрели на мир с выражением подслеповатого, но умудрённого опытом старца, которое так ценится туристами. Дверь, дубовая, почерневшая, с коваными петлями ручной работы, была приоткрыта ровно настолько, чтобы внутрь мог проскользнуть сквозняк, необходимый для создания чисто английского уюта.

Сад, окружавший коттедж, пребывал в том состоянии романтического запустения, которого добиваются годами, а имитируют за бешеные деньги. Дорожки, посыпанные гравием, заросли мхом и диким тимьяном, источавшим под ногами пряный, чуть горьковатый аромат.

Кусты роз, давно одичавшие, тянулись колючими плетьми к свету, переплетаясь с бирючиной и жимолостью. Вдоль каменной ограды, увитой плющом, темнели мокрые стволы тисов — деревьев, которые, как известно, сажают на кладбищах и в местах, где по ночам, согласно местным поверьям, можно встретить привидение.

Где-то в глубине сада, за купой рододендронов, слышалось монотонное «кап-кап-кап» — это вода с набухшей ветки падала в старую каменную чашу, служившую, вероятно, поилкой для птиц, а ныне превратившуюся в миниатюрный пруд, полный тёмной, подёрнутой ряской воды.

Воздух пах прелыми листьями, влажной шерстью (где-то поблизости, невидимые за оградой, ворчали те самые овчарки, о которых говорил Кроули), дымом из трубы соседнего дома и ещё чем-то неуловимым, какой-то терпкой, почти аптечной горечью, какую источают старые книги или, быть может, сама история. Всё вместе это создавало атмосферу Англии ушедшей, но законсервированной до весны в стеклянной банке, надежно прихваченной крышкой. Ее, такую живописную и колоритную, воспетую писателями и художниками с мировыми именами, тщетно пытаются воссоздать в голливудских павильонах. А вот здесь, в приморском захолустье, она была аутентичной.

— Идиллия, не правда ли? — промурлыкал Дарквуд, ступая по гравию с осторожностью человека, чьи ботинки стоят больше, чем месячная аренда квартиры в Богнор-Риджис. — Пастораль. Эклога. Буколическая симфония. Именно такую картинку и рисуют себе столичные дураки, когда произносят слово «Фелпхэм». Но взгляните повнимательнее, детектив. Взгляните на этот сад глазами не полицейского, не туриста, а визионера. Видите яблони? Они кривы и уродливы. Тисы? Они ядовиты от корней до ягод. Посмотрите и на эту милую беседку, увитую плющом. Местные старожилы клянутся, что именно там Блейк впервые увидел дьявола. Не в аллегорическом смысле, нет. Он вышел из дома с чашкой чая, взглянул в ту сторону и сказал жене: «Кэтрин, дорогая, будь любезна, подай мне акварель. Там, у беседки, сидит Сатана, и он позирует». И она, благослови Господь её кроткую душу, подала. Потому что знала: если Уильям говорит, что видит, — значит, так оно и есть.

Дарквуд остановился у клумбы, где ещё недавно лежало тело, и театрально простёр руку. Харбор проследил за его жестом и мысленно отметил, что эксперт держится на безопасном расстоянии от полицейской ленты, словно бы даже самый воздух вокруг места преступления мог его скомпрометировать.

— Вот здесь, — продолжил Дарквуд, и голос его приобрёл вибрирующую интонацию, с какой экскурсоводы рассказывают о казнях в Тауэре, — и произошла наша маленькая Голгофа. И вы, детектив, задали мне вопрос, который я, честно признаться, ждал от вас с первой минуты нашего знакомства. Вы спросили: «При чём здесь Христос?». Что ж, ответ не заставит себя ждать, как настоящий англичанин, но он потребует от вас некоторого напряжения тех мускулов, которые отвечают за восприятие прекрасного. Все же я постараюсь сделать его удобоваримым — по возможности. В конце концов, как говаривал мой покойный наставник профессор Олдридж: «Если ты не можешь объяснить художника сапожнику, ты сам его не понимаешь».

Харбор предпочёл проглотить эту маленькую колкость. Он не понаслышке знал, что делает с людьми профдеформация.

— Итак, начнём с азов. — Дарквуд достал телефон и открыл фотографию той самой акварели, которую упоминал ранее. — «Христос, пригвозжденный к кресту. Третий час». Создана, как я уже говорил, здесь, в Фелпхэме, между 1800 и 1803 годами, в период, который сам Блейк называл «моей каторгой, моим египетским пленом». Заказчик, Уильям Хейли, хотел получить благочестивый библейский сюжет. Приличный. Такой, чтобы повесить в гостиной и показывать гостям: «Вот, полюбуйтесь, сам Блейк, тот самый безумец, рисует для меня Христа. Видите, какой я меценат, какой я духовный человек?». Ха! — Дарквуд хрипло рассмеялся. — Если бы Хейли хоть на йоту понимал, ЧТО рисует его протеже, он бы сжёг этот лист, не дожидаясь душеприказчика Тейтэма. Потому что Блейк, в своей неподражаемой манере, написал не смиренного Агнца Божьего. Где там! Он написал преступника.

— Преступника? — переспросил Харбор. На это слово его профессиональный слух отзывался безотказно.

— Именно! Сейчас уже никто не помнит, что во времена до победы христианской мысли Христос был осужден по делу: он действительно нарушил закон и был за это наказан. На уровне идей он был не кротким агнцем, а бунтовщиком. Его идеологический протест стал реальной угрозой для власть имущих, вот они ее и устранили. Но грубое насилие бессильно перед истиной. Победа над человеком превратилась в поражение от символа, которым стала его мученическая смерть. Для Блейка, — Дарквуд ткнул пальцем в экран, где светилось изображение, — Иисус был Трансгрессором. Перевожу для обывателя: нарушителем границ. Тем, кто посмел принести огонь воображения в мир косной, удушающей материи. Триумф Ньютона и Локка, вместилище филистеров и святош, — этот мир его казнил. Не за грехи человечества — вздор! — а за преступление, которое было непростительно: за акт чистого творчества, взломавшего саму реальность. Как писал великий Нортроп Фрай в своей «Страшной симметрии», — он назидательно поднял палец, давая понять, что сейчас последует цитата, — «для Блейка распятие — это не историческое событие и не этический урок. Это — момент, когда физический мир в своей самой жестокой форме сталкивается с пространством чистого воображения и проигрывает. Плоть убивает Слово, но Слово, умирая, преобразует саму природу плоти». Запомните: «преобразует саму природу плоти». Вот почему у трупа на руках стигматы. Это послание, наполненное символами.

Харбор молчал. Он смотрел на экран телефона, где акварельные краски, смешанные, если верить Дарквуду, со столярным клеем, до сих пор светились так, словно были нанесены не двести лет назад, а сегодня на рассвете. Фигура Христа на картине действительно не висела на кресте, а словно бы вырывалась из него, изгибаясь в странном, почти танцевальном движении. Вокруг ран расплывались ореолы света, и эти ореолы были не золотыми, как на иконах, а алыми, киноварными, почти пульсирующими. Казалось, что из пробитых запястий хлещет сама жизнь.

— Красиво, — признал Харбор. — Но мрачновато, на мой взгляд.

— Мрачновато! — фыркнул Дарквуд. — Это ещё мягко сказано. А теперь взгляните на снимки тела, которые я сделал. — Он пролистнул галерею, и на экране возникло фото убитого Шэдбоулта. — Видите? Раны на запястьях и лодыжках расположены под тем же углом. Руки раскинуты так же — не перпендикулярно телу, а чуть вверх, как у пловца, готового нырнуть. Выражение лица — спокойное, почти блаженное. Точь-в-точь как у Христа на акварели. Ваш убийца скопировал не только позу, но и саму эмоцию, которую Блейк вкладывал в свой рисунок. А эмоция эта, — он понизил голос почти до шёпота, — не страдание. Освобождение. Очень смелая трактовка для 19 века. Не удивительно, что Блейка похоронили чуть ли не тайком, в общей могиле, хотя сам король был в курсе, что художника не стало. Блейк был на слуху, но в плохом смысле.

— Освобождение? — Харбор нахмурился. — Его избили до полусмерти, а потом прибили гвоздями к земле. Честно? Я себе свободу по-другому представлял!

— В том-то и дело! — Дарквуд чуть не подпрыгнул от возбуждения. — Вы мыслите, как полицейский. Вы видите факт насильственной смерти и автоматически ищете мотив: месть, алчность, ревность. А убийца мыслит иначе - как блейкианец, ересиарх. Держу пари, он прочитал «Бракосочетание Рая и Ада» и понял его буквально. Послушайте, — он снова принял лекторскую позу, — Блейк однажды написал: «Жертва очищает, но не жертвующий». Это из «Иерусалима». И ещё: «Кровь — это жизнь, и она должна быть пролита, чтобы искупить землю». Понимаете, куда я клоню? Наш убийца не прикончил пьяницу Шэдбоулта денег ради и корысти для. Он совершил жертвоприношение, чтобы очистить это место. Или, — тут Дарквуд выдержал драматическую паузу, — чтобы пробудить его.

— Пробудить? Кого? — Харбор начал терять терпение. — Покойника?

— Нас! Вас! Меня! Всё падшее человечество, которое погрязло в филистерстве и забыло о вратах восприятия! Неужели не ясно? Это послание, но написанное не чернилами, а кровью. И адресовано оно, как мне думается, никому иному, как вашему покорному слуге.

Харбор медленно, очень медленно перевёл взгляд с дрожащего от возбуждения Дарквуда на то место, где лежал труп, и обратно.

— Вам? — переспросил он ледяным тоном. — С какой стати убийце адресовать послание вам? Вы — эксперт по атрибуции, а не апостол.

— А с той стати, — Дарквуд внезапно сник, и его бравада стекла с него, как некачественная акварель, — что я здесь чужак. Я пришёл в этот тихий, богобоязненный, сонный Фелпхэм и начал копаться в его святая святых. Я, по мнению таких людей, как Эшворд и ему подобных ревнителей нравственности, хочу ради презренной наживы опозорить Церковь, вытащить на свет богохульную картину, осквернить память великого визионера, превратив её в лот на «Сотбис». Я — идеальная мишень, детектив, Иуда, которому не терпится получить свои тридцать сребреников. И вот, посмотрите, — он указал на экран, — убийца воспроизводит распятие. Не простое, а блейковское, то самое, с «Третьим часом», с этой жуткой, завораживающей геометрией. Он как бы говорит мне: «Ты ищешь ересь? Вот тебе ересь. Ты ищешь жертву? Вот тебе жертва. Ты хочешь, чтобы искусство ожило? Что ж, оно ожило — теперь живи с этим». Это же чистой воды культурологический терроризм!

Дарквуд перевёл дух и продолжил уже спокойнее, тоном человека, который наконец-то избавился от груза, давившего на него всё утро:

— Именно поэтому я и пришёл к вам сам, добровольно, едва ли не раньше, чем остыло тело. Я испугался. Да, представьте себе, мне стало страшно. Потому что если этот маньяк-эстет счёл нужным убить безобидного, в сущности, пьяницу только для того, чтобы создать композицию, то что он сделает со мной? С человеком, который намерен извлечь из этой земли последнюю, самую скандальную тайну Блейка? Я следующая жертва, детектив. Или, по крайней мере, следующая по логике этого безумного мистериального действа.

Харбор выслушал эту тираду с непроницаемым лицом. В голове у него щёлкали шестерёнки, раскладывая по полочкам каждое слово, каждый жест, каждую микроэмоцию собеседника.

Дарквуд боялся — это было видно. Но страх его был каким-то… выборочным, что ли? Он опасался за свою жизнь, но совершенно не отдавал себе отчета в том, как подозрительно все это выглядит. Либо он был невиновен до глупости, либо виновен до гениальности. Третьего, как любил говаривать старый наставник Харбора, не дано.

— Хорошо, мистер Дарквуд, — произнёс детектив, и его голос прозвучал так буднично, словно они обсуждали экспонат в музее. — Я понял вашу теорию. Красиво, складно, почти убедительно. А теперь, с вашего позволения, я возьму инициативу в свои руки. У меня тоже есть несколько вопросов. И, в отличие от ваших искусствоведческих построений, они вполне конкретные.

Дарквуд, не ожидавший такой резкой смены тона, нервно сглотнул. Его рука машинально потянулась к воротнику, но тот уже был безнадёжно засален от прикосновений влажных пальцев. За бравадой всезнающего мэтра скрывалась самая банальная человеческая черта — страх перед полицейским.

— Вопрос первый, — начал Харбор, и пальцы его отбили дробь по корпусу телефона, который он всё ещё держал в руке. — Зачем вы, мистер Дарквуд, гуляете по утрам в саду Блейка? Я понимаю, утренний моцион, свежий воздух, птички поют, всё такое. Но вы, насколько я успел заметить, остановились в гостинице «Джордж», что в добрых полутора милях отсюда. Не ближний свет, согласитесь. И, насколько я могу судить по вашей обуви, — он выразительно посмотрел на щегольские ботинки Дарквуда, уже изрядно испачканные сырой глиной, — вы проделываете этот путь регулярно. Зачем? Вряд ли вы так любите пейзажи. У вас для этого слишком дорогие башмаки.

Дарквуд побагровел. Его всегдашняя говорливость куда-то испарилась, уступив место сбивчивым, торопливым оправданиям:

— Я... это... ну, видите ли, детектив, я привык к физическим нагрузкам. В Лондоне я каждое утро пробегаю по Риджентс-парку не меньше трёх миль. Здесь, в деревне, маршрут, конечно, другой, но привычка осталась. Свежий воздух, опять же, способствует ясности мышления…

—Хм… — Харбор кивнул с таким видом, будто услышал ровно то, что и ожидал. — Начнем сначала, Дарквуд, но на этот раз я жду не липу и не утку, у меня сегодня прям-таки беда с пищеварением. Или мне нужно напомнить вам о том, что дача ложных показаний — это…?

Дарквуд замялся. Его глаза заметались, словно ища путь к отступлению, но путь был только один — назад, через мокрый сад, и там, за оградой, уже маячила фигура полицейского, который стоял у входа, всем своим видом демонстрируя, что бежать некуда. Искусствовед издал протяжный вздох игрока в покер, вынужденного открыть «самую слабую руку».

— Чёрт с вами. Я действительно гулял здесь не просто так. Я пытался лучше понять Блейка: где именно он мог спрятать картину. Понимаете? Этот сад, этот дом — они пропитаны его присутствием. Я думал, что, если я буду приходить сюда на рассвете, когда ещё нет туристов, когда воздух тих и прозрачен, я смогу... ну, интуитивно, что ли... нащупать место. Понять, куда этот безумный визионер мог засунуть свой запретный шедевр. И это не преступление — ходить по общественному саду!

— Не преступление, — согласился Харбор. — Но очень удобное объяснение для человека, который на самом деле приходил сюда, чтобы встретиться с жертвой. Потому что у вас, мистер Дарквуд, была назначена встреча с мистером Шэдбоултом. Сегодня утром. Об этом есть запись в телефоне покойного. Вы думали, мы не посмотрим? Зря, любезнейший, мы никогда особой скромностью не отличались.

Блеф.

Харбор не получил доступа к данным телефона Шэдбоулта, потому что эксперты всё ещё возились с ним в лаборатории. Но за долгие годы службы детектив вывел простое правило: если хочешь выудить правду, создай у собеседника впечатление, что ты уже всё знаешь. Девять из десяти погорят на том, что начнут оправдываться, вместо того чтобы потребовать доказательств.

И Дарквуд прокололся.

— Я... я могу всё объяснить! — выпалил он, и лицо его пошло красными пятнами. — Да, мы договорились встретиться. Шэдбоулт сам мне позвонил! Сказал, что готов обсуждать продажу картины, но только если я приду без посредников. Я скрыл это от вас, потому что… опасался! Вы же сразу заподозрили меня! А теперь представьте, что было бы, скажи я вам правду с самого начала! Да вы бы меня в наручники и в камеру, без всяких объяснений!

— О, вы даже не представляете, насколько вы правы, — задумчиво протянул Харбор. — Значит, встреча была назначена на одиннадцать?

Рискованно! Но Дарквуд лишь растерянно кивнул. Ставочка сыграла.

— А теперь — вопрос второй: если встреча была в одиннадцать, зачем вы пришли сюда в десять? Вы сами сказали это час назад, в машине. «Вот именно, что в 10!» — ваши собственные слова. Что вы делали здесь за час до назначенного времени?

— Я же говорю — прогулка! — Дарквуд почти выкрикнул это. — Я люблю гулять! Я люблю этот чёртов парк! Пришёл пораньше, чтобы... ну…

— Чтобы проследить за ним, — спокойно закончил за него Харбор. — Вы пришли раньше, чтобы занять удобную позицию и понаблюдать за мистером Шэдбоултом. Вы хотели понять, откуда он выйдет, куда направится, где именно спрятана картина, которую он обещал вам продать. Вы не доверяли ему и думали, что он может привести кого-то ещё или, что ещё хуже, попытается вас обмануть. Ну и если простофиля показал бы вам тайник, вы бы просто выкрали картину и уехали. Я прав?

Дарквуд молчал. Его лицо, ещё минуту назад пылавшее праведным гневом, теперь напоминало маску, снятую с лица плохого актёра. Он открыл рот, закрыл, снова открыл и наконец произнёс сдавленным голосом:

— Да. Да, чёрт вас подери, вы правы. Я не доверял ему. Я знаю правила игры. Конечно, я боялся, что он выкинет какой-нибудь грязный трюк. И да, я сам хотел бы отыскать картину, ведь в руках пропойцы она может попросту исчезнуть! Он же о своей находке раструбил по всей деревне. Кто так делает? Лишь идиот, который не протянет долго, если на него выйдут серьезные ребята, с которыми я никому не рекомендовал бы иметь дело. У него бы все равно отняли эту вещь, никто б не стал платить ему миллионы. Если откровенно, я бы тоже предпочел ее… забрать без всяких выплат и условий. Но я не бандит. Торгаш? Да. Нечистый на руку делец? Допустим. Но я не убивал его! Я увидел тело, когда уже всё случилось! Клянусь!

— Клятвы оставьте для суда, — отрезал Харбор. — А пока — вопрос третий. Он касается ваших замечательных фотографий.

Харбор снова поднял телефон Дарквуда, который всё ещё держал в руке, и пролистал галерею со снимками места преступления.

— Вы сказали мне тогда, в машине, что не подходили близко к телу и снимали на зум. Это так?

— Да! — с жаром подтвердил Дарквуд. — Именно так! Я же профессионал, я понимаю важность…

— Тогда, — перебил его Харбор, и голос его прозвучал как боксерский финт, — объясните мне, как, снимая от калитки на зум, вы умудрились сделать вот этот кадр?

Он развернул телефон экраном к Дарквуду. На снимке крупным планом была запечатлена правая рука убитого с рваной раной на запястье. Кадр был сделан с такого расстояния, с какого снимают разве что хирурги во время операции.

— Вот этот, — он пролистнул дальше. — И вот этот. И ещё вот этот, где видна каждая ворсинка на куртке покойного. Вы подошли к телу вплотную, мистер Дарквуд. Вплотную! Но при этом, — он поднял палец, призывая к тишине, хотя Дарквуд и так молчал, белый как мел, — земля вокруг тела была девственно чиста. Ни одного следа. Ни отпечатка ваших дорогущих ботинок, ни примятой травинки. Скажите, вы летать умеете? Или, может быть, у вас есть личный ангел-носильщик? Если вы ходите посуху аки по воде, следов не оставляя, я готов постричься с монастырь немедля!

Дарквуд судорожно вздохнул. Его руки дрожали, но, когда он заговорил, голос его, вопреки ожиданиям, был тих и почти спокоен.

— Хорошо. Карты на стол! Да, я подошёл к телу. Но я не летал и не нанимал ангелов. Всё гораздо прозаичнее. Когда я пришёл сюда, я заметил нечто странное. Возле тела, прямо над землёй, был устроен лёгкий настил. Фанера на деревянных опорах, что-то вроде низких мостков, как для садовых работ. Он был уложен прямо над травой, так что можно было подойти к телу, не оставляя следов. Я прошёл по нему, как по мостику. Сделал снимки. Потом вернулся тем же путём. А когда я пришёл сюда снова, уже после приезда полиции, настила не было. Ни опор, ни фанеры — ничего. Магия? Если да, то черная.

Он замолчал. Харбор переваривал услышанное, и в его голове складывалась новая, ещё более странная картина. Убийца подготовил место. Он не просто пришёл и убил, а спланировал всё так, чтобы не оставить следов. А потом кто-то, возможно, сам преступник, вернувшийся позже, убрал настил. Зачем? Чтобы создать иллюзию чуда? Чтобы навести тень на подозрение? Или…

— Почему вы не сказали об этом сразу? — спросил он.

— А вы бы мне поверили? — горько усмехнулся Дарквуд. — Исчезающие мостки? Таинственный настил, который испарился до приезда полиции? Вы бы решили, что я сумасшедший. Или того хуже — что я всё это выдумал, чтобы скрыть собственные следы. Я побоялся, детектив. Как видите, я оказался прав: вы всё равно меня подозреваете. Конечно, про полицию Соединенного Королевства — либо хорошо, либо ничего, как про покойного, но мы-то с вами знаем, как она работает: кто ближе всех стоял, тот и стрелочник! Да, нет — разберемся после, а пока сидите. Разве не так?

Харбор медленно кивнул. Что-то в этой безумной истории звучало правдоподобно. По крайней мере, настолько, насколько вообще может быть реалистичной история об убийстве, стилизованном под акварель визионера-еретика.

— Хорошо, — произнёс он наконец. — Пока я допускаю, что так оно и было. Но тогда у меня есть к вам последний вопрос. Про собак.

— Про собак? — Дарквуд растерянно заморгал.

— Да. Про тех самых злющих овчарок, которые охраняют сад по ночам. Они не тронули ни вас, ни преступника. Как так вышло?

— Подкармливал, — почти прошептал Дарквуд. — Сосисками. Но это же еще ни о чем не говорит, ведь так? Я просто хотел иметь возможность спокойно гулять…

— «Гулять»! — передразнил его Харбор. — Вы не гуляли, а рыскали в поисках сокровищ. И вы, сами того не желая, расчистили путь убийце. Собаки знали вас и не тронули чужака, потому что привыкли к посторонним, которые приходят с… сосисками. Поздравляю, мистер Дарквуд. Ваша конспирация была идеальна. Для всех, включая преступника.