Read the book: «Предательство жениха. Ты украл компанию моего отца, а шейх вернул мне всё!»

Глава 1. Подпись на чужом поле

Пахнет распакованными коробками и чужими духами. Сладко, приторно, с ванилью на выдохе — от этого запаха хочется открыть окно. Мой кабинет за эти три года пах бумагой, эвкалиптом и секаторной смазкой. Теперь он пахнет чужой женщиной.

Три года собирала этот кабинет — полку за полкой, папку за папкой, ножки стула обклеивала сама, когда отцы-основатели, то есть мы с папой вдвоём, экономили на всём, кроме цветов. А теперь в моём кресле сидит Вероника в кремовом костюме и крутит мою ручку в пальцах, постукивая колпачком по нижней губе. Ручку папа подарил мне на выпускной флористического училища — тяжёлую, с гравировкой. Обращается с ней так привычно, что хочется выхватить: положи, это папина.

— Софья, ты как раз вовремя, — она улыбается тем самым ртом, которым три месяца говорила мне «привет» через стол. — Мы тут с Глебчиком всё перераспределили. Ты теперь творческое направление, мы — управление.

— Творческое направление, — повторяю, оставаясь у двери. — Звучит как улица.

— Как подразделение, — она ставит ручку на стол, пододвигая вплотную к ежедневнику. — Не надо делать лицо. Всё осталось по-прежнему, теперь у каждого своя полочка. Удобно, сама увидишь.

За её спиной, на стене, где висела фотография отца с оранжереей — он там в резиновом фартуке поверх свитера, довольный, с секатором, как с наградой, — новенькая табличка. Лазерная гравировка, шрифт дорогой, который выбирал бы человек, ни разу не державший секатор: «Садовый дом „Гардения“, генеральный директор Г. В. Дорохов».

Фотографии нет. Мою фотографию отца сняли. Смотрю на четыре дырочки от кнопок в белой стене; стоит моргнуть, и они всё ещё перед глазами.

Прижимаю язык к нёбу, сдерживая крик. Мама всегда говорила: когда в доме чужой — не кричи, считай. Считаю, вцепившись в ремень сумки. Один — табличка. Два — ручка на чужом столе. Три — запах духов. На четырёх открываю рот:

— Где подпись отца?

— Какая разница? — Глеб входит за моей спиной, сначала обдаёт одеколоном, потом кладёт ладонь мне на плечо. Дорогой, смолистый запах — этот флакон он бережёт для переговоров. Сегодня переговоры у него со мной. — Соня. Пойдём поговорим.

Он тяжело, по-хозяйски давит мне на плечо. Так и ведёт по коридору, а мне приходится идти чуть боком, чтобы высвободиться из-под его локтя. По стенам — наши работы. Свадебный букет, для которого две недели подбирала сорта и сочетания, фото с выставки, где мы взяли золото, — всё висит как висело, только теперь это «его» коридор и «его» стены.

Говорим у окна в конце коридора, где когда-то расставляла тюльпаны к его дню рождения — тридцать четыре стебля, по одному за каждый год, он тогда поцеловал меня в макушку: «Ты — лучшее, что я выбрал». Теперь прислоняется к подоконнику, приготовив другую речь.

— Соня, фирма перезагружена. Долги твоего отца упакованы, структура оптимизирована. Я всё предусмотрел, место за тобой сохранилось. Ты должна радоваться.

— Под руководством Вероники?

— У неё опыт управления. Ты остаёшься в творческом направлении. Зачем тебе чужая работа? Цветами будешь заниматься, как раньше.

Он говорит слово «оптимизирована» и на секунду отводит глаза. Узнаю эту короткую заминку: так он отмалчивался, когда задерживал оплату поставщикам. Можно подбирать красивые слова сколько угодно — после них он всё равно смотрит в пол.

— Глеб. Покажи мне регистрационные документы.

— Соня, зачем...

— Покажи.

Он мнётся, но выкладывает всё: выписку, решение участника, заявление. «Ты понимаешь, что подпись поддельная?» Подношу лист к окну. Подпись отца там стоит — с такой подписью он сдавал мои школьные дневники, нажимая так, что продавливало три листа. Здесь росчерк старательно выведен, а привычного нажима нет. Человек, который рисовал её, копировал образец, останавливаясь на закруглениях.

— Докажи, — и вот оно, лицо, которое я почему-то три года не видела. Оно всегда было — отворачивалась сама, веря губам, произносившим «люблю», и пропуская всё остальное. — Соня. Месяцы юристов, суды, расходы, экспертизы. Месяцы. А у тебя — поручительство по папиным долгам. Тридцать два миллиона, ты в курсе, какая цифра? Ты хочешь потратить год жизни на доказательства или полететь завтра в Доху и работать? Свадебный контракт дома аль-Захиров — это твой уровень. Наш уровень.

Наш. Уже его. Он даже не замечает, что присваивает и это. Или замечает — и произносит нарочно, проверяя, сколько ещё стерплю.

— Ты знал, что он умирает, — опускаю бумагу на подоконник. — Ты приезжал в феврале. Он уже тогда...

— Не надо, — он обрывает себя; впервые за разговор торопливо глотает воздух, и от этого мне становится страшнее. — Не надо про папу. Я сделал, что мог. Фирма жива. Ты жива. Все живы.

Все живы. Папа — нет. Хорошая формула, Дорохов.

До вылета — сутки. На столе у Фаины Львовны, нашей бухгалтерши, которая держала кассу ещё при папином отце и плакала на похоронах так, что её уводили под локоть, — выездной договор. Читаю его трижды. Первый раз — как флорист: ищу сроки, объёмы, остальное пропускаю. Второй — как дочь человека, который учил меня: «Сонка, в договоре читай не то, что крупно». Третий раз — пункт за пунктом. На восьмом начинаю читать вслух, и от каждого слова холодеют пальцы:

— Все эскизы, концепции и права на творческие решения принадлежат исполнителю. То есть фирме. То есть Глебу. Он сможет передать их кому угодно, а мне останется собирать композиции по собственным рисункам под чужим именем? Даже те эскизы, которые рисовала для Дохи три недели? И те, что ещё не нарисовала?

— Фаина Львовна. Вы читали?

— Я бухгалтер, Софья Андреевна. Она сидит, положив кисти возле счётов; обычно костяшки щёлкают даже во время разговоров, сейчас молчат. «Я вижу цифры».

— И что в цифрах?

— Что ты не подписываешь — ты завтра не летишь. Что не летишь — не видишь заказчика. Что заказчик — это возможность, а возможности, девочка, у нас теперь... — она замолкает. — Пиши, — она подвигает договор, глядя на свои счёты. Она знает. Все знают. Все уже месяц знают, а мне приходится догадываться по дырочкам от кнопок. — Самолёт в шесть сорок.

Ручка тяжелее, чем должна быть. Свою, с гравировкой, забираю со стола, за которым теперь сидит Вероника: вот что смешно, собственную ручку вернуть удаётся, а фирму — нет. Буквы выходят чужими — подписываюсь второй раз за три недели, и на этот раз хотя бы понимаю, что подписываю. Первой была доверенность на оформление поручительства, когда ещё думала, что оформляю папины «формальности».

Вечером сама собираю флористический ящик: секаторы, проволока трёх толщин, пинцеты, катушка шпагата, шприцы для орхидей, флористический воск, кусачки. Каждую вещь перекладываю в отцовский ящик, из светлого дерева, с выжженным цветком на крышке — он выжигал его паяльником у меня на глазах, мне было девять, я считала лепестки.

Рядом ставлю горшок с черенком гардении — последним живым черенком из отцовской оранжереи, который папа укоренял всю последнюю зиму, когда уже тяжело болел, но ещё много шутил: «Эта для тебя зацветёт, Сонка. Не в сезон». Он шутил, а сам вставал ночами проверять температуру. В шесть утра заставала его в оранжерее, в халате поверх пижамы, с градусником для почвы.

— Зачем он тебе в Доху? — Глеб стоит в дверях моей квартиры. У него ключ. Теперь этот ключ хочется вырвать и выбросить с балкона. — Это же груз, лишний вес, нервы.

— Он — мой.

— Соня...

— Глеб. Уходи. У меня сборы.

Он уходит не сразу. Стоит в дверях, на пороге моей жизни, в которую больше не вписывается, и мне почти — почти — его жалко. Потом говорит: «Ты пожалеешь, что не договорилась по-хорошему». После этой фразы засовываю ключ в замок: вот теперь слышу настоящего Глеба, без репетированных слов.

В аэропорту у стойки регистрации Вероника забирает у меня документы.

— На оформление виз, — она снимает тонкую дорожную перчатку; от свежего маникюра тянет ацетоном. — И ящик тоже. Все материалы компании — на учёт. Это протокол принимающей стороны, сама понимаешь, Ближний Восток, там строгие правила.

— Ты никогда не была на Ближнем Востоке.

— Я читала, — она даже не смущается. — Отдай паспорт, Соня, не устраивай сцену, тут люди.

— Глеб знает, что ты отбираешь у меня паспорт?

— Глеб, — она вздыхает, как над медлительным ребёнком, и в этом вздохе — вся иерархия их отношений, которую три года принимала за обычную работу. — И есть всё, что здесь происходит. Пойдём. Не опаздывай на посадку.

К контролю Вероника возвращает паспорт, а сразу после проверки снова забирает — к остальным бумагам. К выходу на посадку иду одна. В кармане пальто — телефон, на котором за границей останется только беспроводная сеть; горшок несу перед собой в открытой сумке, обложив свёрнутым шарфом. Его не забрали: «не материал компании». Черенок проскочил через рамку как ручная кладь, охранница — женщина с усталыми добрыми глазами — посмотрела на горшок, на меня, на Веронику, отходящую в дальний конец зала, и молча вернула мне лоток. Люди видят больше, чем говорят.

Сажусь у иллюминатора. Растение держу на коленях, поддерживая снизу, чтобы при взлёте не сдавить тонкий стволик.

Город уплывает вниз — серый, в маревой мгле, и где-то там, внизу, моя оранжерея, мои папки, моя подпись на чужой бумаге. Три года строила дом, которого теперь юридически не существует для меня.

Сосед по ряду — мужчина с газетой — косится на горшок.

— Цветок везёте?

— Да.

— Осторожнее, — он складывает газету и заглядывает мимо меня в окно. — Бывает, не прививаются на чужой земле.

Смотрю на черенок. Два листа, тугая почка, чуть липкая на ощупь — папа говорил, это хороший признак: растение живо.

— Ну что, пап, — шепчу в дрожащий иллюминатор, где за стеклом только белая вата облаков, — летим доказывать.

Глава 2. Золотая клетка

Доха бьёт жаром в лицо, как раскрытой духовкой. Воздух густой, тёплый, с солью и сладким цветочным запахом — тянет со стороны озеленённой дороги за аэропортом. Пока стою на трапе и дышу, керамика горшка нагревается под солнцем после прохлады самолёта. За время полёта на коленях остался круглый след от донышка, теперь тяжело распрямиться.

У трапа — длинные белые машины, возле них водители в белых одеждах. Первый же из них подхватывает мой горшок бережнее московских грузчиков: двумя ладонями, снизу, глядя на почку с любопытством человека, который видит этот цветок впервые в жизни.

— Это благословлённое растение, — произносит он по-английски, медленно, подбирая слова. — В моей деревне говорили: кто носит такой — тому дом ищет дорогу.

— Мне бы сейчас дорогу. Любую. Улыбнуться получается с трудом, но он терпеливо ждёт и моего ответа, и улыбки.

Он улыбается в ответ и несёт горшок до самой машины, а там ставит рядом со мной. Шарф подтыкает под донышко, чтобы по дороге растение не опрокинулось.

Нас привозят во дворец аль-Захиров на первой линии залива: белые стены, вода так близко, что кажется, её налито вокруг фундамента, и в полдневном свете дворец и залив — одно бело-серебряное целое. У Фатимы, распорядительницы, седина в чёрных волосах, заплетённых в толстую косу. Говорит звучным, низковатым голосом. Таким разбудишь даже человека, всю ночь собиравшего букеты. Она встречает нас у входа в свадебную мастерскую — длинное помещение с выходом в оранжерею, столы вдоль стен, запах эвкалипта и свежеструганого дерева.

— Материалы, — она листает планшет, проводя пальцем по строчкам медленно, при каждом пункте поднимая глаза: сначала на список, потом на нас. — Прошли учёт. Редкие позиции — на карантине, фитосанитарный контроль. До смотра четыре дня.

— Они всё это время будут закрыты? Невольно делаю шаг к столам: там уже стоят вазы, а вазы нужно чем-то заполнить.

— Срок уточняют. Пока доступа нет.

До решающего смотра перед семьёй заказчика — четыре дня, до свадьбы одиннадцать, а мои орхидеи, мои монстеры, та партия ванильных орхидей, на которой держится вся концепция — весь воздушный, дымчатый, дышащий первый план, — заперты в чужом складе, где пока даже проверить, хватило ли им влаги в дороге, нельзя. Каждый час на счету, а передо мной кладут опись вместо растений. Попробуй собери букет из подписанных строчек.

— А эскизы? — спрашивает Вероника сладко. Она уже сменила дорожный костюм на что-то шёлковое, золотисто-персиковое, и водит планшетом, как скипетром. За несколько часов перелёта она успела и поспать, и освежиться; мне достались затёкшие колени и воротник, липнущий к шее.

— Эскизы предоставлены исполнителем при подписании, — говорит Фатима.

— Всё передано, — Вероника разворачивает планшет к распорядительнице. На экране — мои работы. Мои. Эскиз входной арки с пудровой гортензией, который рисовала три ночи, засыпая с карандашом, — там справа на поле осталась моя пометка: «проверить натяжение», стёртая не до конца. — Концепция моя, я старший креативный директор дома.

Фатима смотрит на эскизы. Потом переводит взгляд на меня и ждёт. Успеваю набрать воздух и приготовиться ответить за свою работу.

— А вы?

— Выполняю работы. По договору. Голос держится, хотя большой палец до боли упирается в застёжку сумки. Получается произнести всё разборчиво, и за это сейчас можно собой гордиться.

— Персонал сопровождения, — подхватывает Вероника. — Софья хорошо держит инструменты. Правда, Соня?

В горле стоит что-то тяжёлое и горячее. Киваю: в бумагах за мной закреплён этот унизительный статус. Ссориться здесь, на глазах у распорядительницы заказчика, — значит в первый же день лишиться контракта. Тогда и три ночи с карандашом, и надежда расплатиться с тридцатью двумя миллионами пропадут; от папиного дела останется только табличка с фамилией Глеба. Приходится кивнуть ещё раз и выдавить улыбку. Щёки от неё сводит, как от незрелого яблока, а Вероника уже поворачивается к следующему сотруднику.

Вечером первый предварительный просмотр: в малом зале собираются близкие дома, менеджмент, две старшие женщины семьи — в чёрном, с серебром, неподвижные, как две статуи у стены. Вероника в золотом — при каждом уточнении цепляет ногтем застёжку на шее, похоже, боится вопросов. Раскладывает мои эскизы, прижимает планшет к груди, затем поворачивает к слушателям.

— Здесь важно моё видение всей свадьбы. Авторская методика крепления позволяет сохранить структуру и дыхание пространства. У каждого цветка своя роль, вся композиция — одно повествование. Смотрите на входную арку: гортензия задаёт первый план, дальше пространство открывается.

Мои три ночи разговаривают чужим голосом.

Проходя мимо, она вполголоса, одними губами: «Сиди красиво, Соня. Ты — руки. Я — голова. Так в договоре».

Так в договоре. Моей подписью. Разворачиваю стакан с водой на подносе на четверть оборота — маленькое дело рук, которое пока единственное моё.

Дальше по залу идут люди. Женщина в чёрной абайе с нитями серебра — молодая, но держится старше, и в глазах усталость, которой не место в её возрасте, — останавливается у эскиза с гортензией. Долго смотрит. Держит кисть над бумагой, так и не касаясь её.