Read the book: «Если»

© Белкина М. текст, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Большой город – это место, где твои мечты сбываются у кого-то еще.

Великая мудрость социальной сети.

Пролог

Ваза с полевыми цветами, эффектно оттененная черными плотно задернутыми шторами, стояла на письменном столе. В окружении наваленных грудой бумаг и газет возвышалась пишущая машинка. На переднем плане, прямо перед клавишами, торчало яблоко с отгрызенным боком. В витых канделябрах плакали свечи, придавая бардаку на столе некую художественность. В свете свечей все выглядит по-другому. Предметы предстают в новом виде и даже качестве. Хотите изменить жизнь –  зажигайте свечи и рубите сплеча! Но только, чур, потом не включать электричества. В глубине комнаты в постели полулежал человек и смотрел в стену. Свечи или электричество –  человеку было все равно. Он был слепым. В углу, словно большая подарочная коробка, стояло радио, из динамика летел вальс из «Фауста». Красивая статная брюнетка покрутила ручку, сделав музыку тише, и присела на краешек постели.

– Ты уверен?

Она старалась говорить ровно, чтобы не было заметно, что по щекам текут слезы.

Он криво улыбнулся.

– Увидимся. Когда у меня будет корсет и чулки под шелковым платьем, а у тебя –  золотые часы на цепочке.

– Через сто лет никто уже не будет носить часов на цепочке и корсетов.

– Кто знает? Ты будешь отличным парнем. И я смогу снова посмотреть в твои глаза.

Он протянул руку и кончиками пальцев пробежал по ее лицу –  глазам, щеке, губам, подбородку. Она прильнула к нему, но он вскинул руку в запрещающем жесте.

– Не надо!

Она беззвучно плакала, закусив губу.

– Не надо плакать. Жизнь такая глупая штука, она не стоит твоих слез. Мне не будет больно. Я просто усну. Усну. И даже успею увидеть сон. Короткий, но все же… Сны восхитительны. Лучше, чем жизнь. Сохрани его, мой ненаписанный роман. И передай мне через сто лет.

– Как я буду без тебя? –  прошептала она.

– Я буду рядом. В обрывках разговоров, которые принесет ветер. В звуках вальса, летящего из радиоприемника. В голубиных стаях, взметнувшихся над крышей. В неясном силуэте незнакомца, возникшем за поворотом. А потом я вернусь. Я дождусь тебя. Ты стоишь того, чтобы ждать сто лет. Увидимся.

В дрожащей белой руке мелькнул шприц. В комнате запахло спиртом. Она взяла бутыль и смочила вату, чтобы обработать место укола. Он подумал, что, учитывая предложенные обстоятельства, это забавно. А еще –  о том, что морфий и вправду убивает. Это тоже было забавно, и он улыбнулся. Игла вошла в вену. Комната закружилась в вальсе из «Фауста», он закрыл глаза и уснул. С улыбкой на лице. Полевые цветы в вазе на подоконнике смешались в единое цветовое пятно и потекли по щекам. Она вытерла слезы и обернулась. У стены стояла трость с набалдашником в виде черепа из белого золота. Вместо одной из глазниц –  шестеренка, какие бывают внутри часового механизма, усыпанная бриллиантами. Поймав свет свечи, шестеренка блеснула в темноте, и глаз загорелся зловещим светом.

Часть I

Глава 1. А вы точно психолог?

Под зеркалом, на столике в прихожей, стояла спортивная сумка. Самая обычная, слегка потрепанная, с логотипом известной фирмы на боку, на десяток таких можно наткнуться в фитнес-клубе или тренажерном зале… Несколько минут Саша смотрел на сумку со вниманием, которого она совсем не заслуживала, потом возвел взгляд к потолку и уперся в соцветие безобразных разводов в верхнем углу прихожей. Пятно было похоже на кровоподтек, только желтого цвета. Соседи залили, квартира была съемная и уже досталась Саше в таком неприглядном виде. Он порефлексировал еще немного, разглядывая безобразный развод, стянул со столика связку ключей, и его взгляд снова прилип к спортивной сумке. Сумка манила его, словно желание, загаданное когда-то. Давно забытое и ненужное, но все же несбывшееся, отчего становилось немного грустно. Саша вздохнул и быстро вышел из квартиры, хлопнув дверью.

Сделал он это, видимо, не слишком аккуратно, потому что соседняя дверь тут же приоткрылась, выпуская на лестничную клетку старушку лет ста, в байковом халате, тапочках и детском ободке поверх стриженной седой головы, изрядно выцветшем на солнце и давно утратившим свой цвет. Был май, но ее поясницу окутывал пуховый платок.

– Добрый день, Клавдия Тихоновна, – поздоровался Саша, пытаясь справиться с заедающим замком.

Громыхание ключей, усиленное гулким эхом, разносилось по подъезду, и Саша почувствовал себя Кентервильским привидением, которое гремит кандалами в старинном замке.

– Вы принимаете клиентов на дому, Александр, –  констатировала Клавдия Тихоновна голосом государственного обвинителя, зачитывающего расстрельный приговор.

– Никак нет, Клавдия Тихоновна, это гости.

– Они ходят каждый час с десяти до восемнадцати по будням. И все как один хлопают дверью. А если вы принимаете клиентов на дому, создайте ИП и платите налоги государству! Поставьте в известность соответствующие органы. Иначе, –  она сделала ударение на первый слог, –  я буду вынуждена связаться с хозяином квартиры и довести до его сведения, что здесь происходит. Ходят целый день и дверью хлопают, –  продолжала она свою обвинительную речь, но теперь Саше послышались в ней нотки обиды.

Бабушки, теплые и уютные, пекут невероятно вкусные пирожки, мажут зеленкой наши стертые коленки, водят на музыку и на футбол. Стучат спицами и рассказывают историю своей жизни. Проходит время, мы оканчиваем школу, потом институт, погружаемся в работу, а они все лезут со своими дурацкими пирожками, в сто пятый раз рассказывают о своей жизни. Слишком упрямые, слишком обидчивые. С ними не считаются, не отвечают на их вопросы. Нам кажется, их слишком много, и они становятся маленькими. Главная проблема пожилого человека –  разъедающее душу чувство, что он никому ни черта не нужен.

Саша наконец справился с замком, сунул ключи в карман и улыбнулся Клавдии Тихоновне профессиональной улыбкой.

– Закрывать, но ничего не скрывать. У дверей такая планида. Например, из-под вашей двери вчера божественно пахло пирожками.

– Шарлоткой. –  Старушка поджала губы. –  Внук обещался зайти, но не смог. Учеба, работа. Дела…

Ее голос сорвался.

– Учиться и работать успевает, молодец! Клавдия Тихоновна, у вас прекрасный внук.

– Вообще, он парень хороший, –  сдержанно кивнула Клавдия Тихоновна и посмотрела на Сашу с одобрением.

– И наверное, общается с друзьями? Иметь друзей –  прекрасно. Признайтесь, что и вы в молодые годы собирались компанией на квартире. И, возможно, тоже –  о ужас! –  хлопали дверью.

Она потрясла головой, словно пытаясь избавиться от морока.

– В молодые годы у меня не было на это времени. –  Она назидательно подняла вверх скрюченный артритом указательный палец. –  Я работала по две смены на Метрострое.

– Хорошо, а после работы? У вас же, я не знаю, были выходные, праздники. Первомай, день строителя, наконец? А я, уж простите, Клавдия Тихоновна, так и вижу вас в кругу друзей. Кто-то заводит патефон, ставит пластинку… –  Саша прикрыл глаза, раздумывая, а потом хитро улыбнулся: –  Клавдии Шульженко!

– Но откуда… Как вы узнали? –  Она коснулась рукой вздымающейся груди, словно Саша раскрыл имя того, на кого она гадала во время Святок.

– Двери, Клавдия Тихоновна, двери. Они ничего не скрывают…

– Вот раньше были певицы, не то что нонешние! –  сказала она с воодушевлением. –  Открывают рот под фонограмму. Безобразие! Я считаю, пой живьем, раз тебе доверили.

– Кстати, вы на нее невероятно похожи, вам, разумеется, говорили?

Старушка коснулась ободка на голове и польщенно рассмеялась.

– Скажете тоже…

– Одно лицо! Клавдия Тихоновна, вспомните себя в тридцать пятом.

– Да что вы! –  Она заулыбалась, блеснув золотым зубом. –  Я только в тридцать восьмом родилась! А знаете что, Александр? Заходите ко мне на чай, а я испеку пирог. В воскресенье, придете?

Старушка посмотрела на Сашу и стала похожа на ребенка, который боится, что отец оставит его на ночь в детском саду.

– Непременно. Обещаю.

Саша попрощался со старушкой и сбежал вниз по ступенькам.

Клавдия Тихоновна перегнулась через перила и крикнула в колодец лестничных пролетов:

– Я буду ждать!

Ах, если бы любую проблему можно было решить так легко! Если бы…

Саша работал психологом. Аренда собственного офиса пока была ему не по карману, он принимал на дому. Саша прятался от соседей, скрывался, просил клиентов, чтобы, если кто спросит, отвечали, что они зашли к нему в гости. Унизительно, но все же он на своем месте. Психолог. Не по профессии, а по призванию.

Он оборудовал под рабочий кабинет одну из двух комнат в своей съемной квартирке. Поставил стол, фикус. Куда же без него? Роль специальной кушетки психоаналитика выполнял потрепанный диванчик, который достался Саше вместе с квартирой. Говорят, первым укладывать пациента на кушетку придумал Фрейд, потому что не любил смотреть в глаза своим пациентам. Вот уж кто действительно нуждается в помощи, так это сами психоаналитики.

В палисаднике, разбитом у подъезда, расцвели крокусы, в зеленых головках стрел тюльпанов возникли красные венчики. Перед глазами возникла рука, разбрасывающая семена над черной влажной землей. Саша застегнул молнию кожаной куртки до верха и тоскливо поежился. Куда идти? Особой цели у него не было, но и оставаться в четырех стенах он не мог. Саша обогнул дом, нырнул в темноту арки и оказался на улице.

Весна переживала очередное цветение –  черемухи, вишни или бог знает чего еще. Холодно. Мимо прогрохотал трамвай –  пути находились прямо под Сашиными окнами –  и замедлил ход возле остановки. Вслед за трамваем устремилась стайка смеющихся и сверкающих коленками в разноцветных колготках девчонок-студенток. Саша проводил их взглядом и вдохнул полной грудью прохладный воздух.

Впереди шли две дамы.

– Вчера такое было, –  говорила одна из них. –  Мы разругались в хлам, и он меня ударил.

Вторая ахнула.

– И что?

– Я так плакала. Потом пошла в храм, поставила свечку. Себе, ему… И, ты знаешь, мне его даже стало жалко. Так опуститься. Главное, ногу у него все тянет, когда ходит… Умрет, наверное, скоро. Бедный.

И это все, что нужно знать о домашнем насилии в России. Покачав головой, Саша устремился вслед за дамами. Ему хотелось дослушать.

Он любил подслушивать чужие разговоры, находить в них тайные знаки, сплетение смыслов, шепот Вселенной. Ответ на вопрос, который мучил долгое время, иногда приходил именно так.

У каждого психолога есть своя фишка. Кто-то светит лицом в телевизоре, кто-то пишет научные статьи и впечатляет клиентов фразами типа «историческая самость» и «когнитивное согласование семантических пространств». У Саши тоже была своя. Его терапия работала. Он и тут словно слушал шепот Вселенной и угадывал, что нужно каждому для решения его проблемы.

Еще одна фишка была в том, что Сашу всегда любили девочки, потом всегда любили женщины. Теперь вот, видимо, будут всегда любить бабушки. Стоит ли говорить, что в основном он работал с прекрасной половиной человечества? У клиенток были сестры, мамы, дочери, они приходили снова и снова. Он стирал боль с их душ, как копоть с обгоревшего чайника, и, как гинеколог из того анекдота, не всегда помнил их лиц, а только эту самую боль. До мельчайших подробностей.

Держа дистанцию, Саша следовал за дамами. Вслушивался в подробности абьюза, ставил диагнозы, придумывал решение проблемы, пока пациентки, даже не подозревавшие о том, что их консультируют, не свернули в переулок. Решение проблемы повисло в воздухе. По небу ползла тяжелая туча. Прошла по краю солнца, представ в выгодном свете, и закрыла солнце целиком.

Он вспомнил тот день, когда увидел ее впервые. Она обратилась к нему за психологической помощью. Девочка, каких сотни на московских улицах. Среднего роста, худенькая, с зелеными глазами и русыми волосами. Волосы были собраны в конский хвост, перетянутый прозрачной резинкой, похожей на телефонный провод. Еще несколько таких же резинок красовались на тонком запястье.

Типичная жертва, которую бросил ее тиран. Когда тебя бросают, это очень печально. Человек, которого бросили, достоин внимания и сопереживания. Для Саши работа с жертвой –  это про поддержку. Он решил отталкиваться от этого. Ая говорила, а Саша наблюдал. Психолог должен дать выговориться. Приходя к нему, человек получает такую возможность. Получает пространство, где может соприкоснуться со своей проблемой, а это уже хорошо. Впечатляет и то, что она вообще пришла. Саша –  победитель. Он заряжен на результат, а психотерапевт инфицирует клиента своей идеей.

– Ая, а почему ты остаешься в той съемной квартире? Вы там жили с бывшим. Там все напоминает о нем. Платишь хозяйке, хотя могла бы вернуться к маме, с которой у тебя отличные отношения. В собственную комнату. Это для тебя про что?

– Просто мне там удобно.

Она покраснела. Саша понял, что нащупал эмоционально-заряженный комплекс.

– Чем удобно? Рядом живут друзья, фитнес, где ты занимаешься спортом?

– Рядом наземная ветка метро. Громыхает поезд. Когда я просыпаюсь ранним утром, слышу стук колес. Он, как музыка, и я снова засыпаю под него. Много лет назад на том месте текла река. А потом, чтобы построить ветку метро, реку заключили в трубу. И она спит там теперь. И видит сны.

Она снова покраснела.

Редуцирует страх перед отношениями собственной уникальностью?

– Наше время подходит к концу. К следующей нашей встрече, Ая, у тебя будет задание. Наблюдай сны. Заведи блокнот, и, как только проснешься под стук колес, –  он улыбнулся, –  записывай, что приснилось, ладно? После нашей встречи бессознательное придет в движение.

Он проводил ее до прихожей и подал пальто. Из кармана что-то посыпалось.

– Что это? –  удивился он.

– Семена. Я разбрасываю их всюду, где бываю. Там, где земля не закована в асфальт.

– Зачем?

– Чтобы росли цветы.

Она склонила голову.

– Простите. Я уберу…

Властным жестом Саша остановил ее, взял за подбородок и заглянул в глаза. У нее был затуманенный взгляд, словно погруженный внутрь себя. Под зелеными, чуть вытянутыми, глазами пролегли тени.

– Давай на «ты». И еще одно, Ая. Пока не встречайся с бывшим. Это важно… для терапии.

Она кивнула и, уходя, обернулась через плечо.

– Увидимся.

Ночью, после знакомства с Аей, Саша долго ворочался с боку на бок, пока не провалился в сон, зыбкий, как болото.

 
– Чтобы не спал, чтобы не ел.
Чтоб на меня лишь милый глядел.
Спрячется месяц за черной сосной.
И милый навеки будет со мной.
Будет со мной,
 

– поет крепкая блондинка с косами крест-накрест, стоя на подоконнике. Она моет окно.

Снизу по улице бежит гражданин в шляпе с портфелем под мышкой, он догоняет трамвай и запрыгивает на подножку. Светлая комната с распахнутым настежь окном, каждый раз дребезжащая всеми своими рюмками и чашками из-за проезжающего мимо трамвая. Какая-то мебель, столик с шахматной доской, расставленные фигуры: короли, кони, пешки. Письменный стол, заваленный бумагами, за которым работает Писатель. Дымящийся стакан в подстаканнике, заполненный окурками под завязку. Поверх бумаг –  советская газета. Но Писатель не похож на советского. Из бывших.

– Наденька, я работаю. Умоляю, тише!

Вечер. Общество нарядных веселых людей, танцующих под патефон. Блондинка с косами тащит на кухню груду посуды. Две изящные дамы курят у растворенного окна кухни.

– У Писателя новая пассия. Он влюблен без памяти и пишет для нее новый роман. Жалко Надю, она одна ничего не замечает.

– Жены обо всем узнают последними.

Поднос, нагруженный грязной посудой, с грохотом разлетается об пол.

Сталинский дом с гипсовыми вазами по периметру. Хрустальная люстра под высоким потолком. Писатель в ресторане с элегантной красавицей в черном. Яркие губы, темные волосы, волнами спадающие на плечи. Умный взгляд светлых глаз. Вместе им невероятно интересно.

– Видите пару за тем столиком? Как думаете, кто они? Держу пари, она актриса.

– Они тайные любовники. –  У дамы красивый низкий голос.

– Звучит как тайные монахи, –  смеется он.

– Скрывают свою связь от его жены и ее мужа.

Писатель крутит в руках массивную зажигалку с гербом СССР.

– Как думаете, она уйдет к нему от своего высокопоставленного мужа? На что она способна ради любви?

– А он оставит жену?

– Богиня, я выполню любое ваше желание.

Писатель берет ее руки в свои. Она разжимает кулачок, на ладони лежит его зажигалка.

– Но… как вы? Роскошный трюк, браво!

Они смеются, Писатель целует ее руки, каждый пальчик.

Надя в чужой коммунальной квартире, по коридору которой катит мальчишка на велосипеде. Она заходит в одну из комнат. Старуха раскидывает карты. Потертая карта Дьявола в морщинистой руке.

– Сглазили тебя, матушка, но есть одно средство, чтобы вернуть этого обманщика, получше парткома. Этот эликсир. Его совсем немного и стоит недешево. Взамен получишь его любовь. И еще кое-что.

– Что же?

– Его лицо. Соглашайся, любимый будет твоим навеки.

Морщинистая черная рука вкладывает в Надину руку бутылку из-под кефира с янтарной жидкостью внутри.

– Будет сидеть у нас тут, как муха в банке, добрую тысячу лет. Зуб даю.

Комната в полумраке свечей. Писатель и брюнетка кружат под арию из «Фауста», летящую из золоченого уха патефона. Длинные пальцы лежат на клавишах пишущей машинки. Свет свечи, падающий на изогнутый в ее чреве лист, окрашивает его необычайно манящим колдовским светом.

Трамвай громыхает под окнами. Заплаканная Надя стоит с деревянным чемоданчиком в руках.

– Выпьем чаю на прощание? Я заварю, как ты любишь.

Чайник и чашки на том же столе, где он работает, среди его листов, исписанных неровным почерком, с рисунками на полях, газет с передовицами и критическими статьями.

Писатель полулежит в постели в темных очках. Покрытые пылью страницы на письменном столе. Шахматы замерли на доске в недоигранной партии. Белая королева лежит поверженная среди черных фигур. Они закрывают ее, преграждают путь. В красивой белой руке –  шприц. Над головой Писателя, уснувшего вечным сном, –  сломанная шпага. Русые волосы разметались по подушке. На окне –  решетка. На дне вазы, внутри которой плавают золотые рыбки, цветет белая лилия с закрытым бутоном.

Саша цеплялся за сон, ему было интересно досмотреть его, но ваза стала таять, вступая в химическую реакцию с рассветом, уже алевшим за окном. Просыпаясь, Саша услышал в голове низкий красивый голос: «Закончить партию –  все равно что поставить последнюю точку в рукописи –  та еще морока». Саша силился удержать в памяти услышанную во сне фразу, но только он разлепил глаза и взялся за айфон, чтобы сделать заметку, как понял, что фраза эта, пророческая во сне, наяву утратит свое очарование и покажется бредом.

Саша пошел на кухню и поставил чайник. В окне за деревьями, словно вырезанными из черной бумаги, просыпалось солнце. Он заварил чаю и сделал глоток из кружки. Странный сон. Яркий и реалистичный. Предрекающий смерть. Но что такое сон? Граница между сознанием и бессознательным. Верил ли он в пророческие сны? Нет. Допустим, вы едете по дороге и видите знак «Осторожно, идут ремонтные работы». Вы посчитаете эту надпись пророческой? Если да, вы идиот! Сновидение –  это взаимодействие с миром, и при правильном общении оно не должно сбываться. Вы всего лишь должны выбрать путь объезда.

Сюжет сна –  вообще не суть, а всего лишь наложение вашей логики на сон. Важны детали. Например, сломанная шпага. Шпага –  это фаллос, символ мужской силы. Это о потере мужской силы? Потере статуса? Над головой Чернышевского сломали шпагу, лишив его тем самым принадлежности к определенному кругу, и отправили в ссылку.

Склянка с ядом. Сосуд –  это то, что заключено. Возможно, яд –  это субстанция, с которой он не может справиться. Или он прикоснулся к непознанному, к чему-то, чего не в силах объяснить? С той ночи Саша размышлял о странном сне и терялся в догадках.

Он вынырнул из воспоминаний, на город опускался вечер. Бесцельно шатаясь по городу, Саша свернул в сквер. Запетлял по дорожкам и сел на качели-скамейку, которые с некоторых пор в большом количестве появились в Москве. В окнах верхних этажей домов вспыхнуло заходящее солнце. Качели выглядели романтично, но дико скрипели. Брум-пиум.

Чтобы не спал, чтобы не ел.

Чтоб на меня лишь милый глядел.

Спрячется месяц за черной сосной.

И милый навеки будет со мной.

Будет со мной.

На соседних качелях –  их было не видно из-за кустов –  кто-то пел ангельским голосом. Ощущение дежавю сдавило грудь железным обручем. Брум-пиум.

– Можете мне помочь?

У качелей материализовался человек и своим появлением рассеял весь флер ангельского пения. У него было обветренное лицо, красные руки в трещинах, грязный свитер и характерный запах бродяги. Этот запах хуже бациллы пандемии. Он как сигнал бедствия. Надо держать дистанцию, чтобы самому не стать таким. Зараженным, опустившимся. Бездомным. Это на уровне подсознания.

– Мне голову пробили, я болею, –  прохныкал парень и склонился, опасно пошатываясь.

Он был пьян. На бритой макушке показалась давно зажившая рана, от которой остался розовый рубец.

– Надо поехать к врачу.

Саша достал из кошелька какую-то купюру, чтобы парень отвязался.

– Надеюсь, вам помогут.

– Мне уже ниче не поможет, –  с воодушевлением отозвался он, взял деньги и скрылся за кустами.

Брум-пиум.

Саша встал и пошел к выходу из сквера мимо соседних качелей. Там парень с розовым шрамом на макушке обнимал даму. У дамы было грязное растянувшееся платье не по размеру и обветренное лицо. Парень сгреб ее в охапку и стал целовать. Ее руки, грязное платье, лицо –  все без разбора. Дама смеялась и смотрела на парня с обожанием.

Это она пела ангельским голосом.

Саша спешил из сквера прочь. Не из-за боязни подцепить бациллу. Неловко быть третьим лишним. Почему иногда не имеет значения размер груди, блестящее образование и даже крыша над головой? Может, надо просто найти человека с таким же обветренным лицом, как у тебя?

Она ослушалась его. Призрак бывшего замаячил на следующей консультации. Ая сказала, что собирается снова с ним встретиться.

– Я же просил тебя не делать этого. –  Саша пожал плечами и холодно улыбнулся. –  Впрочем, дело психолога не указывать, а лишь направлять. Помочь принять правильное решение. Я умываю руки.

Он вскинул ладони вверх, как безоружный перед дулом пистолета, и спросил небрежно:

– Когда вы встречаетесь?

– Через пятнадцать минут, на остановке у входа в метро, –  прошелестела она.

– Это же не так далеко отсюда. Хочешь чаю?

– Идти туда пешком как раз столько и даже немного дольше, я… опаздываю, –  стала лепетать Ая, но потом наткнулась на властный взгляд Саши. –  Впрочем, конечно.

Он внес в кабинет поднос с армудами –  турецкими стаканчиками, похожими на советские стаканы в подстаканниках, –  с янтарной жидкостью, черным чаем, а также сахарницей и найденными на кухне печеньками и поставил на письменный стол. Ая неловко поднялась с кушетки и пошла было к столу, но вдруг изменила траекторию, как тополиный пух, который подхватил поток теплого воздуха, и становилась возле окна. В окно буйно помешанным рвалось весеннее солнце. На свету были видны грязные дорожки сползших по стеклу снегопадов. Капли слез осенних дождей. И становилось неловко за это слишком яркое солнце.

Саша жил на втором этаже, прямо под окном была трамвайная остановка. Постоянно слышался грохот трамваев, доносились обрывки разговоров ожидающих на остановке людей.

Она застыла, прилипнув к окну, а он подумал, какая тоненькая у нее шейка. Ему безумно захотелось положить на нее свою руку, что подчеркнуло бы ее хрупкость.

– Как думаешь, кто они? –  Она неожиданно повернула к нему лукавое личико.

И Саша испытал раздражение, ему показалось, что она играет с ним и лишь притворяется безвольной и запуганной девочкой.

– Кто?

– Те пятеро. Компашка на остановке. У парня в кожаной куртке и девушки в пальто роман, который они скрывают от всех. Как будто остальные –  мирные жители, а те двое –  мафия. Между ними определенно есть какая-то связь. Смотри. Девушка в пальто слушает крикливого парня, а сама, словно радар, ловит каждое движение парня в куртке.

Саша в два прыжка оказался возле подоконника, посмотрел на улицу и включился в игру.

– Может, они подельники? Только что спрятали труп в холодильнике? Или были знакомы в прошлой жизни, а сегодня впервые встретились и узнали друг друга?

Ая укоризненно улыбнулась.

– Ты смеешься.

– Одинаковые позы. Он зеркалит ее. Окситоцин, дофамин. Запретный плод сладок. Общий постыдный секрет добавляет ко всей этой гремучей смеси гормонов адреналин. Версия адюльтера, пожалуй, ближе к истине, коллега, –  улыбнулся он. –  Это про измену.

– У каждого из их компании какой-то гаджет как продолжение руки. Один разговаривает по телефону, у крикливого парня в руке планшет. Третий делает селфи. И только девушка в пальто и парень в черной куртке наслаждаются связью друг с другом. Ищешь любовь –  иди по гаджетам. Если рядом с кем-то ты забываешь о гаджетах, это точно любовь. Как думаешь, на что он готов пойти ради любви?

Саша вспомнил свой сон. Глупо, но ему почудилось, будто Ая причастна к нему. Это отчего-то задело его, кольнуло иголкой в сердце.

– На что готов пойти ради любви… Сколько пафоса. Что там у нас дальше по списку? Дай угадаю. Вместе навеки, колдовские привороты, убийства из-за измен и прочая бутафория?

– Какая же любовь без колдовского приворота?

В русалочьих глазах застыло удивление, которое через мгновение рассыпалось озорными брызгами.

– Это шутка.

– Цивилизованный мир давно вырос из всего этого, как из коротких штанишек. –  Он принялся загибать пальцы. –  Уважать любимого как личность. Не нарушать его личных границ. Не доставлять проблем. Вот что такое любовь для зрелой личности формата двадцать первого века. И это правильно.

– Наверное. Но теперь… мне действительно пора…

Они стояли друг против друга совсем близко. Ая качнулась к нему, вскинула руку и пробежала кончиками пальцев по его лицу. Словно крылья бабочки, они коснулись его брови, щеки, остановились на губах и исчезли. Ая отпрянула, испугавшись этого своего безотчетного движения.

Ему стало жарко до кончиков пальцев на ногах. Он взял ее за подбородок и сделал то, о чем мечтал с их первой встречи: впился губами в эти бесцветные губы. Видимо, слишком грубо. Ая, как птичка, стала вырываться из его объятий. Чем отчаяннее она вырывалась, тем слаще было ее целовать. Саше стоило невероятных усилий отстраниться.

Тяжело дыша, она улыбнулась и проговорила слабым голосом:

– А вы точно психолог?

Саша посмотрел на губы, которые стали ярко-алыми и припухли, и снова испытал раздражение.

– Маленьким детям нельзя позволять касаться твоего лица. Так они чувствуют вседозволенность.

– Простите, –  прошептала она, совершенно смешавшись и снова переходя на «вы». –  Можно я пойду?

– Подожди. Всего минутку. Хочу дать тебе одну книгу, которая поможет. Я сейчас.

Он вышел из кабинета, аккуратно прикрыл за собой дверь и закрыл на ключ.

– Саша? –  раздалось из-за двери. –  Что ты делаешь? Зачем? – Она стала биться в дверь, как птичка в клетке. – Открой! Я позвоню в полицию.

Его взгляд скользнул по ее сумке, забытой на столике под зеркалом в коридоре, и он испытал острое наслаждение.

Ая постучалась еще немного и затихла.

Саша припал ухом к двери. Тишина, только из-за стены соседней квартиры доносились звуки песни Клавдии Шульженко. Ему вдруг пришло в голову, что эта песня летит из уха граммофона, на котором крутится пластинка.

Саша прислушался. Ему показалось, что из-за запертой двери явственно слышен шум улицы. А что, если Ая решила выбраться из ловушки, выпрыгнув из окна? Всего только второй этаж. Было невыносимо даже представить, что она себе повредит, такая хрупкая и нежная.

Саша в смятении метался по квартире и сам себе ставил диагнозы. Он никогда не допускал эротизации в психологических отношениях –  сексуальных контактов с клиентками. Он дорожил своей репутацией и практикой. Это про профессиональную деформацию? Саша снял столько боли с чужих душ, что уж и сам стал как закопченный чайник? Ая извлекла из глубин подсознания тягу тирана к жертве? Ему вдруг показалось, что все это невероятно глупо. Это как увидеть в небе дракона, который закрыл собою солнце, и думать о том, что надо спускаться в метро, потому что через десять минут клиент, а по дороге еще нужно оплатить коммунальные услуги. Впрочем, драконы не вписывались в его картину мира. Он никогда не запирал живых людей. Это против его правил. Ая –  свободная личность, которая решила избавиться от токсичных отношений с бывшим. Она не заслуживает, чтобы с ней опять так поступали.

Саша посмотрел на часы, выждал время, чтобы Ая уж точно не успела на свидание, и, щелкнув замком, открыл дверь.

Ая лежала на кушетке. Она спала. Саша решил, что она притворяется, но дыхание было ровным, длинные загнутые ресницы не дрожали. Саша накрыл свою пленницу пледом и устроился рядом с ней на полу.

Он смотрел на поднос на столе, армуды, подаренные благодарным клиентом, имя которого он не мог припомнить, и понимал, что теперь они обретут для него новый смысл. Почему самые замысловатые вещи и даже целые организации остаются бессмысленными, а простые и ничего не значащие вдруг становятся важными раз и навсегда?

На выходе из сквера ему попался продуктовый магазинчик. Саша завернул туда, чтобы купить воды. В очереди перед ним стояли двое парней, он невольно подслушал их разговор:

– Я переболел в легкой форме.

– А я влетел по полной. Семьдесят процентов поражения легких. Попал в больницу, там меня положили под кислородную подушку. Ночью просыпаюсь, чувствую: задыхаюсь. Оказывается, сосед по палате мою кислородную подушку из розетки вытащил. Она ему спать мешала. Так что, бро, в больницу лучше не попадать.

Это про ковид. Страшная штука. Корона для многих заканчивалась психологическими проблемами. Саша уже работал с несколькими случаями фобий, в том числе с боязнью задохнуться. И откуда только взялась эта корона? Крошечная бацилла, которая рушит чужие планы, ломает судьбы. Иррациональная неудобная хрень вмешивается в твой привычный уклад. Ты страдаешь, теряешь бизнес, друзей, родных, а то и собственную жизнь. И ничем ведь эту корону не возьмешь! Стопки медицинских масок, литры антисептика, ведра генферона, а она все равно прорастает в груди своими смертельными цветами.

Ая проспала до вечера и всю ночь. Саша подумал, это из-за нервного потрясения и приготовил завтрак, чтобы Ая восстановила силы. Когда он расставлял на своем рабочем столе тарелку с яичницей, бутерброды и кофе, она наконец проснулась, словно поднялась на поверхность из затонувшего города.

– Доброе утро, спящая красавица. Ты проспала сто лет. Надо подкрепиться.

Она села на диванчике и посмотрела на Сашу мутными глазами, которые несколько мгновений назад видели дельфинов.

Саша присел на диванчик, не слишком близко, чтобы не нарушать ее личного пространства.

– По поводу того, что произошло вчера, –  начал он с заготовки, которую придумал ночью. –  Наверное, я напугал тебя, но ты должна знать: все идет по плану. Это часть терапии. Мой стиль, если хочешь. Тебе нужно расстаться с бывшим как можно скорее. Видеть его сейчас тебе вредно. Тебе покажется это странным и, возможно, вызовет протест, но со временем ты поймешь, я прав…

– Раз ты так хочешь, я больше не увижусь с ним. Никогда.

И снова ему показалось, что по небу проплыл дракон, который закрыл собой солнце.

– А где твой отец? –  спросил Саша, когда они завтракали.

– Умер полтора года назад. Осталась только мама. И прабабушка. Она живет в поселке, далеко от Москвы, совсем одна. Я иногда навещаю ее. Пока о тебе помнит хоть кто-то, тебе есть зачем жить.

Саша отвел прядь от ее лица, русые волосы растрепались во время сна. Она поймала его руку и коснулась ее губами. Саша привлек ее к себе и почувствовал, как ее тело бьет дрожь. Страх перед отношениями пролег между ними невидимой гранью.

– Я не трону тебя, –  хрипло прошептал он. –  Пока ты сама об этом не попросишь.

В тот день он все время думал о ней. Проснулся ночью, пил чай на кухне. На утро запланированы были консультации, надо выспаться, чтобы быть в форме, а он все сидел на жестком стуле и смотрел в рассветное небо за окном, хоть это было неудобно и неправильно. Про что это было?

Выпутавшись из лабиринта улиц, он нырнул в метро. Лестница эскалатора опускала Сашу все ниже. Справа проплывали светильники, за которыми поднимался поток людей. Свет вспыхивал, переключая внимание, люди уходили на задний план, терялись и исчезали где-то позади. Саша вышел на перрон и сел в прибывающий поезд. Вагон был полупустым. Напротив него сидела девушка и читала бумажную книгу, потертую, с согнутым переплетом. Девушка перелистнула страницу, и оттуда выпал засушенный цветок.

На следующий день после их совместной ночевки он пришел к ней домой. Ая жила на Бакинских Комиссаров, на первом этаже многоэтажного дома. Дверь открыла женщина с полотенцем, обмотанным вокруг головы, она щурилась, как человек, который вышел из темноты на свет.

– Добрый вечер. Я Александр. Психолог Аи, –  зачем-то прибавил он.

– Тамара Петровна, мама. –  Она впустила его в квартиру.

Вслед за Тамарой Петровной Саша прошел темный лабиринт коридоров и оказался на кухне.

– Ая уснула и проспит до утра. –  Тамара Петровна развела руками. – Будить ее теперь бесполезно.

– Что ж… Раз вы так считаете, –  в растерянности проговорил Саша, соображая, как пробраться в ее комнату.

Тамара Петровна заварила чай и поставила перед ним стеклянный чайник янтарного цвета. Красивый, но на вкус было похоже на травяной сбор от простуды.

Она уселась напротив и стукнула по столу прозрачной банкой с красной крышкой, похожей на те, в которых продают соду.

– Видели?

– Что это?

– Крысиный яд. У Аи бывают такие состояния между сном и бодрствованием. Она называет это «залипать». Когда она спит, но все еще бегает, как курица, которой отрубили голову.

Надо будет разобрать ее отношения с матерью, подумал Саша.

– Так. И что?

– Пекла пирог, достала из шкафа и чуть не добавила вместо соды. Поймала ее в тот момент, когда она насыпала яд в ложку и гасила уксусом.

– Зачем?

– Чтобы пирог поднялся, конечно! Странно, что вы не знаете. Все знают… Как раз собиралась тут все продезинфицировать.

Саша поперхнулся чаем.

– Спокойно. Все мы в руках Божьих, –  сказала Тамара Петровна.

– Вы храните в шкафу крысиный яд. Это для вас про что? –  вкрадчиво спросил Саша.

– Так у нас первый этаж! В прошлом году завелись крысы, вот мы их и выводили, –  вздохнула она. –  Уберу его подальше, под раковину. Спит на ходу, как курица без головы…

– Подождите, Тамара Петровна. –  Саша потер виски. –  Почему спит на ходу? Почему курица без головы? О чем вообще вы говорите?

– Так у нее нарколепсия. Странно, что вы не знаете. Все знают…

– Это, кажется, нарушение сна, видения?

– Диагноз в России поставили только несколько лет назад, а раньше все бессонница да невроз. Засыпает она на ходу. Однажды шла в туалет, уснула и разбила нос. Судороги, галлюцинации. Горе! Определенно, Господь послал мне этого ребенка в наказание, –  сказала Тамара Петровна так, как будто Господь был ее соседом сверху, с которым у нее сложились свои непростые отношения.

Тамара Петровна все говорила и говорила. О том, что Ая из-за болезни не может работать в офисе, а занимается скрапбукингом, красиво оформляет фотоальбомы. О том, что у самой Тамары Петровны проблемы с сердцем, и раз в год она обязательно ложится в больницу капаться. О том, что муж ее умер, и теперь она ходит к нему на могилку. О том, что раньше все ревновала мужа к покойной бывшей жене, которую он навещал на кладбище чересчур часто, как ей тогда казалось, а теперь вот сам муж лежит в сырой земле.

– Простите, Тамара Петровна, –  перебил ее Саша. –  Могу я зайти к Ае?

– Зачем? –  удивилась она.

Потом медленно кивнула и прищурилась, как будто на Саше висел ценник.

– Конечно! Ее комната по коридору направо. Вы знаете, Ая –  прекрасная девушка. Такая добрая, начитанная. –  Она посмотрела на дверцу шкафа под раковиной, куда только что спрятала крысиный яд. –  И хорошо готовит.

На окне ее комнатушки была решетка. На тумбочке у кровати горел ночник. Рисуя на стене круглый блик, он погружал противоположный угол в тень, мутнел рефлексом с потолка. У стены стоял стол со стареньким компьютером, к которому были прилеплены разноцветные стикеры: «купить сахар», «сварить курицу», «почистить зубы». Лежали отдельно страницы фотоальбома и кольца от него, разомкнутые и похожие на наручники. Сверху громоздилась кипа фотографий, пуговицы, искусственные цветы, которые в свете ночника почему-то напомнили Саше кладбищенские.

Ая лежала в домашнем платье поверх покрывала. Русые волосы разметались по подушке. Веки были сомкнуты, губы –  бледны, под глазами пролегли тени. Лежала, не шевелясь. Словно заснула вечным сном.

Саша проснулся в вагоне метро, почесал щеку и стал нервно озираться. Видимо, он задремал под стук колес, но дело не в этом. Ему показалось, что вагон был совсем не тот, в который он садился. Вместо современных жестких сидений –  пружинистый диван с протертым до дыр дерматином. Не было электронного табло и девушки с бумажной книгой напротив. В вагоне вообще никого не было. Саша решил, он что-то напутал, поднялся с места, и, когда поезд остановился и двери разъехались, вышел на станции.

Он никак не мог понять, где оказался. В поисках обозначения станции он направился к противоположной платформе и услышал шум прибывающего поезда. Саша попятился назад и уперся спиной в холодную колонну. Он почувствовал запах гари. Это был старинный поезд без окон, с кишками разнокалиберных труб, выходящими наружу. Из трубы на крыше валил пар. От кабины машиниста вниз спускалась лесенка. Поезд с визгом остановился, и платформу наводнили люди: дамы в платьях викторианской эпохи, господа в цилиндрах.

К Саше приблизился человек с рыжими усами в полосатом костюме и котелке.

– Эй, мистер, по какому времени приходит этот поезд: по лондонскому или по честерскому? И где можно пропустить стаканчик в этой чертовой дыре? Сдается мне, вы здесь единственный приличный человек, –  доверительно сообщил усатый, косо взглянув на респектабельного корпулентного господина в пенсне. –  Как имя вашего цирюльника? Недурно, недурно.

Он говорил по-английски, но Саша с легкостью понимал каждое слово.

– А он… умер от ковида, –  пробормотал Саша.

– Холера? Черт ее дери!

Ответил Саша, кажется, тоже по-английски, хотя из школьного курса помнил одну только фразу и внезапно ее произнес:

– The queen reigns, but does not rule¹.

Усатый удовлетворенно кивнул, посмотрел по сторонам и тихо сказал:

– Дело говоришь.

Саша запустил пятерню в свои коротко стриженные волосы и быстро пошел прочь. Он выхватил из кармана айфон, как револьвер. Телефон показывал время и дату: пятое мая две тысячи двадцатого года. Банк, соцсети, такси –  все приложения были на месте. Шум и суета прибывшего поезда остались позади. Замаячила спасительная лестница выхода в город. Ускоряя шаг и держась за айфон, словно утопающий за соломинку, Саша на ходу поймал сеть. Вбил в поисковик: «галлюцинации экспресс-тест», тут же закрыл поисковик и бросился вверх по лестнице.

Улицу окутывали густые сумерки. Место незнакомое, но это определенно Москва. По дороге неслись современные авто, напротив была заправка, у горизонта маячили многоэтажки. У кромки тротуара затормозило желтое такси, к которому спешила девушка в красном кожаном плаще и ботфортах по колено, с выкрашенными в синий волосами. Саша вздохнул с облегчением. Он дома. Впрочем, приличных людей не так много, усатый прав. Боже, храни королеву.

В последнее время у него было много работы. Переутомился. Нервная система –  штука тонкая. С каждым может случиться. На обратной стороне улицы он заметил горящую огнями вывеску бара. Истина в вине, или в чем-то покрепче. Надо согреться и вызвать такси. Саша пересек улицу и вошел внутрь.

Это был не бар. Повсюду стояли книжные стеллажи, шкафы, впрочем, среди них были и столики, мимо которых сновали официантки с подносами. Во многих заведениях заводят книжные полки для атмосферности. Под высоким потолком был пристроен второй этаж, где среди книг тоже стояли столики. По скрипучей лестнице Саша поднялся на второй этаж и устроился у самых перил. К его разочарованию, спиртного в меню не оказалось, официантка принесла кофе.

На каждом столике горела лампа и, казалось, люди не пьют кофе, а читают книги, как в Ленинской библиотеке. А потом официантки приносят им новые книги, забирая выпитые до дна. Ему понравилось сидеть так и, облокотившись о перила, смотреть вниз. Люди выглядели забавными, как фигуры на шахматной доске, и внушали симпатию. Бог, должно быть, чувствует что-то похожее. Любить людей сверху вниз легко.

– Церковь запрещала играть в шахматы, и тогда в двенадцатом веке один священник изобрел складную шахматную доску –  словно две книги сложены вместе. Богу не нравятся шахматы.

Возле столика возник человек.

– Вы позволите?

Саша поперхнулся кофе и закашлялся, и незнакомец опустился на стул напротив.

– Во всем зале ни единого свободного столика.

На нем были брюки-галифе, заправленные в высокие кожаные сапоги, белая рубашка с жабо под жилетом в тон брюкам, из кармана которого выглядывала золотая цепочка. На голове его возвышался цилиндр, поверх него –  очки-гогглы. Человек опирался о трость. Набалдашник трости из белого золота или другого похожего металла имел форму черепа, вместо одной из глазниц –  шестеренка, какие бывают внутри часового механизма, усыпанная бриллиантами. Отставший от поезда? Усевшись, Человек в гогглах пристроил трость на соседнем стуле. Череп блеснул бриллиантовым глазом, ослепив Сашу. И он вдруг сообразил, что ничего не говорил Человеку в гогглах о шахматах.

– Весна нынче стоит совершенно зимняя, не находите? Или зима весенняя, черт его разберет. Холодно, как на морском дне.

В руке незнакомца мелькнула мутная зеленая бутыль причудливой формы. Со смачным звуком он вытащил пробку.

– Хотите?

С неумолимой ясностью Саша осознал, что единственное, чего он хочет от жизни в принципе, –  это выпить. Саша испытующе посмотрел в глаза набалдашника.

– Это ром?

– Коньяк.

Человек в гогглах плеснул немного Саше в кофе. Он сделал глоток. Обжег язык. Из глаз брызнули слезы, и Саша схватил ртом воздух. Горло загорелось огнем. Жар потек по жилам. На душе потеплело, краски стали ярче и четче, что ли.

Человек в гогглах развел руками.

– Сто лет выдержки.

Саша вдруг почувствовал себя, как на кушетке психоаналитика. Ему необычайно понравился этот странно одетый человек. Причем, самое приятное было, что человека этого, как случайного попутчика в поезде, Саше никогда в своей жизни больше не увидит. И он сказал:

– Я еще сам не встал на ноги, а тут девушка с проблемами. Что я могу ей дать?

Человек в гогглах пожал плечами.

– Так брось ее.

– Я так не могу. Вот если бы она просто куда-нибудь делась.

– Убей. Гинекологи проводят подобные манипуляции с людьми. На более ранних сроках, но все-таки.

Не удостоив Человека в гогглах ответом, Саша отхлебнул из своей чашки и посмотрел через перила. Девушка в красном платье делала селфи, парень в свитере, с медицинской маской под подбородком, залип в ноутбуке. Под каждой лампой на столике лежал гаджет. И только под единственной в зале было чисто. За тем столиком сидела парочка. Девушка касалась своих волос, облизывала губы, кокетничала. Парень не сводил с нее глаз. Официантка подошла с меню и встала позади девушки. Девушка запрокинула голову назад и посмотрела на официантку снизу вверх. Если ты запрокидываешь голову, чтобы посмотреть на кого-то, он точно влюблен. Ищешь любовь – иди по гаджетам, вспомнил Саша слова Аи.

– Это не нужно ни мне, ни ей, –  сказал Саша. –  Если бы она просто исчезла! Если бы…

– Если у шахматиста во время игры зазвонит телефон, его партия считается проигранной, –  сказал Человек в гогглах. –  Она исчезнет. Я решу твою проблему. Но у всего есть своя цена. Взамен я заберу кое-что.

– Что?

– Часть тебя.

Саша усмехнулся, опустил взгляд под стол и вскинул бровь.

– Это важная часть?

– Каждая часть важна, ведь без нее это будешь уже не ты. Мне нужно несколько капель твоей крови.

Саша невольно отпрянул назад.

– Страшно?

– Бессмысленно. Зачем?

– Представь, что ты сдаешь медицинский анализ, –  сказал человек в гогглах. –  Отдаешь кровь чужой женщине в одноразовой шапочке. Бессмысленно? Да! Зато так ты узнаешь, чем болен, и получишь рекомендацию по лечению. Так что какой-то смысл в этом все же есть.

– Врачи, они такие. Назначат кучу обследований и ни черта не нужных лекарств. Удалят впопыхах какой-нибудь орган типа селезенки и скажут, что так и было задумано, –  сказал Саша.

– Если тебе оттяпали голову, пить пенталгин уже ни к чему, –  согласился Человек в гогглах и с достоинством коснулся своего цилиндра. –  Не доверяй человеку в одноразовой шапочке! В современном мире слишком много безопасного. Одноразовые стаканчики, перчатки, маски. И любовь. Одноразовая любовь страшнее всего, она высушивает душу. Бойся одноразовой любви!

Саша сделал еще глоток, и зал кафе со светильниками, гаджетами и Человеком в гогглах поплыли перед глазами. Саше стало до чертей интересно.

– И как это работает?

– Все начинается в голове и заканчивается там же. Эта девушка канет в забвение. Не думай, что она растворится, как коньяк в кофе, нет. Просто станет не важна. И вскоре исчезнет из твоей жизни. Ты никогда ее больше не встретишь. И сможешь спокойно заняться своей карьерой, которая, кстати, пойдет в гору. Есть и бонус от фирмы.

– Бонусы –  это классно, люблю бонусы, –  развеселился Саша.

Перед глазами всплыл образ институтского друга, который однажды проснулся со зверским похмельем и татуировкой солнца на плече и все никак не мог вспомнить, где ее набил. Образ всплыл и исчез.

– По рукам.

Незнакомец взял трость с соседнего стула. Рука в кожаной перчатке отвинтила верхнюю часть черепа. Лоботомия обнаружила внутри золотого набалдашника иглу, похожую на медицинскую.

– Ваш указательный палец! Не волнуйтесь, у меня легкая рука.

Саша подумал, что игра затянулась, но впал в состояние, похожее на транс. Он увидел себя в медицинском кабинете среди колб и пробирок протягивающим руку медсестре в медицинской маске и резиновых перчатках. И тут он заметил огромную сову, которая сидела на шкафу с биоматериалом. Сова посмотрела на Сашу круглыми желтыми глазами и презрительно сказала низким мужским голосом:

– Экий вы, батенька, подлец!

В следующую секунду Саша нашел себя протягивающим незнакомцу правую руку.

– А как же спирт? –  вскричал Саша. –  Надо обработать место ввода иглы.

– К чему эти инсинуации? –  обиделся Человек в гогглах. –  У меня все чисто, как в банке.

Саша отдернул руку.

– А если я все же встречу ее?

– Это невозможно. Ты никогда больше ее не увидишь. Это главное условие контракта.

– А все-таки?

– Тогда я явлюсь тебе снова и все исправлю.

Игла вошла в указательный палец. В руке Человека в гогглах возникла витая склянка, в которую он собрал кровь.

– За ваш прекрасный анамнез! –  в экзальтации воскликнул Человек в гогглах.

Он подхватил свою чашку с кофе, лихо стукнул ею по Сашиной и осушил до дна. Палец пронзила острая боль. Кафе со светильниками, гаджетами и Человеком в гогглах завертелись в безумном танце, а потом их поглотила темнота.

Саша проснулся в собственной постели. Голова гудела, он попытался подняться. Застонал и снова упал на подушку, накрывшись одеялом с головой. Так это был сон? Из-под одеяла вылезла рука, обшарила тумбочку и нашла гаджет. На своем месте, на столике под лампой. Саша схватил телефон, как потерявшегося в парке ребенка. Шестое мая две тысячи двадцатого года. Шесть тридцать две утра. «Галлюцинации экспресс-тест», – прочитал он в строке поисковика. Палец скользнул по экрану, листая результаты поиска: тест на шизофрению, уголок занимательной психиатрии –  центр повышения квалификации медработника. В памяти всплыло кафе, в котором он пил какую-то бурду. Паленый алкоголь? Шутки подсознания, чувство вины? Проблему надо проговаривать, иначе померещится и не такое. Саша перевернул ладонь тыльной стороной. На указательном пальце алела полоска свежей раны.

Глава 2. Бриллиант

Темную комнату освещал свет свечей в канделябре, стоящем на изящном антикварном бюро. У бюро сидел человек в шелковом халате. Перед ним, на зеленом сукне, в раскрытых шкатулках или просто так, были рассыпаны кольца, колье, браслеты. Камни разнообразных огранок, заточенные в золото и платину, играли гранями в свете свечей, переливались. Такое великолепие могло вскружить голову любому, но тоскливый взгляд человека был устремлен поверх колец и браслетов. Он был прикован к канделябру, на который опиралась черно-белая фотография кольца. Крупный бриллиант овальной огранки окружали десять мелких.

У окна, возле низкого столика, на котором тоже горела свеча, сидела брюнетка лет шестидесяти и раскладывала карты. Полная рука с коротко остриженными ногтями вытянула из колоды карту с желтым колесом посередине, наполненным изотерическими символами.

– Колесо Фортуны. Ты получишь его в конце этой недели, –  сказала дама утробным голосом, излишне театральным, который, впрочем, в общей мистической атмосфере комнаты прозвучал довольно органично.

Человек продолжал смотреть на кольцо:

– В чем смысл жизни? В юности это любовь. Единственная на всю жизнь, пусть издевается, топчет, как пыльный половик, только пусть будет. Будет со мной. И пусть хоть иногда смотрит свысока своими прекрасными черными глазами. Потом это антиквариат, редкие вещицы, букинистические книги. Прикасаясь к ним, ты и сам становишься значимым –  редким экземпляром, который нельзя просто выбросить на помойку или испачкать. Потом ты хочешь денег, много денег. На них можно купить и любовь, и редкие вещицы. Годы идут, молодость уходит. И ты уже готов отдать любые деньги, чтобы задержать ее хоть ненадолго: выпить волшебную таблетку, поехать на лечение хоть к черту на рога. Покупаешь мотоцикл, заводишь молодую и известную жену, других красивых женщин. Женщины уходят, и ты не испытываешь по этому поводу никакого сожаления, остается лишь пустота. Ты только думаешь, в чем смысл? В чем смысл этой чертовой жизни?

Он потер грудь с правой стороны и поморщился.

– Все пройдет. Ведь я тут. Сейчас тебе станет легче. –  Гадалка налила в чашку чаю из пузатого чайника с маком и подала человеку.

Он сделал глоток и закашлялся, а потом взглянул в карты на столике, на желтый круг с изотерическими символами.

– Знаешь, в юности я увлекался ювелирным делом. Сам придумывал украшения. Они пользовались спросом, в девяностые я даже подумывал запустить собственный бренд, но инвестора пристрелили в бандитской разборке, словом, не сложилось… В те годы мне часто снилось… – Он потер подушечками пальцев в воздухе. – Одно изделие. Кольцо. Не то чтобы слишком крупный камень, как тогда было модно, нет. Трехкаратник в стиле ретро и небольшие бриллианты вокруг, которые почему-то напоминали мне циферблат часов. Мне казалось, это кольцо совершенно. Я клал возле постели блокнот и карандаш, чтобы зарисовать его, но стоило мне проснуться и схватиться за карандаш, чтобы сделать эскиз, как шедевр ускользал, словно сон. Когда я увидел это кольцо, я просто… потерял покой. Дело даже не в том, что оно сделано из тиары императрицы. И не в том, что это точная копия кольца королевы Англии. И даже не в том, что оно безупречно. С возрастом я научился понимать, что дело не в размере бриллианта. Дело в том, что это именно то кольцо, которое я видел во сне. –  Он указал на Колесо Фортуны с карты Таро. –  Это знак судьбы. Шедевр, который я так и не создал, если хочешь. Оно будет моим. Быть может, смысл именно в этом?

Он провел большим пальцем по указательному. На подушечке алел след пореза.

«…Более тридцати человек умерли в результате отравления суррогатным алкоголем в Нижегородской, Самарской и Тамбовской областях. По предварительным данным, причиной отравления стал сидр, произведенный в Богоявленске. Глава Роспотребнадзора Анна Попова поручила изъять продукцию из продажи», –  доносилось из радиоприемника.

– Ваш кофе, Ангелина.

Девочка-администратор с красными перышками в светлых волосах держала на вытянутых руках поднос, на котором стояла чашка кофе и сахарница. Поднос опасно накренился, качнулся сначала в одну сторону, потом –  в другую, и сахарница с чашкой полетела на пол. Звон разбивающейся вдребезги посуды, неприятный, как плач ребенка, –  оба совершенно непоправимые –  прозвучал эффектной нотой и замер в тишине. Ангелина отпрыгнула в сторону, но брызги от кофе попали ей на туфли. Ангелина улыбнулась одними уголками губ.

– Откуда взялась эта девочка?

– Новенькая. Племянница режиссера, –  отозвалась гримерша, которая наводила порядок в своем хозяйстве, среди баночек, палеток и кистей, у большого зеркала.

– Чудно. –  Ангелина обернулась к девочке. –  Малышка, просто чтобы ты понимала. Таких, как ты, по трешке кулек в базарный день. Тебя можно выкинуть на помойку в любой момент вместе с твоим дядей режиссером и этими туфлями, которые стоят, как вся твоя жизнь, а теперь никуда не годятся. Поэтому впредь будь осмотрительнее, ладно?

Красивый низкий голос Ангелины совершенно парализовал незадачливую администраторшу. Она смотрела на нее, как кролик на удава.

– Вытирай!

Крик противнее звона бьющейся посуды пронзил гримерную, впрочем, вывел администраторшу из транса. Она упала на корточки, потерянно посмотрела по сторонам и взялась за полу своего длинного серого платья.

Гримерша оторвалась от кистей и банок и быстро протянула ей влажные салфетки. Девочка провела салфеткой по кожаной туфельке на длинной шпильке.

– Принесла бы в пластиковом стаканчике, а не вот это вот все, –  пробормотала Ангелина. –  Так сложно?

Администраторша тихонько плакала, собирая в поднос остатки битой посуды.

Переступив через посуду, Ангелина шагнула к зеркалу со светящимися лампами по периметру. В зеркале отразилась красивая женщина с широко расставленными синими глазами и причудливо уложенными темными волосами. В последнее время Ангелина полюбила вычурные укладки. Коллеги шептались, что она «зазвездила», крутит вавилоны на голове, но ведь у лица, известного миллионам, как у бриллианта, должна быть достойная огранка. Ангелина вела рейтинговую утреннюю программу на телевидении. У Ангелины было лицо. Общую картину портил лишь носик с мясистым кончиком, картошкой, который выглядел не слишком аристократично, но при правильном гриме и свете да с «рабочей» стороны –  красавица! Ангелина поправила волосы. Мягкий свет гримерки придавал образу излишней театральности, сглаживал недостатки, словно накладывал фильтр в стиле ретро. Симпатично. Ангелина взяла со столика айфон и сделала селфи. Заставка телефона крутилась тремя числами –  число, месяц и год. Двадцатое апреля 2023-го.

Она настолько была поглощена созерцанием собственного отражения, что не заметила, как гримерша и плачущая девочка-администратор испарились из комнаты. Но скучать Ангелине не дали. Дверь гримерной приоткрылась, и из-за нее показалась бритая голова охранника.

– Здрасте! –  кивнула голова. –  Тут к вам гость через все кордоны прорвался. Говорит, друг детства. Запускать?

Оттеснив охранника, в гримерную влез парень со светлыми волосами, торчащими в разные стороны в некоем подобии модной стрижки, в джинсах, куртке и шарфе с символикой Спартака, обмотанном вокруг длинной шеи.

– Здорово, Надька! –  гаркнул парень. –  Ты что, губы сделала? Зачетный свисток!

– Ангелина, вы его знаете?

Охранник сгруппировался и даже пошарил в поисках кобуры, которой у него не было. Впрочем, парня его слова возмутили до невозможности.

– Кого? Меня? Да я ж кумы ее двоюродный брат! Из Лисок. Скажи, Надь!

– Это ко мне, –  коротко отозвалась Ангелина.

– Паспортные данные его нужны, чтобы пропуск…

– Закройте дверь с другой стороны.

– Здравствуй, Дима. Из нашей программы, которую вы в своих Лисках смотрите, тебе известно, что теперь меня зовут Ангелина? –  спросила она, когда охранник вышел.

– Так это… по паспорту же. Это же психдоним? Я считаю, уж как тебя родители назвали, так тому и быть.

– Что надо?

– Так это… –  Дима огляделся по сторонам. –  Ну, ты устроилась тут, Надька, по высшему разряду. Как принцесса! Повезло или через постель? Тут у вас все через постель, я знаю.

– Что надо?

– Работа мне нужна, Надь. У меня же жена Любка, дочь родилась. Ты не знала? Да! Я сына хотел, наследника, так сказать, но, с другой стороны, что девка по кустам, что пацан по лагерям… В общем, выручай. Все ж таки, не чужие люди.

Ангелина устроилась на диванчике возле ширмы, за которой висели платья для эфиров.

– Садись.

– Не «садись», а «присаживайся», –  хмыкнул Дима и плюхнулся рядом с Ангелиной.

– Какой ты стал. –  Пальчик с накрашенным ноготком скользнул по его щеке. –  Красавчик, фигура хорошая. А кем бы ты хотел работать, Дим? Главным редактором, режиссером, или, может, ведущим?

– Шутишь? –  заржал родственник. –  Охранником. Или администратором.

– Просто какое-то нашествие администраторов на мою жизнь, –  пробормотала Ангелина. –  Что ж, это можно. Только как же Любка и новорожденная?

– В смысле?

– Ну, Дим. У нас же тут, на телевидении, как ты справедливо заметил, все через постель.

– Да ты не поняла! Я ж не ведущим. Охранником!

– Почему же? Я все прекрасно поняла.

Дима замер в удивлении. Хамоватая улыбочка сползла с его лица, и стало заметно, что он совсем еще мальчик. С высокими скулами и нежным изгибом губ. Ангелина осторожно коснулась этого изгиба и стала гладить Димку под курткой. Ее рука спустилась вниз, и Ангелина описала пальчиком круг на его ширинке.

– Хочешь работу –  снимай штаны, а не хочешь –  вали отсюда.

Она легко поднялась и подошла к зеркалу. Щеки раскраснелись, глаза блестят. Мальчишка ее взбодрил. Ангелина улыбнулась и поправила завернутую на манер тридцатых годов буклю над левым ухом. А вот прическа ее старит. Надо гримерше сказать, чтобы больше так не делала.

– Трусы снимать надо? –  донеслось до нее.

Ангелина обернулась. Димка стоял возле диванчика в семейных трусах в крапинку и носках.

– Желательно, –  кивнула она в задумчивости. –  Я выйду на минутку. А ты готовься.

Ангелина выпорхнула за дверь, и он остался один. «Вот это я попал, –  думал Димка. –  Главное, в джинсах деньги. Телевидение телевидением, но как бы ноги им тут не приделали, вот и вот-то! Но Надька –  баба что надо. Ребятам в гараже расскажу, они заценят». Он снял трусы.

Дверь гримерки распахнулась, и в комнату вошла Ангелина в компании коллег: редактора, режиссера, гримерши и заплаканной администраторши.

– Ангелина, это с вами? –  спросила гримерша. –  Кто это?

Она с безразличием пожала плечами.

– Впервые в жизни его вижу.

Димка покраснел до корней волос, совершенно всех, какие имелись на его теле, и, сверкнув голым задом, скрылся за ширмой.

– Ну, если никому не надо, –  флегматично сказал режиссер, нарушая немую сцену. –  Заберу я.

Ангелина запрокинула голову, повалилась на диванчик и начала хохотать. Она смеялась и смеялась, никак не могла остановиться, а потом подскочила и выбежала вон из гримерки.

Коллеги в молчании смотрели друг на друга. За ширмой были слышны всхлипывания. Режиссер показал два пальца.

– Уже двое, а ведь еще не вечер.

Дверь гримерной распахнулась вновь.

– А где же наша звезда? –  спросила явившаяся по душу Ангелины коллега.

Режиссер развел руками:

– Звезда вылетела в окно на метле.

Ангелине нравилась дорога. Движение, скорость, машины, которые в потоке, как стая дельфинов, сливаются в единое целое с тобой и дорогой. Дорога –  две параллельные прямые, которые никогда не пересекаются по законам геометрии, но все же встречаются в одной точке на горизонте по закону перспективы. Перспективе Ангелину научили в художественной школе. Ей нравилось рисовать. Она хотела даже поступать на худграф, но потом передумала. После худграфа расписывали шкатулки. Шкатулки –  это лак, химия, вредно для здоровья. Да и вообще, бесперспективно. Она училась в каком-то смешном техникуме, потом –  на журфаке, на курсах театрального мастерства, так ничего и не закончила в итоге. Ее мама говорила: «Это дорогой пакет, он стоит пять рублей, возьми под мусор что-то попроще». Найти работу ведущей в Москве для нее, девчонки из Лисок, было все равно что полететь в космос. Такая перспектива ее всегда прельщала.

Ангелина катила по проспекту в собственном авто –  джипе с аэрографией паука, заплетающего в паутину красную розу. Мимо пролетали многоэтажки. Коробки-кирпичики, десятки, сотни коробок. Прямоугольные крыши из параллельных прямых. Если продолжить все эти прямые, они сойдутся в одной-единственной точке на горизонте. По закону перспективы. В каждом доме тысячи квартир. Миллионы людей –  в прямоугольных комнатах из параллельных прямых. Живут по законам геометрии, без перспективы. Рожают детей, ставят елку на Новый год. Продают волосы, чтобы купить цепочку для часов любимого человека, как у О. Генри. И счастливы. Без всякой перспективы.

Она шла по кладбищенской аллее. Могилки ухожены, памятники покрашены, новые венки и искусственные цветы –  недавно была Пасха. Тут не было ее близких, Ангелина заезжала на кладбище погулять. Спокойно и торжественно, душа вздрагивает и замирает. Хотелось плакать, и Ангелина давала волю слезам. Возле груды песка на боку, в куче мусора, лежал ржавый памятник. Она прошла мимо и остановилась возле могилки, на которой была фотография двух девочек-близняшек, которые умерли в один день. Им было по три года. Авария? Авиакатастрофа? А каково это, когда нет могилы? Места, куда могут прийти родные, чтобы оплакать человека или хотя бы вспомнить. И он покрывается пылью дней, месяцев, лет и тонет в забвении. А потом воспоминания о нем просто выбрасывают на помойку. Ангелина наклонилась, положила на надгробие девочек шесть красных гвоздичек и вышла за оградку.

А вокруг были памятники. Десятки, сотни памятников. Коробки-кирпичики. Если продолжить параллельные линии, все сойдутся в одной и той же точке на горизонте. Вот и вся перспектива.

А дома ей навстречу бросилась черная дворняга, Чернушка. Большая, по холке чуть выше колена, хвост крючком. Одно ухо стояло, а другое безвольно свисало, что придавало ее образу хулиганистости. Чернушка прыгала на Ангелину, вылизывала руки. То ли выла, то ли скулила –  жаловалась и отчитывала Ангелину за долгое отсутствие.

Ангелина подобрала Чернушку четыре года назад щенком, который не стоял на лапах. Тощая, страшненькая собачонка бросилась к Ангелине под ноги. Ангелина села на корточки, а щенок завыл протяжно и назойливо, как плачет ребенок. Вскарабкался к ней на колени, свернулся клубком. Вздохнул с облегчением, как человек, и затих.

Чернушка жила в соседнем дворе, под строительным вагончиком, питалась арбузными корками, которыми ее кормили строители, и спасалась от излишнего внимания соседских детей. Несколько раз Ангелина возила ее к ветеринару в критическом состоянии; с тех самых бродячих времен Чернушка заработала болезнь почек и стойкую неприязнь к детям, кусала за пятки любого, появляющегося в поле зрения. Независимо от возраста. Ангелине казалось, Чернушка охраняет ее от детей, чтобы они и ее не обидели, как Чернушку когда-то.

От излишнего ликования Чернушка наделала лужу в коридоре. Ангелина вытерла лужу, взяла поводок и отправилась на улицу прогулять свою собаку.

Вернувшись, она приняла душ, накинула невесомый пеньюар и села к зеркальному трюмо с зажженной свечой. Она вглядывалась в свое отражение –  заостренные черты лица и глаза, совершенно черные в стекающем в ночь полумраке. Ангелина любила зеркала. Созерцание собственного отражения давало ей силу. Трудовой день, лежащий на плечах свинцовой усталостью, улетучился, и Ангелине захотелось танцевать. Стало так легко, что показалось, будто в зеркальной глубине она видит танцующую пару.

Она задула свечу, разобрала кровать и нырнула под одеяло. Положив на шелковую простыню собачью подстилку, она похлопала по ней ладонью. Рядом Ангелина пристроила обгрызенное резиновое кольцо –  игрушку Чернушки. Чернушка вспрыгнула, свернулась клубком и тут же засопела.

На прикроватной тумбочке зазвонил сотовый. Это был давний друг и покровитель Ангелины.

– Можешь включить сейчас третий канал?

Ангелина щелкнула пультом, плазма, висящая на стене, ожила. Психолог комментировал что-то по поводу домашнего насилия.

– Абьюзером может быть глава крупной корпорации, учитель, человек, который работает в офисе. Это никак не зависит от профессии.

Темноволосый парень со светлыми прозрачными глазами и модной стрижкой, больше похожий на актера. На вид лет тридцать пять.

Ангелина скептически вскинула брови.

– Ты уверен?

– Мне по бизнесу попался сложный пассажир, не знал, с какой стороны к нему подступиться. Этот мозгоправ консультировал меня пошагово. Я тупо говорил его словами, и все получилось. Партнер выполнил все мои условия, как по бумажке, я поднял кучу бабла. Работа этого парня впечатляет. Он лучший на сегодня.

Ангелина услышала в словах своего друга, человека взрослого и состоявшегося, спокойствию которого она всегда завидовала, нотки восхищения. И вот это ее по-настоящему впечатлило.

– Идет, –  решила она. –  Посмотрим на него вживую.

– Записывай координаты. Зовут Александр Громов.

Пирамида из стекла и бетона, бесконечная и манящая, как космос, нависала над ним. Саша вошел в одну из башен Москва-Сити и, как всегда, почувствовал удовлетворение. По дороге он взял кофе, американо в пластиковом стаканчике, и поднялся в лифте на двадцать второй этаж. На этаже ему под ноги бросилась заполошная девушка.

– Как отсюда выбраться?

Он улыбнулся и взял из ее рук пластиковую карточку.

– Это надо вставить в то отверстие, на табло появится номер лифта.

– Спасибо, –  улыбнулась она, входя в разъехавшиеся двери. –  Что за город? Скоро для того, чтобы вызвать лифт, нужно будет скачивать приложение.

На столе у его секретарши Милы громоздился букет величиной со свадебный торт. Над пестрой душистой россыпью возвышался ярко-красный блин антуриума с вызывающе желтой тычинкой, устремленной вверх. Антуриум доминировал, словно огромный фаллос.

– Это от Маши, –  расплылась в улыбке Мила. –  Она получила предложение руки и сердца!

– Класс, –  кивнул он, проигнорировав букет.

На положительные поглаживания мира у Саши стояли блоки.

Он прошел в свой кабинет и захлопнул дверь так, что сверху посыпалась штукатурка. Теперь никто не мог его одернуть. Офис в Москва-Сити с красавицей-секретаршей на входе –  витриной его новой жизни. Россыпь статусных клиентов, телевизионные выступления. Собственная квартира в Москве –  кредит еще не выплачен до конца, но тем не менее. За три года многое изменилось.

Он вел Машу в течение последнего года. Это была самая обычная девочка из офиса, влюбленная в очень статусного мужчину. На взгляд Саши, шансов у Маши было немного, но тем интереснее было раскрутить эту тему. Дошло до того, что он просто диктовал ей, что делать. По пунктам. Да, психолог не должен проецировать на клиента собственный опыт, даже если он абсолютно верный. Клиенту необходимо самому понять, как правильно для него. Иначе все это уже не про психологическую помощь. Но Саше так хотелось победить! Влиять на чью-то жизнь –  невероятно приятно. К тому же все получилось, девушка выходит замуж за своего принца, а победителей не судят. Возможно, если бы Саша сам пошел к психотерапевту, тот сказал бы ему, что у Саши есть проблема власти. Сказал бы, что эта проблема давно превратила Сашу из психолога в эксперта, который точно знает, что всех вылечит. Сказал бы, что Саша теряет ощущение границ. И был бы совершенно прав. Но как же это приятно –  побеждать и вершить судьбы!

Саша подошел к панорамному окну. Под его ногами раскинулся мегаполис –  бесконечные крыши домов, за башнями высоток бежал Кутузовский проспект –  кровеносная артерия столицы. Переливающиеся вывесками магазины, офисы, рестораны. И докуда хватает глаз – ни одного храма. Зубцы короны в стиле хай-тек, башни Москва-Сити –  вот храм этого города. Саша посмотрел на круглый рекламный щит с логотипом известного банка, который, словно крест, венчал одну из башен, сделал глоток из своего стакана и почувствовал себя счастливым.

В кабинет вошла Мила с трубкой радиотелефона.

– Тебя Игорь! Тот, который всюду ищет сейф для оружия.

Звонил клиент с неотложным вопросом. Саша подал знак, что ответит. Мила приблизилась, отдала ему трубку и жарко зашептала в свободное ухо:

– А я сегодня забыла надеть трусики, представляешь?

Она уселась к нему на колени, закинула на стол модельные ноги и принялась поглаживать под рубашкой.

Саша быстро ответил клиенту, свернул разговор и отключился. Он запустил руку под кожаную юбку, задрал ее, скользнул пальцами по кружевным чулкам и нашел там трусы. Причем не какое-то шелковое недоразумение на веревочках, бесполезное, как медицинская маска, а прямо вот трусы, довольно большие и полинявшие. Саша посмотрел на трусы. Мила посмотрела на трусы и с визгом соскочила с его колен.

– Забыла, что сегодня их надела, –  смутилась она.

Мила вся в этом. Вечно умудрялась все испортить. Для Саши она словно существо с другой планеты. Прекрасное существо с роскошной фигурой и большими серыми глазами в обрамлении наращенных ресниц, но все же инопланетянка.

Они были любовниками уже два года. Год назад Мила забеременела. Говорила, что пила таблетки, но один день пропустила. Он поверил, конечно. Думал, что делать, но у Милы случился выкидыш на раннем сроке. Потом она все время плакала, тихая и жалкая. Было в ней что-то такое, что его трогало. Однажды он снова остался у нее и обнаружил, что Мила спит с плюшевым мишкой. Человек в тридцать один год спит с плюшевым медведем. Это про что? Про инфантильность, чувство незащищенности. Безусловно, про манипуляцию. Саша все понимал, но продолжал тянуть эти отношения, бесперспективные и тяжелые, как чемодан без ручки. Вот вам и психолог, сапожник без сапог.

– У меня клиент через пять минут, вы еще помните о своих профессиональных обязанностях, девушка? –  улыбнулся Саша, отстраняясь от Милы, наказывая: мужчин нельзя так обманывать.

Мила отступила. Поправила юбку, скрывая за фальшивыми ресницами подлинное разочарование.

– Парень моей подруги ушел служить в армию, –  сказала она. –  Подруга в трансе. Завтра нарастит ресницы и будет искать нового.

Саша сделал глоток из пластикового стаканчика.

– Его убили?

– Нет.

– Так почему бы тогда ей не подождать? И на ресницах сэкономит.

– Год? Без секса? Это не две недели и даже не месяц. Она не монашка. Вредно для здоровья.

Саша прищурился и, как художник с карандашом, вытянул вперед руку с пластиковым стаканчиком. Из-за стаканчика, за окном, выплывала река. Ее изгиб скрывался за причудливо изогнутой башней, по маковке которой, как по телевизионному суфлеру, бежала строка рекламы. На другом берегу виднелся сталинский дом с вазами. Эклектика сталинского ампира и высоток Москва-Сити. Его души, словно крыло белой птицы, коснулось смутное чувство грусти. Он вспомнил историю подруги прабабушки, которая все ждала жениха, без вести пропавшего на фронте. Отказывала ухажерам, не выходила замуж, а прабабушка ее ругала. Люди не пластиковые стаканчики, чтобы так легко их выбрасывать. Он хотел сказать об этом Миле. Хотел обдумать эту мысль, в ней, как на дне чашки, скрывалось что-то еще. Что-то важное. Хотел, но не стал. Какая разница? Ах, если бы в айфоне появилось приложение, способное вызывать сострадание, как лифт в башнях Москва-Сити!

Первой в тот день была Ангелина. Клиентка явилась точно в срок. Точность –  вежливость королей. В кабинет вошла королева. Брюнетка. Знакомое лицо, он видел ее по телевизору. Но к лицу прилагалось и тело. Ноги и грудь –  что надо.

Она подошла к столу вплотную, и его взгляд уперся в бедра, туго обтянутые красной юбкой. Саша не любил, когда женщина была сверху, во всех смыслах. Надо было предложить ей присесть, но он все никак не мог оторвать взгляд от этих восхитительных бедер под красной тканью. На ней точно правильные трусики. Тонкие и бесполезные, как медицинская маска.

– Располагайтесь, –  наконец, сказал он, указывая на стул. –  Кофе, чай?

Красивая женщина. Десятка из десяти, но было в ней что-то отталкивающее, как в звоне разбивающейся посуды. Окно с разводами слез осенних дождей, заметных из-за слишком яркого солнца. Кончики пальцев, словно крылья бабочек, скользящие по его лицу…

В кабинет вошла Мила с кофе и поставила чашечку перед Ангелиной. Ангелина потянула носом воздух и окинула секретаршу оценивающим взглядом, под которым Мила невольно сжалась –  слопает и не подавится.

– Помощь нужна Арсению, –  начала Ангелина низким грудным голосом, когда Мила вышла. –  Это сын моего бывшего мужа. Покойного. У Арсения аутизм, синдром Аспергера. Арсений учился в колледже. Там вышел конфликт с одногруппниками, и это на фоне смерти отца. И Арсению пришлось уехать…

– Примите мои соболезнования по поводу смерти вашего мужа, но особенные подростки не мой профиль. Вам нужно поискать специалиста, который…

Ангелина вскинула руку в запрещающем жесте и продолжала.

– Кирилл, мой бывший, –  ювелир, коллекционер. Широко известный в узких кругах. Музеи обращались к нему за консультацией, телеканалы –  за комментарием. Выискивал редкие вещицы, что-то перепродавал, а с чем-то не мог расстаться. Цацки достались его сестре, Наталье, она опекун Арсения. Но дело не в этом. Мы в разводе, я ни на что не претендую. –  Ангелина закинула ногу на ногу, удобнее устраиваясь на стуле, грациозная, как кошка. –  В коллекции есть лишь одна вещица, которая меня интересует. Кольцо принцессы Алисы Баттенбергской. Это греческая принцесса, монашка. То ли святая, то ли сумасшедшая.

– Мать Филиппа, мужа английской королевы Елизаветы II, если не ошибаюсь.

Прекрасные бедра Ангелины стали меркнуть, сливаясь с офисным стулом. Саша услышал шепот Вселенной. Ему стало интересно.

– А вы в теме, –  кивнула Ангелина. –  Это кольцо с бриллиантом из тиары, подаренной Алисе в день ее свадьбы теткой, российской императрицей Александрой. Из камней той же тиары сделано и помолвочное кольцо английской королевы. Это его точная копия. Платина. Бриллиант в три карата окружен десятью мелкими. Кирилл перед смертью продал одну из квартир в Москве, но, по моей информации, сейчас этого кольца в коллекции нет.

– Я не ювелир и не частный сыщик, чего же вы от меня хотите? –  заметил Саша с напускным безразличием. –  Впрочем, кольцо с такой историей может стоить несколько миллионов долларов. Больше, чем московская квартира.

– Владелец не знал, что это за кольцо. Не понимал его истинной ценности.

– Кто он?

Ангелина пожала плечами.

– Знаю только, что живет в Богом забытом поселке за четыреста километров от Москвы. Именно туда уехал Кирилл, чтобы уговорить владельца продать кольцо. Снял дом или даже выкупил, не знаю.

Из кирпичика клатча Ангелина достала сигарету, зажигалку и положила на стол. Клатч был сделан в виде складной шахматной доски с бриллиантовой застежкой.

– Здесь не курят.

Ангелина посмотрела на Сашу уничтожающим взглядом. Он лишь развел руками.

– Такие правила.

– Глупые правила меня убивают.

– Рак убивает надежнее.

– Глупые правила –  мучительнее.

Не отрываясь, он смотрел в ее синие глаза. Ангелина не отводила взгляд. Саша вскинул руку, в которой была ее зажигалка.

– Как вы это сделали?

– Любил фокусы в детстве.

Она спрятала сигареты и зажигалку в глубине своей причудливой сумочки. На лице Ангелины читалось сожаление, что она не может сделать того же и с Сашей, но тем приятнее для него было ей отказать.

– Кирилл гонялся за этим кольцом последние два года своей жизни. Я думаю, это его и доконало. У моего бывшего мужа всегда были странности, а под конец жизни он совершенно поехал крышей. Кирилл был помешан на мистицизме. Считал, что кольцо имеет колдовскую силу.

– Когда расстреливали царскую семью в Ипатьевском доме, солдаты не сразу справились с великими княжнами. Пули отскакивали от их тел, что вызвало у солдат суеверный ужас. В корсеты девушек были зашиты фамильные бриллианты дома Романовых. Так что какая-то сила у этих бриллиантов определенно есть.

Ангелина рассматривала квадраты на своем клатче.

– Кирилл говорил, что кольцо само должно выбрать хозяина. Собирал вокруг себя всяких ведьм, гадалок. Одна из них поехала за ним в эту дыру. Думаю, перед смертью он отдал кольцо именно ей. Чертова тварь его уболтала! Или Арсению, которого Кирилл боготворил. Нельзя сбрасывать со счетов и Наталью, его сестру. Я должна получить это кольцо!

В порыве волнения Ангелина оперлась грудью о стол, Саша невольно отклонился. Стол отделял Сашу от Ангелины, как клетка от опасного животного.

– А что, если ему не удалось договориться с владельцем? Продал квартиру? Что с того? Он вполне мог положить деньги на счет. В конце концов, положить в кубышку, может, они лежат где-то в виде кэша. А кольцо так и осталось у владельца. Сколько жителей в этом поселке? Тысяча, две? Искать кольцо –  все равно что иголку в стоге сена.

– Мне вас очень рекомендовали. Вы должны поехать в поселок со мной. Под видом психолога для Арсения. Все трое: Арсений, Наталья и Василиса, так зовут гадалку, –  живут там. Кольцо у кого-то из них, мне подсказывает интуиция. Мы пробудем там неделю, за это время вы должны выяснить, у кого из троих кольцо. Понаблюдать и дать свою экспертную оценку. Больше от вас ничего не требуется. Остальное –  мое дело. Ясно?

– Под видом психолога? –  улыбнулся Саша. –  А накладная борода и шпионская ручка с видеокамерой у меня будут?

Ангелина взяла со стола стикер и написала на нем сумму, которая превышала ту, что Саша зарабатывал за неделю, в три раза.

– Этого хватит?

– Ангелина. Я дам вам совет психолога. Совершенно бесплатно. В вашей речи слишком много императива. Они выдают в вас непроработанную психологическую травму. Мы могли бы заняться именно этим.

– Я тоже дам вам совет. Когда разговариваете, смотрите женщине в глаза, а не ниже. Это выдает в вас сексуально озабоченного. Слушайте внимательно. Вы поедете со мной в Забвение и сделаете, что я хочу. Вы лучший, а значит, мне нужны именно вы.

– Забвение?

– Так называется поселок.

Саша откинулся в своем кресле и взъерошил волосы.

– Кольцо из коллекции Романовых. Первые музеи мира не отказались бы заполучить такую жемчужину, не говоря уж о частных коллекциях. А вы не боитесь, что я использую эту информацию в своих целях?

– Помните, кто дал мне ваш контакт? –  Ангелина сладко улыбнулась и сказала, понизив голос: –  От тебя мокрого места не останется.

Разглядывая клатч в виде складной шахматной доски, Саша барабанил пальцами по столу.

– Хотелось бы узнать подробнее историю мальчика. Арсений, правильно? И да, можно на «ты».

Ангелина растянула губы в змеиной улыбке. Если бы змеи улыбались, они, бесспорно, делали бы это именно так.

– Я всегда получаю то, что хочу. У меня дома совершенно случайно остались справки, медицинские документы с заключениями специалистов, которые работали с Арсением, –  небрежно сказала она. –  Я могла бы отдать их. Сегодня, в восемь.

Когда она ушла, Саша подошел к панорамному окну с видом на город и нашел взглядом сталинский дом на Кутузовском. Отсюда не было видно, но Саша знал, что многоуровневую крышу украшают гипсовые вазы.

Это случилось через четыре дня после странного разговора с Человеком в гогглах. Она не могла позвонить или написать сообщение, как все люди. Он получил бумажное письмо по почте. Саша вынул из внутреннего кармана пиджака листок, вырванный из школьной тетрадки. Электронное письмо не спрячешь в кармане у сердца. Он погладил письмо кончиками пальцев, как живое существо. В голове звучал голос Человека в гогглах: «Ты никогда ее больше не увидишь. Это главное условие контракта».

«Я переезжаю к прабабушке, в поселок Забвение. Это по трассе М4, пятьдесят километров от Богоявленска. Прабабушка там совсем одна, болеет, умирает от тоски в своем Забвении. Поеду к ней. Ведь пока о тебе помнит хоть кто-то, тебе есть зачем жить».

– Вам письмо. Это вы живете в квартире 101?

Перед Сашей вырос человек с густыми усами и большой сумкой на ремне. Сумка была доверху набита бумажными письмами и газетами. Саша перевел взгляд с человека на современную высотку с панорамными окнами в виде пирамиды из кубиков, возле которой стоял. В последние годы такие появились в Москве, на первом этаже располагались кафе и магазины, выше –  квартиры и офисы.

– Я из совершенно другой квартиры, –  в задумчивости отозвался он.

Человек кивнул, застегнул сумку и скрылся за углом башни из кубиков.

Ровно в восемь Саша поднялся на тринадцатый этаж. Ангелина встретила его в легком халатике, который не скрывал очертаний ее прекрасного тела. Длинные темные волосы струились по плечам. Как-то так он примерно и предполагал.

Саша окинул ее тело нарочито пристальным взглядом, не упуская ни единой детали. Как профессиональный психолог он мог сказать только одно: никакого белья на ней не было.

– А где же медицинская карта Арсения? –  вскинул он брови в притворном удивлении.

Ангелина рассмеялась.

– Не на пороге же.

– Ну почему? –  пробормотал Саша. –  Некоторые находят это вполне пикантным.

В коридоре висело старинное зеркало в тяжелой витой раме. Слишком вычурное и театральное, оно выглядело заплаткой другой эпохи на современной действительности. Следуя за Ангелиной в комнату, Саша бросил в зеркало быстрый взгляд. Коридор открытых дверей. Гостиная в стиле Людовика XIV. Колдовской свет свечей, в вальсе кружит пара: яркая брюнетка в черном платье и светловолосый мужчина во фраке. До Саши даже как будто донеслись звуки музыки. Он резко обернулся. На противоположной стене висела картина: свечи, зеркальный зал и танцующая пара. Картина отразилась в зеркале, только и всего. Померещилось. Саша поспешил в большую комнату.

Дьявол кроется в деталях, но детали ничего не скроют и о человеке. Особенно детали интерьера. Саша оказался в стильной студии, освещенной лишь торшером, похожим на софит, забытый телевизионной съемочной группой, да подсветкой над портретами в рамках –  на всех прекрасная Ангелина. С диадемой в высокой прическе, как императрица. С распущенными волосами и длинными стрелками, как у наложницы. В купальнике в полный рост. Каменный пол с черными и белыми квадратами, кожаный диван, стеклянный столик, высокие стулья. На барной стойке –  бутылка вина и два бокала. Рубиновая струя полилась в пузатый бокал.

– Я за рулем, –  сказал Саша.

Она с безразличием пожала плечами, скрылась в одной из комнат и через минуту появилась с бумажной папкой в руках. Покачивая бедрами, Ангелина приблизилась к Саше так близко, что он почувствовал запах ее духов, смешанный с медовыми нотками масла для тела и запахом самки. Лишь бы не самки богомола. Стоило Саше протянуть руку к папке, как Ангелина проворно спрятала ее за спиной и звонко расхохоталась.

– Так не пойдет. Ты должен мне что-то дать.

В следующее мгновение она обвилась вокруг Саши, и он почувствовал на своих губах ее губы, горячие, пьянящие. Ноги налились свинцовой тяжестью первобытного желания. Ангелина гладила его под курткой. Щелкнула молния. Она запустила руку в ширинку и принялась ласкать его член.

– Какой большой.

Саша подчинялся ей, не в силах отступить, словно во власти мифического косматого зверя. Казалось, Саша даже слышит рык этого зверя, все более отчетливый и угрожающий.

Он отпрыгнул от Ангелины, как ошпаренный. Прямо напротив его торчащего члена оказалась мохнатая собачья голова. Звонкий смех, резкий, как звон разлетающейся посуды, ранил Сашу. Как серпом по сердцу.

Саша пытался застегнуть ширинку и пятился к выходу.

– Эй, куда ты?

Взяв собаку за ошейник, Ангелина тащила ее, чтобы закрыть в комнате, и хохотала, как сумасшедшая. Собака выворачивалась, прыгала на Ангелину и заливалась веселым лаем.

– Как гласит мем в социальных сетях, чем больше я узнаю людей, тем больше мне нравятся собаки, –  кричала она уже из комнаты.

– Это не мем, а слова Адольфа Гитлера, –  пробормотал Саша.

Он хлопнул дверью и вышел из квартиры. Уже на улице Саша обнаружил, что держит в руках папку. В папке оказалась открытка с надписью: «С днем аэронавта!». Внутри открытки были отпечатанные строки телеграммы: «Приглашаем вас запуск дирижабля дне реки Забвения 5 мая 2023 года утраченные вещи и жизни администрация ответственности несет».

Очень остроумно, чертова ведьма.

На следующий день в приемной он нашел озадаченную Милу.

– У тебя в кабинете та, вчерашняя. Телезвезда, Ангелина-Дьяволина. –  Мила округлила глаза. –  Я пыталась объяснить, что у тебя клиент, но она меня буквально вытолкала. Что делать? Я боюсь сглаза.

– Я разберусь. Умойся святой водой.

С дверной ручки свисал кружевной бюстгальтер, другие предметы женского гардероба располагались в хаотичном порядке по кабинету. Посреди его рабочего стола возлежала Ангелина. Совершенно обнаженная.

– Прости за вчерашнее, малыш, –  промурлыкала она. –  Иди ко мне.

– И тебе привет. Прости, не могу. У меня через минуту клиент.

Саша скрестил руки на груди.

Пальчик с рубиновым ноготком повторил изгиб ее прекрасного тела.

– Так отмени! –  потребовала она. –  И запри уже чертову дверь.

Саша кивнул, подошел к двери и распахнул ее.

– Входите!

В кабинет вошла интеллигентная дама за семьдесят, с пучком. Она застыла на пороге, зажав рот рукой. Из-за ее спины выглядывала красная от переполняющих ее чувств Мила и невесть откуда взявшийся охранник с этажа. В руках у него почему-то была пластиковая вилка.

– Проходите, Раиса Эдуардовна, –  бодро велел Саша. –  Ангелина уже уходит. Тиран Ангелина, как ураган Катрина, улетает уничтожать новые территории. Нарциссизм, инфантилизм. Детская травма. Мы работаем, и я верю, что находимся на правильном пути.

Ангелина ползала по кабинету, собирая свои вещи.

– Ты за это ответишь!

– Я тяжело переношу фрустрацию, малышка, –  шепнул он, когда Ангелина, поджав хвост, убиралась из кабинета.

– Чертов псих! Забудь о наших договоренностях. Ты уволен! Ты не найдешь работу в этом городе, я обещаю. Будешь меня умолять…

– И не подумаю.

– Александр, а нельзя ли обработать стол спиртовыми салфетками? –  подала голос Раиса Эдуардовна.

Два дня об Ангелине не было слышно. Саша принимал клиентов в своем офисе с панорамным видом на город. За окном бежали магистрали. Струя из причудливой бутыли лилась в кофейную чашку.

На третий день, когда Саша поднимался к себе в квартиру, он обнаружил ее сидящей на лестнице возле двери. Ангелина посмотрела на Сашу снизу вверх, как зверь, пойманный в клетку. Переступив через ее стильный клатч, Саша подошел к двери и повернул ключ в замочной скважине.

– Входи, –  бросил он через плечо.

Строго говоря, она не его клиент, психологической помощи Ангелине он не оказывал, так что…

А потом они лежали в постели. Замотанная в серую простыню Ангелина, закрыв глаза, раскачивалась, как дервиш, и шептала: «Милый мой, родной, единственный. Я люблю тебя». В этой покорной наложнице едва ли угадывалась дьяволица, которая выносила ему мозг.

Тиран Ангелина, как ураган Катрина, сломался. У тирана и жертвы похожая природа. В основе и тирана, и жертвы лежит страх. Травма, превращающая либо в жертву, либо в тирана. У тирана преобладает агрессия, у жертвы –  подчинение, но в целом это палка о двух концах. Тиран в любой момент может обернуться жертвой. Психология и никакого мошенничества.

– В Забвение мы выезжаем послезавтра, предлагаю завтра сходить в одно местечко, очень модное. Ресторан-театр, там вкусно и можно посмотреть спектакль. Давай? –  щебетала она.

– Есть во время спектакля? Как-то это… Дурной вкус.

У Саши были свои демоны. После родов младенца нужно положить на живот матери: младенец проделал трудный путь из материнской утробы в этот мир и должен быть вознагражден. Тогда взрослым он будет уметь радоваться своим достижениям. Саша не умел радоваться победам. Он захотел Ангелину с первого взгляда. Злился на нее, сгорая от желания, а когда получил и посткоитальный восторг улетучился, забыл, зачем это ему вообще было нужно. Ему хотелось спать. Содрать с постели белье вместе с Ангелиной, бросить в стиральную машинку и провалиться в сон.

– Ну почему же дурной вкус? –  Кривляясь, Ангелина закрыла простыней половину лица на манер никаба. –  Зависит от того, что есть.

Ее пальчик описал его губы. С другой стороны, выбросить постельное белье вместе с девушкой он всегда успеет. Как под гипнозом, Саша следил за пальцем, опускающимся все ниже и вдруг, словно вынырнул из воды, хватая ртом воздух.

– Что это? –  Он схватил Ангелину за руку.

На внутренней стороне ее указательного пальца была тонкая полоска шрама.

– Мне больно. –  Ангелина отдернула руку и села на постели, потирая запястье. –  Порезалась где-то. Не помню.

– Правда?

– На меня напали инопланетяне и взяли мой биоматериал для исследования. Возможно, они сделали и еще что-то, не знаю. Эти твари стерли мне память.

Ангелина захохотала, запрокинув голову, спряталась за привычной маской и стала совсем такой, какой он увидел ее впервые.

Саша вскинул правую руку и показал свой указательный палец.

– Кафе, похожее на библиотеку, Человек в гогглах, сделка. Я травмирован так же, как и ты.

– Не понимаю, о чем ты.

– Зачем ты отпираешься? Ты можешь мне доверять.

– Пошел к черту.

Она сбросила простыню и прошлепала босыми ногами к креслу с накиданной сверху одеждой. Выудила из клатча в виде складной шахматной доски сигареты, щелкнула зажигалкой и закурила, отвернувшись к окну.

– Мама мне всегда говорила: «Надя, рожай, не затягивай». Меня же Надеждой зовут. –  Она перестала кривляться, и даже голос ее стал другим. Не специальный голос с отрепетированными интонациями, каким читают телевизионные новости, а тот, каким люди разговаривают друг с другом. –  Да какое там! Я как в семнадцать лет из дома уехала, все работала. Покоряла новые горизонты. Гонялась за перспективой. На телеке сначала кофе разносила, бегала администратором, потом выбилась в редакторы. Стала продюсером на вечернем шоу. Завела нужные знакомства, встретила Кирилла. Вышла замуж, но не сложилось. Кирилл хотел, чтобы я была при нем, сидела дома, как диванная подушка. Да и вообще… Он мне изменял, а я очень тяжело это переживала. Даже к психиатру обращалась, представляешь? Мы развелись, и я пустилась во все тяжкие. И забеременела, не знала даже, от кого… И тут что-то поменялось. Я переполошилась, купила в аптеке два теста, чтобы уж наверняка понять. Их с утра надо, а я не утерпела и первый вечером сделала. Показал две полоски. Я думаю: вот идиотка! Разведенка, работаю двадцать четыре на семь. Куда? Может, тест неправильно показал, потому что вечером сделала? Утром проснулась с бьющимся сердцем, как будто влюбилась. Сразу побежала в туалет, и снова две полоски. Залетела. Три раза записывалась на аборт, а потом отменяла. Не могу и все. А тут предложение по работе, ведущей в утреннюю программу. Я о таком всю жизнь мечтала. На телеке же знаешь, как? Администраторы, редакторы, помощники режиссеров –  сплошь красавицы. Идут туда, потому что в кадр хотят. Девочка, хорошенькая, как картинка, смотрит в одну точку и шепчет, как молитву: «Я хочу в кадр, я хочу в кадр». Ей говорят: «Аня, расшифровывай синхрон!», а она как зомби. Даже не слышит. В общем, шанс –  один на миллион. А аборт уже нельзя: пятый месяц. –  Ангелина сделала затяжку. –  Это было не кафе, а бар с потайной дверью, сделанной в виде книжной полки. Человек попадает типа в библиотеку. За столом сидит девушка, которая сдвигает книжную полку, а за ней –  лестница, ведущая вниз. Собственно, в бар. Прикольное местечко. Никогда не был там? На Пироговке.

Саша помотал головой.

– Я хорошо накачалась. Человек в гогглах предложил решить проблему, отвинтил башку у своей чертовой трости и взял мою кровь. Наутро я подумала, что мне это приснилось, но на пальце остался шрам. Через два дня я нашла доктора, которая согласилась мне помочь. Вернее, она сама на меня вышла. Проблема решилась, как и обещал Человек в гогглах. Я избавилась от ребенка и сделала карьеру. Теперь мое лицо знает вся страна. Вот она, настоящая жизнь… Когда мне особенно тяжело или я не знаю, что делать, я всегда вспоминаю о маме. Хочу позвонить ей и спросить совета. Но моя мать умерла. Давно, я была подростком. А на небеса не позвонишь, такая тема. –  Она усмехнулась, бросила сигарету и сразу же закурила другую, сизый дым окутывал ее обнаженную фигурку на фоне окна, светлеющего холодным предрассветным светом. –  Знаешь, когда я уже стояла в этом абортарии, я почувствовала, как ребенок шевельнулся. Я в тот день была как робот, запрограммированный на результат. Старалась вообще не думать. И не думала. А сейчас я понимаю, что вот только это и было в моей жизни настоящим. Только оно и было важно. Детей после этого я иметь больше не могу. Зато могу заниматься сексом без презерватива. –  Она заплакала. –  Главное, они его выкинули, как медицинские отходы. Это же был уже человек, понимаешь? Когда мне на шестнадцатой неделе делали УЗИ, он палец сосал. А они его выкинули. У него даже могилы нет.

Саша смотрел на Ангелину, курящую у окна, и его мучило странное чувство. Он понимал, что Ангелина достойна сочувствия, но никак не мог этого сочувствия из себя выдавить. И думал только о том, что она курит в его спальне и стряхивает пепел в его любимую чашку. Такое уже случалось. В последнее время не всегда удавалось испытать эмпатию к клиентам, но дать грамотный совет Саша вполне мог и без этого. Что это? Профессиональное выгорание, корка цинизма на душе, как бывает у врачей? Но тут не просто клиент, а женщина, с которой у него только что был секс. Как говорят, проведенная вместе ночь –  еще не повод для знакомства, но все-таки…

– После встречи с Человеком в гогглах я потеряла часть себя. Утратила свой свет. Моя душа словно покрылась коростой…

В комнате повисло молчание. Ангелина высматривала что-то за окном.

– А если бы можно было отмотать время назад, как пленку, и вернуться в тот бар с потайной дверью, ты бы согласилась на сделку?

Она отвернулась от окна, и лицо ее стало черным.

– Конечно. У меня не было другого выбора.

– Выбор есть всегда.

Рука в перчатке, отвинчивающая верхнюю часть набалдашника, который имел форму черепа из белого золота с шестеренкой вместо одной из глазниц. Все начинается в голове и заканчивается там же.

– А что Человек в гогглах пообещал тебе в качестве бонуса? –  спросила Ангелина.

– Люди будут подчиняться мне, и я буду читать их, как раскрытую книгу. А тебе?

– Мое отражение в зеркале никогда не постареет.

Елена шла по Большой Пироговской, лавируя между лужами еще не просохшего на весеннем солнце тротуара. В лужах дрожало серое небо. За деревянным забором виднелись ветхие домики по соседству с новоделом с современными окнами в пять рядов. Он говорил: «Нам бы такое окно и пару десятков метров тишины на двоих вместо вечных склок нашей коммунальной квартиры, рыданий моей бывшей жены и угроз твоего бывшего мужа». Из-под забора рвался пучок одуванчиков. Цветы, сколько их было на похоронах! Гроб утопал в цветах. Цветы и его лицо, бледное, словно маска, чужое. Она ускорила шаг, почти побежала, стараясь переступать через чертовы лужи, как будто только это и было важно. Стараясь не вспоминать, не думать. Ах, если бы это было возможно, вообще не думать! Если бы гениальный ученый изобрел машину, лишающую человека воспоминаний. Какое это было бы счастье –  не думать! Или беда? Поздно. Сделано, не поправишь. Если бы можно было вернуть назад!

Она подняла глаза и увидела бронзовую фигуру памятника Пирогову, черную, с черепом в руке, и подумала о Человеке-тени. Она дала ему свою кровь, он обещал помочь. Через несколько дней после ее встречи с ним Писатель заговорил об уколе морфия как о спасении. Вскоре это стало навязчивой идеей, и она тоже стала сама не своя, словно под гипнозом. Ничего ужаснее не могло быть, чем его смерть. Ничего хуже, ничто так не страшило ее! Но эта мысль вдруг стала согревать ее душу. Он не мог работать, она писала под его диктовку. Он не видел листа, злился, плакал. Его мучили дикие головные боли. Елене было жаль его, как птицу в клетке, как коня со сломанной ногой. Укол морфия –  просто, как выпить стакан воды. Она казалась сама себе такой решительной, прогрессивной, как будто разделяет теорию стакана воды о свободной любви, которая была так популярна лет десять назад, в двадцатые. Как будто собирается просто завести очередного любовника, а не потерять того, кого любила больше жизни. Ее карты говорили, что они встретятся в будущей жизни. Ждать так долго, быть может, сто лет? Ждать Его? Просто, как выпить стакан воды. И она сделала этот шаг, этот смертельный укол. Уже держа шприц в руке, безотчетным движением она хотела сломать иглу, но пошла до конца. Ах, если бы она сломала эту чертову иглу! Ах, если бы! Памятник чернел на фоне неба, весеннего, высоченного, по которому летели обрывки легких облаков. Летели так, как когда он был жив. Так, как будто не случилось ровным счетом ничего. И вот это и было самым ужасным.

Почему Человек-тень предложил именно такой выход из положения? Почему смерть? Перед глазами возникла трость с массивным набалдашником в виде черепа, вместо одной из глазниц –  шестеренка, какие бывают внутри часового механизма, усыпанная бриллиантами. Она отбросила назад длинные тяжелые волосы и потрясла головой, словно пытаясь избавиться от нехороших воспоминаний. «Не думать! Нельзя, –  приказала она себе. –  Ты совершила ошибку, –  пульсировало в голове. –  Ты сама во всем виновата».

Она развернулась и побежала прочь, уже не обращая внимания на лужи. Грязь летела на плащ, редкие прохожие оборачивались. Пионеры в тюбетейках застыли, раскрыв рты.

– Пьяная она, что ли? –  пробасил толстяк с усами.

Чем быстрее она бежала, тем меньше пульсировало в голове это шипящее выжигающее душу слово –  «ошибка». В ушах шумел ветер, и воспоминания улетучивались. Мысли сосредоточились на чудо-машине, лишающей воспоминаний. Елена думала о том, какой могла бы быть эта машина, и вдруг совершенно явственно увидела перед глазами вазу, со дна которой поднимались сотни светящихся нитей, собранных в канат. Канат вел к чему-то удивительному, большому, похожему на огромную рыбу с маленькими плавниками и надписью «СССР Б-52». Елена резко остановилась и увидела перед собой купола Новодевичьего монастыря. На глаза набежала светлая грусть.

Купола отражались в пруду. Отражение дрогнуло и пошло рябью. Волосы разметал внезапно налетевший ветер. Мимо проехал мальчик на трехколесном велосипеде, следом за ним спешила няня с нарядным конвертом, перевязанным лентой, ребенок оглушительно кричал. Как было в том пышном восточном тосте, который так любил ее бывший муж? Когда человек приходит в этот мир, он плачет, а все вокруг радуются. А когда уходит –  все плачут, и только он один улыбается. Почему? Когда подходишь к черте так близко, открывается нечто, что не было понятно раньше? Видишь жизнь с другой стороны, словно с высоты, как птица. Или, напротив, через окошко длинного тоннеля, который вот-вот откроется?

Друзья Писателя осуждали ее за то, что она похоронила его далеко от Москвы, в деревне: не добраться. Ей казалось: какая разница? Разве он в этой ледяной могиле, присыпанной цветами? Он в своих романах, пьесах, в улыбке с фотографии, перечеркнутой черной лентой, в воспоминаниях, в запахе одеколона, доносящемся из платяного шкафа. Человека уже нет, а его запах есть. Странно. На похоронах друзья бросали осуждающие взгляды, они винили ее в его смерти. Стояли, словно войско, идущее на Наполеона, плечом к плечу –  штыки к бою! И во главе –  Надя, как Багратион. С лицом, слишком румяным для скорбящей, в обрамлении дурацких кос крест-накрест, словно у комсомолки. Это ее лицо вызывало странную досаду. Друзья любили Надю. И так и не смогли принять Елену. Творческая интеллигенция, бунтари, они считали, она им не ровня. Слишком яркая, одетая с иголочки, не их круга. На самом деле потому, что, как только она появилась в его жизни, все они отошли для него на второй план. Но ведь и для Елены тоже было все забыто: высокопоставленный муж, сытая жизнь в трех комнатах, заграничные туалеты и духи. Она ревновала его к Наде, к друзьям. Ей хотелось хотя бы после смерти украсть его, забрать, увезти от всех в дальнюю деревню и владеть им одной полноценно.

Елена смотрела на воды Новодевичьего пруда и вспоминала синие глаза Писателя, как вдруг приметила девушку у самой кромки воды. Вся в черном, волосы покрыты платком, завязанным сзади. Монахиня? Монастырь давно закрыли, разграбили. Устроили склад для декораций. Во время урагана с купола одного из соборов упал крест, в Москве говорили о Божьей каре. В тридцать втором всех монахинь отправили на каторгу, а старых и больных закрыли в подвале, обрекая на смерть. Откуда здесь взяться монашке?

Девушка была зеленоглазая, с бледным лицом и, по мнению Елены, неприметная, но она все никак не могла оторвать от нее глаз.

Елена устала, ей захотелось присесть, и вдруг в тени деревьев она увидела скамейку, которой раньше не замечала. К сожалению, скамейка была занята, там сидел мужчина и читал газету. Когда Елена проходила мимо, ее взгляд выхватил отпечатанные типографским шрифтом строки:

«Пятого мая тысяча девятьсот тридцать восьмого года в районе Кандалакши потерпел крушение дирижабль „СССР Б-52“…»

Грудь сдавило неясное предчувствие, надпись странно взволновала Елену, серый лист дрогнул в руке в кожаной перчатке, газета зашуршала, спрятав заметку в бумажных складках. Понимая, что не может сделать и шага, Елена опустилась на другую сторону скамьи, глядя на купола, плывущие в озере. Тревожное чувство не отпускало, Елена открыла сумочку, нащупала колоду карт, которая всегда у нее была при себе, и перевела взгляд на незнакомца на другой стороне скамейки, чье лицо было скрыто за газетой. Она механически вытянула одну из карт – Дьявол. Газета поползла вниз, и Елена узнала в незнакомце Человека-тень, как она прозвала его с их первой встречи. Он все так же был одет в рубашку с жабо и костюм Викторианской эпохи, на голове его был цилиндр с прицепленными сверху странными очками с круглыми зелеными стеклами в массивной оправе, похожей на летный шлем.

– Вы? –  ахнула Елена и посмотрела по сторонам, боясь, что эксцентричная внешность ее визави привлечет внимание.

В этот час у пруда было малолюдно. Нянечка с мальчиком на велосипеде и орущим младенцем направлялась к повороту. Мужчина в мятом костюме с портфелем, судя по всему, командировочный, гость столицы, любовавшийся видами, стоял спиной.

Человек-тень отложил газету и склонил голову, коснувшись цилиндра.

– Как вам это удалось? –  спросил он. –  Как вам удалось украсть мою трость?

Елена молчала, положив руку на вздымающуюся грудь, пытаясь выровнять дыхание.

– Очередной трюк? –  Он окинул ее насмешливым взглядом. –  Иллюзионисты, фокус с исчезновением предмета, летающая пуля –  все это страшно увлекательно. И разумеется, трюк с освобождением из аквариума, мой любимый. Я занимаюсь своим ремеслом добрую тысячу лет, и ни один смертный не посмел и коснуться моей трости, не то что приделать ноги. –  Он похлопал руками в кожаных перчатках и захохотал.

Проходящая мимо бабулька в платке перекрестилась и, озираясь, заспешила прочь.

– Браво, Елена! Впрочем, рубиновым людям позволено больше остальных.

Он опустил взгляд, посмотрев на карту, которую она вытащила из своей колоды и от волнения все еще вертела в белой руке.

– Любите Таро? А я, признаться, предпочитаю шахматы. Королева была слабой фигурой, пока католичка не изменила правила и не заставила ее ходить по-другому. Моя трость нужна мне. Что вы хотите взамен?

– Вернуть любимого, –  сказала Елена внезапно окрепшим низким голосом.

Он в удивлении вскинул брови.

– Два месяца назад, при нашей первой встрече, когда вы, –  он кашлянул, –  оставили меня без моего рабочего инструмента, вы просили помочь выйти из затруднительного положения, в котором оказались из-за болезни вашего мужа. Я предложил выход, который устроил вас обоих. Это, право, странно.

– Я не могу без него, –  просто сказала она.

– Вы совершили ошибку, сделав этот укол.

Елена поняла, чей голос стучал у нее в висках, и вспыхнула.

– Вы совершили ошибку, упустив из виду свою трость. Разве не было другого решения?

– И быть не могло! –  громогласно воскликнул он.

Облако, похожее на гигантскую рыбу, медленно ползущее по небу, закрыло солнце.

– Вы знаете, что я забираю у людей, порезав указательный палец, чем они платят за мою помощь? Персона, завладевшая моим жезлом, имеет право это знать. Сотни лет я коллекционирую смыслы.

Елена круто развернулась и посмотрела на него.

– Смысл жизни? Что же случится, если лишить людей смысла?

– Они заменят его чем-то еще.

– Даже лучшие из людей могут натворить бед, если украсть их смысл, –  в задумчивости сказала Елена. –  Они подумают, что лучше других, или что война –  это благо?

– Война рождает новый смысл. Война не самое плохое, что может случиться, –  со знанием дела сказал Человек-тень. –  А если, к примеру, смысл не в войне, а в чем-то другом, проще?

– В вине? Плотской любви? Морфии?

– Еще проще. –  Человек-тень прищурился. –  Скажем, в новом платье или телефоне?

– Металлической коробке с круглым диском посередине? –  удивилась Елена. –  Как смысл жизни может в ней заключаться?

– Кто знает… Я видел и не такое. Я передам вам вазу с эликсиром смыслов, которые коллекционирую тысячелетиями. Это яд. Но отныне вы сможете пить его в гомеопатических дозах, и ваше лицо никогда не постареет. Впрочем, его действие скорее можно сравнить с пенициллином. Слышали о нем?

Елена в задумчивости покачала головой.

– Скоро услышите. Этим эликсиром отравили вашего мужа, Елена, и теперь он пленник навеки. Этот человек должен отдать ему то, что украл.

– Кто этот человек? И как освободить его?

– Вы все узнаете. Мой эликсир повернет время вспять.

– Разве время идет не в одном направлении?

– Оно может идти вперед и назад, как поезд. Зависит от того, с какой стороны поставить паровоз.

Человек-тень взял из ее руки карту Таро. Повеяло могильным холодом, и Елена вздрогнула, но не только от страха. Вместо карты Дьявола в ее руках оказалась совсем другая. Обнаженные первые люди под римской цифрой шесть – у нее в руке была карта Влюбленные.

– Видите, я тоже кое-что умею, –  улыбнулся он. –  В ночь цветения Водяной розы время пойдет в другую сторону, и Писатель снова будет с вами. Вот ключ от его тюрьмы. Вы согласны?

– Конечно, –  быстро сказала она.

На скамейке, покрашенной к Первомаю белой краской, возникла трость с набалдашником, усыпанным бриллиантами, а рядом – водопроводный вентиль. Самый обычный, которым затягивают трубы.

– Это ключ?

– Он самый, –  подтвердил Человек-тень.

Елена огляделась по сторонам. Монашки не было. Командировочный все еще терся у пруда, но он даже не посмотрел в их сторону. Помедлив немного, Елена взяла вентиль и прижала к груди. Человек-тень быстро протянул руку и ловко оперся о свою трость, вполне довольный сделкой.

– Я забираю свою вещь, –  поклонился он Елене. –  Впрочем, с моей тростью, как с морфием: попробовал раз –  он обязательно окажется в твоих руках снова.

– Где же тюрьма, в которой держат моего мужа? И когда случится эта ночь? –  в нетерпении вскричала Елена.

– Вы все узнаете. Скоро. И любимый обязательно вернется к вам, но… в этом ли смысл, прекрасная Елена? Вы уверены наверняка? Ведь на вашем пальце тоже есть порез.

Елена задумалась, глядя на облако, край которого окрасился золотым, выпуская спрятанное солнце. А когда обернулась, рядом с ней на скамейке уже никого не было.

Солнце выползало из-за горизонта, заставленного башнями высоток. Просыпался мегаполис. Девушка в очереди за кофе, прилипнув к экрану телефона, выбирала в приложении новое платье для вечеринки. Подросток избивал другого, чтобы отнять мобильник последней марки. Крепкий парень в майке до хрипоты орал на пожилого мужчину, который поцарапал его дорогую тачку своим убитым «жигулем».

– Как она ездит вообще? Это что, машина времени?!

Человек в гогглах подсаживался к кому-то в кафе и предлагал новую сделку.

* * *

«…Пятого мая на Большой Пироговской улице пройдет флешмоб „Белая трость“ в поддержку незрячих. В рамках флешмоба прохожим продемонстрируют, как помочь незрячему человеку. Кроме того, все желающие попробуют, каково это –  передвигаться на ощупь, и смогут перейти дорогу с завязанными глазами…»

Саша коснулся пальцем магнитолы и переключил канал, пытаясь поймать любимую волну.

– Выключи, –  зарычала на него Ангелина.

Уловив настроение хозяйки, на заднем сидении зарычала собака. Косматое чудовище невзлюбило Сашу с первого взгляда. Видимо, позавидовало чему-то. Собака восседала на своей подстилке и смотрела свысока, как будто она существо другой расы и доставляет людям невероятное удовольствие одним своим присутствием. Впрочем, возможно, так оно и было.

Ангелина сидела на водительском кресле вся в черном –  джинсах и водолазке. Прекрасные синие глаза были спрятаны за темными очками, хотя в пять утра не так уж и пекло. Пробок не было, и они быстро выскочили из города. Дорога сходилась на горизонте в одну точку. Майское утро разливалось за окном густым туманом. Мимо пробегали поля, перемеженные деревьями, луга, в густой шевелюре которых запутались белые цветы. Попадались редкие деревеньки, вросшие в землю домики с тарелками антенн. Железнодорожные пути пересекали им дорогу. Поезда бежали в одну и другую сторону. Между рельсами, ниже шоссе, виднелись крыши трех домиков, брошенных и опустевших. Кому пришло в голову поселиться в них, между двумя железнодорожными путями: в одну и другую сторону?

– Подай мою сумку с заднего сиденья, –  процедила сквозь зубы Ангелина.

– Убери своего волкодава, –  отозвался Саша.

Собака зарычала, показав зубы.

– Боишься? –  хмыкнула Ангелина.

– С каких пор ты привыкла отрывать мужикам яйца?

– С тех самых пор, как мужики оторвали яйца мне.

Среди сосен возник указатель ближайшей деревни. Посреди дороги, преграждая им путь, стоял мужчина с девочкой в розовом платье на руках. Руки и ноги ребенка безвольно свисали, похоже, девочка была без сознания. Ангелина сбросила скорость и остановила машину на обочине.

– Вот черт.

Саша вышел из машины.

– Вам помочь?

Дальше было, как в дурном фильме. Когда ты знал, что будет именно так, но не можешь нажать на кнопку и переключить канал, а зачем-то продолжаешь смотреть –  ты попал в ловушку. Девочка сгруппировалась и, словно зверек, отскочила от отца, а мужчина выхватил пистолет и направил на Сашу.

– Выходи из машины, сука! –  крикнул он.

Дверца открылась, выпуская Ангелину. Вид у нее был жалкий. Очки съехали на нос, на лице застыл ужас. Тем временем девочка юркнула на заднее сиденье.

– Чернушка! Чернушка! –  завизжала Ангелина. –  Что эта тварь хочет делать с моей Чернушкой?

– Заткнись!

Зияющее черной дырой дуло пистолета направлялось поочередно то на Сашу, то на Ангелину.

В голове вихрем пронеслись воспоминания: библиотека мерцала настольными лампами, официантки ходили с подносами книг, которые выпивались до дна. Из запотевшей бутыли побежала струя. Танцуя над кофейной чашечкой, она потекла по Сашиным жилам. И Саша стал расти. Он возвышался над дорогой, Ангелиной, которая кудахтала, как перепуганная курица, над верхушками сосен. В голове прояснилось, шестеренки закрутились, приводя в движение сложный механизм. Саша заметил, что у человека с пистолетом было блеклое лицо, как будто его постирали в стиральной машинке с другими, неправильными лицами, и теперь оно полиняло. Выделялись только темные круги под глазами.

Саша сделал шаг навстречу полинявшему и сказал небрежно:

– Привет. Александр, а это Ангелина Полубоярова, ты наверняка видел ее по телевизору. Мэр Богоявленска через час ждет эту шлюху в бане, на частную вечеринку. Представляешь, что будет, если она не появится?

– Да пофиг.

Плечи полинявшего опустились, словно под давлением. Продолжая держать Сашу и Ангелину на мушке, он неловко пятился к машине.

– Серьезно? Да ладно! Не знаю, заметил ли ты паука на кузове. На «лексусе» с аэрографией далеко не уедешь. Тебя остановят на первом же посту. Оно тебе надо?

Саша сделал еще несколько шагов навстречу полинявшему и произнес, понизив голос:

– У тебя больное сердце, это кончится плохо. Подумай о своем мальчике.

– Это девочка! –  истерично выкрикнул полинявший.

Он медлил. Дуло пистолета дрожало.

– Переодетый мальчик.

Лицо Полинявшего скривилось.

– Нам есть нечего. В деревне работы нет, все бегут. Одни бабки остались, –  хныкал он. – Я перенес инфаркт, инсульт. Ногу тянет, работать не могу.

Саша подошел вплотную.

– Давай сюда, –  властно сказал он и взялся за дуло. –  Вот и умница.

Он заткнул ствол за пояс, порылся в карманах и выудил пару тысячных купюр.

– Мог бы просто спросить.

– Ванька, вылезай из машины!

Задняя дверца распахнулась, и к отцу бросился мальчик в платье. Ему было лет шесть, не больше. Из-под подола мелькали тонкие ножки в стоптанных кроссовках не по размеру. Полинявший прижал голову мальчика к себе, потрепал по светлым стриженым волосам.

Собака сидела на заднем сиденье, она даже не пискнула.

– Ты псих. Чертов псих, –  шептала Ангелина в восхищении, когда машина тронулась. –  Как ты понял, что у него больное сердце?

– Темные круги под глазами, бесцветные губы.

– У него был пистолет! Пистолет! –  вращала глазами Ангелина. –  И тебе не было страшно?

– Это пневматика. Убить можно только с очень близкого расстояния.

– Он был довольно близко… Остались бы сейчас без тачки посреди дороги, –  веселилась Ангелина.

– Боялся, ты уедешь, бросишь меня.

– Отличная мысль, почему она не пришла мне в голову? В экстренной ситуации я теряюсь. Не то что ты.

Она смотрела на Сашу с восхищением.

– Дело было даже не в том, что ты говорил, а в том, как. Мне показалось, этот придурок сейчас упадет на колени и будет молить о пощаде.

Их взгляды скрестились, Ангелина быстро отвернулась и стала высматривать что-то впереди, на пустой дороге. Саше даже показалось, что она покраснела.

– С тобой надо быть осторожнее… Я сделала правильный выбор. Вместе мы найдем это кольцо.

Саша пожал плечами и достал свой айфон.

– Я почитал об Алисе Баттенбергской, владелице бриллианта. Еще в детстве выяснилась, что у Алисы проблемы со слухом, девочка оказалась глухой. Мать научила Алису читать по губам, и принцесса стала разговаривать. И не только. Алисе удалось выучить английский и немецкий языки, а потом еще французский и греческий. Родня у Алисы была что надо. Чего стоит хотя бы прабабка –  королева Великобритании Виктория. Или тетушки: великая княгиня Елизавета Федоровна и ее родная сестра, императрица Александра Федоровна. С Елизаветой Федоровной, Эллой, она была особенно близка. Под ее влиянием приняла православие. В семнадцать Алиса вышла замуж за греческого принца Андрея. Юных, влюбленных, их называли Ромео и Джульетта. На свадьбу Алисы и Андрея съехались известнейшие аристократы того времени, потомки европейских монархов. Николай II и тетушка Алисы Александра Федоровна подарили молодым тиару. По легенде, тиара обладала колдовской силой: она возвращала любимого. У Андрея и Алисы родилось пятеро детей. Семнадцатый год выдался для семьи тяжелым. В подвале Ипатьевского дома была расстреляна царская семья. В пригороде Алапаевска погибла княгиня Елизавета Федоровна. Алиса с четырьмя детьми на руках пряталась в подвалах дворца от бомбежек Первой мировой войны. Волшебная тиара не помогла сохранить брак Андрея и Алисы. Ромео не пропускал ни одной юбки и заводил все новых любовниц, в конце концов они расстались. Алиса с головой ушла в православие. Все свое время посвящала молитве. Вскоре принцесса заявила, что получает от Бога послания и владеет даром исцеления. Алиса видела святых в облаках. Ну а если ты видишь святых в облаках, тебя, конечно, надо лечить. Люди не любят тех, кто отличается…

– Однажды мой муж загулял и изменил мне. Я плакала, умоляла, грозила разводом, он слушал, кивал, а на следующий день улетел с этой шлюхой на Кипр. Я подумала: что я могу сделать в этой ситуации? Броситься под колеса улетающего самолета? Я пошла на рынок, купила живую курицу –  это была хорошенькая беленькая курочка –  и стала ходить с ней повсюду: по дому, на улице, даже на съемки брала. Курочка прижималась ко мне, и мне казалось, что она меня любит. Соседка вызвала психиатрическую неотложку.

– За сто лет почти ничего не изменилось, –  вздохнул Саша. –  Родственница Андрея, которая, как говорят, была его очередной любовницей, привлекла ко всей этой истории великого и ужасного Зигмунда Фрейда. Фрейд во всем видел сексуальную неудовлетворенность и решил, что именно этим недугом и страдает Алиса. Санитары увезли Алису в психиатрическую клинику в Швейцарии. Алису лечили электрошоком, облучали яичники рентгеновскими лучами, часами держали в ледяной воде. Все это – чтобы снизить либидо и вызвать менопаузу. Зигмунд Фрейд написал в ее истории болезни своей рукой: «Бешенство матки». Алиса пыталась бежать из клиники, но врачам удалось удерживать ее там два с половиной года. Ни Андрей, ни дети Алисы такому ее положению не препятствовали. Никто из родственников ее ни разу не навестил.

– И все-таки дети –  конченые твари. Хорошо, что я не родила. –  Ангелина обернулась и посмотрела на собаку на заднем сиденье своего роскошного авто, рядом с которой лежала резиновая игрушка. –  Зато у меня есть Чернушка. Она как маленький человечек, иногда мне кажется, что она даже похожа на меня. И фигуру сохранила.

– Почему ты думаешь, что твой ребенок был бы похож на тебя меньше, чем твоя собака?

Она вздрогнула, как от пощечины, по ее красивому лицу прошла судорога.

– Прости. Я немного устал в последнее время. Надо поработать над эмпатией. –  Он потер переносицу и продолжал: –  После выхода из клиники Алиса любила подолгу сидеть одна и смотреть на небо, на облака, плывущие по нему. Когда ее спрашивали, на что она смотрит, она отвечала: на Святую Варвару. Судя по всему, вылечить ее так и не удалось. Когда началась Вторая мировая война, Алиса была в Греции. Алиса сотрудничала с Красным Крестом, занималась благотворительностью. Алиса под пулями раздавала еду детям и при этом шутила, что обычно человек не слышит выстрела, который его убивает, а она в любом случае глухая. В своей афинской резиденции Алиса укрывала еврейскую семью Коэн: вдову Рахиль и ее детей. Говорят, во время оккупации кто-то донес немцам о еврейском семействе, нацисты несколько раз являлись к Алисе с обыском и допросами, а она каждый раз устраивала небольшой спектакль. Жестами показывала, что ничего не слышит и не понимает. Семейство Коэн благополучно дожило до конца фашистской оккупации. Последние несколько месяцев Алиса голодала, но не продавала тиару, подаренную императрицей на ее свадьбу. И только когда принц Филипп сделал предложение наследнице английского престола Елизавете, распорядилась сделать из тиары помолвочное кольцо. Хранила, даже когда голодала, и только ради сына решилась распилить… Это… эксцентрично.

Саша отвернулся к окну. Ангелина бросила на него косой взгляд.

– Ты плачешь?!

– Нет. Конечно нет.

Он кашлянул.

– Остальные бриллианты были пожертвованы на благотворительность, какие-то попали на черный рынок. Вероятно, с одним из них мы и имеем дело. На свадьбе сына Алиса последний раз появилась в светском одеянии. Потом она приняла монашество. Алиса была эксцентричной особой. Она курила, как паровоз. Видя ее в монашеском одеянии с сигаретой в зубах за карточным столом, монаршие родственники впадали в ступор. По своему завещанию, Алиса похоронена в Иерусалиме. После смерти она была удостоена звания Праведника народов мира. В Иерусалиме в память о Праведнице народов мира Алисе Баттенбергской растет рожковое дерево.

Собака спала на своей подстилке на заднем сиденье, свернувшись клубком и укрыв нос пушистым хвостом. Во сне она вздрагивала и повизгивала, дергая задней лапой, сон был тревожным. Наверное, Чернушке снилось, что ее разлучили с хозяйкой. Люди хлещут друг друга словами, как пощечинами, сдают любимых в сумасшедший дом и забывают о них. Люди ведут войны. Люди истребляют людей из-за их национальности. У собак не так. Собаке нужен человек.

– Ну и кого из троих, по мнению моего свихнувшегося муженька, могло выбрать кольцо в качестве хозяина? –  спросила Ангелина. –  Думаю, Арсения. Кирилл был с ним очень близок. Ты должен заняться им, как только приедем на место.

– Почему именно Арсений?

– Не знаю. Интуиция… Кирилл и его тетка делали все, чтобы вывести Арсения из аутизма.

– Прошло почти сто лет со времен принцессы Алисы, а у нас все еще лечат людей от того, что они видят ангелов, –  вздохнул Саша. –  И что?

– Все получилось. Арсений окончил школу и учился на звукорежиссера вместе с обычными подростками. Между прочим, стал там довольно популярным, встречался с девушкой. А потом кое-что произошло, и Арсений вынужден был уйти из колледжа.