Read the book: «Правила моего хаоса»

Глава 1

Моя квартира пахнет кориандром и остывшим кофе.

Этот запах — моя визитная карточка. Я пью кофе литрами, завариваю в турке, добавляю щепотку кориандра — бабушкин рецепт, который я ненавидела в детстве, а теперь считаю единственно правильным. Кофе должен быть горьким, обжигающим, почти невыносимым. Как жизнь. Как любовь. Как правда, которую я пишу для других, но не говорю себе.

Марсель спит на подоконнике, свернувшись калачиком, и даже не думает просыпаться. Кот — мой единственный мужчина, который никогда не предаст. Не потому что он верный. Просто потому что у него нет выбора. Он мурлычет во сне, и его пушистый бок мерно вздымается. Рядом с ним на подоконнике стоит моя любимая кружка — потрескавшаяся, с отбитой ручкой, но я не могу её выбросить. Её подарила мне бабушка, когда я поступила в университет. В ней есть что-то родное, уютное, домашнее. Как и запах кориандра.

Я сижу на кухне, смотрю в окно и прокручиваю в голове события вчерашнего дня. Очередная свадьба. Очередные идеальные фото. Очередная пара, которая через год разведется, но сейчас смотрит друг на друга так, будто они — центр вселенной.

Я создаю эти взгляды. Я пишу сценарии, подбираю ракурсы, монтирую эмоции. Я — кукловод чужого счастья. И мне это надоело.

Вчерашняя свадьба была особенно показательной. Жених — сын крупного чиновника, невеста — модель с обложки. Они смотрели друг на друга с таким восторгом, что я почти поверила. Почти. А потом, когда я монтировала видео, я заметила деталь: его взгляд скользил мимо неё, туда, где стояла её подружка. Невеста была красивой. Но он смотрел на другую.

Я не сказала никому. Это не входит в мои обязанности. Я должна создавать красивую картинку, а не расследовать чужие измены. Но внутри меня что-то сжалось. В который раз.

Пальцы сами собой потянулись к телефону. Я открыла приложение знакомств, полистала профили. Те же лица, те же улыбки, те же «ищу серьезные отношения». Я уже не верила. Ни одному из них. Ни себе.

Я закрыла приложение и допила остывший кофе.

Телефон звонит в тот момент, когда я допиваю вторую чашку. Экран светится знакомым именем. Лика. Лучшая подруга, которая знает меня лучше, чем я сама. И которая никогда не звонит просто так.

— Яна, привет, — голос Лики бодрый, как утренняя зарядка. — Ты чего не отвечаешь?

— Сплю, — вру я.

— Врешь, — она смеется. — Ты никогда не спишь по утрам. Вечно сидишь на кухне со своим дурацким кофе и смотришь в окно, как пенсионерка.

— Я обдумываю стратегию, — парирую я.

— Стратегию чего? — она фыркает. — Как пережить очередной день?

— Как заработать на квартиру на Патриках, — огрызаюсь я.

— О, это я одобряю, — голос Лики становится заговорщицким. — Слушай, у меня к тебе предложение. Очень денежное.

— Я вся во внимании.

— Один тип ищет контент-менеджера. Не для бизнеса. Для личных целей. Платят столько, что ты сможешь купить себе ту самую квартиру на Патриках. И не одну.

Я замираю с чашкой у губ.

— Личные цели? — переспрашиваю я. — Это новый эвфемизм для «создать красивый аккаунт для любовницы»?

— Нет, все серьезнее, — Лика понижает голос, хотя мы говорим по телефону и нас никто не слышит. — Ему нужно вернуть бывшую жену. С помощью соцсетей, писем, продуманных встреч. Полный комплекс услуг по возврату ушедшей любви.

Я ставлю чашку на стол. Кориандровый аромат смешивается с запахом вчерашней пиццы, которую я забыла убрать в холодильник. Марсель открывает один глаз, смотрит на меня с подозрением и снова закрывает.

— Ты в своем уме? — спрашиваю я. — Я не брачная контора. Я создаю контент. Красивый, качественный, продающий.

— А это разве не продажа? — парирует Лика. — Продажа образа. Раскаявшегося, изменившегося, всепонимающего мужчины. Он хочет нанять тебя, чтобы ты создала для него новый имидж. Тот, от которого бывшая не сможет отказаться.

— Это звучит мерзко.

— Это звучит как пятьсот тысяч. Плюс бонусы.

Я замолкаю. Пятьсот тысяч — это не просто деньги. Это свобода. Возможность не брать дурацкие заказы на свадьбы и юбилеи хотя бы полгода. Возможность написать что-то свое. Возможность выдохнуть.

— Кто клиент? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ. Лика не стала бы так загораться ради кого попало.

— Глеб Крымов.

Имя падает в тишину, как камень в воду. Глеб Крымов. IT-магнат. Миллиардер. Холодный, расчетливый, успешный. И совершенно одинокий, если верить слухам. Я видела его фото в деловых журналах — всегда в костюме, всегда с непроницаемым лицом, всегда один. Ни жены, ни детей, ни даже собаки.

— Тот самый? — переспрашиваю я, хотя знаю.

— Тот самый, — подтверждает Лика. — Встреча завтра в десять. Я уже все согласовала.

— Лика, нет! — я вскакиваю с табуретки так резко, что Марсель подпрыгивает на подоконнике и смотрит на меня с возмущением. — Я не могу работать с ним. Он же... он же мудак, судя по всему!

— Мудак с бюджетом, дорогая, — безжалостно парирует Лика. — С очень большим бюджетом. Ты же сама говорила, что хочешь сменить квартирку на что-то посвободнее. Вот и заработаешь на первый взнос. А его душевные мутивы — не наше дело. Наше дело — упаковать их в красивую обертку.

— Ты невыносима.

— Знаю. Поэтому ты меня и любишь.

Я делаю глубокий вдох. Потом выдох. Марсель, успокоившись, снова сворачивается калачиком и закрывает глаза. Его позиция ясна: не связывайся с этим типом.

Но я уже связалась. Мысленно — да. Потому что деньги решают всё. И потому что мне надоело быть кукловодом чужих счастий. Может, пора создать чье-то счастье по-настоящему?

— Ладно, — сдаюсь я. — Я встречусь с ним. Но это ни к чему не обязывает.

— Конечно, конечно, — Лика уже торжествует, я слышу это по голосу. — Просто выслушай его. И надень что-нибудь... повеселее. Твой любимый серый свитер не катит.

— Что не так с моим свитером?

— Он похож на тот, в котором ходят бедные писательницы из французских фильмов. Ты не бедная писательница из французского фильма. Ты успешный специалист.

— Я специалист, который сидит в своей квартире с котом и пьет кофе с кориандром, — огрызаюсь я.

— Вот именно, — Лика смеется. — Поэтому надень что-то, что заставит его увидеть в тебе не просто контент-менеджера, а человека, который может изменить его жизнь.

— Ты драматизируешь.

— Я реалистка, — поправляет она. — Завтра в десять. Не опаздывай.

Она отключается. Я смотрю на экран телефона, где высветилось сообщение с адресом офиса Глеба Крымова. Башня на набережной. Стекло и бетон. Место, куда меня в обычной жизни не пустили бы даже на порог.

— Что скажешь, Марсик? — спрашиваю я кота.

Кот зевает, потягивается и спрыгивает с подоконника. Он неторопливо идет к своей миске и требовательно мяукает. Его позиция ясна: сначала покорми, потом думай о своих миллиардерах.

Я насыпаю ему корм, наливаю свежую воду. Марсель ест с таким видом, будто делает мне одолжение.

— Ладно, — говорю я ему. — Завтра увидим, что это за зверь — Глеб Крымов.

Кот не отвечает. Ему все равно.

А я иду в спальню, открываю шкаф и начинаю перебирать вещи. Серый свитер, который Лика так не любит, висит на самом видном месте. Я провожу по нему рукой — мягкий, теплый, почти родной. В нем я могу быть собой. Но Лика права: завтра мне нужно быть не собой. Завтра мне нужно быть профессионалом.

Я достаю темно-синий костюм — единственную «взрослую» вещь в моем гардеробе, купленную для защиты диплома. Он все еще висит в чехле, как музейный экспонат. Примеряю. В талии маловат, в бедрах в самый раз. Я не изменилась за пять лет. Или изменилась, но не там, где надо.

Костюм сидит хорошо, но смотрится слишком официально. Я добавляю шелковый платок — подарок Лики с прошлого дня рождения. Яркий, с леопардовым принтом. Он оживляет образ, делает его менее строгим, более... женским, что ли.

— Сойдет, — говорю я своему отражению.

Отражение смотрит с сомнением.

Ночью я не сплю. Ворочаюсь, встаю, пью воду, смотрю в окно. Москва за окном светится тысячами окон. Где-то там, в башне из стекла и бетона, сидит Глеб Крымов. Интересно, он тоже не спит? Или ему все равно? Или он уже забыл, что завтра у него встреча с какой-то контент-менеджершей?

Я закрываю глаза. Передо мной возникают фото из журналов — его лицо, его костюмы, его холодные глаза. Он похож на робота. Или на человека, который разучился чувствовать.

— Я научу тебя чувствовать, — шепчу я в темноту. — Это моя работа.

Марсель, спящий у меня в ногах, вздыхает во сне. Ему снятся мыши. Или кошки. Или те консервы, которые я забыла купить вчера.

Утром я просыпаюсь от будильника. Марсель, возмущенный ранним подъемом, с точностью снайпера плюет в мой новый блокнот с надписью «Идеи».

Идея первая: уволиться.

Я вытираю тряпкой обложку, смотрю на кота. Он невинно умывается на подоконнике, залитом серым светом. За окном — привычная московская мгла. Ни солнца, ни дождя, только бесконечная, серая тоска.

— Предатель, — бурчу я, натягивая костюм.

Марсель делает вид, что не слышит.

В девять тридцать я уже стою у подножия башни из стекла и бетона. Она уходит в небо, и у меня кружится голова, когда я смотрю наверх. Внутри — мрамор, зеркала, охрана с серьезными лицами.

— Яна Осокина к господину Крымову, — говорю я девушке на ресепшен.

— Вас ждут, — отвечает она и провожает меня к лифту.

Лифт бесшумно поднимается на двадцатый этаж. Двери открываются, открывая вид на приемную, которая больше походит на зал современного музея. Минимализм. Хромированные детали. Панорамное окно во всю стену.

— Проходите, — секретарша ведет меня по коридору.

Я делаю глубокий вдох. Потом еще один. Запах дорогого парфюма и свежесваренного кофе. И никакого кориандра.

Дверь открывается.

— Яна Осокина, — объявляет секретарша. — К вам.

Я вхожу.

Кабинет огромный. Панорамные окна, вид на город, стол из светлого дуба без единой бумаги. И он. Глеб Крымов.

Он сидит в кресле, откинувшись на спинку, и смотрит на меня. Взгляд серых глаз — холодный, оценивающий, почти безразличный. Темные волосы, резкие черты лица, шрам на левой брови. Он не красив в классическом смысле. Он опасен. Как нож. Как лезвие. Как тот самый кофе, который я пью по утрам.

— Яна Осокина, — говорю я, протягивая руку.

Он не пожимает ее. Просто кивает на стул напротив.

— Садитесь.

Я сажусь. Подбираю юбку, выпрямляю спину. Смотрю прямо. Не сверху вниз — невозможно, он выше. Не снизу вверх — унизительно.

— Лика сказала, что вы лучшая в своем деле, — начинает он. — Что вы создаете эмоции.

— Я создаю контент, — поправляю я. — Который вызывает нужную реакцию.

— Близко enough, — уголок его рта дрогает. — Мне нужна реакция одной-единственной женщины. Ее зовут Вера. Моя бывшая жена.

Он поворачивает ко мне планшет. На экране — фото женщины. Светлые волосы, правильные черты лица, уверенная улыбка. Красивая. Идеальная. Такая, каких я ненавижу всю жизнь.

Сердце делает кульбит. Потом еще один. Мир замирает на секунду.

Я знаю эту женщину. Веру.

Она была в университете. На курсе старше. Идеальная студентка, идеальная девушка, идеальная... стерва, которая отбила у меня парня. Моего первого парня. Того, в которого я была влюблена по уши. Он ушел к ней, потому что она была лучше. Красивее, успешнее, увереннее. Она была всем, чем я не была.

А теперь я должна вернуть ее этому человеку.

Жизнь — отличная шутница.

— Что-то не так? — спрашивает Глеб Крымов.

— Всё в полном порядке, — я натягиваю на лицо маску профессионализма. — Просто оцениваю масштаб задачи.

Он смотрит на меня. Долго. Пристально. Как будто видит насквозь.

— Расскажите подробнее, — говорю я. — Что именно вам нужно?

Он откидывается на спинку кресла. В его глазах мелькает что-то — интерес? Любопытство?

— Мне нужно, чтобы вы создали для меня новый имидж, — говорит он. — Тот, от которого бывшая не сможет отказаться. Посты, письма, «случайные» встречи. Всё, что угодно.

— Вы хотите, чтобы она вернулась, думая, что это ее решение, — говорю я.

— Все лучшие решения кажутся людям их собственными, — парирует он.

Я смотрю на него. На его холодные глаза, на его идеальный костюм, на его шрам на брови.

— Я подумаю, как это сделать— говорю я.

— Думайте, — он встает. — Но быстро. Время не ждет.

Я выхожу из кабинета. Сердце колотится где-то в горле.

В голове одна мысль: на что я только что согласилась?

И вторая: зачем?

Деньги? Да. Но не только.

Месть? Возможно.

Или что-то другое. То, чего я боюсь признать даже себе.

Я сажусь в лифт, нажимаю кнопку первого этажа. Двери закрываются.

— Я согласилась, — шепчу я.

Лифт дергается и начинает спуск.

Первый шаг в пропасть сделан. Осталось только не оглядываться.

Глава 2

Профессионализм — это когда ты чувствуешь, как у тебя внутри всё сжимается в один маленький, холодный и очень тяжелый камень, а на лице при этом играет легкая, заинтересованная улыбка.

Именно такую улыбку я и изобразила, глядя на Глеба Крымова. На человека, который только что ткнул меня носом в мою старую, давно зарубцевавшуюся, как мне казалось, боль. И теперь ждал, что я начну танцевать под его дудку.

«Всё в полном порядке», — сказала я. Звучало правдоподобно. Надеюсь.

Он не отвел взгляда. Эти серые глаза, казалось, просвечивали меня насквозь, видя не деловой костюм и собранный пучок волос, а ту самую глупую девчонку из университета, готовую расплакаться от несправедливости. Ту, которая стояла в столовой с подносом в руках и смотрела, как ее парень уходит к другой. Ту, которая потом неделями не выходила из общаги, делая вид, что заболела. Ту, которая поклялась себе, что больше никогда никому не позволит так с собой обращаться.

И вот я здесь. С тем, кто хочет вернуть ту самую женщину. Ирония судьбы — жестокая штука.

— Хорошо, — наконец произнес он, откладывая планшет в сторону. Движение было резким, точным, как у хирурга, делающего разрез. — Суть проста. Мы в разводе два года. Причина — я был полностью поглощен работой. Не уделял ей внимания. Классическая история, ничего оригинального.

Он говорил о своем провале в браке так, будто разбирал неудачный бизнес-кейс. Без эмоций. Только факты. Даты, причины, следствия. Я слушала и думала: неужели можно быть настолько отстраненным от собственной жизни? Неужели он действительно не чувствует боли? Или просто научился её прятать?

— Сейчас обстоятельства изменились, — продолжил он. — И я пришел к выводу, что… это была ошибка. Расторжение союза. Нужно ее исправить.

— Исправить, — повторила я, чтобы выиграть секунду, пока мозг лихорадочно соображал. — И вы считаете, что путь к исправлению лежит через… инстаграм?

В его глазах мелькнула искорка. Не тепла. Скорее, холодного любопытства. Как у ученого, который заметил что-то интересное в исследуемом объекте.

— Через создание правильного нарратива, — поправил он меня. — За последние два года я не опубликовал ни одного личного поста. Мой профиль — это новости компании, технологические тренды, безликие поздравления с праздниками. По мнению моих… консультантов, это создает образ робота. Человека, неспособного на глубокие чувства. Что, в общем-то, недалеко от истины.

Он признался в этом так легко. «Неспособен на глубокие чувства». От этих слов по спине пробежал неприятный холодок. Я смотрела на него и видела не просто успешного бизнесмена, а человека, который, возможно, сам поверил в то, что говорит. Который убедил себя, что чувства — это слабость, а слабость — это риск. И теперь расплачивался за эту убежденность одиночеством.

— А вам нужно показать обратное, — сказала я, начиная понимать схему. — Раскаяние. Осознание. Изменение.

— Именно. Но не напрямую. Не письмами с извинениями. Это не сработает. Нужно… создать фон. Новую реальность, в которой я — другой. Где есть место не только коду и сделкам. Где я вспоминаю о том, что ей нравилось. Делаю это публично, но без прямого обращения к ней. Чтобы у нее возникло ощущение, что она сама всё поняла. Сама захотела вернуться.

Боже. Это было чертовски умно. И чертовски манипулятивно. Он хотел не извиниться. Он хотел создать для Веры иллюзию выбора, который на самом деле был тонко срежиссирован. Как режиссер, который выстраивает кадр так, чтобы зритель поверил в спонтанность происходящего.

— Вы хотите, чтобы она вернулась, думая, что это ее решение, — прошептала я, больше для себя, чем для него.

— Все лучшие решения кажутся людям их собственными, — парировал он. — Моя задача — подвести ее к нужной двери. Ваша — построить к этой двери красивый, убедительный коридор.

Меткая метафора. От этого стало еще противнее. Я строила коридоры. Коридоры из чужих слов и подобранных картинок. Из правильных ракурсов и отфильтрованных эмоций. Я была архитектором иллюзий. И этот человек только что заказал у меня самую дорогую иллюзию в моей карьере.

— И что будет в этом… коридоре? — спросила я, беря в руки блокнот, который на всякий случай сунула в сумку. Записывать — это всегда хороший способ скрыть дрожь в пальцах. Блокнот был новым, купленным накануне специально для этого проекта. Белые листы пахли типографской краской и возможностями. Или угрозами. Я еще не решила.

Он перечислил по пунктам, загибая пальцы. Каждый жест — отточенный, экономный. Ни одного лишнего движения.

— Во-первых, полный ребрендинг моих соцсетей. Новые фото. Не в офисе. На природе, с книгой, в путешествии. Какое-нибудь… хобби. — Он сделал паузу, будто само слово «хобби» было для него чужим. — Во-вторых, тексты. Не я, конечно, их писать не буду. Вы будете. От моего лица. Вспоминающие. Немного ностальгические. Без прямого упоминания, но с понятными для нее отсылками. В-третьих, серия «случайных» пересечений. Я предоставлю ее расписание — благотворительный фонд, который она курирует, спортзал, любимое кафе. Вы разработаете сценарий, где наши встречи будут выглядеть как судьба.

Он говорил, а я записывала, чувствуя, как внутри нарастает тошнотворная волна. Это была не работа. Это была постановка. Целая жизнь, превращенная в спектакль для одной зрительницы. А я назначалась и драматургом, и реквизитором, и суфлером, и режиссером. Я должна была стоять за кулисами и дергать за ниточки, пока актеры произносят мои слова.

— Вы понимаете, что это требует полного погружения? — сказал он, прерывая поток моих мрачных мыслей. — Доступа ко мне. К моему графику. К… некоторым личным деталям. Конфиденциальность должна быть абсолютной. Никаких упоминаний в портфолио. Никаких разговоров с подругами.

Он посмотрел на меня. Взгляд стал тяжелее. Острее. Я почувствовала себя под микроскопом.

— Это не подлежит обсуждению, — добавил он.

— Я понимаю, — кивнула я. Голос звучал так, словно перестал быть моим. Чужим, плоским, профессиональным. — У меня есть один вопрос, господин Крымов.

— Глеб, — поправил он. — Если мы работаем над моей личной жизнью, формальности излишни. Какой вопрос?

Я отложила блокнот и посмотрела ему прямо в глаза. Выдержу ли? Не моргну? Внутри всё дрожало, но я заставила себя не отводить взгляд.

— Почему? — спросила я просто. — Почему именно сейчас? Прошло два года. Вы стали только успешнее. Женщин вокруг, я уверена, более чем достаточно. Зачем весь этот… спектакль?

Он не ответил сразу. Отвернулся, посмотрел в окно на раскинувшийся внизу город. Его профиль на фоне светлого неба казался высеченным из гранита. Твердым. Непробиваемым. Но я заметила, как дрогнули его пальцы, лежащие на подлокотнике кресла. Едва заметно. На секунду.

— Женщин достаточно, — тихо согласился он. — Им нужны мои деньги, мой статус, мои связи. Им не нужен я. Точнее, я такой, какой есть. Вера… — он сделал небольшую паузу, подбирая слова. — Вера знала меня другим. Еще до всего этого. Когда я был никем. Она верила в меня тогда. А я… я ее недооценил. Посчитал, что она всегда будет ждать. Это была ошибка. Теперь я хочу ее исправить.

В его голосе прозвучала какая-то неуловимая нота. Почти сожаление. Почти боль. Искренняя? Или это тоже было частью нарратива, который он уже начал выстраивать в своей голове? Я не знала. Но в этот момент циник Глеб Крымов вдруг показался мне человеком. Очень одиноким. И очень упрямым.

— Хорошо, — сказала я, не в силах больше держать этот взгляд. Я опустила глаза на блокнот, на свои каракули. «Хобби». «Случайные встречи». «Судьба». — Я берусь за проект.

— Отлично, — в его голосе снова появилась та же деловая резкость. Будто и не было этой секундной уязвимости. Будто мне показалось. — Это стандартное соглашение о неразглашении и предварительный контракт. Гонорар, как обсуждалось. Плюс бонус по достижении результата. Все детали там. Изучите. Если всё устраивает, подпишите. Начало работ — с понедельника.

Он протянул бумаги. Я взяла их. Листы были тяжелыми, качественными. Пахли не чернилами, а деньгами и властью. Властью, которую он имел надо мной. Над моей жизнью. Над моими принципами.

— Мне понадобится доступ к вашим архивам, — сказала я, уже мысленно составляя список. Голос звучал ровно, будто я говорила о погоде. — Личные фото разных лет. Чтобы понять динамику. Что вы любили раньше. Что могла любить она. Еще… список мест, которые были для вас значимы. Хотя бы приблизительный.

— Договорились. Всё будет. Мой ассистент Дарина предоставит вам всё необходимое и будет вашим основным контактным лицом.

Он встал. Наш разговор был окончен. Я автоматически поднялась со стула, сунула контракт в сумку. Бумаги шуршали, напоминая о том, что я только что сделала.

— До понедельника, Яна, — сказал он, кивнув на прощание. И снова уставился в монитор, будто я уже перестала существовать.

Я вышла из кабинета, прошла по длинному белому коридору, зашла в лифт. Только когда двери сомкнулись и лифт рванул вниз, я позволила себе облокотиться на стену и выдохнуть. Длинно, с дрожью, с чувством, что из меня выпустили весь воздух.

Руки тряслись. Я сжала их в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль помогала вернуться в реальность.

Что, черт возьми, я только что сделала? Я согласилась помочь человеку, который был для меня символом всего холодного и расчетливого, вернуть женщину, которая когда-то разбила мое и без того хрупкое самолюбие. За большие деньги.

Это был новый уровень самоуничижения. Или изворотливости ума. Я еще не решила.

Лифт доставил меня в холл. Я вышла на улицу, и слепящее солнце ударило в глаза. Город шумел, жил своей жизнью. Люди спешили по своим делам, не зная, что только что произошло в башне из стекла и бетона. А у меня в сумке лежал контракт, который превращал меня в кукловода в чужой любовной драме.

Я достала телефон. Набрала Лику.

Она сняла трубку после первого гудка. Будто ждала.

— Ну? — в ее голосе звучало нетерпение.

— Я согласилась, — сказала я, глядя на поток машин. — Подпишу контракт.

— Ура! — крикнула она в трубку. — Я же говорила! Это же золотое дно! Ты не пожалеешь!

— Он хочет вернуть Веру. Ту самую Веру, Лик. Помнишь?

На том конце провода повисла тишина. Долгая, тяжелая. Я слышала, как Лика дышит, как думает.

— Блин, — наконец выдавила она. — Серьезно? Та самая стерва с экономического?

— Та самая.

— Охренеть, — искренне восхитилась Лика. — Ну, это… это даже лучше. Теперь у тебя есть личная заинтересованность. Мотивация.

— Какая, прости? — я не поняла.

— Ну как какая! Сделать так, чтобы у него ничего не вышло! Незаметно саботировать! Отомстить ей опосредованно! Это же гениально!

Я закрыла глаза. Лика видела мир как голливудский блокбастер — с погонями, взрывами и обязательной местью в финале. Она не понимала, что реальность сложнее. Что в реальности месть не приносит облегчения. Что в реальности ты просто остаешься один на один со своей болью, и никто не аплодирует.

— Я не собираюсь мстить, Лика. Я профессионал. Я взяла заказ и выполню его.

— Да брось ты, — фыркнула она. — Ты же ее ненавидишь.

Ненавижу? Нет. Я ее боялась. Ее идеальности. Ее уверенности. Ее способности получать то, что она хочет, просто потому, что она этого заслуживает по праву рождения. Она была тем зеркалом, в которое мне не хотелось смотреть. И теперь мне предстояло сделать эту картинку в зеркале еще прекраснее.

— Это работа, — повторила я, больше для себя. — Просто работа.

— Ладно, ладно, — сдалась Лика. — Тогда празднуем! Идем вечером в «Виноград»? Отметим твой новый этап карьерного роста? За мой счет!

— Идем, — согласилась я. Потому что нужно было куда-то деть эту дрожь внутри. Залить ее просекко. Или придумать, как жить с тем, что я только что продала часть своей… чего? Души? Принципов? Или просто пошла на сделку с собственной гордостью?

Я положила телефон в карман и побрела к метро. В голове крутились обрывки фраз. «Создать нарратив». «Построить коридор». «Исправить ошибку».

И лицо. Лицо Глеба Крымова, когда он сказал: «Она верила в меня тогда». В его глазах на секунду промелькнуло что-то настоящее. Уязвимое. Человеческое.

Именно это и пугало больше всего. Потому что циника играть легко. А вот человека, который помнит, что такое боль… его играть опасно.

Для него. И для меня.

Я зашла в метро, в вагон, прижалась к стеклу. Отражение в темном окне было бледным, глаза слишком большими. «Яна Осокина, куратор чужих чувств», — подумала я с горькой иронией. «Та, кто пишет любовь для других, но не верит в нее для себя».

Вагон дернулся, поехал. За стеклом мелькала темнота тоннеля, сменяющаяся светом станций. Люди заходили, выходили, не глядя друг на друга. Мы все были одиноки в этом городе. Даже те, у кого есть миллиарды.

Звонок телефона вывел меня из оцепенения. Незнакомый номер. Я колебалась секунду, потом ответила.

— Алло? — осторожно сказала я.

— Яна, добрый день. Это Дарина Медникова, ассистент Глеба Игоревича, — произнес молодой, энергичный женский голос. — Пересылаю вам на почту подборку фотоматериалов за последние пять лет, как вы и просили. И хотела бы согласовать наше первое рабочее совещание. Глеб Игоревич будет завтра в городе только до обеда, потом улетает в Питер на два дня. Можете подъехать к десяти?

Работа началась. Не с понедельника. Сейчас. Сию секунду. Пока я еще не успела передумать.

— Да, конечно, — ответила я на автомате. — Я буду.

— Отлично. Жду вас. И… удачи.

Она положила трубку. «Удачи». Слово звучало как-то многозначительно. Будто она знала что-то, чего не знала я.

Я открыла почту на телефоне. Пришло новое письмо. Тема: «Архив для проекта «Возвращение». Я нажала на вложение. Папка с сотнями файлов начала загружаться. Фотографии, документы, сканы писем. Целая жизнь, упакованная в цифровой формат.

Первое фото, которое появилось на экране, было старым, немного размытым. Молодой Глеб, лет на пятнадцать моложе. Без шрама на брови. Он смеялся, обнимая за плечи ту самую, молодую Веру. У нее были такие же каре-зеленые глаза и беззаботная улыбка. Они выглядели счастливыми. По-настоящему.

Не так, как на тех фото, которые я делала для своих клиентов. Не постановочно. Не отрепетированно. А просто — счастливыми.

Мое сердце снова неприятно кольнуло. Я быстро выключила экран, убрала телефон в карман.

Куратор чужих чувств не должен в них влюбляться. Даже если это чувства на пятнадцатилетней фотографии. Особенно — на пятнадцатилетней фотографии.

Но первый шаг в эту пропасть был уже сделан. Осталось только не оглядываться.

Вагон вынырнул на поверхность. За окном мелькнул Кремль, золотые купола, серая Москва-река. Город, в котором я жила, который знала, который ненавидела и любила одновременно.

— Следующая станция — «Кропоткинская», — объявил голос из динамика.

Я вышла. Холодный ветер ударил в лицо, приводя в чувства.

Нужно было идти дальше. Жить дальше. Работать дальше.

Я достала телефон, нашла контакт Дарины. Написала: «Спасибо, файлы получила. Завтра буду. Еще раз спасибо за оперативность».

Ответ пришел через секунду: «Всегда пожалуйста. Хорошего дня!»

Хорошего дня. Будто он мог быть хорошим после всего, что случилось.

Я сунула телефон в карман и пошла к метро. В голове уже крутились первые идеи. Первые черновики постов. Первые сценарии «случайных» встреч.

Работа. Просто работа.

Я почти поверила в это.

Глава 3

Если в понедельник утром вселенная дает тебе знак, то, скорее всего, он гласит: «Останься в постели».

Мой знак был конкретнее и мокрее. Проснувшись от противного дребезжания будильника — этого звука, который я ненавижу больше всего на свете, — я обнаружила, что Марсель, обиженный на ранний подъем, с точностью снайпера пометил мой новый, купленный по случаю блокнот с надписью «Идеи». Блокнот был дорогим, кожаным, с плотными страницами, пахнущими типографской краской и надеждой. Теперь он пах кошкой и отчаянием.

Идея первая: уволиться.

Я выкинула блокнот в мусорное ведро, даже не попытавшись его спасти. Некоторые вещи не подлежат восстановлению. Как этот проект. Как моя карьера. Как моя нервная система.

Я посмотрела на кота. Он, мерзавец, невинно умывался на подоконнике, залитом противным серым светом. Лапка за ушком, язычком по шерстке, и ни капли раскаяния в глазах. Марсель умел делать вид, что ничего не случилось. Я завидовала этой его способности.

За окном хлестал дождь. Не романтичный осенний дождик, под которым так приятно гулять под зонтиком, укутавшись в теплый шарф. Нет. Такой, что льет стеной, превращая город в размытую акварель серо-коричневых тонов. Вода заливала подоконник, стекала по стеклу, собиралась в лужи на асфальте. Люди внизу бежали, прячась под козырьками, перепрыгивая через потоки, проклиная погоду.

Идеальное настроение для начала авантюры по возвращению утраченной любви. Просто праздник какой-то.

— Предатель, — буркнула я в сторону Марселя, натягивая единственные приличные джинсы и темный свитер. Свитер был старым, мягким, с катышками на локтях. В нем я была собой. В нем я могла спрятаться от мира.

Бизнес-леди из меня была так себе. Скорее, студентка на последнем издыхании перед сессией. Я посмотрела на себя в зеркало — бледное лицо, растрепанные волосы, круги под глазами. Вчерашний макияж еще не до конца стерся, придавая взгляду болезненный блеск.

— Ты справишься, — сказала я своему отражению.

Отражение смотрело с сомнением.

Пока чайник закипал, я лихорадочно пролистала архив, присланный Дариной. Фотографии, сотни фотографий. Молодой Глеб и Вера в студенческие годы: походы, кафешки, смешные рожи в фотобудке. Они смеялись, обнимались, смотрели друг на друга так, будто были центром вселенной. Потом он — все более серьезный, в костюмах, на фоне стройплощадок, потом офисов. Она — все так же безупречная, но на более дорогом фоне: вернисажи, коктейльные вечеринки, яхты. Промежуток между «весело и бедно» и «скучно и богато» был каким-то… пустым. Как будто несколько лет просто вынули из их жизни. Как будто этих лет не было вовсе.

Мне нужно было найти ключ. Не к Глебу-миллиардеру. А к тому парню со смеющимися глазами на старых фото. Тому, которого могла любить Вера. Или притворяться, что любит. Тому, кто стоял под дождем три часа, чтобы купить билеты на концерт, который ненавидел.

Ирония ситуации начинала достигать космических масштабов. Меня тошнило. Буквально. Я сделала глоток воды, заставила себя успокоиться.

Чайник закипел. Я заварила кофе — без кориандра, на этот раз просто черный, горький, обжигающий. Сделала глоток. Потом еще один. Кофе не помогал. Ничто не помогало.

В девять тридцать я уже стояла под струями ледяного дождя, пытаясь поймать такси. Зонт выворачивало ветром, волосы мгновенно намокли и прилипли к щекам, вода затекала за воротник. Через приложение — двадцать минут ожидания. Двадцать минут под этим ливнем. Все машины были заняты сытыми, сухими людьми, которые, наверное, ехали на свои нормальные работы. Не на спектакли.

Мокрые волосы липли к щекам, холод пробирал до костей. Идея вторая: купить машину. На первые гонорары с этого безумного проекта. Или на вторые. Или на десятые. Главное — чтобы этот проект не стал моим последним.

Наконец, поймала старую желтую иномарку. Водитель, пахнущий чесноком и усталостью, мрачно кивнул на адрес. На заднем сиденье валялись окурки и пустые пачки из-под сигарет. Я села, стараясь не касаться ничего лишнего.

— Башня «Крым-Tech», — сказала я, и от этих слов стало еще более нереально. Как будто я не в Москве, а в каком-то параллельном мире, где простые контент-менеджеры ездят на встречи с миллиардерами.

Мы поехали. Дождь стучал по крыше, как сумасшедший барабанщик. Я закрыла глаза, пытаясь собрать в голове хоть какие-то вопросы, хоть какую-то стратегию. Вместо этого перед глазами вставали кадры: его холодный взгляд, ее идеальная улыбка. И мое отражение в темном лифтовом стекле — бледное, потерянное, чужое.

— Приехали, — буркнул водитель.

Я расплатилась, вылезла из машины. Башня из стекла и бетона возвышалась надо мной, уходя в серое небо. Охрана на входе проверила паспорт, сверилась со списком, пропустила.

Внутри было тепло. Сухо. Пахло дорогим кофе и свежестью, как в салоне первого класса. Я остановилась на секунду, давая глазам привыкнуть к свету после уличной серости.

Ровно в десять я шагнула в этот теплый, сухой, пахнущий роскошью холл. Дарина, ассистентка, ждала меня у стойки ресепшен. Молодая женщина в идеально сидящем платье-футляре цвета морской волны. Улыбка — как у стюардессы: присутствует, но не означает личной симпатии. Волосы уложены в безупречный пучок, макияж — ни одного лишнего штриха. Она была частью этого мира. Я — нет.

— Яна, здравствуйте. Проходите, пожалуйста. Глеб Игоревич вас ждет в малом переговорном зале, — она повела меня не к лифтам, а по боковому коридору, мимо стеклянных стен, за которыми виднелись люди в дорогих костюмах.

— Он же улетает в Питер? — уточнила я, едва поспевая за ее быстрыми, уверенными шагами.

— Да, в час. Поэтому время ограничено. Нам нужно утвердить первые шаги.

«Нам». Она явно была в курсе всего. И, судя по всему, полностью на стороне босса. Хорошая солдатка. Преданная. Я бы сказала — идеальная, если бы не знала, что идеальных не бывает.

Малый переговорный зал оказался комнатой с круглым столом из темного дерева, экраном на всю стену и тем же панорамным видом на промокший город. Дождь за окном размывал очертания зданий, превращая Москву в призрак. Глеб стоял у окна, спиной к комнате, разговаривая по телефону. На нем были не строгий костюм, а темные джинсы и простой серый свитер. От этого он казался… ближе. И опаснее. Потому что неформальный Глеб был более непредсказуемым. Строгий костюм — броня. А свитер — уязвимость. Или иллюзия уязвимости.

— …нет, Игорь, это необсуждаемо. Цена фиксированная. Если их не устраивает — пусть идут лесом. У нас есть еще три инвестора в очереди.

Голос был тихим, но каждое слово отчеканивалось, как гвоздь, который забивают в крышку гроба. Он говорил так, будто решал судьбу мира, а не просто очередной контракт. Он повесил трубку, не попрощавшись, и повернулся. Его взгляд скользнул по моему мокрому свитеру, взъерошенным волосам, промокшим ботинкам. Я почувствовала себя школьницей, явившейся на урок с невыученным уроком. Или бродяжкой, случайно забредшей во дворец.

— Вы промокли, — констатировал он, без предисловий.

— На улице, как ни странно, идет дождь, — парировала я, снимая с плеча сумку. Самоирония — мой последний щит. Мой последний бастион перед этим миром стекла и бетона.

Уголок его рта дрогнул. На миллиметр. Я заметила, потому что смотрела пристально.

— Дарина, организуй, пожалуйста, для Яны чай. Горячий. И принеси ту папку с университетскими артефактами.

Артефактами. Как будто речь шла о раскопках древней Трои, а не о его личной жизни. Я подавила усмешку.

Мы сели за стол. Я напротив него, Дарина — в углу, как верная тень. Глеб смотрел на меня, я — на него. Изучали друг друга. Оценивали. Просчитывали ходы.

Дарина исчезла и появилась через минуту с двумя чашками и увесистой картонной папкой. От чая шел пар, пахнущий имбирем и лимоном. Маленькая забота в этом стальном мире. Я невольно сжала чашку в ладонях, греясь. Тепло разливалось по пальцам, по ладоням, по всему телу. Я чувствовала, как отпускает напряжение.

— Итак, — Глеб открыл папку. Оттуда посыпались старые распечатанные фото, билетики в кино, даже засушенный цветок. — Исходные данные. Что у нас есть для… нарратива.

Я взяла в руки потрепанный билет на концерт какой-то неизвестной группы. «Бездна». Клуб «Подвал». Бумага пожелтела, краска стерлась, но название читалось отчетливо.

— Вы слушали «Бездну»? — не удержалась я.

— Ненавидел, — отрезал он. — Но Вере нравилось. Я отстоял тогда три часа под дождем, чтобы купить эти билеты.

Он сказал это просто. Без тени сантиментов. Как факт. Как будто речь шла о деловой сделке. Я посмотрела на фото. Он, молодой, в потертой кожанке, стоит, скрестив руки, у стены того самого клуба. Выглядит скучающим и немного потерянным. Рядом Вера — сияет, обняв его за талию, счастливая, беззаботная.

Контраст был разительным. Он уже тогда был другим. Не вписывающимся в ее яркий, шумный мир. Как белая ворона. Как инородное тело.

— Что вам нравилось? — спросила я, откладывая билет. — Не ей. Вам.

Он на секунду задумался, перебирая старые бумажки. Его пальцы — длинные, тонкие, с аккуратными ногтями — касались фотографий почти нежно.

— Тишина. Горы. Старые детективы в бумажном переплете. Черный кофе без всего. Григорианские хоры.

Список был таким… одиноким. И таким несовместимым с девушкой, которая тащила его на концерты инди-групп, в шумные клубы, на вечеринки, где он явно чувствовал себя чужим.

— Вы очень разные были, — проговорила я вслух, не думая. Слова вырвались сами собой.

Он посмотрел на меня. Прямо. Впервые за все наши встречи он смотрел не сквозь меня, а в меня. В самую суть. В ту самую девчонку из университета, которую унизили.

— Да, — коротко согласился он. — И я думал, это хорошо. Что она меня… уравновешивает. Оказывается, нет. Оказывается, если все время играть не свою роль, в конце концов забываешь, кто ты.

Тишина повисла в комнате, нарушаемая только шуршанием бумаг и завыванием ветра за стеклом. Дарина тихо сидела в углу, уткнувшись в планшет, делая вид, что ее нет. Но я знала — она слышит каждое слово.

— Мне нужно понять, какую роль вы хотите играть теперь, — осторожно сказала я. — Не ту, что нравилась ей. И не ту, что удобна вам сейчас. Что-то… среднее? Истинное?

Он откинулся на спинку стула, сцепив пальцы. Поза — закрытая, защитная. Он не хотел говорить об этом. Но заставлял себя.

— Я не знаю, что для меня «истинно», Яна. Я знаю, что нужно показать изменение. Показать, что я помню. Что ценю. Что я… способен на большее, чем дедлайны и контракты.

Он говорил, глядя куда-то поверх моего плеча, и в его голосе снова прозвучала та самая неуловимая трещина. Человек, который так привык все контролировать, что разучился понимать, чего хочет сам. Который построил империю, но потерял себя.

Мне вдруг дико захотелось помочь ему. Не как наемному работнику. А как… соучастнику. Это чувство было таким неожиданным и таким непрофессиональным, что я внутренне вздрогнула.

— Хорошо, — сказала я, беря в руки блокнот. Влажный от кошачьей мести, он казался символом всего моего непотребного быта, вторгшегося в этот стерильный мир. — Начинаем с малого. Хобби. Вы сказали — горы. Когда вы в последний раз были в горах?

— Четыре года назад. В Альпах. С ней.

— Отлично. Значит, нужно показать, что вы возвращаетесь к этому. Без нее. Как к чему-то своему. У вас есть снаряжение?

— Где-то на загородной даче, наверное. В подвале.

— Прекрасно. В эти выходные вы едете на дачу. Находите его. Делаете пару кадров. Не постановочных. Как есть: вытираете пыль, разглядываете старый рюкзак. Текст будет о том, как запах прелой листвы и брезента возвращает ощущение… ну, я придумаю. Ощущение свободы, что ли. Или тишины.

Он слушал, слегка наклонив голову. Смотрел на меня с неожиданным интересом. Как будто видел впервые.

— Вы быстро это придумали.

— Это моя работа, — пожала я плечами, но внутри что-то глупо ёкнуло от этого взгляда. — Второе. Книги. Нужна фотография вас с книгой. Не с гаджетом. С бумажной. В кадре должен быть ваш кабинет, но не рабочий стол. Мягкое кресло у окна, может быть. Тот самый детектив в потрепанной обложке. Текст — о том, как некоторые истории выдерживают проверку временем. Опять же, без прямых отсылок.

— У меня нет мягкого кресла, — сухо заметил он.

— Прикупите, — не моргнув глазом, парировала я. — Это реквизит.

Он почти улыбнулся. Почти. Но мне хватило.

— Продолжайте.

Мы проработали так еще час. Я выстраивала стратегию: три поста в неделю в ВК, два — в Instagram (оказалось, Вера все еще сидит там, ставит лайки, комментирует). Тематики: ностальгия по простым вещам, осознание ошибок, медленное возвращение к себе. Никаких селфи. Только кадры, сделанные «со стороны» или «случайные» фото предметов. Идея была в том, чтобы Вера, листая ленту, постепенно собирала пазл: он меняется. Он вспоминает. Он стал тем, кого я когда-то полюбила. Или даже лучше.

Это была тонкая, кропотливая работа. Игра на самых потаенных струнах. Мне становилось не по себе от собственной изобретательности.

— А как же «случайные» встречи? — спросил Глеб, когда мы закончили с контентом.

— Позже. Сначала нужно создать фон. Чтобы, когда вы «случайно» столкнетесь в бутике или на выставке, у нее в голове уже сложился новый образ. Тогда встреча сработает. Иначе будет выглядеть как дешевый подкоп.

Он кивнул, явно удовлетворенный логикой.

— Разумно. Вы… хороший стратег.

— Спасибо, — пробормотала я, чувствуя, как краснею. Глупость. Он оценил инструмент, а не меня. Я — просто функция. Средство достижения цели.

Дарина посмотрела на часы. Дорогие, с бриллиантами.

— Глеб Игоревич, вам пора в аэропорт.

Он встал. Быстро, резко, как солдат, услышавший команду «подъем».

— Хорошо. Яна, действуйте. Согласовывайте тексты и картинки с Дариной. Она будет вашим связным. У меня там два дня переговоров, буду на связи урывками.

— Хорошо, — я тоже поднялась. — Удачи в Питере.

Он на секунду задержал на мне взгляд. Серые глаза казались менее холодными. Усталыми, может быть. Или мне просто хотелось так думать.

— Спасибо, — сказал он, и это прозвучало почти по-человечески. Почти искренне.

Потом развернулся и вышел быстрым шагом, не оглядываясь. Дарина кивнула мне и последовала за ним, щелкая каблуками по полированному полу. Я осталась одна в тишине переговорки.

На столе лежали старые билеты, фото, засушенный цветок. Следы чужой, когда-то живой истории. Которую мне предстояло оживить. Подделать. Сделать более реальной, чем она была на самом деле.

Чашка с чаем остыла. Я допила ее одним глотком — холодный, горьковатый, с привкусом имбиря — собрала свои вещи. Блокнот, телефон, ключи. Все, что нужно для войны.

В лифте я снова поймала свое отражение в зеркальных стенах. Все то же бледное лицо. Но в глазах появилось что-то новое. Не только смятение. Азарт. Или безумие. Я еще не решила.

Я достала телефон. Написала Лике Медниковой.

«Жив. Контракт подписан. Началось. Вечером всё расскажу. Готовь просекко. И цианистый калий. На всякий случай».

Она ответила мгновенно, будто сидела у телефона и ждала: «Цианистый припасен. А просекко уже в холодильнике. Держись там, солнышко. И не вздумай влюбиться».

Я усмехнулась. Слишком поздно. Или слишком рано. Я еще не поняла.

Лифт тронулся вниз. Я закрыла глаза. Первый акт спектакля начался. И я, кажется, забыла выучить свою роль. Придется импровизировать.

Как всегда.

Глава 4

Неделя пролетела в каком-то сюрреалистичном темпе, напоминавшем попытку бежать по движущейся дорожке в обратном направлении. Я бежала изо всех сил, перебирала ногами, сбивала дыхание. Дорожка двигалась быстрее. Намного быстрее. И я понимала, что если сбавлю темп — меня просто сбросит, и я останусь лежать на обочине, растоптанная этим безумным проектом.

Моя квартира превратилась в штаб операции «Возвращение». На столе, рядом с мирно спящим Марселем, громоздились распечатки: график постов, психологический портрет Веры (составленный на основе ее соцсетей за последние пять лет — о, это был отдельный, весьма депрессивный квест, после которого мне захотелось принять душ), карта ее привычных маршрутов с отмеченными точками «случайных» пересечений, расписание ее тренировок, визитов к косметологу, походов в любимые кафе. Я чувствовала себя сталкером. Или агентом секретной службы. Или просто чокнутой.

На холодильнике магнитиком был прикреплен первый «успех»: скриншот комментария Веры под постом Глеба про горы. Всего два слова: «Ностальгично…» И смайлик с грустными глазками. Я перечитывала этот комментарий раз двадцать, пытаясь понять, что за ним стоит. Искренняя грусть? Игра? Желание привлечь внимание? Или просто вежливость?

Прорыв. Эмоциональная брешь в ее идеальной броне. Я должна была ликовать. Должна была радоваться, что план работает. Вместо этого чувствовала себя подлецом. Настоящим, законченным подлецом, который играет чужими чувствами, как пешками на шахматной доске.

Лика, как всегда, пыталась внести здравый смысл в мое безумие. Она приезжала каждый вечер, приносила еду, вино и свою фирменную способность видеть ситуацию со стороны.

— Ты что, ревнуешь? — спросила она в пятницу вечером, разливая вторую порцию вина. Мы сидели у меня на полу, потому что весь диван был завален бумагами, а на кресле спал Марсель, свернувшись калачиком. — К призраку? К этой идеальной Вере? К женщине, которой даже не существует в его реальной жизни?

— Не ревную, — буркнула я, отпивая вино. Оно было кислым, терпким, с нотками вишни. И не помогало. Совсем. — Я… испытываю… как это… о, вспомнила! Испытываю экзистенциальный дискомфорт от манипуляции человеческими чувствами.

— Ой, да ладно тебе, — фыркнула Лика, откидываясь на груду подушек. — Ты же не зомбируешь ее. Ты не вводишь ей в кровь сыворотку правды и не промываешь мозги. Ты просто… подсвечиваешь факты. Ну, или создаешь новые, не очень фактические. Но красивые! Он же и правда любил горы. И книги. Ты не выдумываешь его чувства, ты просто помогаешь их правильно подать.

— Ты знаешь, что самое противное? — я отставила бокал и посмотрела на Лику. — Что он слушается меня. Точно солдат. Съездил на дачу, нашел этот дурацкий рюкзак, прислал фото. Я сказала: «Нужно мягкое кресло». На следующий день Дарина скинула мне три варианта на согласование. Он купил то, которое я выбрала. Он… он вкладывается в эту ложь. Полностью. Безоговорочно. Как будто от этого зависит его жизнь.

— Может, это и не ложь? — осторожно предположила Лика, и в ее глазах появилось то выражение, которое я называла «режим мудрой тети». — Может, он через это действительно что-то вспоминает? Про себя? Про то, кем был до того, как стал ледяным королем?

Я посмотрела на нее. В ее глазах не было иронии. Не было насмешки. Была та самая житейская мудрость, которая всегда ставила меня в тупик. Лика умела видеть то, чего не замечала я. Умела находить свет там, где я видела только тьму.

— Не усложняй, — сказала я, но ее слова засели где-то глубоко, как заноза, которую не вытащить. И эта заноза ныла, напоминая о себе.

В субботу утром, когда я пыталась сочинить очередной пост «от Глеба» о ценности тишины (и нечаянно написала «ценность тиШины», что было довольно точно), пришло сообщение.

Не от Дарины. От него.

Экран засветился, и мое сердце сделало кульбит. Я заставила себя не хватать телефон сразу, а сначала дописать предложение. Профессионализм. Все должно быть под контролем.

Не получилось. Я схватила телефон через три секунды.

Глеб: Фото. Нужна консультация на месте.

К сообщению было прикреплено изображение. Съемка сверху. На нем — три свитера, разложенные на кровати в, судя по всему, гостиничном номере. Серый, темно-синий, черный. Аккуратно разложены, будто на витрине. Ни одной складки.

Я уставилась на экран. Что, простите? Он в Питере, на переговорах, где решаются судьбы миллионов, и спрашивает меня… какую кофту надеть?

Яна: Контекст?

Глеб: Ужин. Неформальный. С потенциальными партнерами и их женами. Нужно произвести впечатление «доступного, но не панибратского». Ваши слова из брифа.

Яна: Вы серьезно?

Глеб: Абсолютно. Вы — куратор имиджа. Имидж начинается с одежды. Выбирайте.

Я рассмеялась. Громко, от души, так, что Марсель, потревоженный, неодобрительно на меня посмотрел, сощурил глаза и демонстративно отвернулся. Царь и бог IT-индустрии, человек, принимающий решения на миллионы, не может выбрать между тремя оттенками синего без совета своего… пиарщика.

Ирония была восхитительной. И почему-то безумно человечной. В этой просьбе, такой простой, такой бытовой, вдруг проступило что-то настоящее. Не маска. Не ледяная броня. А живой человек, который сомневается, который не уверен, который ищет поддержки.

Я увеличила фото. Вгляделась в детали. Номер был строгим, мужским, безликим — такие обычно снимают для командировок, не рассчитывая на комфорт. Постель застелена безупречно, с армейской точностью. Ни одной лишней вещи. Ни одного пятнышка. Только свитера. И на краю кадра, на прикроватной тумбочке — очки для чтения в тонкой металлической оправе. Раньше я их никогда не видела.

Почему-то эта маленькая, интимная деталь заставила мое сердце странно качнуться. Глеб Крымов читает перед сном. В очках. Не в линзах, не щурясь перед экраном смартфона. А по-старинке — с книгой, под лампой, в тишине. Эта картинка вдруг стала такой живой, такой настоящей, что у меня перехватило дыхание.

Яна: Темно-синий. Серый слишком неформальный, черный слишком мрачный. Синий — уверенность без агрессии. И наденьте часы, не умные, а обычные. На кожаном ремешке, если есть.

Глеб: Есть. Принято. Спасибо.

Ответ пришел почти мгновенно. Короткий, сухой, деловой. Но я смотрела на экран и чувствовала, как губы сами собой растягиваются в улыбку. Глупую, счастливую, непрофессиональную.

Он послушался. Он сделал так, как я сказала. И сообщил об этом.

Я отложила телефон, попыталась вернуться к посту. Не получилось. Строчки расползались, мысли путались. В голове крутилось одно и то же: он надел тот свитер. И часы. Потому что я сказала.

Через два часа пришло новое сообщение. Снова фото. Не свитер. Стол в ресторане — белая скатерть, хрустальные бокалы, приглушенный свет свечей. И часть руки Глеба в темно-синем рукаве, лежащая на столе рядом с бокалом красного вина. На запястье — часы на коричневом кожаном ремешке. Именно такие, как я просила.

Подпись: «Работает. Жена партнера сказала, что я кажусь “очень основательным”. Спасибо.»

Я не ответила. Просто смотрела на фото. На его руку. На часы. На то, как свет падает на бокал. Он сделал это. Выполнил мое маленькое, почти капризное указание. И доложил об успехе. Как солдат командиру.

Что-то внутри дрогнуло и поползло вниз, теплое и опасное, как лава, которая постепенно заполняет вулкан перед извержением. Я не знала, как это назвать. Не знала, что с этим делать. Знала только, что это неправильно. Непрофессионально. Опасно.

В воскресенье вечером раздался звонок. Незнакомый номер, но с питерским кодом. Я подняла трубку, ожидая услышать Дарину. Или кого-то из службы доставки. Или ошиблись номером.

— Яна.

Его голос. Низкий, чуть хрипловатый от усталости или, возможно, от вина. На заднем плане — не городской шум, не голоса, не музыка. Тишина. Глубокая, почти осязаемая тишина номера, где он был один.

— Глеб, здравствуйте. Что-то случилось?

— Нет. Переговоры завершены успешно. Вылетаю завтра утром.

Он помолчал. Я слышала его ровное дыхание в трубку. Размеренное, спокойное. Но в этом спокойствии чувствовалось что-то непривычное. Какая-то неуверенность, что ли?

— Я… хотел поблагодарить. За свитер. И за часы. Это сработало лучше, чем я ожидал.

— Рада, что помогла, — выдавила я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Зачем он звонит? Почему не написал? Это выходило за рамки рабочих отношений. За рамки всего, что мы обсуждали.

— Вы… — он снова замолчал, будто подбирал слова. Будто не знал, как сказать то, что хотел. — Вы не спрашиваете о деталях. О сделке.

— Это не входит в мои обязанности, — сказала я. Голос звучал ровно, профессионально, но внутри все дрожало. — Я курирую только… личный фронт.

Он тихо усмехнулся. Звук был едва уловимым, но я его поймала. В этой усмешке не было насмешки. Было что-то другое. Понимание, может быть.

— Да. Личный фронт. Он, оказывается, сложнее, чем любой контракт.

Я не знала, что ответить. Молчание снова повисло между нами, но на этот раз оно было не неловким. Оно было… заряженным. Наполненным чем-то невысказанным, что висело в воздухе, как электричество перед грозой.

— Я прислал вам материал, — наконец сказал он, возвращаясь к деловому тону, но в нем оставалась какая-то непривычная мягкость. Будто лед начал подтаивать. — Для следующего поста. Посмотрите. Мне кажется, это то, что нужно.

— Хорошо, посмотрю, — кивнула я, хотя он этого не видел.

— Спокойной ночи, Яна.

— Спокойной ночи.

Он положил трубку. Я еще долго сидела, прижав телефон к груди, как девочка после первого звонка от симпатичного одноклассника. Что со мной не так? Это же рабочий звонок. Просто рабочий звонок. Он звонил, потому что хотел обсудить работу. Потому что я — его сотрудник. Потому что у нас контракт.

Но голос внутри шептал другое. Говорил, что это не просто работа. Что между нами происходит что-то, чего я не контролирую. Что я вляпалась по-крупному.

Чтобы отвлечься, я открыла почту. Да, новое письмо от него. Тема: «Для поста о книгах».

Я открыла вложение. И замерла.

Это было не постановочное фото. Не тот выверенный, отретушированный кадр, который мы планировали. Это был снимок, сделанный, судя по всему, смартфоном, при приглушенном свете одной настольной лампы. Его рука (та самая, в часах на кожаном ремешке) лежала на раскрытой книге. Старый детектив, бумажные страницы пожелтели, корешок потрескался. Рядом на столике стояла чашка с остатками кофе — черного, без сахара, как он любил, — и те самые очки в тонкой оправе.

Кадр был скомпонован небрежно, почти случайно. Без выверенной композиции, без правильного света, без идеального фона. Но в этой небрежности была поразительная… правда. Усталость. И уединение. И какая-то щемящая, почти болезненная честность.

Он не надел маску для фото. Не улыбнулся в камеру, не выпрямил спину, не поправил воротник. Он просто снял момент своей реальной жизни. Своей настоящей, скрытой от посторонних глаз жизни. И прислал этот момент мне.

К письму была короткая текстовая заметка, не для публикации, а для меня: «Перечитал “Убийство в “Восточном экспрессе””. Забыл, насколько идеальная это структура. Каждый на своем месте, каждая деталь работает на развязку. Жаль, что жизнь не так хорошо сконструирована. Г.»

Я читала эти строки снова и снова. «Жаль, что жизнь не так хорошо сконструирована». Это было признание. Маленькое, едва заметное, почти случайное. Признание в том, что его собственная жизнь — это хаос, который он пытается упорядочить контролем, сделками, властью и теперь — этой безумной затеей с возвращением жены.

Признание в том, что он устал. Что он одинок. Что он не знает, как быть счастливым.

И мне вдруг дико, до боли, до спазма в горле захотелось спросить его: а ты уверен, что хочешь вернуть именно этот пазл? Именно эту женщину? Может, картинка должна быть другой? Может, ты строишь не тот коридор?

Но я не спросила. Я была профессионалом. Я сохранила фото. И начала писать текст для поста.

О структуре. О деталях. О том, как иногда, чтобы увидеть картину целиком, нужно отойти на шаг назад. О том, что идеальные конструкции рушатся, когда в них появляется живой человек. О том, что жизнь — не детектив, и в ней не всегда есть логическое объяснение.

Текст получался пронзительным. Слишком откровенным. И безнадежно двусмысленным. Потому что я писала не только для Веры. Я писала и для него. О нем. О нас. О том, что между нами происходит, даже если мы оба делаем вид, что ничего не происходит.

Я писала о том, как трудно быть честным, когда привык лгать. О том, как страшно открыться, когда тебя уже предавали. О том, как важно иногда просто быть рядом, не задавая вопросов.

Я писала для него. И для себя.

Когда я закончила и отправила черновик Дарине на согласование, было уже далеко за полночь. За окном Москва замерла, окутанная темнотой и тишиной. Марсель спал на диване, свернувшись клубком. На столе остыла третья чашка кофе за вечер.

Я вышла на балкон, чтобы подышать холодным воздухом. Город светился внизу, бесчувственный и огромный. Тысячи окон, тысячи жизней. Где-то там, в одном из этих окон, может быть, сидел он. Или уже спал. Или летел в самолете, возвращаясь в Москву.

Мой телефон завибрировал. Сообщение от Дарины.

Дарина: Глеб Игоревич согласовал текст без правок. Пишет: “Сильно”. Публикуем завтра в 20:00.

«Сильно». Всего одно слово. Оно сожгло мне щеки, разлилось по телу теплом, заставило сердце биться чаще.

«Сильно». Он прочитал. Он понял. Он почувствовал.

Я посмотрела на городские огни. Операция «Возвращение» шла по плану. Мы создавали идеальный образ. Призрак оживал, становился реальнее, осязаемее. И я, как Франкенштейн в своем замке, начинала бояться своего же творения.

Потому что монстр был прекрасен. И я, кажется, начинала забывать, что он не настоящий. Или начинала подозревать, что где-то под слоем контролируемого цинизма и ледяных взглядов настоящий, живой человек — еще страшнее. И еще притягательнее.

Я зашла внутрь, прижалась лбом к холодному стеклу балконной двери. Марсель терся об ноги, требуя внимания, требуя еды, требуя, чтобы я вернулась в реальность.

— Все плохо, Марсик, — прошептала я ему. — Все очень, очень плохо. Я вляпалась.

Он мурлыкнул в ответ, как будто говоря: «Сама виновата». Он был прав. Абсолютно прав.

Я налила себе еще чаю, села на диван, обняв кота. Он не сопротивлялся — чувствовал, что хозяйке нужна поддержка.

Мы сидели так долго. Я гладила его, слушала его мурлыканье и думала.

О том, как все начиналось. О том, как я ненавидела Веру. О том, как боялась Глеба. О том, как не хотела браться за этот проект.

И о том, как теперь не хочу его заканчивать.

Потому что если проект закончится — закончится и это странное, пугающее, щемящее чувство, которое поселилось в груди. Чувство, которое я не смела назвать. Которое не имела права чувствовать.

Но отступать было уже поздно.

Я допила чай, поставила кружку в раковину, выключила свет. Марсель побежал в спальню, запрыгнул на кровать, устроился в ногах.

Я легла рядом, уставилась в потолок.

Завтра новый день. Новый пост. Новый шаг на пути к чужому счастью.

Или к своей пропасти.

Я закрыла глаза. Лифт тронулся вниз. Осталось только наслаждаться падением. Или искать парашют. Жаль, что я не спросила про парашют в контракте.

Глава 5

Неделя после питерского звонка прошла в странном, зыбком ритме. Как будто я ходила по тонкому льду, который то трещал под ногами, то вдруг оказывался прочным и даже... теплым.

Проект набирал обороты. Посты, которые я писала от лица Глеба, выходили дважды в неделю, как по нотам. Я научилась улавливать его голос — скупой на слова, немного отстраненный, но с неожиданными вспышками самоиронии. Иногда, читая готовый текст, я ловила себя на мысли, что он и правда мог бы так сказать. Если бы разрешил себе быть чуть более уязвимым.

Обратная связь от него приходила через Дарину, сухо и по делу: «Согласовано», «Уберите сантименты в третьем абзаце», «Это хорошо». И только однажды, под постом о том, как сложно находить тишину внутри себя в городе, который никогда не спит, он написал лично: «Вы точно не были у меня в голове?»

Я ответила смайликом. Потом долго смотрела на этот диалог, чувствуя странное головокружение. Мы создавали общего призрака. Призрака его лучшей, более чувствительной версии. И этот призрак начинал казаться мне более реальным, чем молчаливый человек в соседней комнате во время наших редких рабочих встреч.

Встречи. Они стали главным испытанием. Теперь мы виделись не в его стерильном кабинете, а в той самой малой переговорке, которая постепенно обрастала следами нашей коллаборации. На столе поселилась моя забытая помада, его очки для чтения, пачка сахара, которую я туда притащила, потому что кофе у них был крепче ада.

Он сидел напротив, отключив все уведомления на телефоне, и слушал. Внимательно. Без терпения делового человека, которому некогда. Он впитывал стратегию, задавал точные, иногда неудобные вопросы.

— А если она подумает, что это показуха? Что я просто копирую старые паттерны? — спросил он как-то, разглядывая план публикаций на месяц вперед.

Я, размазывая сахар по дну чашки, пожала плечами.

— Тогда мы добавим слой. Не только «помню, что ты любила». Но «понял, почему это было важно». Это другая глубина. Это признание ошибки не в том, что мало уделял времени, а в том, что не ценил суть.

Он поднял на меня взгляд. Серые глаза в этот день казались не ледяными, а просто… очень глубокими. Как озеро в пасмурный день.

— Вы много об этом знаете. О сути.

Это не было вопросом. Это было наблюдением. Острым, как скальпель.

— Я много наблюдаю, — ушла от ответа я. — Это моя работа — видеть, что люди на самом деле ценят, и показывать им это в увеличенном, глянцевом виде.

— Цинично, — заметил он, но в его голосе не было осуждения. Было… понимание.

— Реалистично, — поправила я. — Мы все играем в какие-то игры. Просто кто-то осознает правила, а кто-то нет.

Он задумчиво провел пальцем по краю стола.

— А в какие игры играете вы, Яна?

Воздух в комнате вдруг стал гуще. Это выходило за рамки «проекта». Это было уже про нас.

— Я… предпочитаю пасьянс, — соврала я первое, что пришло в голову. — Он не требует партнера.

Он усмехнулся. Настоящей, тихой усмешкой, от которой морщинки легли в уголках его глаз.

— Одиночная игра. Логичный выбор.

— А вы? — не удержалась я, хотя голос звучал чуть хрипло.

— Шахматы, — ответил он не задумываясь. — Но последнее время кажется, что я играю сам с собой. И проигрываю.

Он сказал это так просто, что у меня внутри всё сжалось. От этой неожиданной откровенности. От боли, которую она в себе несла. Мой профессиональный щит дал трещину, и сквозь нее прорвалось что-то теплое и беспомощное.

— Может, пора сменить игру? — прошептала я.

Он посмотрел на меня. Долго. Молча. И в этот момент дверь открылась, влетела Дарина с бумагами на подпись, и закрутилась обычная рабочая суета. Момент растаял, как дым. Но его привкус остался на губах — горьковатый и пьянящий.

В тот вечер я не могла уснуть. В голове крутился его вопрос. «В какие игры играете вы?»

Я встала, прошлась по темной квартире. Подошла к окну. Внизу все так же горели огни. Где-то там, в одной из этих светящихся точек, сидел он. Со своими шахматами и чувством проигрыша самому себе.

Мой телефон лежал на столе. Рука сама потянулась к нему. Я открыла наш рабочий чат, где обычно сухо обсуждали время встреч. И написала. Не думая. Просто потому, что не могла не сделать этого.

Яна: Пасьянс — это тоже игра против себя. Против своего желания всё контролировать. Иногда карты просто не сходятся. И это надо принять.

Я замерла, ожидая. Он не ответит. Конечно. Три часа ночи. Он спит. Или работает. Или…

Телефон тихо завибрировал в ладони.

Глеб: А как вы принимаете? Когда карты не сходятся.

Сердце забилось где-то в горле. Он был на связи. В три ночи. Как и я.

Яна: Смотрю в окно. Пью чай. Глажу кота. Жду, пока мир за окном станет чуть мягче, чуть менее требовательным. А вы?

Пауза. На экране светились три точки, означающие, что он печатает. Долго.

Глеб: Работаю. Пока мир не станет четким, предсказуемым и подконтрольным. Это редко работает.

Яна: Значит, мы оба плохие игроки.

Глеб: Похоже на то.

И все. Разговор оборвался. Но между нами протянулась нить. Тонкая, почти невидимая. Нить общего одиночества и ночной усталости.

На следующий день на встрече мы оба делали вид, что ничего не было. Говорили о контенте, об аналитике лайков (Вера лайкнула уже четыре поста подряд, это был прогресс), о подготовке к первой «случайной» встрече. Но иногда наши взгляды пересекались, и в его глазах я видела не работодателя, а того самого человека из трех часов ночи. Уязвимого. Ищущего.

А в моей груди поселился тревожный, настойчивый звон. Предупреждение: «Опасность!!!».

Я его проигнорировала. Я же профессионал. Я знала правила своей же игры.

Именно поэтому, когда через пару дней Дарина прислала срочное сообщение — «Глеб Игоревич просит вас приехать на ужин в ресторан «Белка». Сегодня, 20:00. Формальный повод — обсуждение продвижения нового продукта. Неформальный — там будет Вера с подругами. Нужно ваше присутствие для координации на месте», — я не удивилась. Я испугалась.

Первый тест. Первое живое поле боя. Моя виртуальная кукла должна была выйти в свет.

Я стояла перед зеркалом в своей спальне, перебирая тот самый жалкий арсенал «взрослой» одежды. Ничего не подходило. Все было либо слишком офисно, либо слишком попсово. В голове крутилась паническая мысль: «Я должна выглядеть так, чтобы он не стыдился меня. Чтобы Вера не посмотрела свысока». И тут же — удар сапогом по самооценке: «Ты там ровно как сотрудник. Как тренер. Как подсказчик. Твое место — не за его столом, а где-то на заднем плане».

В итоге я надела черное узкое платье, которое Лика когда-то назвала «универсальным оружием для похорон и соблазнения», и накинула сверху строгий пиджак. Компромисс между «специалистка» и «женщина». Волосы собрала в тугой пучок. Макияж — минимальный, но с яркой помадой, для храбрости.

Марсель, наблюдавший за этой суетой, зевнул и отвернулся, всем видом показывая, что человеческие ритуалы ему глубоко неинтересны.

— Всё, иду, — сказала я ему вслух, больше для себя. — Приступаю к полевой части операции.

Он мурлыкнул в ответ, что я истолковала как «не опозорься».

Ресторан «Белка» оказался тем местом, куда меня в обычной жизни не пустили бы даже на порог. Не потому что я несносна, а потому что один вид интерьера — сдержанная роскошь, приглушенный свет, официанты в белых перчатках — говорил о ценах. Воздух пах деньгами, трюфелями и тайной.

Меня встретила Дарина, выглядевшая, как всегда, безупречно, в шелковом платье-футляре.

— Они уже здесь, — тихо сказала она, ведя меня мимо столиков. — Вера за столиком у фонтана с двумя подругами. Глеб Игоревич будет через десять минут. Вы сядете за соседний столик, вон там. У вас будет меню, вы будете делать вид, что ужинаете одна. И наблюдать.

— А если она меня узнает? — прошептала я, чувствуя, как поджилки дрожат.

—Со времен университета? Маловероятно. Вы же не были в одном кругу, — безжалостно констатировала Дарина. Её слова были правдой, но от этого не становилось легче.

Я пробралась на указанное место, села спиной к фонтану, чтобы меня не было видно с того столика, и взяла в руки массивное меню. Через его край я могла видеть отражение в большом зеркале на стене. Идеально.

И вот я увидела её. Веру.

В жизни она была еще более… отполированной. Легкое платье пастельного цвета, каскад идеальных волн, спокойная, уверенная улыбка. Она говорила что-то подругам, и те смеялись легким, серебристым смехом. Она была центром вселенной за этим столиком. Естественно, без усилий.

И тут, ровно через десять минут, как и было спланировано, в зале появился он.

Глеб.

Он был в темном костюме, но без галстука. Шел неспешно, его взгляд скользил по залу, будто ища свободный столик. И… «случайно» остановился на Верочном. На его лице отразилось самое искусное, самое тонкое изумление, которое я когда-либо видела. Легкое приподнимание бровей, полуулыбка, смешанная с вежливой неловкостью. Он сделал паузу, словно раздумывая, подойти или нет. И тут его «заметила» одна из подруг Веры.

Это был спектакль высочайшего класса. И он играл свою роль безупречно. По моему же сценарию.

Мое сердце упало куда-то в колени и забилось там мелкой, предательской дрожью. Я видела, как он подошел, как Вера, сдержанно улыбнувшись, кивнула. Как он что-то сказал, и она, после секундной паузы, жестом пригласила его присоединиться. Он сел. Начался непринужденный, светский разговор.

Я сидела и смотрела. Как на экран. Как на результат своей работы. Он был идеален. Доступен, но с достоинством. Слегка ностальгичен, но не навязчив. Он шутил — сухо, по-мужски, и подруги смеялись. Он ловил взгляд Веры и тут же мягко отводил свой, создавая то самое напряженное электрическое поле «между строк».

Она отвечала. Вежливо. С интересом. Её взгляд смягчался. Она кивала на его реплики. Это работало. Черт возьми, это сработало.

И я сидела за своим столиком с бокалом воды, который не решалась поднести к губам, потому что боялась расплескать. И чувствовала себя полной дрянью. И самозванкой. И идиоткой.

Потому что в тот самый момент, когда он ловил взгляд Веры, я поймала его взгляд. Мельком. Случайно. В зеркале. И увидела в нем не триумф, не удовлетворение от хорошо сыгранной роли. Я увидела усталость. И вопрос. Обращенный ко мне. Прямо сквозь стекло и расстояние.

Как будто он спрашивал: «И что теперь?»

А я не знала ответа. Я знала только, что мне нужно немедленно уйти. Пока я не сделала чего-то невероятно, непрофессионально глупого.

Я сделала знак официанту, расплатилась наличными, которые, к счастью, были со мной, и, не оглядываясь, пошла к выходу. Моя спина горела. Мне казалось, что сейчас раздастся его голос, оклик. Или её — насмешливый, узнающий.

Но ничего не случилось. Я вышла на прохладный ночной воздух и сделала глубокий, дрожащий вдох.

Мой телефон в сумочке завибрировал. Одно сообщение.

Глеб (22:17): Вы ушли. Почему?

Я посмотрела на эти слова. Они горели на экране, простые и прямые. В них не было упрека. Было… недоумение. Почти что обида.

Я не ответила. Не могла. Я села в первую пойманную машину и, закрыв глаза, проговорила свой адрес.

Операция «Возвращение» шла успешно. Первая битва была выиграна. Так почему же у меня на щеках были слезы? И почему на вкус они были такими горькими, как будто я проиграла всё, что имела, даже не вступив в игру?

Глава 6

Три дня. Семьдесят два часа. Четыре тысячи триста двадцать минут.

Именно столько времени понадобилось, чтобы возведенная мной с таким трудом профессиональная стена дала первую, звонкую трещину. Не под внешним натиском. Она рухнула изнутри, под тяжестью собственной абсурдности.

Я не ответила на его сообщение. Вместо этого я отключила телефон, зарылась под одеяло и проспала двенадцать часов подряд, как после тяжелой болезни. Марсель, почуяв неладное, не отходил от подушки, топчась на месте и тычась мокрым носом в щеку. Его молчаливое беспокойство было единственным утешением.

Наутро, включив телефон, я обнаружила два деловых письма от Дарины с планами на неделю и… тишину из его чата. Никаких новых «почему». Только пустота. Она давила сильнее любых слов.

Я знала, что так нельзя. Что нужно собраться, встряхнуться и продолжить работу. Я попыталась. С утра села за стол, открыла документ с контентом-планом. На экране белели строчки: «Тема недели: Искренность как выбор». Ирония была настолько горькой, что я фыркнула и закрыла ноутбук.

К обеду пришла Лика. Без звонка, просто вломилась с пакетами с суши и своим фирменным взглядом «я всё знаю, даже если ты молчишь».

— Ну, рассказывай, — потребовала она, расставляя контейнеры на моем заваленном бумагами журнальном столике. — Дарина позвонила мне полчаса назад, спросила, не заболела ли ты серьезно. А то ты не отвечаешь на срочные письма. Что случилось?

Я, свернувшись калачиком в углу дивана, мрачно смотрела на соевый соус.

— Я сбежала.

— С той встречи в ресторане? — Лика присвистнула. — Круто. И как оно прошло?

— Безупречно, — выдавила я. — Как будто по учебнику. Точнее, по моему учебнику. Он все сделал правильно. И она… она отреагировала. Я должна радоваться, верно? Я же профессионал.

— Но ты не радовалась, — констатировала Лика. Не вопрос, а утверждение.

— Нет. Мне было… противно. Я сидела там, как шпионка, как суфлер из-за кулис, и смотрела, как … как Глеб обхаживает ту самую Верочку. И понимала, что делаю это слишком хорошо. Что он становится благодаря мне таким, каким она его захочет вернуть. А я… я просто инструмент в его руках.

Лика перестала разворачивать упаковки и села рядом, обняв меня за плечи.

— Солнышко, ты втюрилась. Просто и без затей.

— Не втюрилась! — вырвалось у меня, но звучало это жалко и неубедительно. — Я… запуталась. Стерлась грань. Он ночью спрашивает меня, в какие игры я играю, пишет о личном… А днём я сочиняю для него любовные письма к другой! Это шизофрения какая-то!

— Нет, это классика жанра, дорогая, — вздохнула Лика. — Запретная любовь. Треугольник. Страдания. Читательницы это обожают. Жаль только, когда в этой драме приходится играть главную роль.

— Я не хочу играть! — почти закричала я, чувствуя, как подступают предательские слезы. — Я хочу, чтобы всё было просто. Контракт. Работа. Деньги. Вот и всё.

— Но уже не всё, — мягко сказала Лика. — Ты смотришь на него и видишь не только заказчика. Ты видишь человека. А это, знаешь ли, опасно.

Она была права. Как всегда. Я увидела человека. Того самого, который играет в шахматы сам с собой. Который ищет тишины. Который в три ночи задает вопросы без ответов. И этот человек оказался невыносимо притягательным. И абсолютно недосягаемым.

— Что делать? — прошептала я, чувствуя себя потерянной девочкой.

— Варианта два, — отчеканила Лика, переходя в режим стратега. — Первый: уволиться. Разорвать контракт, вернуть аванс, если не успела его потратить, и бежать без оглядки. Сохранишь нервы, а может, и достоинство. Второй: продолжать. Но сменить цель.

Я посмотрела на нее, не понимая.

— Какую цель?

— Цель — не помочь ему вернуть Веру. Цель — выяснить, почему он так отчаянно хочет её вернуть. И так ли она ему нужна на самом деле. Может, это просто идея фикс? Призрак? А когда призрак станет реальностью, всё рассыплется. Или… не рассыплется. Тогда ты хотя бы будешь знать, что сделала всё, что могла. И сможешь отпустить по-человечески.

Её слова звучали здраво. И страшно. Потому что продолжать — означало погрузиться в эту трясину еще глубже. Играть уже не только за него, но и против него. И против себя самой.

— Я не смогу ему солгать, — пробормотала я.

— А кто говорит о лжи? — удивилась Лика. — Ты же будешь делать свою работу. Блестяще. Просто… наблюдая. Собирая данные. Для себя. Как детектив.

Детектив. Это прозвучало лучше, чем «шпионка» или «предательница». Я медленно кивнула.

— Ладно. Тогда я, пожалуй, продолжу.

— Умница, — похвалила Лика, сунув мне в руки палочки. — А теперь ешь. Силы тебе понадобятся.

Силы понадобились почти сразу. Через час после ухода Лики зазвонил телефон.

Сердце упало в желудок и забилось там, как птица в клетке. Я сделала глубокий вдох и взяла трубку.

— Алло.

— Яна. — Его голос был ровным, но в нем чувствовалось напряжение стальной струны. — Мы должны поговорить.

— Глеб, здравствуйте. Я… прошу прощения за вчера. Мне стало нехорошо, я решила не мешать…

— Не надо, — прервал он. Резко. — Не надо профессиональных отговорок. Вы сбежали. Я хочу знать почему.

Он говорил не как заказчик с подрядчиком. Он говорил как… человек, которому дали пощечину, и он не понимает, за что.

Я закрыла глаза. Ликин совет крутился в голове: «Наблюдай. Собирай данные».

— Потому что мне было неловко, — сказала я правду. Первую за долгое время полную правду. — Наблюдать со стороны. Как… спектакль. Который я же и написала.

На том конце провода повисло молчание. Долгое.

— Вы считаете, это спектакль? — наконец спросил он. В его голосе появилась какая-то новая, опасная интонация.

— А разве нет? — не сдержалась я. — Мы же всё спланировали. Каждое слово, каждый взгляд. Это и есть постановка.

— Некоторые сцены невозможно сыграть, не чувствуя их, — произнес он тихо, и от этих слов у меня перехватило дыхание. — Вчера… я не играл. Я вспоминал. И было тяжело. И когда я искал вашу поддержку взглядом, а вас не оказалось на месте… это выбило почву из-под ног.

Я не могла дышать. Он искал мою поддержку. Мою. Не Веры. Мою.

— Я… я не знала, — прошептала я.

— Теперь знаете, — сказал он уже более сухо, отступая назад, за привычные баррикады. — Поэтому в следующий раз, пожалуйста, предупреждайте, если планируете дезертировать. Это срывает операцию.

«Операция». Слово, как ушат ледяной воды. Он снова превращал всё в проект, в задачу. А минуту назад…

— Хорошо, — сказала я, и голос мой прозвучал чуждо и плоско. — Больше такого не повторится. У нас запланирована на следующую среду благотворительная аукцион-выставка, курируемая фондом Веры. Нужно продумать ваше появление и «случайную» беседу. Пришлю варианты сценария завтра.

— Хорошо, — парировал он тем же безличным тоном. — Жду. До свидания.

Он положил трубку. Я сидела, сжимая в руке немой телефон, и чувствовала, как по щеке скатывается одна-единственная предательская слеза. Она упала на блокнот, расплываясь синим кляксой прямо под словом «нарратив».

Среда наступила с пугающей быстротой. Я была готова. У меня был сценарий на полторы страницы, включая возможные реплики и темы для разговора, которые должны были намекнуть Вере на его «внутреннюю трансформацию». Я сама выбрала для него галстук (темно-бордовый, не кричащий, но притягивающий взгляд) и посоветовала приехать чуть позже начала, чтобы его появление было заметным.

Я тоже была там. На этот раз — в роли «гостьи». В темно-синем платье, которое купила накануне, совершив беспрецедентный для себя набег на бутик. Я должна была быть частью фона, но таким фоном, на который не стыдно и посмотреть. Лика, помогавшая мне собираться, назвала это «костюмом для тихого убийства». Я надеялась, что он убьет только мою неуверенность.

Выставка проходила в лофте с кирпичными стенами и высокими потолками. Картины молодых художников, шампанское, тихая джазовая музыка. Вера, как и ожидалось, была в центре внимания, принимая комплименты и легко флиртуя со спонсорами. Она была в своем репертуаре.

Я стояла в стороне, с бокалом воды, наблюдая. Ждала. И вот он вошел.

Глеб входил в любое пространство, как хозяин. Не потому что вел себя нагло, а потому что нес с собой невидимое поле уверенности. Он легко нашел взглядом Веру, кивнул ей издалека и… не пошел к ней сразу. По моему сценарию, он должен был сначала осмотреть экспозицию, проявить самостоятельный интерес.

Он так и сделал. Подошел к большой абстрактной картине, уставился на нее. Я знала, что он ждет моего сигнала — когда Вера освободится. Но Вера была занята. А он стоял у картины. И его поза, его профиль, освещенный мягким светом софита… в нем была такая глубокая, такая настоящая отрешенность, что мое сердце снова сжалось.

Он не играл. Он и правда был где-то далеко. В своих горах. В своей тишине.

И в этот момент все пошло не по плану.

К нему подошла не Вера. Подошла я.

Ноги сами понесли меня через зал. Я остановилась рядом, тоже глядя на полотно, где буйствовали малиновые и свинцовые пятна.

— На что похоже? — спросила я тихо, не глядя на него.

Он вздрогнул, словно вернулся из далекого путешествия. Повернул голову. Увидел меня. И в его глазах промелькнуло что-то сложное: удивление, облегчение, вопрос.

— На хаос, — ответил он так же тихо. — Который кто-то пытается выдать за порядок.

— Или на порядок, который маскируется под хаос, — парировала я.

Он почти улыбнулся.

— Вы всегда находите альтернативный взгляд.

— Это профессиональная деформация.

Мы стояли молча, глядя на картину, которую не видели. Напряжение между нами было почти осязаемым. Это была та самая «тишина», о которой он писал в постах. Тяжелая, густая, наполненная невысказанным.