Read the book: «Эффект приманки»
Глава 1
14 сентября 2020 года
Я одновременно ждала и боялась того момента, когда, подойдя к настенному календарю, смогу зачеркнуть эту дату. День, когда Селена Рейс, мой лечащий врач, пообещала подписать документы на выписку. День моего выхода из психиатрического отделения Белвью, куда меня поместили сразу после того, что случилось.
Я выпустила всю обойму в человека, напавшего на меня в моей квартире. Рука не дрогнула ни разу. Я нажимала на спусковой крючок снова и снова, пока не услышала пустые щелчки. Пока не стало тихо. В тот момент я была уверена, что поступаю правильно. Более того, я хотела этого, жаждала всем своим существом. Внутри меня не осталось ничего, кроме холодной, сосредоточенной решимости уничтожить его любой ценой. Или я, или он.
Но все изменилось, стоило только заглянуть под маску. И тогда мой мир рухнул... вновь.
Ник Росс прошел со мной через все возможные стадии отношений: он был другом, возлюбленным, гражданским мужем, бывшим и, наконец, снова просто другом. Но никогда не был врагом, никогда не был человеком, которого мне стоило бы опасаться. И все же именно он в тот день, надев на себя все черное, напал на меня со спины и повалил на пол. Именно он выкручивал мне руки, заставляя с ужасом смотреть в зеркало и наблюдать, как он будет уничтожать мое тело.
У меня было право схватить пистолет. У меня были все основания стрелять. У меня были причины выпустить в него всю обойму.
Стук в дверь возвращает к реальности. А появление в комнате доктора Рейс и вовсе требует от меня максимального контроля не только над мыслями, но в первую очередь над эмоциями.
— Как настроение, Джен? — спрашивает она, бегло сканируя глазами заметно опустевшее пространство, прежде чем остановить взгляд на мне.
Этот дежурный вопрос доктор Рейс задавала мне на протяжении всех дней, однако сегодня он воспринимается иначе. Звучит так, словно теперь ее интересуют не ночные кошмары и не те выводы, к которым я пришла после нашей последней сессии, а что-то совсем иное.
— Со мной все будет хорошо, — осторожно отвечаю я, мысленно отбрасывая сомнения, что скребутся где-то на задворках сознания.
Запихиваю в сумку пижаму и остальные вещи, разложенные стопками на кровати. Мне нужно занять руки, иначе она точно заметит дрожь в пальцах. А этого допустить нельзя. Я не выдержу еще одного разговора, еще одного понимающего взгляда.
Несмотря на жесткость, Селена Рейс — отличный специалист. Мне есть за что ее благодарить: она слушала меня и не давила, была рядом и поддерживала, пыталась разложить мой хаос по полочкам. Она сделала для меня много, но дальше я должна идти одна. Для нее в произошедшем нет загадок: все понятно и логично. Но мой разум упрямо сопротивляется, отказываясь принимать на веру выводы, которые звучат так уверенно и четко.
Для них всех Ник Росс был угрозой, насильником и мерзавцем. И только я одна до сих пор вижу в нем жертву, такую же, как и я.
— Так все и будет. Главное — следуй рекомендациям: вовремя принимай лекарства и не пропускай наших встреч, — говорит доктор Рейс. — Тебя уже ждут внизу. Я пришла только попрощаться и напомнить: ты можешь звонить мне в любое удобное время, когда почувствуешь, что тебе это нужно.
Не думаю, что она говорит такое каждому своему пациенту. Но я только коротко киваю. Внутри поднимается смесь благодарности и тревоги.
— Спасибо за все, — выдыхаю я и, подхватив дорожную сумку, выхожу за дверь палаты. Эта палата последние сто двадцать восемь дней была для меня все равно что одиночной камерой в тюрьме.
***
Пока я лежала в больнице, у меня было немало посетителей. Чаще всего, конечно, приходили родственники, иногда заглядывала Джесс и, разумеется, Кевин. Я почти уверена, что он приходил с самых первых дней, как я здесь оказалась. Наверное, сидел рядом, говорил что-то, держа за руку. Но память сохранила лишь те визиты, что случились за последний месяц. Все остальное превратилось в пустоту, черную дыру с редкими вспышками: обрывки фраз, неясные силуэты — ничего цельного, за что можно было бы зацепиться и восстановить прошлое.
Мы так и не поговорили о том, что случилось. Ссора? Недопонимание? Я до сих пор не знаю, что в действительности это было. Недосказанность встала между нами прозрачной стеной.
Что-то подобное я испытываю и сейчас, когда оказываюсь в большом и шумном холле больницы среди десятков людей. Все вокруг движется, звучит — а я будто замираю на месте, пытаясь выхватить взглядом лицо моего брата Винсента, но вместо него встречаюсь глазами с Кевином. И в этот же миг все внутри сжимается от странной тоски и тихого, почти стыдного чувства разочарования.
— Мерида, — приветствует он, заключая меня объятия.
Прозвище, которое он дал мне еще семь лет назад, уже давно звучит нелепо и совершенно не соответствует мне. Во мне не осталось и капли от той храброй и отчаянной воительницы из мультфильма. Да и отражением в зеркале — бледным осунувшимся лицом, с серыми глазами и спутанными рыжими волосами до плеч — я совсем не похожа на ту буйную девушку с огненной копной. И все же я не одергиваю его. Вероятно, как и Кевин, продолжаю цепляться за ту версию себя, которой когда-то была. За смелую, отважную и невероятно уверенную в себе Мериду.
Взяв мою сумку, он обнимает меня за плечи и ведет к выходу. Я не сопротивляюсь, но от его ладони на плече кожа покрывается мурашками. Тяжелое, слишком уверенное прикосновение, почти собственническое ощущается неуместным и неправильным.
Может, мы с ним все же успели поговорить о том, что случилось между нами?
Мысль не успевает окрепнуть, потому что мы выходим на улицу. В клинике мне тоже разрешали выходить во внутренний двор и на общий балкон, но одно дело стоять там под чужими взглядами и следовать жестким требованиям и совсем другое — сделать шаг за порог, не беспокоясь о правилах и разрешениях. Свободной.
От этого слова у меня кружится голова. Первые сутки после того, что произошло в моей квартире, я была уверена: дальше будет только тюрьма. И это казалось правильным и логичным. Так и должно было быть, но все повернулось иначе. Мои действия признали самообороной. Формально я не виновна.
Формально.
Сто двадцать восемь дней в психиатрическом отделении, сотни уколов, бесконечные разговоры, тесты и наблюдения, чтобы доказать: я не опасна. Ни для общества, ни для самой себя. И вот теперь, оказавшись по другую сторону от больничных стен, я чувствую себя по-настоящему растерянной. Действительно ли я готова к этому?
— Не холодно? Может, мою куртку наденешь? — спрашивает Кевин.
Кажется, только в этот момент я осознаю, что над головой у нас висят тяжелые грозовые тучи и прохладный воздух уже давно пробрался под мою футболку. Но я уже вижу его старый темно-зеленый мустанг, припаркованный всего в нескольких футах от нас. Поэтому качаю головой и тут же спрашиваю:
— У Винса все в порядке?
— Да. Он хотел сам тебя встретить, но я смог с ним договориться. — Кевин подмигивает, и на его лице появляется самодовольная улыбка.
Еще одна странная деталь, которой у меня нет объяснения. Но вместо того чтобы начать задавать вопросы, я лишь пожимаю плечами и молча опускаюсь на пассажирское сиденье. Кевин захлопывает дверь, отрезая меня от больничного двора и всего, что я теперь могу оставить позади. И только тогда до меня доходит: я упустила не только месяцы своей жизни, но и тот момент, когда мой родной брат стал настолько близок с Кевином, что они смогли так легко решить, кто будет забирать меня из больницы.
Глава 2
Я поняла, что мы едем не ко мне, когда Кевин не повернул на север, к Первой авеню. Решив, что он, вероятно, объезжает пробку или какие-то ремонтные работы, я молча смотрела в окно. Но машина продолжает уверенно идти вниз по Манхэттену, оставив позади Четырнадцатую и Канал стрит, и впереди маячит въезд в тоннель Хью-Кэри. И я уже не могу делать вид, будто ничего не замечаю.
— А куда мы едем?
— Домой, — говорит Кевин, голосом, который не подразумевает возражений. Однако заметив мою растерянность, поясняет: — К твоим родителям.
Я бы, конечно, предпочла оказаться в своей квартире, но, наверное, так действительно лучше. Мне нужно еще немного времени, чтобы подготовиться к встрече с прошлым. В разговорах с доктором Рейс я нередко мысленно возвращалась туда: представляла, как пью кофе на кухне, читаю сообщения, сидя за барной стойкой, смотрю новости, растянувшись на диване, и неизменно засыпаю под ругань соседей. В больнице все это казалось чем-то бесконечно далеким, почти нереальным. Но вот я больше не «особенная пациентка» доктора Рейс и меня по-настоящему пугает возвращение в собственную квартиру.
Шесть лет назад мы с Ником арендовали ее как свое первое общее жилье на Манхэттене. Но уже через три месяца меня в ней изнасиловали. Еще через три Ник ушел с чемоданом в руках. А всего четыре месяца назад он напал на меня, и я до сих пор не уверена, что знаю почему. Но тогда я просто выпустила в него всю обойму. Будь я хоть на малую толику так увлечена эзотерикой, как мои пациенты, вероятно, посчитала бы это все роком судьбы, но я сделана из другого теста и точно знаю: это не так.
— Я хочу прочитать материалы дела, — говорю я, грубо перебивая Кевина.
Когда мы съехали в туннель он начал рассказывать о том, как делал ремонт дома во время локдауна. Но я быстро потеряла интерес и почти не слушала.
— Ты же знаешь, дело уже в архиве, — отвечает он после паузы.
Это просто отговорка. Я молчу, а потому неловкая тишина, едва повисшая в машине, снова заполняется его торопливой и эмоциональной речью, словно я ни о чем не спрашивала.
— ...теперь, когда мама переехала к Кристал, чтобы быть поближе к внукам, думаю, смогу закончить кухню уже через месяц. Надо перестроить эту холостяцкую берлогу в дом, где можно будет строить семью, а пока...
— Мне нужны все материалы по этому делу, — повторяю я, стараясь звучать тверже и уверенней.
— Мерида, перестань. Это плохая идея.
— Ты сможешь мне помочь или...
— Не нужно этого делать, — перебивает меня Кевин, сжимая руль так, словно это ядовитая змея, которую он боится выпустить. — Дело закрыто, все остальное не имеет значения.
— Для кого не имеет значения? Для тебя? Для копа, который вел это дело? А может, это не имеет значения для матери, которая потеряла единственного сына? Для кого, черт подери, это не имеет значения? — срываюсь я, чувствуя, как все внутри звенит от эмоций, и глаза слишком быстро наполняются слезами.
Кевин молчит, напряженно глядя на дорогу. И я отступаю, отворачиваюсь к окну, заставляя себя дышать медленно и ровно. Очевидно, я выбрала не лучший момент для этого разговора, но назад я уже не сверну.
— Помнишь, ты мне как-то сказала, что не можешь начать новую книгу, пока продолжаешь барахтаться в предыдущей, — говорит Кевин, бросая на меня короткий взгляд. — Ты закрыла эту книгу. У тебя получилось....
Что? Я прекрасно помню не только эти слова, но и то, в каком контексте я их говорила. Это случилось в прошлом году, когда Кевин просил меня дать нам шанс быть не просто друзьями, но кем-то большим. Я действительно обещала ему подумать об этом предложении, но не раньше, чем найду и уничтожу ублюдка, сломавшего мне жизнь. И то, что он вспомнил этот разговор сейчас, может говорить только об одном. Он убежден в том, что Ник и есть тот самый ублюдок, напавший на меня почти шесть лет назад.
Момент прозрения сравним с резким и болезненным ударом по голове, от которого звенит в ушах и на секунду темнеет в глазах. Так вот что значили все эти странные улыбки, настойчивые прикосновения, слова с подтекстом... Кевин уверен, что теперь, когда Ника больше нет, я смогу наконец начать новую книгу. И он даже не пытается скрыть свои ожидания и уверенность в том, что именно ему суждено сыграть в ней главную роль.
Разочарование и боль затапливают грудь.
— Это имеет значение для меня, — почти шепотом говорю я, глядя перед собой. — Я убила человека...
— Давай кое-что проясним, — жестко останавливает меня Кевин. — Во-первых, это была самооборона, он на тебя напал в твоей квартире. Во-вторых, он пытался тебя изнасиловать... Черт возьми, я не просто так подозревал его. Все это время... это был он!
— В этом и проблема, — выдыхаю я, внезапно ощущая дикую слабость в теле. — Я уверена в том, что все это чудовищная ошибка...
***
Остаток пути мы проводим в тягостном молчании, и к тому моменту, как Кевин паркуется возле дома моих родителей, напряжение в салоне становится по-настоящему невыносимым. Возможно, стоило бы все выяснить сейчас, когда мы не движемся в потоке на хайвее, а спокойно стоим у обочины, но мама с папой появляются в дверях дома и, не сговариваясь, словно по команде, мы выходим из машины. Я была уверена, что Кевин захочет лично отвезти меня домой и, вероятно, продолжить эту тяжелую беседу, но боковым зрением замечаю, как он достает с заднего сиденья мою дорожную сумку.
Ну что ж, может, так даже лучше.
— Джени, ну наконец-то, девочка моя, — говорит мама, заключая меня в крепкие объятия. И только уткнувшись мне в шею, тихо, едва слышно добавляет: — Все будет хорошо. Мы рядом. Мы со всем справимся.
Ее слова должны были ощущаться как поддержка, но от такого твердого «мы» я напрягаюсь. В мысли просачивается тревожное сомнение, но так и не успевает оформиться, потому как я уже оказываюсь в уютных объятиях отца, а следом — Винсента и Лии. А когда мою шею обвивают маленькие цепкие ладошки близнецов, заметно подросших и потяжелевших, безграничное и всепоглощающее счастье переполняет меня, отметая в сторону неясные сомнения.
— Ну что вы в дверях стоите, пойдемте в дом, — нарушает наше суетливое приветствие голос Винсента. — Все давно готово, так что марш мыть руки и за стол.
То, с какой серьезностью он пытается всех организовать, вызывает улыбку. Я краем глаза замечаю, как мама легко шлепает его по руке и, притворно хмурясь, ворчит:
— Дома у себя командовать будешь.
Лия, переглянувшись с Кевином, тихо усмехается и поясняет, что это у него такая «коронная фраза» в воспитании мальчиков. Кевин в ответ что-то шутит, и между ними тут же завязывается разговор, словно они знакомы уже много лет. Я делаю несколько шагов вперед, проходя вглубь дома, и вдруг ощущаю себя окутанной тишиной и теплом этого места. На первом этаже есть ванная комната, и руки можно помыть также на кухне, но я не могу отказать себе в удовольствии подняться наверх.
Стены вдоль лестничных пролетов с самого детства были увешаны фотографиями. Когда-то на них почти везде были мы с Винсентом, теперь таких снимков осталось только три. С остальных на меня смотрят лица племянников-близнецов — Дэни и Лео. Я останавливаюсь и несколько секунд разглядываю тот, что был сделан в прошлом году на Рождество. Мы все вместе улыбаемся в камеру так искренне, словно счастье — это что-то гарантированное. Тогда никто из нас и подумать не мог, каким окажется это «счастливое будущее».
Взгляд скользит к Лии, к ее большому круглому животу на фото, и внутри что-то сжимается. Невольно касаюсь рукой собственного. Мой живот, как всегда, плоский и... пустой. Моргаю, пытаясь смахнуть болезненное воспоминание, но разум, словно нарочно, подсовывает другое, еще более яркое и жестокое.
Ник. Таймс-сквер. Мы встретились с ним за несколько минут до наступления Нового года. И среди тысячи людей, громким хором ведущих обратный отсчет, он протянул мне бокал шампанского и произнес: «...оказывается, есть такое интересное поверье: с кем Новый год встретишь, с тем его и проведешь!»
Болезненный спазм сжимает горло. Я качаю головой.
— Чушь, все это чушь, — шепчу я. Резко отворачиваюсь от фотографий и почти бегом взлетаю по лестнице, стараясь оставить все это позади.
Снизу доносятся приглушенные голоса, детский смех и легкий звон посуды — все это настойчиво напоминает, что я должна быть там, со всеми. В конце концов, именно я — причина того, почему мы все сегодня собрались. Но размышления о прошлом выбили меня из колеи, и теперь я в растерянности стою посреди своей бывшей спальни. Взгляд бегает по комнате в поисках воспоминаний юной и счастливой Джен, способных заглушить те, что до сих пор противно царапают горло. Мне нужно что-то светлое и бесконечно прекрасное, за что я могла бы зацепиться и не развалиться на части.
Таким местом всегда был родительский дом, а точнее, моя спальня. Мама уже несколько лет грозится переделать ее в кабинет для творчества. Однако комната до сих пор выглядит так, словно застыла во времени. Словно я вышла только минуту назад и вот-вот вернусь. Чистое покрывало, аккуратно взбитые подушки. Ряд мягких игрушек вдоль стены, немного потрепанных, но все еще преданно ожидающих хозяйку. Модные журналы, стопкой сложенные на письменном столе, и... коробки. А вот их здесь раньше не было.
Похоже, мама все-таки решилась. Спустя шесть лет она наконец приняла то, что ее дочь выросла и вылетела из гнезда. А значит, и нет нужды держать для нее комнату.
Я подхожу ближе к одной из коробок не в силах справиться с внезапным любопытством. Интересно, какое именно хобби так захватило маму, что она все-таки решилась на это? Пэчворк, вязание... или, может быть, шитье одежды?
Пальцы скользят по шероховатой, покрытой пылью бумаге, прежде чем я осторожно поднимаю вверх крышку. И на секунду просто не понимаю, на что смотрю. Внутри мои вещи.
Не похожие. Не такие же. Мои.
Я трогаю край сложенной футболки, джинсов, домашней рубашки... Догадки складываются в пугающую картину, но разум упрямо цепляется за отрицание, отказываясь принять очевидное. Сдвигаю верхнюю коробку в сторону и заглядываю в следующую. Потом еще в одну и еще. Везде одно и то же: моя одежда, постельное белье, статуэтки и прочие мелочи, которые я помню до последней трещинки. Потому что все это еще четыре месяца назад составляло мой дом, мое пространство. А теперь кто-то собрал мою жизнь и аккуратно разложил ее по коробкам.
Страх, злость и разочарование сплетаются воедино с острой, почти физической болью. В ушах гулко пульсирует единственное возможное объяснение происходящего: ясное, логичное... и совершенно невыносимое.
Нет, этого не может быть. Не может.
Начинаю пятиться к двери и наконец резко разворачиваюсь и бегу прочь. Мне нужно услышать это от других. Я хочу, чтобы они сами мне об этом сказали.
Из столовой доносятся голоса. С каждым шагом они становятся громче и яснее. Слышно, как Лия терпеливо, но с усталостью в голосе пытается разнять мальчишек, очевидно, поссорившихся из-за какой-то игрушки. Я различаю их невнятное защитное бормотание. Винс, папа и Кевин уже сидят за накрытым столом, но молчат. И в этой тишине звучит мамин голос, мягкий и уверенный.
— ...теперь она в безопасности. Давно надо было это сделать, — говорит она, появляясь в столовой с тарелкой закусок. И видимо, не замечая меня, застывшую на пороге, продолжает: — Это ее дом, и здесь моя девочка снова станет счастливой.
Мне даже не пришлось спрашивать. Вот он ответ, который я так боялась услышать.
Я бездомная.
Глава 3
20 сентября 2020 года
Вот уже неделя, как я живу в доме родителей. Вот уже неделя, как я просыпаюсь от нежного маминого голоса, а не от громкой ругани соседей. Вот уже неделя, как я забыла, что такое одиночество, потому что мама ходит за мной по пятам, предупреждая все просьбы и желания. Вот уже неделя, как мы с папой играем партию в шахматы, но никак не можем ее закончить. Вот уже неделя, как я задыхаюсь в доме, который раньше считала своим местом силы. И вот уже неделя, как я украдкой просматриваю объявления аренды жилья в надежде найти то самое.
— Прекрати это немедленно! — мамин голос нарушает приятную обволакивающую тишину утра.
Десять минут назад я налила себе чашку кофе и, воспользовавшись тем, что родители увлеченно спорили о списке покупок, незаметно выскользнула во внутренний двор. Сначала я собиралась устроиться в беседке, но солнце сделало выбор за меня. Его яркие лучи рассыпались по воде в бассейне, превращая его в дрожащую мозаику света, и это зрелище завораживало. Я пропустила лето, словно его и не было. И теперь возможность поймать хотя бы остатки тепла, почувствовать его кожей казалась чем-то почти болезненно необходимым.
Где-то на фоне мягко ворковали горлицы, а в кустах шуршали и переругивались воробьи. Но эти звуки не мешали мне наслаждаться внезапным уединением и покоем. Удобно устроившись на одном из шезлонгов, я позволила себе расслабиться. Не заметила, как перестала прислушиваться к дому, к шагам и окончательно потеряла бдительность. А теперь у меня за спиной стоит мама, и по ее тону предельно ясно: у меня проблемы.
— Даже не думай об этом, — продолжает она, опускаясь на соседний шезлонг.
— Это не тема для обсуждения, — осторожно говорю я, пряча телефон в карман брюк и стараясь не встречаться с ней взглядом.
Полгода назад мама перенесла серьезную операцию на открытом сердце и до сих пор проходит курс реабилитации. Главным условием восстановления было отсутствие стресса, тревог и любых волнений. И все же, похоже, я снова становлюсь причиной того, что может ей навредить.
— Мам, мне нужно вернуться к привычной жизни, иначе я просто не выдержу.
— Мы тебе не мешаем. Делай, что считаешь нужным, но о переезде забудь. Я на это не соглашусь...
— Тогда хорошо, что в моем возрасте уже не нужно спрашивать разрешение у родителей.
— Дженнифер Марсела Рид! — ее голос резко повышается, и на мгновение в нем звучит та самая родительская власть, к которой я была особенно восприимчива в детстве. Да и смотрит она на меня так, будто все еще может наказать или запретить. Но уже в следующую секунду что-то в ее лице меняется. Жесткость исчезает, уступая место усталости и страху. В глазах появляется предательский блеск. — Ты хоть понимаешь, что я пережила в тот момент, когда узнала, что случилось?
— Нет, — честно признаюсь я. — Наверное, ты испугалась...
Мама поджимает губы и делает глубокий прерывистый вдох, когда первая слеза скатывается по щеке. Мне стыдно за то, что я снова причинила ей боль. За то, что снова заставила проходить через ад. Но все уже случилось, и я не могу этого ни изменить, ни исправить.
— Испугалась? — наконец выдыхает она. — Нет... я чуть не умерла. Я не сразу поняла, что случилось... он сказал, что на тебя напали. Что была стрельба. Господи... все, о чем я могла думать, — это чтобы с тобой все было в порядке. Чтобы ты была жива.
Убираю кружку с остатками кофе на столик и сажусь на шезлонге так, что наши колени почти соприкасаются. Осторожно беру ее руку в свои ладони и сжимаю крепче, чем обычно, стараясь вложить в это прикосновение все: извинения, страх, благодарность и любовь. Все то, что не могу произнести вслух, потому что слова застревают комом в горле. Потому что боюсь, что, если открою рот, не выдержу и сорвусь.
Ее голос, ее слезы, ее боль — все это тянет меня назад, в то чудовищное утро. В тот момент, когда мой мир снова разбился вдребезги.
Я убила Ника.
***
Разговора с мамой не вышло. Она пыталась выговориться, поделиться со мной своими страхами и переживаниями, но я расслышала легкую одышку в ее голосе и остановила ее до того, как слабая дрожь в теле могла перерасти во что-то по-настоящему опасное. Слишком много тревожных звонков, чтобы их игнорировать... и я отступила.
Нам нужно поговорить с ней о том, что случилось. И я все еще чувствую острую необходимость съехать в свое новое жилье. Но это то, что может подождать. Это то, что мы можем обсудить завтра. И два часа спустя, наблюдая за тем, как мама крутится на кухне, колдуя над своей фирменной запеканкой, я ловлю себя на мысли, что это был правильный выбор.
Я несколько раз предлагала ей свою помощь, но каждый раз это заканчивалось тем, что я все делаю неверно: слишком толсто срезаю кожуру у картошки, слишком крупными кусками шинкую лук и морковку. Я уступила, и вот мы с папой сидим в гостиной, склонившись над шахматной доской в очередной попытке закончить партию, которую начали в понедельник.
Моя позиция выглядит неутешительно. Я давно перешла в оборону, сгруппировав бóльшую часть своих фигур вокруг короля. У папы положение выгоднее, и я дольше обычного просчитываю все доступные мне ходы в поисках того, что сможет меня спасти.
— Думаешь, готова к следующему шагу? — неожиданно нарушает тишину папа, и я чувствую на себе его изучающий взгляд.
Сомневаюсь, что речь идет исключительно о шахматах, но не уверена, что готова ступить на эту тропу откровения. А потому выбираю безопасность.
— Ты же знаешь, я никогда не сдаюсь, — отвечаю, делая свой ход.
Переставляю ферзя с f3 на f5, убирая пешку отца с доски. Это разбивает выстроенную атаку черных и дает мне поле для маневров.
— Мама сказала, ты хочешь съехать, — вносит ясность папа, отвлекаясь от игры. Прожигая меня взглядом, он продолжает: — Ты уверена, что готова?
— Не знаю, — спустя паузу отвечаю я, устало откидываясь на спинку кресла. — Думаю, так будет лучше... для меня.
Он крепче сжимает челюсть, но, как и всегда, не торопится с ответом. И я давно привыкла к молчаливому диалогу наших глаз, но, кажется, сейчас совсем его не слышу. Он смотрит на меня, но такое чувство будто заглядывает куда-то глубоко в душу, пытаясь отыскать все то, что я отчаянно хочу спрятать.
— Мы играем? — не выдерживаю я, склоняясь над доской. — Кажется, я значительно усложнила тебе жизнь.
Папа медленно придвигается к доске и, опустив голову, несколько секунд оценивает ситуацию. Наконец в его руках оказывается слон, которого он передвигает с клетки e6 на f5, съедая моего ферзя. Минутное облегчение оборачивается настоящей катастрофой, которую я не сумела предвидеть.
— Твой друг сказал, что, скорее всего, Ник и был тем мерзавцем, что напал на тебя в две тысячи четырнадцатом году, — говорит он, нанося мне еще один удар.
Становится трудно дышать, и я откашливаюсь в кулак, прежде чем взглянуть ему в глаза. Качаю головой, безмолвно умоляя остановиться, но, похоже, папа этого не замечает.
— Ты тоже так думаешь? — спрашивает он, и я ломаюсь.
— Нет, — выдыхаю я.
Опускаю голову, потому что не могу выдержать взгляда отца. Сжимаю кулаки, царапая ладони ногтями. Папа снова молчит, давая мне достаточно воздуха, чтобы справиться с эмоциями.
С кухни доносится шум, и почти в ту же секунду в дверях гостиной появляется мама. Она по очереди смотрит на каждого из нас, и я замечаю, как она хмурит брови, когда взгляд задерживается на мне. Поспешно натягиваю на лицо улыбку, впервые испытывая благодарность за ее резко упавшее зрение.
— Обед будет готов через десять минут, — наконец говорит она и, прежде чем вернуться к своим делам, добавляет: — Заканчивайте.
Вновь оставшись наедине с отцом, я быстро смахиваю слезы и, глубоко вдохнув, возвращаюсь к доске.
— Кевин ошибается, — едва слышно произношу я, точно не уверена, что готова делиться своими мыслями с кем-то еще. — Все это чудовищное недоразумение.
В ответ я слышу лишь тяжелый вздох отца, когда он меняет позу в кресле, крепко сжимая подлокотники. Но он молчит, и я делаю ход, решительно передвигая своего слона с d3 на f5, убирая с доски черную фигуру.
— Даже несмотря на то, что это Ник напал на тебя четыре месяца назад? — спрашивает папа. — Зачем он это сделал?
— Я не знаю. Но обязательно это выясню, — говорю я, глядя ему прямо в глаза. — Я не могу оставить все как есть, потому что точно знаю: человек, который шесть лет назад напал на меня, был кем угодно, только не Ником.
Папа едва заметно кивает головой, придвигаясь к доске, и не раздумывая делает свой точный выстрел. Переставив ладью с e8 на e1, он угрожающе произносит «шах». Недоверчиво смотрю на доску, не понимая, как ему удалось все это провернуть прямо у меня под носом.
— Я поговорю с мамой, — обещает он, заставляя меня вскинуть голову. — Но, ради Бога, не делись с ней тем, что рассказала мне, иначе она не выпустит тебя даже за порог этих дверей.
Робкая улыбка благодарности растягивает мои губы, когда из кухни доносится требовательный и громкий мамин голос:
— За стол!
— Думаю не стоит испытывать ее терпение, что скажешь? — спрашивает папа, протягивая мне руку.
— Спасибо, — тихо говорю я, крепко сжимая его ладонь.
Глава 4
23 сентября 2020 года
Вчера я наконец съехала от родителей. Полноценным переездом это не назвать, ведь на заднее сиденье такси я села только с одной коробкой одежды. Однако это уже ощущалось как подвиг, учитывая то сопротивление, что мне пришлось преодолеть.
Глядя, как родители остаются позади, я думала, что мама приняла мое решение, но пятнадцать звонков на мой мобильный говорят об обратном. Мама не сдалась и не смирилась. Она просто отступила, будучи уверенной в том, что рано или поздно у нее появится возможность вновь вмешаться в мою жизнь.
— Нет, этому не бывать! — говорю я своему отражению, протирая зеркальную поверхность влажной тряпкой.
Вчера, едва переступив порог своей студии для спиритических сеансов, я почувствовала себя совершенно измотанной. Тело ныло, мысли путались, а внутри разливалась какая-то вязкая пустота. Причин было несколько, но я упрямо выбрала одну — таблетки. Те самые пилюли, которыми мама пичкала меня почти с религиозной точностью, следуя рекомендациям доктора Рейс, словно заповедям. Я же отменила их в тот же миг, как закрыла за собой дверь родительского дома.
С меня хватит. Мне нужна ясная голова и твердость в теле.
Именно так я думала и чувствовала, возвращаясь в единственное место, которое по-настоящему принадлежало мне. Пусть это всего лишь кабинет в типовом офисном здании Бруклина, с тонкими стенами, шумной вентиляцией и тусклым светом ламп, но здесь я могу выдохнуть и начать собирать себя заново.
Четыре месяца назад я всерьез думала отказаться от аренды, от всей этой эзотерической мишуры. Денег почти не оставалось, пациенты сидели по домам, боялись выйти на улицу. Тогда мне казалось, что закрыть студию будет разумным решением.
Но Бастин решил все за меня.
Странный и противоречивый — он просто взял и оплатил аренду на год вперед. Тогда меня это взбесило. Его поступок казался очередным грубым и бесцеремонным вторжением в мою жизнь. Но вот четыре месяца спустя я уже испытываю чувство благодарности к нему.
«Интересно, страховка покроет больничные счета?» — думаю я и делаю в телефоне пометку: «Изменить адрес для корреспонденции». Каким бы ни был счет за мое лечение, он ввергнет в шок родителей и может даже спровоцировать новый сердечный приступ у мамы.
Мысли о деньгах заставляют меня открыть блокнот, в котором я обычно веду запись своих пациентов. В лучшие времена он был заполнен на месяцы вперед, но сначала личные проблемы, а потом и ковид вычистили страницы добела. Страх и паника скребутся в груди, когда я включаю автоответчик, и тишину комнаты нарушает голос самой преданной из них — Греты Фишер:
«Джена, я схожу с ума от этого заточения. Я прочитала все книги, приготовила все рецепты Джулии Чайлд. Ты знала, что во время Второй мировой войны она работала в американской разведке? Причем не просто перебирала бумажки, а участвовала в разработке средства для отпугивания акул! Удивительная женщина. Интересно, а с ней можно установить контакт? Мне кажется, я что-то упускаю в ее рецепте бёф бургиньон».
«Джена, Майки кашляет. Он говорит, что это просто простуда, но что, если это ковид? Вчера весь вечер просидела в своей спальне, говорила с Карлом, просила его помочь нашему мальчику. Я не знаю, что делать, эта девица ему даже супа не сварила. А я ей об этом сказала двадцать три раза. Но она меня ни во что не ставит!»
«Джена, Карл меня не понимает. Я совершенно не чувствую его поддержки. Мне кажется, он обиделся на меня. Я вчера пыталась вызвать его дух. Прости, знаю, что это звучит по-дилетантски, но мне нужно было попробовать. Мне плохо. Этот идиотский локдаун сводит меня с ума».
«Джена, Карл приходил сегодня ко мне во сне. Ему плохо. Он был истощен и громко кашлял. Что, если у него ковид? Я должна ему помочь».
Закатываю глаза, растягивая губы в улыбке. По крайней мере одна моя пациентка все еще готова возобновить наши спиритические сеансы.
***
Пять часов подряд я терпеливо обзваниваю своих пациентов. Голос уже саднит, в пальцах чувствуется слабость, а фразы порой выходят сухими и формальными, но я продолжаю. Здороваюсь, спрашиваю о самочувствии, передаю привет от умерших родственников, но, главное, сообщаю важную новость: несмотря на все тяготы и запреты, медиум Джена вновь открывает двери своего кабинета.
Кого-то это известие находит в добром здравии и полной готовности возобновить диалог с усопшими, а кого-то мне приходится вычеркивать, принося сумбурные слова соболезнования родным. Каждый такой звонок — как напоминание о том, что для кого-то ковид-19 стал не испытанием, а непреодолимой стеной на пути жизни. И все же к вечеру, просматривая неплотное, но заметно ожившие расписание, я чувствую не только удовлетворение, но и надежду.
Завтра в 11 утра у меня первый пациент.
Я пробегаюсь взглядом по комнате, оценивая готовность к представлению. В приемной все выглядит стерильным и бутафорским. Разнокалиберные фотографии, многие из которых искусственно состарены, — призваны пробудить интерес. В то время как руны и другие загадочные символы, развешенные вдоль стены напротив, уже играют роль проводников в мир магии и колдовства. Куда больше сомнений и тревог у меня вызывает смежная комната, та, что скрывается за черной тяжелой портьерой. Для моих пациентов именно там разворачивается главное шоу. В маленьком темном пространстве, окутанном дымом свечей и ароматом благовоний, им кажется, что они чувствуют присутствие умерших. И за двести долларов я помогаю им продолжить несправедливо прерванный диалог.
Однако начиная с марта, когда в стране был объявлен локдаун, я превратила эту комнату в свой кабинет расследований. И впервые на доске, что скрывается за величественным креслом медиума Джены, появились материалы моего личного дела. Имена жертв, расписание событий, возможные свидетели, список подозреваемых... Тогда я была уверена, что нащупала нужный след. Нашла тот конец, потянув за который смогу распутать петлю, все эти годы удавкой, стягивающей мне горло. Но все пошло прахом, когда под черной маской оказался... Ник.
Решительным шагом иду вперед и, даже не взглянув на доску, резко задергиваю занавеску. Понимаю, все, что я делаю сейчас, — это лишь жалкая попытка прикрыть рваную кровоточащую рану тонким лейкопластырем. Внутри по-прежнему болит, но мне нужно сделать шаг назад, чтобы окончательно не провалится в бездну.
Мне нужно немного времени...
Стряхиваю пыль с колоды карт и аккуратно опускаю ее на край стола, застеленного бархатной скатертью с шелковой бахромой. В центр устанавливаю хрустальный шар и несколько подсвечников с длинными черными свечами. Палочки благовоний ставлю на комод рядом с потертой деревянной шкатулкой. Коробка с одеждой и папки старых расследований, выглядывающие из-под кушетки, — единственные нарушители вновь воцарившегося магического порядка.
Тяжело вздохнув, подхватываю коробку с вещами и выхожу в приемную. В студии почти нет мест для хранения, а те, что есть, уже давно забиты свечами, амулетами и прочими атрибутами, призванными добавить веса моим словам и пророчествам. А потому все, что мне остается, — это спрятать коробку за шторой и надеяться на то, что я сниму квартиру раньше, чем кому-то из моих пациентов приспичит выглянуть в окно.
Опускаясь в кресло, я собираюсь продолжить просмотр объявлений, но по непонятной причине открываю список контактов, прокручивая его до буквы К. За последние несколько дней я писала и созванивалась с Кевином не раз. Иногда инициатором наших бесед был он, иногда я. Однако, каким бы ни было начало, разговор всегда скатывался к одному и тому же: я просила его дать мне возможность лично изучить материалы дела. И каждый раз он находил способ отказать, аккуратно оборачивая свое упрямство в подходящий по смыслу фантик: «Дело закрыто и передано в архив», «Там не на что смотреть, ошибки быть не может», «Хватит жить прошлым»... Но я не куплюсь на эти сухие формулировки.
А значит, рано или поздно он уступит. Он всегда уступает.
Однако в этот раз палец неожиданно зависает над именем «Кристофер Сайрус». Я так сильно цеплялась за Кевина, считая его единственным человеком, способным мне помочь, что совершенно забыла о других. Да, Кевин — единственный детектив, который не раз нарушал закон по моей прихоти. Но Кристофер Сайрус — журналист, который ради первой страницы продаст душу дьяволу.
И кажется, я готова ему с этим помочь.
Глава 5
25 сентября 2020 года
Сегодняшний день я начала с того, что снова выставила у входа в здание свой рекламный щиток. Весной он оказался бессмысленной тратой денег, но теперь, когда город медленно возвращался к привычному ритму, у него появился шанс. Во всяком случае именно на это я надеюсь, коротая пустые окна в своем расписании на диване в приемной. Сейчас полдень, а Грета Фишер придет только в четыре.
Достаю мобильный, возвращаясь к поиску съемного жилья. Я хочу в Гарлем, если не в тот дом, где жила раньше, то хотя бы куда-то поблизости. Но все, что пока попадалось, либо стоило значительно выше моего бюджета, либо даже по фотографиям выглядело так убого, что у меня опускались руки. И я убеждала себя в том, что узкий, неудобный диван и затекшая шея по утрам — то, с чем можно мириться еще пару недель.
Однако сегодня хотя бы в этом вопросе удача на моей стороне. Я нашла сразу две симпатичные квартиры. Открываю первое объявление, собираясь звонить риелтору, когда в комнате раздается твердый ритмичный стук. Вздрагиваю, вскакивая на ноги. Стук повторяется, и я быстро прячу телефон в карман юбки, поправляю косынку, смачиваю губы и с колотящимся сердцем наконец открываю дверь.
На пороге стоит высокий смуглый парень. Его короткие колючие дреды торчат в разные стороны. Мне приходится задирать голову, чтобы смотреть ему в глаза. Я не работаю с мужчинами, это мое правило. Но то, как он смотрит на меня, заставляет сделать шаг назад, жестом приглашая войти.
— Добрый день, вы Джена? — низкий глубокий тембр заполняет тишину комнаты, пока парень входит, прикрывая за собой дверь.
— Да, чем могу помочь? — спрашиваю я. И то, как звучит мой голос, заставляет прикусить губу. Я совершенно не в образе. Говорю так, будто стою за прилавком в продуктовой лавке, а не балансирую на стыке двух миров. — С тобой пришла неупокоенная душа. Она плачет...
Парень резко оборачивается. Его глаза мечутся по комнате в бесплодной попытке разглядеть свою незримую спутницу. Шоу началось, и я только что получила подтверждение своей смелой гипотезе. У него кто-то умер... возможно, мать, бабушка, девушка... Этого достаточно, чтобы начать игру и честно отработать свой гонорар.
— Вы действительно их видите? — спрашивает он, хмурясь. Его взгляд мечется по комнате, точно заблудшая душа может в любой момент выскочить и напугать его своим присутствием. — Я думал, это все чушь собачья.
— Ты пришел сюда, чтобы поговорить с мертвыми или оскорблять меня? — спрашиваю я, скрещивая руки на груди.
Он не похож на человека, способного напасть. Но сейчас я отчетливо вижу: он не выглядит и как тот, кто может всерьез поверить и захотеть поговорить с мертвыми. Скептики не раз приходили в этот кабинет, но в этом парне я чувствую что-то помимо любопытства и презрения. В его глазах слишком много грусти и тоски. Мне знакома эта боль.
— Я не верю в призраков, духов и прочую чушь, — между тем говорит он, потирая лоб массивной пятерней.
Глядя на эти длинные сильные пальцы, я начинаю паниковать. Слишком самонадеянно было впускать его, учитывая то, как реагирует мое тело на незнакомых мужчин.
Он продолжает осматриваться по сторонам, покачиваясь на пятках. И все внутри меня сжимается от страха. В прошлый раз, когда Бастин вломился в мой кабинет, здание было почти пустым, но сегодня многие офисы уже возобновили работу.
Если я закричу, меня услышат? Успеют?
— Тебе лучше уйти.
— ...профессор Лимерман.
Мы говорим одновременно. Я не разбираю слов. Контроль ускользает, и прошлое уверенно напоминает о себе. Еще секунда, и я сорвусь.
— Часы приема закончились. Тебе. Лучше. Уйти, — чеканю я, чувствуя, как дрожь расползается по телу.
Он смотрит на меня, не двигаясь. И я никак не могу прочитать выражение его лица: разочарование? презрение? жалость? злость?
— Что тебе нужно? — спрашиваю я.
— Я хочу просто поговорить.
Он поднимает руки в жесте капитуляции. И словно подтверждая это, делает шаг назад, давая мне пространство для дыхания.
Он мне не угрожает. Наверное.
— Я не хотел тебя... э... не знаю... пугать. Что это вообще было? Реально призрака увидела? — хмыкает он, но взгляд его настороженно скользит по сторонам.
— Неважно. Просто уходи.
Раньше я бы, наверное, подалась вперед и сама открыла ему дверь. Сейчас просто стою и смотрю ему в глаза, надеясь, что он увидит во мне уверенность, которой я сама в себе не ощущаю.
Он пришел поговорить о мертвых. Нет причин для паники. Я в безопасности. Он сказал «профессор Лимерман»?
Должно быть, я произнесла это вслух, потому что он тут же отвечает:
— Да, профессор Лимерман посоветовал мне найти тебя.
***
После оживленной беседы, стремительно скатившейся в сумбурный монолог незваного гостя, мне требуется несколько долгих секунд, чтобы хоть как-то переварить услышанное. Слова упрямо отказываются складываться в осмысленную картину.
Я — новая звезда профессора Лимермана. Не агент Рори Блэкмэн — тот, кем он восхищался еще десять лет назад, — легенда профайлинга, агент, раскрывший десятки дел и поймавший самых громких серийных убийц. А я. Неудачница психолог-криминалист. Та, кто провалила свое первое дело. Та, кто раз за разом допускала ошибки, сомневалась и принимала неверные решения. И последний такой промах стоил Нику жизни...
Это что, шутка? Жестокая издевка?
— Что тебе нужно? — спрашиваю я.
— В смысле? Ты меня вообще слышала?
— Ну если ты пришел за автографом, то, извини, у меня закончились подарочные открытки. Чернила, кстати, тоже, — говорю я, поднимаясь с кресла. И чтобы не быть излишне грубой, натягиваю на лицо вежливую улыбку, после чего открываю дверь. — Была рада поболтать, а сейчас...
— Ты точно чокнутая! — качая головой, выдыхает он.
Пожимаю плечами, продолжая сверлить его взглядом. Но он этого точно не замечает, потому как вместо того, чтобы встать и уйти, лишь глубже вжимается в диван. У меня нет сил продолжать эту молчаливую игру: кто кого переглядит, но это он первым нарушает затянувшееся молчание.
— Он меня, конечно, предупреждал... — с кривой усмешкой произносит он. — Ладно. Я говорил тебе про сестру. Мне нужна твоя помощь...
Сестра. Это слово как острая заноза под кожей. Хмурюсь, пытаясь вытащить из памяти нужную часть разговора. Он действительно рассказывал о ней. Кажется, она умерла в начале года. Нет, не умерла...
Он сказал, что ее убили. Пытали, а потом убили.
Помню, как он отвел взгляд в сторону, когда говорил об этом. Как сжимал челюсть, вспоминая жуткие вещи, которым подверглась она.
Так зачем он пришел? Поговорить с ней? Нет. Я что-то упускаю.
Он рассказал про лекции профессора Лимермана в аудитории, переполненной студентами. Упомянул, что ходил туда как вольный слушатель. Сидел где-то в последних рядах, наблюдал, конспектировал, впитывал. И там он узнал, что я стала новой звездой профессора.
Неужели это правда? Нет. Это невозможно.
— Мне больше не к кому пойти. Ты — мой последний шанс...
— Прости, но в духов ты не веришь, а это все, чем я владею, — упрямо повторяю я, шире открывая дверь.
— Трине было всего двадцать три года. Она была яркой, живой и очень доброй девушкой, — говорит он, наконец, поднимаясь.
— Я все понимаю, но я правда не могу тебе помочь.
— Она не заслужила того, что этот ублюдок сделал с ней. И не с ней одной.
— Тем более с такой информацией тебе точно стоит сходить в полицию.
— Она была не первой и точно не стала последней. Месяц назад я читал в новостях про другую девушку. У нее были такие же раны.
— Иди в полицию.
Он горько хмыкает, делая шаг вперед, заставляя меня снова задирать голову.
— Похоже, старик сам не знает, о чем говорит. Ты не стоишь того, чтобы он так сотрясал воздух твоим именем! — разочарованно говорит он, выходя за дверь.
Глава 6
Оставшись одна в студии, я достаю телефон, собираясь наконец звонить риелтору, чтобы договориться о просмотре той уютной квартиры на Сто двенадцатой улице. Но взгляд цепляется за запись, которую я машинально сделала в блокноте, когда парень назвал свое имя — Дариус Джексон. И вот я уже сижу на диване, вчитываясь в статьи об убийстве его сестры Трины. Материалов немного, но даже этого достаточно, чтобы понять: перед тем, как убить, ее жестоко пытали.
«...по данным вскрытия, девушку неоднократно погружали под воду, после чего ей наносили обширные термические ожоги, пока она оставалась живой. Причиной смерти признана механическая асфиксия в результате повешения... Полиция пока не называет возможный мотив убийства, однако источники, знакомые с ходом расследования, сообщают, что главной версией следствия остаются личные мотивы. Под подозрением весь круг близкого общения».
Я бы и сама пришла к такому выводу, если бы через месяц или два в одной из этих газет нашла заметку о подозреваемом или хоть о каком-то движении по делу. Но даже девять месяцев спустя дело по-прежнему нераскрыто. Отшвыриваю телефон в сторону, утыкаясь лицом в ладони.
— Черт.
Массирую виски указательными пальцами, глядя куда-то перед собой. На большинстве статей о Трине Джексон была одна и та же фотография: смуглая кожа шоколадного оттенка, миндалевидные глаза с густыми черными ресницами, ярко-красная помада на губах — и все это в обрамлении роскошной гривы непослушных черных кудрявых волос. Но я прочитала некролог и заключение судмедэксперта, просочившееся в прессу, а потому перед глазами стоит тот образ, который создает мое воображение. Я вижу только изуродованную и измученную женщину.
Пытки, которым она подверглась при жизни, должны были заставить ее молить о смерти.
— Контроль и тотальное доминирование, — шепчу я в пустоту.
Мысленно перебираю фрагменты информации, а вместе с ними фиксирую ассоциации, которые приходят в голову: страх, беспомощность, управление дыханием и болью, наблюдение за реакциями. Все это характерно для сексуально-садистских убийств, даже если между жертвой и убийцей не было сексуального контакта. Но чтобы добиться такой дисциплины, убийца должен быть подготовлен. Не только теорией, но и практикой, а значит, он делал это не в первый раз.
«Она была не первой и точно не стала последней», — словно ответом на мой незаданный вопрос звучит в ушах фраза Дариуса.
Была не первой...
Если бы у меня был доступ к полицейским базам, я могла бы проверить похожие дела по характеру пыток и способу убийств. Схожие детали, повторяющаяся последовательность, общий МО. Но вместо федеральных архивов у меня только поисковая строка в браузере и растущее любопытство.
— Еще все это похоже на какой-то моральный суд, — бормочу я, закрывая очередной бесполезный некролог.
Новая ссылка открывается автоматически, но я даже не смотрю на экран. Вместо этого тянусь за блокнотом, лежащим на комоде.
Идеальным решением было бы пойти в комнату для спиритических сеансов: отдернуть тяжелую занавеску, включить тусклую лампу над белой доской и выписывать на нее все, что известно. Но я не могу. Там все еще развешены материалы моего дела. Там все еще есть Ник. Живой...
Поэтому я открываю чистую страницу и начинаю лихорадочно сгружать на нее мысли. Я давно не писала от руки, и буквы выходят рваными, косыми и неразборчивыми. Запястье ноет с непривычки, не поспевая за ходом мыслей и словами, которые я возбужденно бубню себе под нос.
— Вода — это очищение. Подчинение. Контроль дыхания. Огонь несет в себе те же смыслы, но к ним добавляется еще и наказание. Он клеймит жертву, оставляет метку... как будто помечает виновного перед казнью. А повешение... — я делаю паузу, чувствуя, как по спине пробегает холодок. — Повешение — это финальный приговор.
Такая последовательность часто встречается у организованных садистов, религиозно фиксированных преступников и убийц с навязчивой моральной системой. Обвожу несколько слов ручкой, словно напоминая себе подумать об этом позже, и возвращаюсь к телефону.
— Черт, неужели это действительно серия? — выдыхаю я, читая статью, посвященную убийству Рейчел Голдберг.
***
Час системной работы с материалами, выброшенными в Сеть, и уже три жертвы безупречно укладываются в один и тот же паттерн. Теперь, разложив все по хронологии, я чувствую, как легкое покалывание в кончиках пальцев постепенно превращается в колючий сгусток энергии, зудящий у меня под кожей.
Это серия убийств. Сомнений почти не осталось. Но полиция, похоже, упорно продолжает рассматривать каждое дело как отдельный эпизод — три не связанных между собой трагедии.
Первая жертва — Рейчел Голдберг, учительница младших классов. Тело тридцатитрехлетней девушки нашли повешенным в прошлом году 23 декабря в парке Палисейдс-Интерстейт. В официальных сводках происшествие, как и всегда, описывалось буднично и схематично: поздний вечер, случайный прохожий, звонок в полицию.
За неделю до смерти Рейчел обручилась со своим женихом, и именно он почти сразу стал главным подозреваемым в жестоком убийстве.
Второй жертвой стала Трина Джексон. Ее тело нашли повешенным 13 февраля в парке Инвуд-Хилл. Трина работала баристой в небольшой кофейне на Манхэттене, а по выходным стояла за диджейским пультом, выступая под псевдонимом Мора. В Сети до сих пор можно найти записи ее сетов: шумные подвальные клубы, красный свет, беснующаяся толпа и сама Трина за пультом — раскованная, уверенная, с растрепанными темными волосами и тяжелым взглядом, который камера то и дело выхватывает из клубного полумрака.
И наконец, третья жертва, пожалуй, самая интересная для меня. Ею оказалась шестидесятилетняя Патрисия Рохас, больше известная как хозяйка салона «Приворожу, наведу порчу, верну в семью», расположенного всего в квартале южнее моей спиритической студии.
Четыре года назад, когда я всерьез задумалась об открытии собственного салона, я обошла, кажется, половину местных мистиков: гадалок, колдунов, потомственных ведьм, шаманов в дешевых бусах с немытой головой и, разумеется, мадам Патрисию. Хватило одного взгляда на ее фотографию в некрологе, чтобы вспомнить тяжелые кольца на ее пальцах, приторно-сладкий запах ладана, душный полумрак кабинета и ее цепкий, почти хищный взгляд. Она говорила тихо и уверенно, тем особым тоном, которым пользуются люди, привыкшие продавать надежду. Шаблонные фразы сыпались одна за другой: вернуть любовь, снять проклятие, жестоко наказать разлучницу. Тогда Патрисия показалась мне такой же, как и все остальные, настоящей мошенницей, жадной до чужих денег и горя.
И все же... даже она не заслужила такой смерти. Ее тело с характерными следами пыток нашли повешенным 14 июля в парке Пелхэм-Бэй.
Первая мысль — позвонить Кевину. Я даже успеваю открыть список контактов на телефоне, прежде чем с горечью вспоминаю его вечные уклончивые отказы помогать мне с делом Ника.
С чего я вообще решила, что сейчас что-то изменится? В лучшие времена Кевин изо всех сил старался держать меня подальше от расследований, трупов и убийц, а теперь... теперь я окончательно потеряла его доверие.
Вероятность того, что Дариус Джексон до сих пор стоит под дверью в надежде на мое благоразумие, почти смехотворна. И все же я подхожу к двери, медленно отпираю замок и выглядываю наружу.
Пусто.
Только тусклый свет коридорных ламп и два женских силуэта возле лестницы. Ни Дариуса, ни даже намека на его присутствие. Еще несколько секунд смотрю перед собой, словно он может появиться из ниоткуда и, наконец, закрываю дверь, возвращаясь в комнату.
— Это плохая идея, — бормочу себе под нос, опускаясь в кресло и открывая соцсети. — Я не в той форме, чтобы ввязываться в подобное.
И тем не менее открываю страницу Трины Джексон. Активная, улыбчивая девушка, из тех, у кого под каждой фотографией сотни комментариев и лайков. Тысяча пятьдесят два друга. Целая армия людей. А мне нужен только один — ее брат.
— А вот и ты, — шепчу я, когда нахожу нужный профиль. Палец зависает над кнопкой «Отправить сообщение».
Черт. Я не тот человек, кто сможет ему помочь. Не сейчас. Не после того, через что я прошла.
Тишину комнаты нарушает осторожный стук. Дверь медленно открывается, и на пороге возникает Грета Фишер в своем неизменном розово-поросячьем платье и крошечной шляпке с вуалью.
— Джена, милая, как я рада снова тебя видеть, — произносит она с приторной теплотой, входя в комнату. — Карл уже пришел? Мне всю дорогу казалось, будто я чувствую его присутствие.
Ну разумеется, а как же иначе. Бедняга Карл, наверное, начал мечтать о смерти задолго до того, как действительно умер. Но, увы, с такой удушающей заботой покой ему , похоже, до сих может только сниться.
— Разумеется, он прямо у вас за спиной. Как и всегда, — охотно потакаю ее безумию я, незаметно пряча телефон в карман юбки.
The free sample has ended.