Read the book: «Брак по договору. Два звонка в неделю»

ПРОЛОГ.

Крым. Июль. Плюс тридцать пять в тени.

Кондиционер в лобби отеля хрипел, как загнанная лошадь. И периодически вырубался — видимо, для того, чтобы окончательно добить отдыхающих. Народ в очереди на заселение плавился, обмахивался папками с ваучерами и тихо ненавидел весь полуостров разом.

Илюхин стоял у стойки. Рядом с ним — три чемодана, один детский рюкзак с динозавром, жена Геля и двое сыновей-близнецов. Стёпка и Тёпка пищали, что хотят на море. Немедленно. Прямо сейчас. Вода в бассейне, который виднелся за стеклянными дверями, манила бирюзовым и обещала спасение. Но заезд был с двух. На часах — двенадцать ноль пять.

— Мужчина, ну сколько можно? — девушка-администратор смотрела на него с сочувствием, но непреклонно. — Час заезда. Раньше не могу. Система.

— А если я доплачу? — Илюхин полез за кошельком.

— Дело не в деньгах. Система не пропустит.

Он вздохнул. Геля стояла рядом с олимпийским спокойствием. Сказывался многолетний преподавательский опыт. Она уже приняла этот мир как есть — с его неработающими кондиционерами и тупыми системами. Отец-военный научил её. Не можешь изменить, не дёргайся. Окопался и жди команды.

— Пап, ну пошли уже, — Стёпка потянул его за футболку.

— Сынок, ну куда мы пойдём? Номер не готов.

— А мы в бассейн.

— Без номера нельзя.

— А почему?

— Потому что система, — Илюхин вытер пот со лба.

Очередь за ним начала тихо роптать. Кто-то уже махал веером из журнала «Отдых в Крыму». Кондиционер издал последний вздох и отключился окончательно. В лобби стало тихо и душно. Как в бане.

В самый пик балагана, когда Тёпка уже лежал на чемодане и ныл, а Стёпка пытался открыть стеклянную дверь на террасу, — входная дверь распахнулась.

На пороге стояла Алька Петрова. Худая, мелкая, в потёртой кожаной куртке — в плюс тридцать пять. Да. Сигарета за ухом. Бирюзовое каре. И под руку с молодым капитаном полиции — бодибилдером, которому форма явно жала в бицепсах. И везде.

Она явилась, как входят в собственный дом. То есть с уверенностью, что мир подождёт. Огляделась. Увидела очередь. И несчастного Илюхина.

Их взгляды встретились.

Илюхин замер. Рука с кошельком повисла в воздухе. Лицо — сначала белое стало красным. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не сказал.

Потому что заговорила Геля. Ехидным, хорошо поставленным голосом преподавателя академии МВД:

-- Здравия желаю, товарищ слушатель Остапчук. А вы, какими судьбами? Тоже, как лучший журналист года?

Бравый бодибилдер вытянулся в струнку и ответил на приветствие не менее хорошо поставленным голосом:

-- Никак нет, Ангелина Степановна! Вот, в последний момент вручили горящую путевку, по результатам командировки. Ну, вы знаете. Даже вещей не взяли. Прибыли по месту назначения. С невестой.

-- С невестой?! – Геля вежливо улыбнулась и перевела взгляд на Альку. —Это хорошо. А вы молодец. И год прекрасно закрыли. И в командировку съездили. И вот невесту нашли. Вам можно только позавидовать.

Двое мужчин почему-то одновременно покрылись румянцем. Илюхин и ничего не понимающий бодибилдер.

Алька тоже замерла. На секунду. Совсем короткую. Она смотрела на Илюхина с застывшей улыбкой. Он втянул живот. Что-то, быстрое как тень, мелькнуло в её глазах. Но она тут же взяла себя в руки.

— Так, — рявкнула она, ни к кому конкретно не обращаясь. — Руководство где? Кто тут главный? И побыстрее, пожалуйста.

Девушка за стойкой растерялась:

— Я администратор.

— Слушай, администратор, — Алька подошла и положила на стойку удостоверение. — у меня бронь. Петрова. «Центральная Пресса». И вот у этих, — она кивнула в сторону Илюхина и его семьи, — тоже. Почему задержка?

Администратор бледнеет после слова «пресса», неуверенно мямлит:

— Час заезда…

— Я знаю про час заезда. Я же говорю. Центральная пресса. Вы постановлений не читаете что ли? Пресса вне общей очереди. И препятствовать работе Центральной прессе вы не можете. Правов у вас таких нет. А раз я здесь, то уже — работаю. А вы препятствуете. Я могу написать такой текст про ваш отель куда надо, что вы будете заселять всех в шесть утра. Ты этого хочешь?

Администратор сглотнула. Не глядя ни на кого, застучала по клавиатуре.

— Не препятствуем. Да, но…

— Что «но»? Номер готов?

— Готов. Но…

— Тогда заселяй. Их. И меня. Я за них ручаюсь.

Она обернулась. Посмотрела на Илюхина. И чуть заметно улыбнулась. Уголками губ. Злорадно.

Он смотрел на неё. Не мигая. Геля переводила взгляд с мужа на незнакомую женщину и обратно. Дети притихли. Бодибилдер по-прежнему улыбался и ничего не понимал.

Через десять минут администратор выдала ключи. Илюхиным — номер 214. Альке и капитану — 215. Второй этаж. По коридору. Напротив.

— Вот и славно, — проворчала Алька, забирая ключ. — Соседями будем.

Она пошла к лифту. Капитан — за ней. Илюхин смотрел им вслед. Геля тронула его за руку:

— Илюш. Ты чего?

Он не ответил. Только сжал её ладонь. И пошёл к чемоданам.

Номер 214. Дверь напротив — 215. Он стоял на пороге, спиной к жене и детям. Которые уже визжали от восторга, скакали на кровати и выбегали на балкон. Смотрел на закрытую дверь. Молчал.

Где-то за стеной хлопнула пробка от шампанского. И зазвенели стаканы.

Или ему показалось.

Глава 1. ДВА ЗВОНКА

Утро в Тюмени начиналось с гудков. Не с будильника, кофе или птиц — с гудков поездов. Квартира Альки Петровой стояла так близко к вокзалу, что стены иногда вибрировали. Ибо мимо проходил товарняк. Она привыкла. Даже полюбила. Гудок в шесть сорок пять — первый. В семь двадцать — второй. К восьми — россыпь коротких, маневровых. Как симфония. Только вместо скрипок тепловозы, а за дирижёра — машинист. Он, раздолбай, судя по всему, всегда опаздывал на завтрак.

Проснулась в девять. Позже обычного. Вчера был тяжёлый день: три выезда, два трупа, один пожар. Вернулась в полночь, выпила бокал коньяка из подарочной бутылки. Ей подарили коллеги из отдела рекламы, закурила на балконе. Смотрела на огни вокзала. Не думала, тупо втыкала от усталости: «Вот, блин». Завалилась спать. И вот — девять. Всем привет, опять ничего не успела.

Огляделась. Бардак. На полу распечатки криминальных сводок. Разные, в том числе перечёркнутые, с пометками «Бред» и «Копать». На столе ноутбук, кружка с остатками кофе из автомата, пепельница-гильза. На подоконнике — пачка «Вирджинии», зажигалка. Два телефона. iPhone 15 — для работы. Nokia 3310 — для «особых» звонков. Этот, второй, знали только три человека. Один из них — Илюха. Второй — её бывший сокурсник, который теперь продавал страховки и иногда звонил поздравить. Не важно с чем. Третий — её новенький, симпатичненький. Подающий надежды.

Она взяла Nokia. На экране — пропущенный. Илюха. Ночью, в час сорок семь. Она не слышала. Спала. Или делала вид. Кто же теперь разберет.

Алька задумалась. Смотрела на телефон. Думала: звонить или подождать? Да пусть сам звонит! Нанималась она, что ли!

Вот только ждать было не в её правилах. Но с Илюхой — особый случай. У них существовал ритуал. Два звонка в неделю. Вторник и пятница. Сегодня — вторник. Он уже звонил. Значит, она звонит первой. Так было заведено. Негласно. Но железно. На том и стояли. Годами.

Набрала номер. Гудок. Второй.

— Алло, — ответил голос хриплый, сонный. — Ты чего в такую рань?

— Девять утра, кабальеро. Рабочий день в разгаре.

— Это у вас. А у меня вообще-то отпуск.

— У тебя? — Алька усмехнулась. — Ты в отпуске только во сне. Или на рыбалке. Что, опять с удочкой сидишь?

— Нет. Дома. Дети в школу собираются.

— А, школа. — Она затянулась. — Как там? Стёпка, Тёпка?

— Растут. Стёпка вчера танк нарисовал. Настоящий. С башней, с гусеницами.

— И что, похож?

— Не особо. Больше на утюг с колёсами. Но он говорит, что это Т-90.

— Ну, Т-90 так Т-90. Ему виднее.

— Тёпка камней притащил полный рюкзак. Говорит — коллекция. Я не спрашивал, зачем.

— Правильно. Не мешай развиваться. Вдруг это метеориты. Радиоактивные.

— Аль, ты чего?

— Шучу. Хотя... Ладно, не пугайся, папаша.

Пауза. Алька слышала, как он там, в Брянске, возится с чайником. Наверное, завтракает. Чай с молоком. Жена запрещает кофе. Сердце.

— А ты как? — спросил он. Раз уж вздохнул.

— Нормально. Вчера труп был. В гаражном кооперативе. Мужик, сорок пять лет, два инфаркта. Жена говорит — работал много. А я думаю — пил много. Но в сводке напишут «сердечная недостаточность».

— Ты злая. И циничная.

— Я реалистка. Разница.

Она встала. Прошла на кухню. Три шага. Квартирка маленькая — однушка. Стены — обои в цветочек, как в той деревне. Диван, стол, шкаф, кровать. Всё. Абзац, трезвым глазом. Но своя. Не съёмная. Купила три года назад. Ипотека. Ещё платить и платить. Но зато — своя. Лапушка.

На кухне — кран тек. Кап-кап. Раздражало. Она уже месяц собиралась вызвать сантехника, но всё никак. Сантехник дядя Коля приходил раз, глянул на кран, на неё, почесал подбородок: «Ну, Петруха, тут всё плохо». И ушёл. Больше не появлялся. Видимо, решил, сама разберётся. Может и к лучшему.

Кофе из автомата за углом. Сварила бы в турке, да лень. Прокрастинация, туды ее в качель. Турка стояла на полке и покрывалась пылью. Автомат в редакции — чудо просто. А дома в основном — растворимый. Или никакой. Сегодня — не поленилась, сходила. Прямо в тапках. А то бы, ложка, кипяток, размешать. Пить, пока не остыл.

— Ты вчера звонил, — сказала она, возвращаясь к дивану. — Я не слышала.

— Знаю. Подумал спишь. Не стал больше будить.

— Что хотел?

— Ничего. Услышать.

Алька замолчала. Вот так всегда. Он умел сказать что-то простое — и попасть. В самое сердечко. Не специально. Просто так думал. И говорил. Падла.

— Ну, услышал, вот, — проворчала она, чтобы не молчать. — Что дальше?

— Дальше? — Он вздохнул. — Дальше — вторник. Ты же по вторникам звонишь.

— Я и позвонила.

— Сегодня вторник?

— Ну да. — Она затушила сигарету. — Слушай, у меня новость.

— Хорошая?

— Не знаю. Скорее, странная. Нас объединяют. Газеты. «Тень» и «Акварель». Спецпроект. «Криминал и искусство в провинции. Возможно ли?». И вопросительный знак в конце. Типа как у них. На чертовом Западе. И демократия кругом.

— В смысле — объединяют?

— В прямом. Совместный проект. Материалы, публикации, подкасты. Я приеду в Брянск.

Долгая недовольная тишина. Секунд пять.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

— Когда?

— В понедельник. Поезд. Вагон СВ. Встречай, сестрицу Аленушку.

— Аль…

— Всё, Илюха. Мне пора. Редактор орёт. Пока.

Она нажала «отбой». Посмотрела на телефон. Улыбнулась. Зло. Или не зло. Непонятно. Вот пусть теперь помучается. Хоть двигаться начнет. Бревно Илюхинское.

Набежало беспокойной рябью мыслей. Ощущений. Лето. Речка. Ей шестнадцать, ему уже семнадцать. Пыхтит. Несёт её на спине через тёмную воду болотца, она боится лягушек. Коленки исцарапаны. Она смеётся ему в затылок, нагло пахнет «Красной Москвой» и болотистой травой. Он говорит: «Ты лёгкая, как пустая пачка "Беломора"». Она шлёпает его по плечу. И ей кажется, что так будет всегда.

И сразу возврат. Алька открыла глаза. За окном гудок товарняка. Затушила сигарету, встала. Душ, крем на рожу. Да, слой потолще. Затем — в редакцию.

Редакция «Тени» занимала старый особняк в центре Тюмени. Трёхэтажное здание с облупившейся краской и лепниной, которую давно пора было реставрировать. Внутри — ремонт из девяностых. Линолеум, крашеные стены, скрипучие двери. Третий этаж. Угловой кабинет. Шесть квадратных метров. Окно во двор, просто мечта! Мусорные баки, ржавый забор, вечно сыро. Зато вид на помойку — как символ профессии. И коты. Четова дюжина котов. Всех мастей и расцветок.

Алька вошла, бросила куртку на спинку кресла, села. Ноги — на стол. Кроссы «Jimmy Choo». Подделка. Но хорошая. Никто не отличал. Во, попутчики.

На столе — хаос. Бумаги, распечатки, чашки. Не мытые. Мусорка полна одноразовых стаканов из-под кофе. Пепельница-гильза. В углу — сейф. Поцарапанный. Под столом. Записка на мониторе, написанная маркером: «Клыков — мудак. Грошев — выручай». Не выцветала. Маркер был перманентный. Как и её отношение к Клыкову. Привет, упырь.

Сертификат «За вклад в свободу слова РФ» висел на одной кнопке. Криво. Вот-вот упадёт. Она не поправляла. Пусть висит. Как напоминание: было. И прошло.

Из коридора донёсся визгливый голос редактора:

— Петрова! Опять куришь?! Закона на тебя нет?!

Алька закурила. Демонстративно. Глубоко. Выпустила дымищу.

— Эт не курю, — крикнула она в ответ. — Дезинфекция. Вы же не хотите, чтобы тут грибок завёлся? Сдохнем все.

— Открой окно!

— Оно не открывается.

— Оно открывается! Ты просто не пробовала!

— Не пробовала. И не буду. Там мусорка. Воняет. И коты орут.

— Петрова, ты меня слышишь?! Исчадье! Когда ты уже свалишь куда-нибудь!

— Слышу, слышу. Не орите, у меня мигрень.

— Какая мигрень?! Ты вчера в баре тусила! Непонятно с кем.

— Вот именно. Поэтому и мигрень. Че эт, непонятно?! Вот такой размерчик! А вам опять все доложили. Че за город!

Редактор что-то пробурчал. Ушёл. Посмотрела на монитор. Открыла почту. Письмо от редактора «Акварели». Тема: «Спецпроект. Согласование». Она открыла. Прочитала. Ничего интересного. Даты, сроки, условия. Сухо. По-деловому.

Закрыла почту. Открыла ТГ-канал «ЧС Тюмени». Сто пятьдесят тысяч подписчиков. Комментарии. Маты. Угрозы. Благодарности. Всё как обычно. Она пролистала. Закрыла.

Достала из ящика стола заветную плоскую бутылочку виски. Глотнула. Прямо из горла. Закурила вторую. Телефон — iPhone — завибрировал. СМС. От Грошева. Ох, заботушка ты мой!

«Петруха. Осторожнее там. Клыков что-то мутит. Не лезь пока никуда».

Она усмехнулась. Набрала ответ:

«Майор, твоя навеки. Я осторожна. Аки птичечка в гнезде. А яичечко в …».

Отправила. Положила телефон. Потом — снова взяла. Nokia. Открыла контакты. Илюха. Набрала. Гудок.

— Алло?

— Это опять я.

— Я понял. Что-то случилось?

— Нет. Просто… — Она замолчала. — Я ведь реально приеду. В понедельник. И это… Не деться никуда. Это тебе не про искусство писать, как кашу манную размазывать.

— Я и не обсуждаю. Ладно, Петруха…

— Вот и хорошо.

Пауза.

— Аль.

— Что?

— Я рад.

— О, вот только без соплей.

Сбросила вызов. Просто смотрела на экран. На его имя. Положила Nokia рядом с iPhone. Затушила сигарету. Глянула в окно на мусорные баки. Ржавый забор и серое небо. И рыжего ободранного бойцовского кота. С одним ухом.

И улыбнулась. Почти мечтательно. Кот ее не понял.

Сняла ноги со стола. Накинула куртку. Вышла в коридор. Редактор стоял у автомата с кофе. Смотрел на неё.

— Ты куда намылилась?

— В Брянск. В понедельник.

— Зачем?

— Спецпроект. — Она пожала плечами. — Судьба, наверное.

— Какая судьба? Ты же сама говорила — эти проекты для неудачников.

— Говорила. — Она взяла стакан с кофе. Глотнула. Поморщилась. — Говно какое. Передумала.

— Ну ты, как обычно! Ничего нового.

Она пошла к лестнице. Редактор смотрел ей вслед. Морщился. Потом крикнул:

— Петрова! Ты там осторожнее! Брянск — не Тюмень! Где тебя каждая собака знает. И стороной обходит. Тебя грохнут, а работать кто будет. И чтобы одна нога там, вторая здесь! И без всяких!

Подходящих размеров, прости Господи.

— Меня и там все знают! — ответила она, не оборачиваясь. — Родина моя, малая. Я всегда на стороже. Особенно, когда не хочу. Ок, вернусь девственницей. Успевайте.

Редактор плевался и проворчал уже себе, но она услышала:

— Вот ведь опять за неё получать будем! Свинья лужу найдет!

Алька возмущённо вздернула средний палец вверх. Так, чтобы он не увидел. Но он увидел.

Она вышла на улицу. Солнце. Жара. Пробки на Ленина. Гудки. Машины. Люди. Город жил. Она стояла на крыльце редакции. Курила. Смотрела на всё это. Думала.

Скоро она увидит его. Илюху.

Человека, которого знала двадцать лет. Когда-то любила. Чаще ненавидела. Была привязана к нему отвратительной привязанностью. Клеем зависимости. Не могла забыть. Как и он её. Вот только… Все это она сотворила с его и своей жизнью. И теперь он был давно и счастливо женат. У него росли сыновья. И вообще. Была своя жизнь — без неё. У неё была квартирка, кабинет и редактор. И полная диких и ужасно восхитительных приключений, жизнь. С настоящими бандитами и полицейскими. Она занималась всем тем, чем и мечтала. Вела криминальные хроники и участвовала в расследованиях. Иногда в служебных, а чаще в независимых.

Затушила сигарету, щелчком отправила бычок в урну. Пошла к машине, Тойота C-HR. Белоснежная, с чёрной крышей. Села за руль, завела. Кондиционер — работал как часы. Любила вот эти несколько секунд тишины в предвкушении.

Мимо со свистом прошёл мотоциклист. Звук — и он уже сжался в точку. И нет его.

— Валяй, валяй! Трансформер! — рявкнула Алька в салоне. — Давно селфи с вами не делала. Говнюки мелкие.

Она включила радио. Что-то бодрое — бесящее. Попса. Не важно. Главное — громко. Чтобы не думать, не поминать. Жить сегодняшним днём. Им же и наслаждаться.

Лихо вырулила со стоянки. Охранник шарахнулся и заматерился. Но вписаться не посмел. Ее тут реально знали и не связывались.

Впереди — Брянск и спецпроект. Йо-хо!

Глава 2. БРЯНСК

Брянск просыпался медленно. Здесь в шесть утра — тишина. Только птицы и тополя. Ленивое солнце, выползающее из-за реки и окрашивающее старые дома в розовый и благородно-серый. Как в рекламе какого-нибудь Пенсионного фонда.

Илюхин проснулся не по будильнику. По привычке. Тело само знало: пора. Рядом спала Геля. Дышала ровно, как спят только люди с кристально чистой совестью и идеальным обменом веществ. Илюхин лежал, смотрел перед собой. Думал, что если бы существовал рейтинг жён, то Геля точно была бы в топ-3. Сразу после тех двух, которых никто никогда не видел, потому что их не существует.

Полежал ещё минуту. Встал. Тихо, чтобы не разбудить. Скрипнул коленом. Проклятое скрипело с тридцати, как старая дверь в сарае. Геля вздохнула во сне, перевернулась на другой бок. Илюхин замер. Она не проснулась. Гелин сон был крепок, как и её убеждения.

Кухня. Чайник. Чай с молоком. Жена запрещала кофе — сердце. Он не спорил. Привык. В чае тоже есть танин, но с Гелей не поспоришь. Преподаватель в академии МВД. Полковничья дочь. С ней лучше не конфликтовать. Ни по какому поводу. Илюхин давно это понял. Следовал правилу годами. Каждый день. Как автомат на утренней поверке.

Сел за стол, смотрел в окно. Двор. Детская площадка. Качели. Пусто. Дети ещё спали. Стёпка и Тёпка. Близнецы. Восемь лет. Один рисует танки. Другой коллекционирует камни. Оба — его радость. Ну и шалопаи, конечно. Ещё какие.

Тесть сердится, говорит, Илюхин не авторитет для детей. Ну, тут уж дудки. Он сам знает, как за своими детьми смотреть. Просто тесть думает, что авторитет — это когда на тебя смотрят с ужасом. А Илюхин знал, что авторитет — это когда тебя любят. Настолько, чтобы не заметить, что съел последний кусок торта. Нечаянно.

Допил чай. Пошёл будить детей в школу. Сначала Стёпку. Тот спал, раскинувшись звездой. Одеяло на полу. Подушка на голове. На подушке — след от утюга. Геля вчера гладила, видимо, отвлеклась. Илюхин улыбнулся. Потом Тёпку. Тот спал, свернувшись калачиком. Обнимал рюкзак с камнями. Как плюшевого мишку. Только вместо мишки — геологическая коллекция.

— Пап, ещё пять минут, — бормотал Стёпка, не открывая глаз.

— Вставай, танкист. Школа. Пора.

— Не хочу.

— Я тоже не хотел. Вставай.

— А ты зачем встал.

— Я взрослый. Можно вставать нехотя. Называется — работа.

— Тогда я тоже взрослый. Мне можно не хотеть и не вставать. Это называется — отпуск.

Илюхин опешил. Логика была железная. Гелина, кстати. Ту же она использовала, когда он пытался объяснять, почему нельзя есть мороженое на завтрак.

— Ладно, — уступил он. — Пять минут. Иначе мама придет. И закончится отпуск. Насовсем.

Стёпка мгновенно сел. Глаза открылись. В них появился настоящий, неподдельный ажиотаж.

— Пять минут — это мало, — сказал он быстро. — Давай десять.

— Семь. Идёт?

— Идёт.

И хлопнулся обратно на подушку.

Тёпку будить было проще. Он просто открыл глаза, посмотрел на Илюху и улыбнулся: «Я уже не спал. Думал». Илюхин не стал уточнять, о чём думает восьмилетний ребёнок в такую рань. Это могло быть что угодно. Проверено. От смысла жизни до «почему у собак нет рук».

Завтрак. Геля уже встала. Стояла у плиты, пекла сырники с изюмом. Запах — божественный. Илюхину дежурный поцелуй в щёку. Всегда делала это так, как операцию по расписанию. Быстро, точно, без лишних эмоций. Но с любовью к объекту.

— Доброе утро, милый. Как ты?

— Нормально, — ответил он. Автоматически.

Дети повскакивали. Сели за стол. Шум, гам, ложки, чашки. Илюхин наблюдал за ними. Улыбался. Это был его мир. Тёплый. Надёжный. Правильный и привычный. Как швейцарские часы. Только вместо шестерёнок — дети, а вместо заводной пружины — Гелин распорядок дня. Очень четкий и полезный распорядок.

— Пап, смотри! — Стёпка подбежал, размахивая листом бумаги. — Я танк нарисовал!

Илюхин посмотрел. На листе было что-то, отдалённо напоминающее утюг с гусеницами и башней, из которой торчала труба.

— Класс, — одобрил он. — Настоящий Т-90.

— Да ты что! — возмутился Стёпка. — Это же не Т-90. Это Т-100500. Я сам придумал. Он стреляет лазером и летает.

— А, ну тогда вообще супер.

— А ещё он стреляет слаймом, — добавил Стёпка. — Чтобы враги слипались.

— Тактически грамотно, — кивнул Илюхин. — Одобрено.

Тёпка подошёл. Протянул камень. Серый. С блёстками.

— Гранит. Ему миллион лет.

— Миллион? — Илюхин взял камень. Повертел. — Тяжёлый.

— Это потому что он древний. Почти. Это кусок бетона с стройки. Но я сказал, что гранит. Так интереснее.

Илюхин посмотрел на сына с уважением. В восемь лет — и уже понимает, что правда — это скучно. Генофонд не подвёл.

— Ладно, — согласился он. — Пусть будет гранит. Но в коллекцию записываем как «гранит, найденный на стройке бетонного происхождения». Чтобы потом не было путаницы.

— Хорошо, пап. А ещё у меня есть один камень, которому три миллиона лет.

— Замечательно. А откуда ты знаешь?

— Я спросил у него. Он ответил.

Илюхин решил не развивать эту тему. С детьми лучше не спорить о возрасте и происхождении камней. Это путь в никуда. Или в безумие. Что, в принципе, одно и то же.

Сопроводил детей до школы. Помахал и отправился в редакцию. Формально — отпуск. Но он заехал. На час. Разобрать бумаги. Так он сказал Геле. На самом деле — просто не мог сидеть дома. Не после вчерашнего звонка.

Редакция «Акварели». Историческое здание в центре Брянска. Двухэтажное. Реконструкция, совсем недавно. Все очень достойно. Сохранена историческая ценность, а внутри выдержан современный минимализм, со всеми удобствами. Второй этаж. Кабинет отдела культуры. Просторный. Окна на улицу — старые дома, тополя. Стол Илюхина — аккуратный. Все по линейке. Бумаги в стопках. Изящная чашка. Белоснежная, с тонким вензелем. Семейное фото. Геля, дети. Счастливые. На стене — афиши выставок. Репродукции картин. Пейзажи. Натюрморты. Всё очень достойно.

Включил новый компьютер. Гордился им и прочим, с трудом выбитым по смете, оборудованием. Кто бы знал, как ему это досталось. Не всем выделили. А отделу культуры — вот, пожалуйста.

Пил чай. Писал текст про выставку местного художника. Тот рисовал берёзы. Много берёз. Илюхин смотрел на фотографии картин и думал: «Ну что тут скажешь? Берёзы. Россия. Душа». Писал: «Автор напоминает нам о хрупкости бытия». На самом деле ему было всё равно. Но текст получался хороший. Душевный. Читатели любили такое. Ну, кто читал.

Он отложил ручку. Посмотрел в окно. Тополя. Старые дома. Пыль на подоконнике. И вдруг — как будто плёнку кто-то переключил. Не картинка даже. Запах. Сушёные яблоки. Земляничное мыло. И ещё что-то. Трава после дождя. И речка. Ночная. Он нёс её на спине. Она смеялась в затылок. Боялась лягушек. Всегда.

Он тогда не знал, что «всегда» — это просто слово. Для дураков, шестнадцатилетних. Тряхнул головой. Прогнал. Зачем? На рабочем столе — папка. Под паролем. С надписью: «Для работы». Там лежали статьи. Её статьи. Альки Петровой. Петрухи. Из «Тени». Он архивировал их. Годами. Никто не знал. Это было его. Личное. Больное. Сладкое. Зараза Петруха писала лучше его. Всегда. Он читал и злился. И завидовал. И гордился. Всё сразу.

На верхней полке — книга. Ильф и Петров «12 стульев». Толстая, глянцевая. Подарочное издание в твёрдой обложке. Он не читал её. Некогда было. Но там, между страницами, лежали фотографии. Старые. Чёрно-белые. Алька. Молодая совсем. В майке-алкоголичке. Улыбается. Он до армии еще, она такая же. Счастливые. Или делают вид. Он не помнил. Честно. Не помнил. А вот запах сушеных яблок и почему-то земляничного мыла, помнил. Еще как.

Телефон завибрировал. Он посмотрел. Nokia. Для «особых» звонков. Он взял. Гудок.

— Алло.

Он вздохнул. Улыбнулся. Она. Прямо с утра. Без «здравствуй» и «как дела». Сразу в бой. Прослушал. Поймал себя, когда уже: «Нас объединяют. Газеты. «Тень» и «Акварель». Спецпроект».

После звонка Илюхин сидел в редакции. И улыбался, как идиот. Отпуск — отпуском, а бумаги сами себя не разберут. Он повторял это про себя. Как мантру. Или оправдание. Перед кем? Перед собой, наверное. Геля не спрашивала. Она вообще ничего не спрашивала. Никогда.

Он смотрел на фотографии берёз. Писал про хрупкость бытия. Думал о другом. О том, что она приедет. В понедельник. И ничего уже не будет как раньше. Хотя, может, и будет. Кто знает. Она будет здесь. В том же городе. В его редакции. Рядом. Он закрыл папку «Для работы». Убрал фотографии обратно в книгу. Допил остывший чай. Посмотрел на часы. Пора домой. К детям. К жизни, которая шла. Независимо от того, приедет Алька или нет.

Домой он ехал медленно. Пробки. Брянск — не деревня. Машины. Перекрёстки. Люди. Он смотрел на них. Думал. О чём? Ни о чём. Просто смотрел. Тупил страшно. Спальный район. Панельная девятиэтажка, этаж четвертый. Двухкомнатная квартира. Чисто, уютно. Геля молодец. Ремонт — «как у людей». Ламинат. Натяжные потолки. Кухня. Тесть помог. Уважаемый человек. Всё как положено. По праздникам пироги. Утром чайник, красивый заварник с японскими картинками. Магниты, детские рисунки на холодильнике. Расписание кружков для всех. Чтобы помнили и выполняли.

Разделся. Помыл руки. Дети уже дома. Стёпка рисовал. Тёпка перебирал камни. Геля — на кухне. Готовила ужин. Пахло борщом. И пирогами. Вот те раз. Вроде и не праздник. С вишней.

Ужин. Все за столом. Дети болтали. Про школу и друзей. Про динозавров. Геля слушала. Улыбалась. Илюхин тоже. Но где-то внутри что-то свербило. С самого утра.

— Ты какой-то варёный, — заметила Геля. Посмотрела на него. Внимательно. Как умела только она. Потрогала ему лоб прохладной ладонью. — Неприятности?

— На работе, — ответил он. Автоматически.

— Что случилось?

— Нет. Всё нормально. Проект какой-то дурацкий. Коллаборация раздела криминалистики и культуры. Бред обычный, современный. Лишь бы волну гнать.

Она не удивилась. Но и не поверила. Он видел. По глазам. Но не настаивала. Никогда не настаивала. Просто смотрела. И молчала. Ждала. Что он сам скажет.

Он не сказал.

После ужина дети пошли спать. Геля — проверять рефераты и ворчать про великовозрастных балбесов. Илюхин — на кухне. Сел. Налил чай. Смотрел в окно. Ночь. Фонари.

Он думал о ней. Об Альке. Приедет. В понедельник. В Брянск, к нему. На спецпроект. Работать вместе, каждый день. Видеть её. Слышать. Смотреть.

Он не хотел. И хотел. Одновременно. Это было неправильно. Знал, но ничего не мог с собой поделать. Он достал Nokia. Посмотрел на экран. Пропущенных не было. Она не звонила. Больше. Положил телефон. Взял чашку. Чай остыл. Опять.

Геля вошла. Тихо. Посмотрела на него.

— Сереж.

— М?

— Петруха приедет?

Илюхин поперхнулся чаем. Кашлянул. Таращился на жену в недоумении.

— Откуда ты...

— Ты вчера бормотал вчера. Во сне. — Геля села напротив.

Илюхин почувствовал, как краснеет. Как школьник.

— Гель, это просто... Мы работаем вместе. Проект.

— Я знаю. — Она улыбнулась. Тёплой, спокойной улыбкой. От которой становилось не по себе. — Я не против. Ты будь осторожен.

— В чём?

— В себе. У тебя сердце. Есть. — Она встала. — Пойдём спать. Поздно.

Поцеловала его в макушку. Нежно. И ушла.

Илюхин сидел. Смотрел в окно. Чай остыл окончательно.

Он закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул. Завтра — новый день. Работа. Дети. Он справится. Всегда справлялся. И задремал. Прямо на кухне. Над чашкой.

Привиделось.

Стояли оба-два дурака и улыбались. 18 лет. Он в костюме с выпускного. Пиджак висел, как на вешалке. Она в белом платье из занавески, с садовым букетиком «жёлтых шаров». Он — перед армией, она — с вызовом в институт. Но не поехала. Свадьба в сельском клубе. Пьяненькая бабка Альки кричала: «Ты с ней с голоду подохнешь, Илюха! Вы же нищие, оба! Она же только писульки свои писать». Родители Илюхина молча плакали. Мама иногда всхлипывала: «Угробит она его, угробит!».

А им было все нипочем. Его так переклинило жёстко. До всех этих колец, туземных танцев, где два наших корабля отправляются...Схватил Альку за тонкие пальцы. И при всех прямо выдохнул в её узкое злое лицо: «Договор. По гроб жизни — вместе. Люблю тебя, заразу!».

А она не растерялась, на то и Петруха. Была. Дерзко вскинулась к нему и проорала в ответ: «Брак по договору! До смерти!». И такой ему влепила поцелуй, что лучше и не вспоминать. Как бы чего не вышло.

Мама сразу охнула: «Ведьма!». Алькина бабка зашептала: «Думала, он у вас малахольный, а он у вас дурковатый, чокнутый!».

И все завертелось, понеслось... Муж и жена, совершеннолетние, имеют право. И одуряющая смесь земляничного мыла, сушеных яблок и «Красной Москвы» опрокинула его тогда дня на два. Не вылезали из койки. Никогда больше в его жизни такого не случилось.

Илюхин даже подскочил на стуле. Так сердце забилось. Проснулся. Кухня. Ночь. Чай холодный. Геля спит уже. Тихо в доме.

Уснул только под утро. Когда небо начало светлеть.

Тополя за окном шумели, шумели.

В тревоге.

Илюха, старый чёрт.

Глава 3. СБОРЫ

В субботу в Тюмень пришла жара. Плюс тридцать два, и это только утром. Асфальт плавился. Кондиционеры в офисах работали на износ, но не справлялись. Город к девяти утра уже напоминал раскалённую сковородку, с которой забыли снять крышку. Люди прятались в торговых центрах, кинотеатрах. В подъездах, где пахло сыростью и кошками. Улицы казались вымершими — до вечера, когда жара спадала и народ выползал на набережную. Тура блестела на солнце, мосты гудели от машин, пробки на Ленина стояли намертво. Алька ненавидела лето. Особенно такое. Сибирское. Когда не спасает даже тень. Кондиционер в машине работал как часы, но всё равно не спасал от ощущения, что ты — в духовке. Медленно запекаешься. И ничего с этим не сделаешь. А ещё тебя со всех сторон атаковали комары и мошка. Пробравшаяся с Севера. Твари.

Алька задумчиво сидела на полу. Перед ней — чемодан. Открытый. Пустой. Она смотрела на него, как на врага. Ненавидела собирать вещи. Всегда. С самого детства. Бабка пихала в сумку что попало — носки, банки. Старые кофты, которые пахли нафталином. Алька потом всё выкидывала. И собирала сама. По-своему. Минимум. Но с умом. Бабка ругалась. Говорила: «Ты как ненормальная. Ничего с собой не берёшь». Алька не спорила. Просто молчала. И делала по-своему. С тех пор прошло достаточно лет, а привычка осталась. Собираться быстро. Брать только необходимое. Не привязываться к вещам. И к людям — тоже. Хотя с людьми это не всегда работало.

Открыла шкаф. Джинсы. Две пары. Синие. Протёртые на коленях. Она любила их. Носила годами. Не выбрасывала. Футболки. Три. Чёрная. Серая. Белая. Рубашка. Одна. На всякий случай. Вдруг придётся идти в редакцию. Или на встречу. Или ещё куда. Куртка кожаная. Потёртая. В пятнах от кофе и пепла. Любимая. Подарок. От кого — не важно. Куртка была старая, но удобная. Вторая кожа.

Нижнее бельё. Носки. Кроссовки. Косметичка. Помада MAC «Diva». Тональный. Тушь. Карандаш для глаз. Всё как надо. Она не красилась давно. Но возила с собой. Привычка. Ещё с тех времён, когда работала официанткой. В Брянске. До Тюмени. Помада «Diva» — была её бронёй. Красная. Яркая. Как «пошло всё к чёрту». И «я ещё здесь».

Потом — ванная. Шампунь. Зубная щётка. Паста. Таблетки. От головы и сердца. Она почти не болела. Но возила. Возраст. Уже не колокольчик. Как сказала однажды Света: « Наш возраст -- это когда ты уже не можешь пить, как в двадцать. Но ещё не можешь бросить, как в шестьдесят». Алька тогда смеялась. Сейчас — нет.

Кухня. Кофе. Растворимый. В дорогу. Коньяк. Зажигалка. Две. Одна сломается. Проверено. «Вирджиния». Блок. Может, два. Она курила много. Знала. Но не бросала. Не хотела. Или не могла. Одно из двух. А может, и то, и другое. Как всё, что она делала — наполовину хотела, наполовину не могла. Или наоборот.

Вернулась в комнату. Села на пол. Рядом с чемоданом. Разложила. Как пазл. Джинсы — вниз. Футболки — сверху. Куртка — отдельно. Не помнётся. Косметичка — в боковой карман. Коньяк — в середину. Между футболками. Чтобы не разбился. Если разобьётся — пропахнет всё. Она знала. По опыту. Однажды разбила. В поезде. До Тюмени. Весь вагон потом пропах. Коньяком. И ещё она три дня ходила, как алкоголичка, хотя не пила. Неловко вышло.

Телефон — iPhone — завибрировал. Светка. Подруга и судмедэксперт. Циничная, как Алька. Может, даже хуже. Они познакомились лет пять назад. На месте преступления. Алька приехала за материалом. Света — за телом. Разговорились. Подружились. С тех пор — вместе. По жизни. По барам. Света была единственным человеком, которому Алька могла сказать правду. Всю. Или почти всю. Потому что Света всё равно видела всё насквозь. Это её работа. Видеть то, что другие не хотят. И говорить об этом. Спокойно. Без соплей. Как о погоде или вскрытии.

— Собралась? — хриплый Светкин голос, как всегда.

— Собираюсь.

— Когда поезд?

— В понедельник. В шесть вечера.

— СВ?

— А ты как думала? Я что, в плацкарте поеду? С детьми? С бабками?

— Ну, ты же у нас журналистка. Могла бы и в плацкарте. Для материала.

— Для материала я и в морг пойду. А в Брянск я еду. По-человечески.

Света засмеялась. Хрипло. Она всегда смеялась, как будто кашляла. Курила тоже много. Голос сел. Не восстановился. Алька иногда думала: «Мы с ней как две старые курильщицы. Только она — в морге, а я — в редакции. И обе не знаем, что делать с жизнью». Но вслух не произносила. Зачем? Светка и так знала. Много чего.

— А он знает?

— Знает.

— И как?

— Адекватно. Я думаю.

— Ты думаешь? Аль. Ты его знаешь, как облупленного.

— Свет. Не начинай.

— Я не начинаю. — Света вздохнула. — Ты уверена, что хочешь туда ехать?

— Уверена.

— Врёшь.

— Вру. Маленько.

Обе замолчали. Алька смотрела на чемодан. Вот такая у неё жизнь, которая помещалась в один чемодан. И в одну бутылку коньяка. В одно кольцо, которое лежало в ящике. Много долгих лет. И ее все устраивало. И даже очень.

— Ладно, — снизошла Светка. — Позвони, когда приедешь. Если что — я подскачу. В Брянск. Инструменты возьму.

— Инструменты?

— Для него. Ну там по мелочи. Скальпель, зажимы, пилу по кости.

Алька засмеялась. Подруженция в своем репертуаре.

— Дорогая, он то в чем виноват. Безвинно пострадавший! Буквально жертва. Меня и обстоятельств.

— Знаю. Но я же должна тебя поддержать.

— Поддержи. Скажи, что я дура чокнутая. И всё из-за меня.

— Ты дура. Но это же не повод. Мне всё равно, кто он и где он. Я-то тебя люблю.

— И я тебя.

-- А где наш новенький, блестященький молоденький капитанчик? Почему не слышу продолжений?

-- Ой, не выдумывай, пока не до него.

-- Но он очарован?

-- Ессественно!

-- Ну тогда и ок! Давай, держись. Сестрица, твою медь, Аленушка. Пиши мне. Мелким почерком.

-- Иес, мэм. До новых, матушка, встреч. Буквально, в эфире.

Гудки. Алька положила телефон. Закрыла чемодан. Молния — вжжжик. Не закрывается. Она надавила. Не закрывается. Села на чемодан. Своим поднабравшимся попесом. Всем весом души. Не закрывается. Встала. Пнула. Потом прыгнула на чемодан. Не закрывается. Ох, ты! Каша, мед, говно и пчелы.

— Блядь! — рявкнула она чемодану. — Ты что, живой? А хочешь, об этом поговорить?!

Она открыла чемодан снова. Начала перекладывать. Вынула куртку. Сложила по-другому. Положила обратно. Закрыла. Нет. Никаких — вжжжик.

— Да ты издеваешься, — прошипела Алька. И так завращала глазами, что сама испугалась.

Снова позвонила Светке.

— Ну че ты думаешь, у меня чемодан не закрывается.

— И?

— Что мне делать?

— Сядь на него.

— Уже. Прыгала даже.

— Тогда вызови экзорциста.

— Свет, серьёзно.

— Аль, это чемодан. Он не закрывается потому, что ты набрала слишком много хлама. Выложи что-нибудь.

— Что?

— Ну, не знаю. Коньяк, например.

— Не выложу.

— Тогда куртку.

— Куртку тоже не выложу.

— Тогда что ты будешь делать?

— Не знаю. Может, молнией придушу.

— Аль, ты серьёзно?

— Абсолютно.

— Ладно. Вызови сантехника. Пусть посмотрит.

— Осподи! Куда он посмотрит?! Причём тут сантехник?

— Ну, не знаю. Может, он что-нибудь сообразит. У них руки золотые. Обычно.

-- Не в этом случае!

Алька хмыкнула. Положила телефон. Посмотрела на чемодан. Тот с готовностью смотрел на неё. Вызывающе. И молча.

— Ладно, — буркнула она. — Ты победил. Справился с хрупкой, нежной девочкой из сказки.

Скрутила куртку в рулон. Сунула в угол. Ладно, в руках унесет. Закрыла чемодан. Аллилуйя.

— Гляди, че делается, — погрозила она чемодану. — Раздел женщину, извращуга.

Прошлепала на кухню. Открыла холодильник. Пусто. Ну, почти. Йогурт. Яйца. Два. Сыр. Отлично, чтобы взять с собой. Она взяла йогурт. Представила. Явно кислый.

— Ну и ладно, — фыркнула она йогурту. — Всё равно в дорогу. И плевать.

Устала. Морально. Это когда ты не можешь больше думать. Ни о чём и ни о ком. Особенно о себе. Просто лежишь. И ждёшь. Чего? Неизвестно.

Люди меняются. Она — изменилась. Он — изменился. А может, и нет. Может, всё тот же. Илюха-Бревно. Говорит медленно. И думает не быстро. Любит. Или уже не любит. Или уже не её. Да плевать на всё. Кто ей нужен, сейчас? Никто. Будет смотреть на нее своими коровьими глазами и пыхтеть. Больно надо.

Телефон зазвонил. Глянула. Майор Грошев. Вечный дружочек.

— У аппарата.

— Петруха, а ты дома?

— Дома. А чего?

— Слушай. — Голос напряжённый, почти сердитый. — Ты в Брянск едешь?

— Еду. А чо такого?

— Не. Не езди. Плюнь.

Алька села на диван. Подобралась. Замерло все, как перед прыжком.

— В смысле? Ты что там, белены объелся?

— Не гони гусей. Клыков мутит что-то. — Грошев замолчал. Алька слышала, как он дышит. Тяжело. Как будто бежал или волновался. Очень. — Может, и глупости, я не знаю. Только он узнал про проект. И самое главное, тема там такая. Интересная. Да ты ещё едешь. Он вчера был у Алтынова. О чём-то говорили. Долго. Я не слышал. Но видел. Он выходил злой. Зыркал так, что стены горели. Не нравится ему твоя активность. В этом конкретном вопросе.

— И что?

— Не знаю. Но тогда и мне это не нравится. Он злопамятный. Про корпоратив не забыл.

Алька, прищурившись, задумалась. Корпоратив она помнила очень хорошо. Вот только при чём тут замена исторических ценностей Брянского музея на копии? И совместная работа по расследованию инцидента Брянскими и Тюменскими журналистами. Издательств «Акварель» и «Тень». Возможно, рынок оборота таких ценностей был общим. Или мало ли чего. Зачем-то всё это начальство же придумало. И теперь вот доверенный человек предупреждал Альку, что не стоит рисковать.

— Грошев, окстись. Я двадцать лет в криминальной журналистике. Меня ли не пугали. А я всё ещё жива.

— Угу. Пока жива.

— Пока. — Она затянулась. — Слушай, я поеду. Мне надо. Серьёзно.

— Тебе надо? Или тебе хочется?

Попал. Прямо в точку. Грошев был умный. Для мента. Поэтому его и недолюбили. Все. Кроме Альки. Она и сама была такая.

— И то, и другое, — ответила она честно. — Грошев, я не могу не поехать. Понимаешь?

— Понимаю. — Вздохнул. И опечалился. — Ладно. Но будь осторожна. Если что — звони. В любое время.

— Помню. Спасибо.

— Не благодари. Просто не сдохни.

Она отложила телефон. Да они что, сговорились! Ей прямо делать было нечего, как им всем звонить и писать. Вот прямо будет она день-ночь сидеть и набирать всех. Пока пальцы не отпадут. А работать тогда когда? Открыла ящик стола. Достала коробочку. Маленькую, бархатную. Кольцо. Простое. Обручальное. Тонкое. Давно лежит. Она не носила, но и не выбрасывала. Пусть.

Взяла его. Покрутила в пальцах. Вспомнила. Зачем-то положила кольцо в карман джинсов. Зачем? Не знала. Пусть будет.

Понедельник. Тюмень. Вечер.

Она приехала за час. Не любила опаздывать. Таксист попался разговорчивый. Рассказывал про пробки и жару. Про то, что в Крыму сейчас хорошо. Она кивала. Не слушала. Смотрела в окно. Город. Улицы. Люди. Всё чужое. Всё временное. Всё — не её. Или — уже не её. Или — никогда не было её. Она не знала. Просто смотрела. Молчала и качала головой.

— Вы куда? — спросил таксист.

— В Брянск.

— Надолго?

— Не знаю.

— Понятно. — Он помолчал. — Там красиво. Я как-то летом был. Неплохой городок.

— Ага.

— Река Десна. Класная.

— Угу.

— Вы там были раньше?

— Да.

— Понятно.

Он замолчал. Алька внутренне перекрестилась.

Вокзал. Платформа.

Люди, чемоданы, дети, собаки. Провожающие. Целующиеся и плачущие. Она стояла одна. С чемоданом. Смотрела на поезд. Новосибирск – Москва. Через Тюмень. Время в пути до Москвы — около тридцати с лишним часов. Потом с Киевского вокзала Москвы поездом № 737А в Брянск еще часов пять. Наездишься так-то. Ну, хоть выспится. Может быть. А может быть и нет.

Она ехала разбираться, что там происходило с этим музеем, ценностями и культурой Брянска. Без неё. Без Альки. И заодно хотела посмотреть, что там осталось от той старой жизни, которую она помнила урывками. В основном через звонки с Илюхиным дважды в неделю.

Нашла свой вагон. Проводница — женщина лет пятидесяти. Усталая. С химией на голове. Проверила билет, кивнула. Алька вошла. Посмотрела в окно. Перрон. Люди. Суета. Прощания.

Она уснула, когда небо начало светлеть. А стук колёс выровнялся.

Почти как пульс.

Глава 4. ВСТРЕЧА

Утро в Брянске началось с дождя. Мелкого, противного, как из пульверизатора. Небо затянуло серым. Тополя мокли. Асфальт блестел. Лето решило взять выходной.

Илюхин пришёл на работу раньше всех. В семь тридцать. Редакция «Акварели» пустовала. Только вахтёрша тётя Зина дремала на посту. Он поднялся на второй этаж. Открыл кабинет. Включил свет. Посмотрел на часы. Семь тридцать пять. Она приедет в десять. Или в одиннадцать. Или хрен знает когда. Он не знал. Она не сказала. Только: «В понедельник. Встречай, Бревно. Сестрицу Аленушку». А потом — гудки. Мелкая негодяйка. Да что же у него так руки-то трясутся. Да неправильно это.

Брянск. Тихий. Провинциальный. Надёжный. Его город. Он здесь родился. Жил. Здесь состарится. Наверное. Налил чай с молоком. Жена запрещала кофе. Сердце. Привык. Смотрел в окно. Дождь. Тополя. Старые дома.

Стол. Бумаги. Чашка. Семейное фото. Он смотрел на фото. Потом перевернул. Лицом вниз. Зачем? Не знал. Просто. Чтобы не смотреть и не думать.

Девять утра. Пришли коллеги. Кто-то с зонтом и мокрый. Кто-то с кофе. Обычный день редакции. Все здоровались. Уважали, знал это. Кивал. Улыбался. Делал вид, что всё нормально. Что он — обычный. И ничего не происходит.

В десять — звонок. С мобильного. Незнакомый номер. Он взял.

— Алло.

— Алле, гараж. Илюх. Это я. Я на вокзале. Такси вызвать не могу. Приложение глючит. Встречай.

— Ты уже здесь?

— А ты как думал? Поезд пришёл. Я стою. С чемоданом. Под дождём. Как дура.

— Сейчас. Сейчас приеду.

— Давай быстрее. Я тут не одна. Тут ещё таксисты. Смотрят. Как на экспонат. Людоеды.

Он положил трубку. Взял куртку. И заметался. Зонт. Ключи. Кинулся к выходу. Редактор — мужчина лет шестидесяти, седой, в очках — выглянул из кабинета.

— Сергей, вы куда? Что там по проекту? Когда из Тюмени специалист приезжает?

— Так вот. Еду встречать.

— Кого?

— Журналистку. Из Тюмени. По спецпроекту.

— А, эту. Петрову. Ну давай. В одиннадцать — планёрка.

— Успею.

Выбежал под дождь, к машине. Завёл. Дворники заскрипели. Он поехал. Медленно. Осторожно. Брянск. Улицы. Светофоры. Лужи. Люди. Он ехал. Думал. О ней, встрече. О том, что скажет. Как посмотрит. Предполагал, что почувствует.

Вокзал. Брянск-Орловский.

Площадь. Старое здание с колоннами. Такси. Люди. Он припарковался. Вышел. Пошёл к перрону. Сердце стучало как поезд. Ту-дух. Ту-дух.

Увидел её издалека. Стояла у выхода. С чемоданом. Куртка кожаная блестела от воды. Каре бирюзовое прядками. Сигарета в зубах. Зыркала по сторонам. Искала. Его. Или выход. Непонятно.

Увидела. Замерла. Сигарета выпала. Он остановился в двух метрах. Смотрел. И она смотрела. Как два памятника.

— Здорово, Бревно, — хихикнула она. Голос хриплый то ли от волнения, то ли от дождя.

— Здравствуй, Петруха, — промямлил он. Вот теперь она его узнала окончательно. Понял по наглой ухмылке.

Пауза.

Секунд пять. Может, десять. Она смотрела на него. Он — на неё. Она почти не изменилась. Может, чуть прибавилось морщин. Но глаза — все те же. Быстрые. Злые. Он считал, что в хорошей форме. Но знал, что сдал немного. Живот. Залысины. Но глаза — те же. Узнаваемые. Все говорили.

— Ну что, — поинтересовалась она ехидненько. — Стоим? Здесь и жить будем?

Он что-то промычал невнятно. Она закатила глаза. И в этом тоже была она вся. Петруха, какая есть.

— Отомри уже. Помоги чемодан.

Он схватил чемодан. Тяжёлый. Она всегда возила с собой много. Даже когда не надо. Понёс, раздвигая перед ней толпу плечом. Как раньше. Она пошла за ним. Молча. Как будто они были здесь одни. Не замечая вокруг никого. Наглая.

— Машина далеко?

— Близко. Минуту.

— Хорошо. А то я промокла. Как собака. Породистая собака, заметьте.

— Ты без зонта?

— Ах, оставь! Какие-такие зонты. Думала — лето. Жара. Почти Крым. А тут — дождь. Питер какой-то.

— Это Брянск, Петруха.

— Не напоминай, Илюхинский. Шучу.

Они дошли до машины. Он открыл багажник. Положил чемодан. Она села вперёд. Он — за руль. Завёл. Дворники. Скрип. Дождь. Он поехал.

— Машина у тебя — старая, — недовольно осмотрелась она. — Мог бы уже и позволить себе получше. При твоей-то культурной жизни. И жутко степенной внешности. Прямо денди какой-то. Чуток погонять на тренажорах и прям ничего. Будешь.

— Ездит. Мне хватает. Пока.

— Угу. Я вижу. Классика.

— Не жалуюсь.

— А я на «Тойоте». C-HR. Белая. С чёрной крышей. Красивая.

— Ну, ты всегда была особенной дамой. С наворотами.

— Ну, да. Ну, да. Ты не спросил, как я доехала.

— А как ты доехала? С приключениями?

— Нормально. СВ. Кондиционер. Всю дорогу спала. Снились кошмары. Ты. В свадебном платье. Смешно.

Он рассмеялся. Легко. Именно свадебного платья ему сейчас и не хватало. Смотрел на дорогу. Она смотрела в окно. Улицы. Дома. Люди.

— Ты изменился, — в пустоту сказала она.

— Постарел?

— Не. Стал… спокойнее. Как будто тебе всё равно.

— А мне не всё равно?

Пожала плечами. Не глядя. Закурила в машине. Он не возразил. Раньше — возражал. Теперь — нет.

— Ты куришь в машине.

— Всегда курила.

— Я помню. Просто… думал, бросила.

— С чего бы это. И не брошу.

Дым в окно. Он молчал. Ехал.

Редакция. Старое здание. Он припарковался. Заглушил. Посмотрел на неё. Она смотрела на здание.

— Это и есть «Акварель»?

— Да.

— Сарай.

— Ох, Петруха. Прямо можно подумать! Не сарай. Нормальная редакция.

— Сарай. У нас в Тюмени — и то лучше. Хотя тоже — не дворец.

Хлопнула дверью. Он взял чемодан. Пошёл за ней. Зонт. Она шла быстро. Он — медленно. Контраст. Вошли. Вахтёрша тётя Зина проснулась. Посмотрела на Альку и ее бирюзовые волосы. На куртку и сигарету. Ахнула.

— Илюхин. Это кто такая?

— Журналистка. Из Тюмени. По проекту.

— Ох. Ну и вид.

Алька не обратила внимания. Пошла на второй этаж. Илюхин — за ней. С чемоданом. Тяжело. Она шла. Стучала каблуками. Кроссовки с плоской подошвой. Но она умудрялась стучать. Громко. На весь коридор. В наглую привлекала внимание.

Второй этаж. Кабинет. Он открыл дверь. Пропустил её. Она вошла, огляделась. Стол. Бумаги. Чашка. Фото — перевёрнутое. На стене — афиши. Репродукции. Берёзы. Много берёз.

— Охренеть. Твой кабинет? Что же ты так обберезовелся-то? Чего, поди про тонкую душу царапаешь? Как курица – лапой?! Бревно, ты не меняешься. Это ж надо так. В наше-то нелегкое время.

— Кабинет мой. Тормози, Петруха. Притормаживай на поворотах. И, добро пожаловать! Сейчас на планерку пойдем. ЦУ получать.

— Угу. Ну я и говорю. Уютненько тут у вас. По-домашнему. Коврик бы ещё. Подушечку. И кота.

— Кота нет.

— Вижу. — Она села на стул. Напротив. Положила ногу на ногу. Закурила. — Ну. Рассказывай.

— Что рассказывать?

— Как живёшь. Как семья. Как дети.

— Нормально.

— Нормально? Это всё?

— Правда — нормально. Жена. Дети. Работа. Дача. Рыбалка. Всё как у людей.

— У людей. — Она усмехнулась. — Ты стал как все. Илюха-Бревно.

— Может, и стал.

— Прикинь, а я — другая. Не как все.

— Вижу. Не удивлен. Все так и бегаешь? Между умными и красивыми? Не можешь выбрать?

Кто в фаворитах, бандиты или полиция?

— И что? Осуждаешь?

— Нет. Ну что ты. Ты же звезда. Тебе положено.

— Врёшь.

— Не вру. Просто… ты выбрала свой путь. Я — свой. Вот и всё.

— Вот и всё, — повторила она. — Просто. Удобно. Ладно. Где там у вас эта долбанная планерка. Сейчас, я так понимаю, нам сообщат. Что мы должны все рассказать и показать.

Пауза. Дым. Дождь. Он смотрел на неё. Она — на него. В одном кабинете. Два незнакомца. Которые знали друг друга лучше, чем кто-либо.

В коридоре — шаги. Редактор. Вошёл, увидел Альку. Улыбался в тридцать два фарфоровых дорогих зуба.

— Здравствуйте. Вы — Петрова?

— Она самая.

— Наслышан. Наслышан. Ваши материалы читал. Жёстко пишете.

— Как умею.

— Это хорошо. Правда. Нам нужны такие. — Он сел. — Ну что. Планёрка через десять минут. Обсудим проект. Познакомитесь с коллективом.

— Отлично. — Алька затушила сигарету. — Пойдём.

Планёрка. Просторная комната переговоров.

Коллеги. Пять человек. Все смотрят на неё. Кто с интересом. Кто с опаской и неприязнью. Она — яркая. Бирюзовая. Кожаная. С сигаретой. Они — люди.

Редактор представил. «Алина Петрова. Тюмень. Криминальная журналистика. Спецпроект». Она кивнула. Не улыбнулась. Села, нога на ногу. Кто-то задал вопрос: «Вы будете учить нас работать? По-новому?» Петруха отмахнулась: «Да щас. Я не ваш опекун».

Редактор миролюбиво начал. Про проект, цели и задачи. Про то, что надо объединить криминал и искусство. Все слушали. Потом — обсуждение.

— У меня вопрос, — влезла Алька. — Кто отвечает за сбор материала?

— Илюхин, — ответил редактор. — Он у нас по культуре. Вы — по криминалу. Вместе — сила. Так, сограждане?

— Вместе? — Она дерзко глянула на Илюхина. — С ним? Он же медленный. Как трактор. Пока он соберёт — криминал закончится.

Коллеги замерли. Илюхин вздохнул, но глаз не опустил. И даже улыбнулся. Ну все. Разогнался паровоз. Сейчас тут будет цирк с конями.

— Ну что вы. Алина Петрова. Я не медленный. Я обстоятельный.

— Обстоятельный. — Она усмехнулась. — Ну, ну. Я не возражаю, вам виднее. Как руководителю проекта. Спрос-то ведь с вас будет. Правильно я понимаю?

Ох, как это не понравилось редактору. Илюхин видел, как у того даже желваки заходили. Коллеги сидели тихо-тихо. Кое-кто даже рот забыл закрыть. Ну все, Петруха. Не жить тебе здесь спокойно. Да собственно, ты и не собиралась.

Пауза. Все смотрели. Редактор — с интересом и опасным показным спокойствием. Коллеги в шоке. Она — с вызовом.

— Вот видите, -- обратился редактор к замершей команде. – Что значит свежая кровь. Давайте, давайте Петрова. Разожгите огонь в наших погасших сердцах. Чтобы ух!

-- Можете не сомневаться, уважаемый. – показала зубки в вежливой улыбке Петруха-хамка. —Со мной не заскучаете. И вопросики мы все порешаем. Особенно те, что до сих пор были тайными.

У кого-то из команды с грохотом на пол упал телефон. Но никто даже не пошевелился. Не смели-с.

— Тогда давай работать. Без прошлого и будущего. Только настоящее. И чтобы—ух! Глаза горели!

— Давайте. О`кей. О`кей-юшки! – эта дрянь еще и издевалась. Нарочно. Честно глядя редактору прямо в глаза.

Редактор кашлянул.

— Ну. Вернёмся к делу. Петрова, у вас есть идеи?

— Есть. Криминал в провинции — это не только убийства. Кражи, замена подлинников копиями, интересная практика. Которая длилась ведь много времени, не один год. Это — искусство выживания в осложненных условиях. Я хочу показать, как люди выживают. Как воруют. В том числе в музее. И как искусство — спасает. Иногда буквально, своей стоимостью.

— Интересно. Илюхин, что скажешь?

— Согласен. Но надо аккуратно. Не всё можно показать.

— Можно, — отрезала Алька, нахмурившись. — Всё можно. Было бы желание.

— Желание-то есть.

— Это главное. Остальное -- посмотрим. Как пойдет.

Планёрка закончилась. Все вышли. Алька — первая. Илюхин — последний. Редактор задержал его.

— Илюхин. А ты ее откуда знаешь? Она что, твоя бывшая?

— Да. Первая жена. Это было очень давно. Очень. И практически неправда.

— Я так и понял. По глазам. Ну, она тебя до сих пор… не отпустила?

— Все в порядке. Личных мотивов здесь нет, от слова совсем. Все давно разрешилось. Самым благополучным для обоих образом.

— Хорошо. — Редактор вздохнул. — Смотри. Работа — это работа. Личное — отдельно. Понял?

— Понял.

— Иди. Работайте.

Сергей вышел. Алька стояла у окна. Курила. Смотрела на дождь. Он подошёл. Встал рядом.

— Редактор тебя отчитал?

— Нет. Просто напомнил.

— О чём?

— О том, что работа — отдельно. Личное — отдельно.

— Правильно. Так и надо.

— Ты так думаешь?

— Я так живу, дорогой. Всегда.

Она затушила сигарету. Посмотрела на него. Внимательно. Искала что-то. В нём.

— Илюх.

— Мм?

— Я рада, что приехала. Тема интересная. Можно такую конфетку сделать, закачаешься. Остренько, современненько. Так что, будем работать много и с выкладкой. Я готова. А ты?

— Я тоже.

— Врёшь.

— Нет. Не вру.

Он проводил ее в местную гостиницу. Среднего класса. Чисто, аккуратно. Безопасно. И почему-то долго не мог сойти с крыльца отеля. Так и стоял. Воспоминания накатывали и отступали. Как волны морские. Накатывали и отступали.

— 1999. Он в части под Воронежем, она беременна — но пишет: «Не приезжай, разберусь». Разобралась. Он не спросил подробностей, она не просила жалости.

— 2001. Он вернулся — Алька уже с бизнесменом (торговал запчастями), уехала в Тюмень, оставила записку: «Слишком правильный. Для меня».

Он долго не мог успокоиться. Все бродил от стены к стене в той коморке, что они снимали. Под крики родителей: «Мы тебе говорили». Все ему говорили. Совершенно все.

— 2003. Её первый развод. Она звонила ему по ночам: «Ты знал, что у этого в Тюмени ещё три таких же Альки?» Он молчал. Она бросала трубку. Потом не выдержал. Сказал: «Приезжай». Не приехала.

Спецпроект. Она. Завтра. Снова. Он справится. Всегда справлялся.

Ничего нового.