Read the book: «Повторение любви и искусство игры в шахматы»

Предисловие к русскому изданию

────────

Дорогой читатель!

Перед вами первый том серии «Шахматные памятники» — русское издание книги Луиса Рамиреса де Лусены «Повторение любви и искусство игры в шахматы», вышедшей в Саламанке около 1497 года. Это древнейшее сохранившееся печатное руководство по современным шахматам. Называть его первой печатной шахматной книгой вообще было бы неточно: трактат Франсеска Висента был напечатан ещё в 1495 году, однако его экземпляр до сих пор не найден.

Масштаб труда Лусены поражает. Собрать, расположить и объяснить сто пятьдесят задач, изложить правила и дебютные наставления — огромная работа для эпохи, когда новые возможности ферзя и слона ещё меняли сам характер игры. За страницами этой книги видны любознательность, настойчивость и стремление передать шахматное знание другим.

В книге встречается немало ошибок, неточностей и спорных решений. Читатель порой заметит пропущенную защиту, найдёт более короткий путь к мату или усомнится в расстановке фигур. Но не будем торопиться судить автора по меркам современного учебника. Перед нами прежде всего исторический памятник, к которому стоит относиться со снисходительностью и уважением. При этом не всякое расхождение с привычными шахматами означает ошибку Лусены: нужно учитывать старые правила, точные условия задач и возможные погрешности печати или восстановления позиции.

Особое чувство вызывает узнавание: на этих страницах встречаются позиции и идеи, знакомые нам по последующей шахматной литературе. Книга хранит одни из самых ранних дошедших до нас печатных свидетельств дебютов, которые сегодня называются итальянской и испанской партиями. Значение этого труда несомненно: он позволяет увидеть, как будущая шахматная классика входила в печатную традицию.

Чтобы облегчить чтение, ходы записаны русской нотацией, а позиции представлены на диаграммах ChessCombine Classic. Современные примечания и комментарии выделены курсивом и отделены линиями от текста Лусены. Они принадлежат русскому изданию, а не историческому автору. Портрет на обложке — художественный образ Лусены, а не документальное изображение.

Этим первым томом мы открываем серию «Шахматные памятники». В планах — подготовить тридцать томов, расположив произведения в хронологическом порядке их выхода. Замысел серии — проследить развитие шахматной мысли от ранних печатных руководств к трудам следующих поколений, увидеть преемственность идей, открытия и заблуждения, из которых складывалась история нашей игры.

Пусть эта книга подарит вам удовольствие от самостоятельного поиска. Не спешите заглядывать в решение: иногда самый интересный разговор с прошлым начинается с собственного хода. И, обнаружив очередную неточность, вспомните, какой большой путь проделал автор, чтобы эта книга дошла до своего читателя.

Александр С. Власов

────────

Эпиграмма Франсиско де Кироса

В похвалу «Повторению любви», сочинённому красноречивейшим Лусеной

 
Кто дерзнёт превзойти твой высокий талант, величайший из бардов,
кто пожелает соперником стать твоих писаний, —
тот вновь готовит безрассудную битву с небесами
и тщится Юпитера свергнуть со священной твердыни;
на вощёных крылах рассечёт он Титаново небо
и, в волнах утонув, своё имя водам отдаст.
Кто же, спрошу, столь безумен и вместе столь дерзок,
что верит: столь огромному морю отказано в парусах?
Ты, воспевая великое, всех прочих поэтов превысил;
даже вся мудрость Минервы, побеждённая, тебе уступает.
Ты борешься с сомненьями, многие загадки распутываешь;
чего ты сам не можешь познать, не может познать никто.
Высоким челом ты касаешься эфира и ведаешь всё,
что есть на земле и что воды несут.
Ты весь — словно Линкей с его проницательным взором:
кто ещё на земле способен так ясно увидеть всё?
Лишь того я держусь, что ты думаешь, достославный:
я рад, что могу твоё суждение разделить.
 

Лусена о своём сочинении

К благосклонному читателю

 
Вот пред тобой, счастливый и благосклонный читатель,
то, что я, Лусена, собственным разумом сочинил.
Здесь ты узнаешь пылающее оружие крылатого Купидона
и множество различных любовных страстей:
почему его лёгкая рука вооружена стрелами,
почему с обоих плеч у него свисает колчан,
почему, летая на крыльях по эфиру, он тревожит всех богов
и ранит неисчислимое множество людей;
почему сатиры, дриады и двурогие фавны
не могут избегнуть кровавых стрел разгневанного бога;
и ещё в немногих словах ты узнаешь,
почему никто не уходит невредимым от его раны.
 
 
И я предстаю нелживым, самым надёжным свидетелем,
которого Антия не выпускает из розовых объятий.
Когда жестокий Амор желает воспламенить даже небожителей,
он мечет из её глаз горящие факелы.
Её украшают красота стана, прекрасное лицо и золотые волосы,
и прекрасный румянец на пурпурном лике.
Пусть ни время, ни старость не смогут изменить этот лик;
пусть Юпитер пожелает сохранить его навечно.
 
 
Есть здесь и иной предмет, где, любезнейший читатель,
ты увидишь вооружённые отряды в земной войне.
Сходятся войска, отмеченные разными цветами;
здесь бьёт красная фигура, там — фигура иного цвета.
Здесь передний строй пеших прикрыт могучими флангами,
так же и там — до тех пор, пока трубы не грянут к сраженью.
Щит ударяется о щит, щитовой выступ — о выступ,
меч грозит мечу, нога теснит ногу.
Эти гибнут от брошенных копий, другие — от ответных;
Этого губит стрела, летящая быстрее Эвра.
Здесь скачет конь, а там сама царица тяжёлым копьём
низвергает бойцов, пока свирепствует Марс.
Здесь мы учим засадам, хитростям и уловкам,
благодаря которым твои фигуры смогут победить.
Я написал это ради пользы; если же сил мне недостанет,
то и в великом замысле похвально уже само дерзновение.
 

Повторение любви

Сочинение Лусены в служение прекрасной даме

«Повторение любви», сочинённое Лусеной, сыном премудрого доктора и достопочтенного протонотария дона Хуана Рамиреса де Лусены, посла и члена совета государей наших, в служение прекрасной даме, его подруге, во время учения в прославленном университете благородного города Саламанки.

Предисловие

Ничего я до сих пор не желал так сильно, благороднейшая госпожа, как сочинить труд, который был бы угоден вашей милости и ещё более укрепил бы меня в намерении служить вам: чтобы в одном вы узнали моё желание, а в другом я нашёл успокоение. Страшась же лишиться жизни, словно человек, из тела которого вынимают копьё, я решил — дабы не отступать от памяти о служении вам — ради того и другого, словно вы попросили у меня подарка, послужить вам этой малой книжицей. Ибо я полагаю: то, что выходит из разума, достойно большей оценки, чем драгоценность, цену которой можно назначить.

Поэтому, госпожа, прошу вас: не вглядываясь в ошибки этой книги, чтением развейте моё невежество. Ведь даже если моя дерзость в чём-либо вам не угодит, само моё желание должно показаться вам добрым.

Вступление

Я счёл бы себя достигшим величайшей славы, пресветлейшие госпожи, если бы мог восхвалить вас вечными и изысканными похвалами, достойными ваших заслуг. Но нахожу это, без сомнения, невозможным — как из-за моего неумения выразить их, так и из-за величия совершенства, сияющего в вас. Не только меня, но и величайшего из ораторов одна мысль о таком предприятии повергла бы в страх.

И всё же, надеясь быть прощённым благодаря вашим достоинствам и превосходству, почтеннейшие госпожи, я скажу — хотя бедно и неумело, как уже признался, — начав с той добродетели, что более всего вам свойственна и является главной среди прочих. По-латыни она именуется pudicitia, а по-нашему — целомудрие.

О целомудрии

Насколько велико достоинство целомудрия, не сокрыто ни от кого. Все мы знаем: бессмертный Бог и Господь наш, пожелав облечься в человеческую природу, не допустил, чтобы Он был зачат, рождён и произведён на свет иначе как пречистою Девой. Ни на земле не было добродетели более высокой, более угодной и более близкой к Нему, ни в небесной жизни не может быть иной, нежели чистота, целомудрие и непорочность — равно в женщинах и в мужчинах.

Римляне ценили эту добродетель столь высоко, что, когда видели украшенную ею женщину, почитали её в храмах и жертвоприношениях как богиню и небесное божество. И не без причины: они полагали, что только целомудрие служит главным основанием для мужчин и женщин; оно — защита славного детства, цвет юности, хранитель и украшение супружеской святости. Поэтому они особенно восхваляли тех, кто довольствовался одним браком, и желали, чтобы целомудрие оставалось неприкосновенным. Женщинам даже запрещали употребление вина, дабы их имя не было запятнано бесчестием.

Что сказать о Минерве и её целомудрии, ради сохранения которого она предпочла убить собственного отца, но не уступить ему? Что — о Кассандре и Аполлоне; что — о гречанке Гиппо и критянке Бритомартиде? Первая, силой захваченная морскими разбойниками, предпочла броситься в море без надежды на жизнь, но не позволить себя обесчестить. Другая, спасаясь от Миноса, царя критян, также предала себя морю, лишь бы не ждать его преследования.

Что сказать о Весте, дочери Сатурна, названной богиней за её исключительное девство? Что — о Пенелопе и Дидоне, довольствовавшихся одним супругом? Что — о Лукреции и бесчисленном множестве других, для перечисления которых понадобился бы скорее божественный, нежели человеческий язык?

О природе добродетели

Итак, госпожи, ничто заключённое в небесной сфере не рассматривают с таким вниманием и восхищением, как эту добродетель. Однажды, оставшись наедине с собой и плывя по волнам различных размышлений, я задумался, откуда она получает своё начало. И я понял: хотя влияние неба, соединение стихий и устройство земли порождают столь разнообразные и дивные действия, сами они не отступают от обычая и побуждения, присущих им всегда. Но не так обстоит с мужчиной и женщиной: земные, смертные и бренные по природе, они одним собственным деянием способны сделаться вечными, бессмертными и небесными — такими, что народы будут им дивиться.

Вот действие, которое по праву должно привести наш разум в великое смущение и заставить нас утверждаться в столь похвальном навыке и состоянии. Для этого необходимо освободиться от власти Фортуны, силы небес и порядка природы: каждое из них производит в нас великие перемены, но привычка, доведённая до совершенства, делает нас целомудренными и добрыми.

Если перебрать всё, чем мы можем обладать, окажется, что только добродетель утверждает и укрепляет нас в таком превосходстве. Телесная красота и здоровье, господства и империи, множество детей и слуг, обилие богатств и величие владений, свобода отечества и телесные наслаждения — всё это в краткий миг отнимается у нас и исчезает. О превосходная и божественная добродетель! Она одна возвращает человеку спокойствие и безопасность; делает его господином и сильным, богатым и свободным; дарует ему неизменные и вечные радости. Она сопровождает его ночью и днём, на площадях и в одиночестве, в наслаждениях и опасностях; ещё при жизни делает небесным, отнимает власть у смерти и причисляет к божественным существам.

Именно поэтому Плавт в «Амфитрионе» говорит: «Добродетель — величайшее благо, превосходящее всё прочее. Добродетелью защищаются и сохраняются свобода, здоровье, жизнь, родные и отечество; добродетель заключает в себе всё, и истинные блага — те, от которых она неотделима».

Случалось ли когда-либо, чтобы тот, в ком обитает божественная добродетель, не переносил с твёрдым духом враждебного влияния неба и несчастий земли? Чтобы он, сколь бы достоин хвалы и славы ни был, не обуздывал себя среди земного благополучия с достоинством и благоразумием? Из этого видно: там, где пребывает добродетель, поистине сияет человеческое совершенство.

Как пишет Курций, добродетель ничего не оставляет неисследованным. Она открыла природу и простоту нашего Первого Творца; число небес, движение планет и смешение стихий; начала природы, происхождение моря и рек; возникновение и разрушение вещей; божественное знание, природу человека и его бессмертие. Она учит нас воздавать каждому должное; показывает общественное правление и частные дела; велит следовать ей самой и указывает, каким образом нам превозмогать пороки, болезни, боль и смерть.

О том же пишет Тит Ливий в повествовании о Второй Пунической войне: добродетель побеждает всё, но истиннее и величественнее всего она побеждает смерть, когда прославляют людей, которые, умерев телом, живут на небесах. Душа, облагороженная добродетелью, живёт среди славных и почтенных людей благодаря молве о ней.

Добродетель, слава и память

Поэтому Цицерон, желая в первой книге «Тускуланских бесед» выразить мысль о победе над смертью посредством добродетели, говорит: «Никто не мог прожить столь долго, чтобы успеть насладиться совершенным даром совершенной добродетели». Сенека подтверждает это в конце своих трагедий: «Живите мужественно: добродетель никогда не уводила человека в безвестные места».

Также Тит Ливий в пятой книге о второй Пунической войне выводит превосходнейшего римского всадника Луция Марция. После гибели Гнея и Публия Сципионов тот призывает воинов в Испании от их имени: «Я хотел бы, мои воины, чтобы вы не страшились и не печалились. Сципионы живут и будут жить славой своих благородных деяний; поэтому помните о них так, словно вновь видите, как они начинают сражение».

Итак, награда и плод столь исключительной, единственной, превосходнейшей и возвышенной добродетели — честь и слава, приписываемые людям при жизни или после смерти, как говорит Философ в четвёртой книге «Этики». Цицерон в речи за Марка Марцелла определяет славу так: «Слава есть блистательная молва о великих заслугах, распространившаяся среди сограждан, среди всего народа или среди самых разных племён».

Подтверждая эту мысль, Вергилий в десятой книге «Энеиды» приводит слова утешения Геркулесу после смерти Палланта, сына Эвандра. Он показывает, что смерть следует почитать малым злом, потому что за добродетельным деянием следует слава: «Каждому назначен его краткий и невозвратимый срок; но славу его добродетельные дела разносят далеко».

Когда неизбежная смерть уносит с земли добродетельное деяние, разлучая душу с телом, слава и молва вновь даруют ему в мире жизнь, свободную от случайности и подчинения смерти. Итак, госпожи, чтобы быть кратким и перейти к разъяснению главы, которую я намерен рассмотреть в настоящем выступлении, знайте: порядок моей репетиции не отличается от порядка, принятого в учёных сочинениях. Поэтому председателем я ставлю бога Купидона и во имя его начинаю — ради служения моей подруге, считая лучшим выставить на позор мои слабые рассуждения и самому прослыть глупцом, нежели оставить сокрытыми её достоинства.

Текст

Стихи Торрельяса, взятые Лусеной из «Книги размышления»

Текст, который я намерен исследовать в настоящем выступлении, я взял из книги «Размышление» Торрельяса; точнее, его следует назвать экстравагантой, поскольку он не включён в Свод права. Он гласит:

 
Кто, дам любя, за ними следует,
тот губит самого себя:
они идут за тем, кто их избегает,
и избегают тех, кто следует за ними.
Они не любят за то, что их любят,
и не вознаграждают за службу;
все они неблагодарны,
одной лишь прихотью ведомы
и по ней раздают свои милости.
 

К предмету главы

Чтобы предмет настоящей главы был понятнее, я хочу прежде положить несколько оснований, необходимых для её уразумения. Во-первых, надлежит знать: хотя одна молва даёт ясное и очевидное знание о невиданных вещах, никто не бывает вполне удовлетворён, пока собственными глазами не увидит того, о чём прежде слушал с восхищением.

Поэтому, много раз слыша похвалы той госпоже, которой я пожелал посвятить этот труд, и видя, что одни, слушая их, испытывали зависть, а другие — досаду, ибо дерзали своими похвалами умалить столь возвышенное достоинство, я решил не знать покоя, пока не увижу её сам.

Встреча

С этим желанием однажды я проходил возле места, где находилось её жилище, и увидел ту самую девицу. Хотя прежде я знал её лишь по рассказам как совершеннейшую женщину в мире, я тотчас понял, что это она. Она так мне понравилась, что я уже не знаю, начал ли любить её прежде, чем узнал.

Чтобы не обмануться, я много раз спрашивал себя: человеческое ли у неё лицо, ангельский ли облик или сама она послана с небес? Цвет её лица трудно было различить из-за внезапной перемены, которую производила в нём природная стыдливость: порою оно становилось розой, порою — лилией.

Она была столь нежного возраста, что ей не исполнилось ещё шестнадцати лет; происходила из весьма доброго рода и имела стан приятнее, чем у всех прочих женщин.

Портрет дамы

Волосы её сияли; уши имели изящный вид; лоб был высоким, широким и без морщин. Брови, подобные двум дугам, были сложены из немногих чёрных волосков и разведены на подобающее расстояние. Глаза блистали так, что, словно солнце, затрудняли зрение: ими она могла умертвить кого хотела и беспрепятственно вновь возвратить к жизни.

Нос её был тонок; щёки, словно розы, сохраняли совершенную соразмерность — смотреть на них было величайшим наслаждением, а целовать их хотелось безмерно. Рот был превосходно сложен; коралловые губы словно созданы для того, чтобы их кусать; маленькие, ровно поставленные зубы казались хрустальными. Когда между ними двигался язык, её речь представлялась не обыкновенными человеческими словами, но сладостной гармонией.

Что сказать о красоте её подбородка или о белизне горла? Во всём её теле не было ничего, что не заслуживало бы похвалы. Если внешность служит образом внутреннего свойства, никто, увидев её, не мог не пожелать ей служить. А речи её были так услаждены, что, слушая, хотелось навсегда остаться в изумлении.

И одета она была столь нарядно, что Елена не являлась прекраснее на пиру, устроенном для Париса её мужем Менелаем, и Андромаха не была богаче убрана на свадьбе с Гектором. Её хвалили все и говорили только о ней; весь мир смотрел на неё и спешил туда, где, как было известно, она находилась. И как, говорят, Орфей звуками кифары увлекал за собою горы, куда бы ни пожелал, так она одним взглядом увлекла бы вас за собою силой.

Посредница

Столь внезапно оказавшись её пленником, я задумал облегчить страдание, разделив его с кем-нибудь, и спросил одну пожилую женщину, мою близкую приятельницу, знает ли она эту госпожу. Когда та пожелала узнать, зачем я спрашиваю, я отвечал: её доброта давала мне надежду, а моё доброе желание — смелость, поэтому я не стал скрывать случившегося.

«Знай же: я так воспламенён этой госпожой, что не могу ни забыть её, ни обрести покой, если ты не сделаешь меня ей известным. Потому ступай, поговори с нею и скажи ей о моей любви».

Она, конечно, постаралась бы отвратить меня от этого намерения, если бы верила, что я ещё способен слушать совет или властен над собой. Но, будучи опытна и встречая подобное у других, она предпочла принять на себя труд в надежде на некоторую выгоду, а не вступать со мной в спор. Ободрённый ею, я обрёл некоторую надежду и с великим удовольствием написал следующее письмо.