Read the book: «Лихоманка, 12»

Font::

* * *

«Добро пожаловать в наш маленький, но уютный городок под названием Куличики!
Хотя находится он в стороне от проторённых туристических маршрутов, здесь есть на что посмотреть. Взять хотя бы кремль, окружённый земляным валом. Или великолепное здание Куличикинского мужского монастыря – кстати, всё ещё действующего. Стоит посетить наш краеведческий музей: в нём хранится отличная археологическая коллекция – предметы утвари и быта, знакомящие нас с историей славянских племён, проживавших на этой территории.
Когда-то Куличики были центром большого княжества. Сейчас население составляет около ста тысяч жителей, а до центра ближайшего мегаполиса – всего тридцать километров.
Есть несколько легенд, объясняющих название города. Одна из них гласит, что когда-то здесь выпекали удивительные по вкусовым качествам куличи. Может, и так, однако слово «кулич» как обозначение пасхального сдобного хлеба в русском языке закрепилось значительно позже, чем был основан наш город. Разумеется, не выдерживает никакой критики версия, согласно которой Куличики находятся у чёрта на куличиках. Во-первых, правильно – «на куличках», а совсем правильно – «на кулижках». Во-вторых, не так уж мы и далеки от цивилизации.
Вам могут рассказать здесь, что куличками, кулигами или кулижками раньше назывались земли, расчищенные от леса ради земледелия. А также болотистые места, населённые нечистой силой. Это всё верно – но, опять же, не имеет ни малейшего отношения к городу. На самом деле назван он по имени владевшего этими землями знатного боярина, основавшего село Куличики, – Даниила Никитича Глинского по прозвищу Кулига. Происхождение прозвища неизвестно.
Главное достояние нашего города – Дом культуры. Благодаря энтузиазму руководства сюда часто наведываются знаменитые артисты и музыканты, а также театральные коллективы. А в студиях и кружках нашего ДК формируются юные таланты.
Приезжайте к нам почаще. У нас хорошо».
(Текст с сайта ПроКуличики. рф; раздел «Гостям города»)

Дедик-морозик. Кристина

– Дай очки! А то буду орать.

Спокойно, это просто ребёнок, говорит себе Крис, чувствуя, как в голове начинают постукивать очень противные молоточки. Это всего лишь маленькая девочка, а не чудище с рогами. И незачем так трястись.

– Дай сюда мне очки!

Крис вдыхает. Выдыхает. Молоточки всё колотятся.

– Мушка, – выводит Крис тем сладеньким голосом Марии Андреевны, о котором Ник, скривившись, цедит: «Специальный педагогический». – Твоя мама что сказала? Что очки – нельзя. Очки она сама тебе даст, когда вернётся. А сейчас нель…

– Очки мне дала сюда быстро!

Хорошо, что никто не догадывается, какие мысли бывают у меня в голове, говорит себе Крис. Насчёт этой миленькой маленькой девочки. Насчёт этого злобного дитятки.

– Я буду орать, и придёт соседка, которая снизу! Я могу орать всю жизнь!

Может. Мушка – ох может. Откроет очаровательный ротик и завопит так, что по сравнению с её сиреной звуки дрели будут казаться трелями арфы. Или чего там у арфы? И да, сразу явится эта коряга снизу с вечным полотенцем на голове, явится и скажет, что Крис опять истязает ребёнка и что она, коряга, вызовет полицию. Полицию коряга, конечно, не вызовет, но Марии Андреевне нажалуется. И Мария Андреевна заведёт с Крис невыносимо приторный разговорчик часика на полтора, после которого полночи будет тошнить карамельками.

– Я с тобой больше никогда не останусь, – обещает Крис.

– Это я, – заявляет Мушка, – с тобой не останусь. Дай очки.

– А ты своей маме не скажешь, если дам?

– Скажу.

Как там Ник говорит в таких случаях? «Главное – дать ребёнку понять, что ты главнее».

Крис тяжело, судорожно вздыхает и открывает шкаф.

– На верхней самой полочке, – нежненько подсказывает Мушка.

– Без тебя знаю.

В очках Мушка ещё лучше. Всё-то идёт этой мерзкой девочке в персиковых кудряшках. Даже ужасные тёмные очки в истошно-розовой пластиковой оправе, украшенной мерзкими разноразмерными стразиками.

– Я – царувна-королувна, – говорит Мушка.

Это значит «царевна-королевна». На Мушкином языке. Она иногда специально коверкает слова. «Дай чушку!» – и поди догадайся, что ей нужна чашка, а не свинья. «Не хочу сесть за стул!» – за стол она, значит, не хочет садиться. А за стул – да пожалуйста. Родители у неё – пупочка и мумочка. А сама она – Мушка, хотя на самом деле Машка, Маша.

И ведь всех заставляет звать себя Мушкой. Кроме любименькой мумочки, которой, так и быть, дозволено называть доченьку Марусей.

– Я красувица, – говорит Мушка, вертясь на месте.

Папа с Марией Андреевной в ресторане, что-то с кем-то празднуют. Ник ушёл по делам, потому что сидеть с ребёнком – дело не мужское. А Крис возится с невыносимой избалованной деточкой, потому что это дело женское. Привыкай, дорогая.

– Я красувица, – говорит Мушка, – а ты чебурушка.

А ты чебурушка, Крис. У тебя три прыща под чёлкой, у тебя непонятные волосы – не прямые, не кудри, не волны, а какие-то кривые патлы цвета детской неожиданности. У тебя непонятные глаза – кому вздумалось приделывать тёмно-карие буркалы на светлокожее лицо? У тебя рост как у заокеанского шоколадного баскетболиста, и не факт, что ты не вырастешь ещё; Ник и тот тебя ниже, хотя вы родились в один день. А главное – и Макс ниже тебя, а это уж совсем паршиво. У тебя ненормально большие коленки. И, как будто этого всего мало, ты – тряпка, Крис, потому что даже крохотулечный ребёнок командует тобой, как генерал.

К счастью, есть один способ обезвредить этого микрогенерала. Хотя бы на время.

– Мушка!

– А я не слушаю, не слушаю, не слушаю.

– Хочешь планшет?

Заляпает она, конечно, бедный планшет, захватает липкими от мармеладок пальцами и наверняка пару раз уронит. Но это приемлемая цена за полчаса покоя. Может, даже минут за сорок…

– А я! Не хоч-чу твой планшет. Не хоч-чу твой планшут! Я хочу гулять на улицу в очках!

Что с тебя взять, Крис. Ты уже год знаешь этого просто-ребёнка. И до сих пор не усвоила: нельзя просто-ребёнку вот так что-нибудь предлагать. Иначе он захочет ровно противоположного. Что тебе стоило, Крис, сказать так: «Мушка! Пойдём гулять?» И Мушка стопудово захотела бы планшет, и было бы тебе счастье. Но нет. Давай, Крис, снаряжай этого злобного куклёныша и выгуливай по промозглой осени до синих сумерек. Приятного пятничного вечера, Крис.

Мушка не хочет розовенькие колготочки, а хочет зелёненькие.

Мушка не хочет шарфик (шурфик!), а хочет замёрзнуть и простудиться насовсем.

Мушка не хочет на лифте, а хочет по лесенке.

Мушка хочет петь громко прямо в подъезде, чтобы соседка, которая снизу, услышала и порадовалась.

Мушка не хочет идти по асфальту, а хочет топнуть в лужу.

У Крис сами собой стискиваются зубы, сжимаются кулаки, ногти больно впиваются в кожу ладоней. Но это ничего. Потому что Крис, кажется, знает, как сократить несчастную эту прогулку до минимума, а заодно отбить у куклёныша охоту гулять вместе с Крис.

– Куда пойдём, в парк или на площадку? – спрашивает Крис самым своим ворчливым голосом.

– А сначала на площадку, а потом и в парк!

– Ну ок, – бурчит Крис себе под нос, тихо бурчит, но так, чтобы Мушка расслышала. – Главное, чтобы не к той песочнице.

– К какой к той песочнице?

– Ни к какой. Шагай давай.

– Нет, ну к какой?

– Не твоё дело. Это я просто так сказала.

И тут! И тут Мушка выдёргивает у Крис свою микроручонку и встаёт посреди двора, позабыв напрочь о жгучем желании топнуть в лужу, и расставляет ножки в зелёненьких колготках широко-прешироко (правда, ей приходится всё время переставлять их поближе друг к другу, потому что разъезжаются, но это не делает Мушку менее грозной). И сдвигает нежные персиковые бровки.

– Если не к той песочнице, то буду орать, – чеканит Мушка.

– Это плохая песочница.

– Не плохая!

– Там никто не гуляет.

– А я буду!

– Там неинтересно.

– Интересно! Хочу! Хочется!

– Там даже немного страшно.

– Не страшно!

И Крис, ликуя про себя, принимает самый кислый и тухлый вид. И как бы сдаётся и бурчит – ну ладно, раз ты так, я тебя предупредила. И, шаркая по асфальту кроссовками, ведёт торжествующую Мушку «к той песочнице».

И так обламывается, как не обламывалась очень давно.

Потому что Мушка, только завидев «ту песочницу», принимается орать:

– Ура! Буду играть всю жизнь и насовсем! Копать буду песочек! Ура, тёти-Верин двор, тёти-Верин двор!

Хотя в этих местах орать полагается совсем иначе. Наоборот. Например: «Фу, здесь пахнет плохо! Играть совсем негде! Почему в том доме окна выбиты! А чего так темно! Тут нет других никаких деток! Плохо, страшно, не хочу тут быть, не хач-чу!»

Ни одному ребёнку не должно нравиться в таком месте. Даже Мушке.

Потому что здесь темно, даже когда день солнечный. Склонились со всех сторон какие-то непонятные деревья с узкими некрасивыми листьями – разрослись, разветвились, косматые, нестриженые, нечёсаные, в колтунах, с уродливыми наростами на стволах, – и не пускают сюда солнце.

Потому что песок в песочнице совсем не песочного цвета, а коричнево-серый, как пыль при дороге, как грязная картофелина, как стволы вот этих стрёмных деревьев. И ещё он сухой, как всё та же пыль. И мало этого песка, только треть песочницы, если не меньше. И не налепишь из него никаких куличиков, ежу понятно, а будет он сыпаться из ведёрка сухой мутной струйкой.

И вроде ничего особенного – песочница в центре детской площадки. Только на этой, с позволения сказать, площадке почти всё поломано. На горку не залезть – нет лестницы, а сама горка – кривая, покорёженная – впивается железным верхом в серый воздух. Карусель – с выдернутыми сиденьями и какая-то косая. Скамейка – вообще без сиденья, зато вся в граффити. Из деревянного котика торчат острые щепки и, что хуже, длинные ржавые металлические прутья, да и страшен этот котик, как сама смерть, потому что улыбается гаденькой зубастой улыбкой, и зубы у него кто-то дико остроумный через один замазал чёрным, и один глаз у котика выковырян и зияет дыркой, а другой – жёлтый, как фара, как будто смотрит прямо в тебя. Качели, правда, целые и даже удобные, но этого не поймёшь, пока на них не сядешь, а сесть страшновато – они такие погнутые, что тоже выглядят поломанными.

Пахнет тут сыростью, прелью и плесенью, даже когда везде тепло и сухо. А дом, во дворе которого расположилось всё это безобразие, – пустоглазый тёмно-жёлтый урод в два этажа. С двумя подъездами. Без единого балкона. В некоторых его окнах видны горшки с засохшими трупиками растений и безжизненно обвисшие занавески, а в некоторых не видно ничего, а ещё некоторые – выбиты совсем. В смысле – с выбитыми стёклами.

И да, здесь никогда никого не бывает. Ни взрослых, ни, естественно, детей.

Ты должна отсюда бежать сломя голову свою кудрявую. А не вот это всё.

– Буду строить думик, – умиротворённо, совсем не по-Мушкински говорит Мушка, залезая в страшенную песочницу. – Хочешь со мной?

Крис собирается сказать ей, что из такого стрёмного сухого песка никакого домика не построишь. Подходит поближе к непривычно тихой счастливой Мушке и видит странное. Под детскими пальчиками послушно лепится влажный нежный песочек – да, дикого, непрестижного цвета, но вполне пригодный для домиков, тортиков, куличиков и всего такого прочего.

А на облезлом зелёном бортике песочницы разложены пластмассовые формочки и совочки. Которых они с Мушкой точно с собой не брали. Мало того – которых у Мушки никогда не было и быть не могло. Потому что все Мушкины игрушки – яркие и новенькие, а эти хоть и целенькие, но блёклые, грязноватые и совсем не юные.

– А их другие детки оставили, – нежно говорит Мушка. – Раз оставили, то можно играть. Будешь лепить со мной думик?

Какие другие детки? Сроду здесь не бывало никаких других деток.

– Да я лучше посижу, ладно? Вон там, на качелях.

Мушка кивает.

– Посиди. Только не замёрзни.

На качелях, как всегда, очень здорово думать. Сидеть на тёплом широком сиденье, слегка раскачиваться, сгибая и разгибая ноги, и думать о всяком.

О том, как странно ведёт себя Мушка. Слишком уж по-ангельски. Не может здесь не быть подвоха. Наверняка нажалуется потом своей любименькой мумочке, что противная Крис затащила её в гадкое место и там заставляла копаться в грязи.

О том, какие такие дети могли оставить здесь старые игрушки, да ещё и разложить так красиво. Как на продажу.

О том, как в первый раз попала в это странное место, как оно её поначалу напугало, а потом понравилось.

И о том…

– Мушка! – кричит Крис. – А почему это – тёти-Верин двор?

– Потому что! – звенит в ответ счастливая чумазая Мушка. – Потому что тут живёт! Тётя Вера! Тёти! Верин! Двор!

Глупость какая-то.

Крис соскакивает с тяжёлых качелей.

– Это которая тётя Вера? – осторожно спрашивает она, подходя поближе. – Это твоей мамы родственница, да?

– Ыгы, – кивает Мушка, не отрываясь от своих песочных строений.

– Которая ещё в гостях у нас была?

– Ыгы.

– Она тут что, раньше жила?

– Ыгы. И сейчас тоже живёт. Мы у неё тоже в гостях были.

– Ну ты придумала. Когда это мы были у неё в гостях?

Мушка хихикает, но не злобно.

– Не мы же с тобой, – поясняет она. – А мы с мумой. Ты не была, а мы были. Ели печенье.

– Тут где-то её дом недалеко? Да?

– Да ты чего? Вот этот же! Вон её окошко!

Мушка тычет чумазым пальчиком в тёмно-жёлтое здание, в какое-то из его чёрных окон.

Дети, думает Крис, присаживаясь на край песочницы, всегда что-нибудь придумают. Ясно же, что в этом доме никто жить не может. Ну да спорить с Мушкой – на фиг надо. Тем более когда она вдруг такая почти человеческая девочка – сидит себе, играет, ничего не требует, не орёт.

– Жила-была принцесса, принцесса, – поёт тихонечко Мушка, выгуливая сухой скрученный листик вокруг свежепостроенного холмика-домика. – Гуляла по лесу. И встретила принцесса, принцесса зелёную козу. А бывают зелёные козы?

– Бывают, – бурчит Крис, глядя в сторону.

– Не бывают!

– Ну пусть не бывают.

– А я хочу, чтоб бывали! Давай чтоб бывали!

– Давай, – соглашается Крис.

– А как так сделать, чтобы бывали?

Крис становится смешно и как-то непривычно умилительно. Всё-таки это просто ребёнок. Нормальный ребёнок.

– Давай мы с тобой поймаем козу, – говорит она. – И покрасим.

– Не-е-ет, – очень серьёзно тянет Мушка, уставившись на свой сухой листик. – Я хочу, чтобы они сразу были зелёные. Не крашеные. У тебя телефон пиликнул, посмотри.

– Ничего у меня не пиликало. – Телефон в сумочке Крис тут же издаёт глуховатое «ку-ку».

Подозрительно глядя на Мушку, Крис достаёт его. Ник что-то такое говорил, да. Что эта диковинная девочка слышит звуки раньше, чем все остальные, такая вот ненормальная чувствительность, а всё потому, что ребёнок нервный, лечить его надо. Чушь, конечно. Но сейчас было эпичненько, да.

А может, ничего странного и не было, просто так сошлось, может, Крис показалось. Написал, конечно же, не Макс. Очередная бесячая реклама. «Найди идеальные товары для своего питомца». Какой такой тут питомец. Разве что Мушка.

Крис, оставив тихую Мушку в стрёмной песочнице, долго качается на качелях, тупит в телефон – перечитывает Максовы записи в ленте, перелистывает Максовы фотографии, пересматривает Максовы рисунки и прямо-таки физически удерживает себя от того, чтобы не засыпать всё околомаксово пространство лайками и комментами. На фиг, на фиг, на фиг. Молчи, Крис, скрывайся и таи.

Крис подчёркнуто спокойно разговаривает по телефону с Марией Андреевной: «Вы уже дома? А мы вот гуляем, свежий воздух, да, она ела, да, хлопья и молоко, да, сейчас уже вернёмся». Прямо-таки сочится сиропом.

Потом Крис ведёт смирненькую Мушку домой.

И вдруг замечает эту гадость. В маленькой миленькой Мушкиной ручке гадость смотрится особенно гадостно. Что-то мокрое, тряпичное, грязное до невероятия, кажется, когда-то бывшее синим. Бывшее игрушкой. И явно кишащее всякой заразой.

– Это что такое? – кричит Крис, хотя и так понятно, что это. Сгнивший кусок мусора из мёртвой песочницы. Если его оставили там другие детки, то это случилось явно в прошлом веке, не позже.

– А вот чего! – звенит Мушка. И суёт гадость Крис прямо в лицо.

Гадость пахнет плесенью, старостью и кошачьим лотком. Не орать, только не орать. Не орать на ребёнка.

– Мушка. Давай это сейчас выбросим, ага? Хорошо? – медленно и ровно говорит Крис специальным педагогическим голосом.

А вот Мушка явно не давала себе зарока не орать на Крис.

– Моё! – сиреной заходится Мушка, подпрыгнув на месте и быстро пряча гадость за спину. – Мой! Кого выбросим? Он живой, живой! Это мой, не дам выбросить! Давай лучше тебя выбросим! Ты что, он живой же!

Крис вдыхает и выдыхает несколько раз, стараясь выгнать из носа гадостный сыро-плесневый запах.

– Кто живой, Мушечка? – спрашивает она так сладенько, что даже у Марии Андреевны слиплись бы сахарные зубы.

– Дедик! Морозик! Дед-мороз! Дед-марусик! Моё дед-марусик! Мой! Уйди.

Нельзя. Ни под каким соусом нельзя приводить Мушку домой с этой гнилью в руках. Тем более папа с Марией Андреевной уже вернулись.

– Мушечка, – с ненавистью в голосе выпевает Крис. – А давай дедика-морозика во-о-он в том домике поселим. А он к тебе придёт потом, с подарками, а там ему хорошо будет, во-о-он туда давай…

Медленно, тихонечко подведи её к урне, давай, Крис, ты можешь, ну…

И тут Мушка закатывается так, что прохожие начинают оглядываться.

– В мусор! Живого! Ты чего, вообще, что ли! Ты злая, злая, плохая! Ты хочешь его убивать, убивать!

Мушка не хочет дедика-морозика в мусор. Мушка хочет забрать его домой, чтобы он жил. Мушка не хочет спрятать дедика в карман, потому что ему станет душно, а хочет нести в ручке, чтобы показать мумочке. Мушка будет спать с дедиком в одной кроватке, чтобы дедик согрелся. Мушка – добрая, а Крис – злая, а мумочка – хорошая, она разрешит.

Ну-ну.

Давай, Крис, веди этого ангелоподобного монстрика домой. Вместе с мусорным дедиком. Кому дома из-за дедика тщательно и со вкусом открутят голову от туловища? Догадайся с трёх раз. Подсказка: уж точно не Мушке.

А дома…

– Ой, – выпевает леденцовым голосом Мария Андреевна, глядя на плесневелое барахло в ладошке ненаглядной доченьки. – Какая занятная игрушка. Даже в моём детстве они были раритетом. Из чего он, интересно? Пенопласт? Я уже и не помню…

И берёт мерзотную гадость розовыми пальчиками – такими же, как у Мушки, только побольше.

– А нет, нет, кажется, вата. Ватное папье-маше, точно. Маленький какой, мне они помнятся больше. Просто чудо, Кристина, спасибо! Вы где эту прелесть купили?

«Купили». Такую прелесть кто-то ещё и продаёт! Что ещё удивительнее, кто-то, видимо, её покупает. Кто-то вроде Марии Андреевны.

– Это что у вас? – говорит отец, вразвалочку выходя в прихожую. – Такое вонючее.

Наконец-то хоть один нормальный человек.

– Это Мушка на улице нашла, – выдавливает из себя Крис.

– Не на улице! – вопит Мушка. – А в песочнице! Где дом тёти Веры!

– Маруся, – картинно удивляется Мария Андреевна. – Ты пригласила Кристину к тёте Вере в гости?

– Нет! Это она меня отвела! В тёти-Верин двор.

Мария Андреевна царственно оборачивается к Крис и смотрит на неё с кинематографическим удивлением. Типа: «Эта замарашка и есть наша новая принцесса? Не ожидала, право, не ожидала».

– Я вижу, – говорит она, – у вас была насыщенная событиями прогулка.

– Да выбросить эту штуку на помойку, и всё, – бросает отец. – Мушка, тебе деда мороза хочется? К Новому году? Я тебе куплю хорошего, не такого. Который песенки поёт.

Рано ещё, пап. Их только через месяц в магазины завезут.

– Кого выбросить? – орёт Мушка, наполняя сердце Крис злобной радостью: не только ей одной страдать от Мушкиных закидонов. – Живого? Он живой же! Живой! Вы злые, злые, нехорошие!

– Серёжик, не бушуй, – конфетит Мария Андреевна. – Запах со временем выветривается. Поселим деда на балконе пока. Да, Маруся, на балконе. Он же Дед Мороз, не замёрзнет. А там посмотрим.

И под Мушкино бурчание, под отцово несмелое недоумение, под оторопелое молчание Крис плесневелого дедика уносят на балкон. Куда, на минуточку, можно пройти только через комнату Крис. Ну, через их с Мушкой. Это у Ника отдельная комната. Потому что он мальчик. А Крис – девочка и поэтому живёт вместе с чёртовой Мушкой, не с Ником же Мушке в одном помещении ночевать. А третью комнату делят отец и Мария Андреевна.

Ту самую, которую когда-то делили отец и мать Крис и Ника.

А, чтоб вас всех.

– У меня уроки ещё, – бурчит Крис выходящей с балкона Марии Андреевне.

– Конечно, Кристиночка. Учиться – это очень важно. А я пока заберу Марусю посмотреть мультфильмы.

Да забери ты куда-нибудь уже свою Марусю насовсем. И сама туда же заберись.

Крис в кои-то веки одна в своей комнате.

Крис делает то, что позволяет себе делать только в крайних случаях – когда совсем паршиво. Открывает нижний ящик письменного стола – тот, в который никто больше не заглядывает. Потому что нельзя. Потому что это её, Крис, условие.

И ключ от этого ящика есть только у Крис.

Там, в ящике, спит она. Неправдоподобно, невозможно красивая куколка с узкой талией (какой никогда не будет у Крис), с высокой грудью (смотри пункт первый), с длинными тонкими ногами, огромными глазами и роскошными каштановыми волосами (там же смотри, если ещё непонятно).

Такая же красивая, как мама. Какой была мама, когда была жива.

Кукла из маминого детства, которая раньше хранилась у бабушки, а теперь хранится у Крис.

– Мам, – говорит Крис куколке. – Я ему не нравлюсь, вот вообще. Но это нормально, это ничего. Но хоть бы не ржал надо мной! Хоть бы не смеялся! Это уже было бы хорошо. Как будто бы я для него – человек. Мам. Я некрасивая, я знаю. Мне всё равно. Но хоть бы понимал кто. Хоть кто бы, мам. А то отец – привёл её, слушает её, слушается. Мушка эта. Ну да, ну ребёнок, но блин! Ник вообще как чужой, ему пофиг, брат, не брат. Мам, я не могу больше, честно. Мам, сделай что-нибудь. А то я отсюда сдохну. А чего, зато тебя увижу, есть ты или нет.

Мамочка. Я уже взрослая, большая. И всё равно мне тебя не хватает.

Мама. Мама. Пусть ты у меня будешь. А они все – пофиг.

Никому не говори, мам.

Не говори никому.