Read the book: «Агнесса. Тайна сердца. Книга первая»

Глава первая

Большинство людей, которым известна моя история, говорили, что я совершила большую глупость, сама разрушила свою жизнь и жизнь своих близких. Узнать, изменилась я или нет, они смогут, прочитав эту книгу.

Агнесса Митчелл

Дорогие новые читатели! Пожалуйста, обязательно прочитайте краткую (!) предысторию романа https://litnet.com/shrt/PFnX

С некоторых пор Агнессе стало трудно вставать по утрам. Она поджимала колени к груди и лежала, как лежала когда-то в материнской утробе. В настоящем мать оставалась для нее чужой, но тогда, соединенные пуповиной, они составляли единое целое. И порой она грезила о невозможном: вернуться туда, чтобы родиться заново и начать все сначала. Агнесса знала, что когда она поднимется, повседневные дела постепенно вернут ее в привычную колею. Но первый шаг, отрывавший ее от спасительного забвения, был мучителен. Она ощущала боль в районе солнечного сплетения, скорее не физическую, а душевную, которая бывает страшнее телесных терзаний.

В другой комнате почти в то же время каждое утро просыпался ребенок, вылезал из постели и подходил к окну. Кроме ненастных дней, там, за озером, на горизонте словно загорались сотни свечей. Мальчик понимал, что в эти минуты в мире происходит что-то очень важное. Окрестности заливал магический свет, его стрелы пронзали облака, и было трудно не ощутить волшебное и великое единение со всем, что существует на свете, почувствовать, что видишь таинственные врата, вход туда, где ты никогда не бывал и, возможно, не побываешь.

Ребенок коснулся рукой стекла и тут же отдернул пальцы: в это время года рассветы уже были холодными. Тогда он решил спуститься вниз, туда, где топилась печь и было тепло. На плите в кастрюле булькала овсянка. Терри вынимала из печи пирог.

— Проснулся? — не оборачиваясь, произнесла она. — Иди умойся и садись, сейчас позавтракаешь.

Терри редко улыбалась, чаще была строга, но мальчик знал, что она добрая.

Раскрасневшийся от холодной воды, он неловко присел к столу, на который минутой позже женщина водрузила пирог и приготовилась украшать его цукатами. Когда она поставила перед ребенком тарелку с овсянкой, он сказал:

— Я хочу пирога.

Терри подняла глаза.

— Нет, Джек. Не сейчас. Вечером.

— Почему?

В последнее время мальчик все чаще задавал этот вопрос и далеко не всегда вслух. Он знал, что получит пирог, дело было не в этом: он хотел попробовать его первым. Но так никогда не бывало. Ему давали кусок или два-три — сколько захочет, но только после того, как пирог попробует другой мальчик, тот, с кем ему не разрешалось ни видеться, ни разговаривать.

— Потому что нельзя есть прежде, чем не поедят гости.

Гости. Это всегда были мужчина, тот самый мальчик и Джессика. Когда Джессика приезжала одна, она не была гостьей, она становилась его сестрой: читала ему книжки, гуляла с ним в саду, шутила и смеялась, учила его рисовать. Но в эти дни, хотя она и поднималась в комнату, где он терпеливо сидел один, она тоже принадлежала другому миру. И мама, прижимавшая его к себе после того, как они уедут, думала не о нем, а о том мальчике. Чувствуя это, Джек поневоле ощущал себя покинутым и ущербным. В эти дни его мама, Агнесса, всегда была возбужденной и нервной, тогда как в иное время он видел ее другой — задумчивой, грустновато-спокойной. И Джек твердо решил, что сегодня уйдет, куда угодно, но уйдет, не останется в своей комнате в компании игрушек, которые в те минуты казались ему неживыми.

Он покорно и молча съел овсянку. Никто не знал, о чем он думает, точно так же, как никто не станет за ним следить, когда прибудут пресловутые «гости». Зашуршало платье — на кухню вошла мама. У нее был светлый взгляд и вместе с тем лицо уставшего, смирившегося с судьбой человека.

— Доброе утро, милый!

Она легко, почти невесомо коснулась рукой его головы, и то была нежная ласка. Джек был еще слишком мал, чтобы понять, что того мальчика мама не приветствует так по утрам, а поэтому в чем-то главном обделен именно тот, другой, а не он.

Одним из жестких условий, поставленных Орвилом Лембом, было следующее: дети не должны общаться. Он отказывался принимать тот факт, что Джерри и Джек — единоутробные братья. И вот уже семь лет Агнесса терпела эту пытку. Орвил привозил их общего сына раз в неделю, но Джессика могла приезжать чаще и даже оставаться ночевать. И все-таки ее дом тоже был там, а не здесь.

Все, и мать Агнессы, Аманда Митчелл, и Терри, считали, что если бы она не родила третьего ребенка, Орвил давно бы ее простил. «Преступно рожденное дитя» — она слышала и такие слова, и это было гораздо хуже, чем «дитя, рожденное от преступника». И в глубине души Агнесса не хотела становиться «прощенным изгоем». Но все же она пошла бы на это, только ради Джерри, только ради него.

Несмотря на то, что он так и не вступил во второй брак, что в его жизни была только одна любимая женщина, Орвил не желал ни прощать Агнессу, ни видеть и тем более признавать ребенка, рожденного от соперника. И неважно, что этот соперник вот уже восемь лет как был мертв. Хотя тело так и не нашли, никто не сомневался, что он погиб. У него не было могилы, и иногда Агнесса думала о том, что Джек (отец Джека-младшего) никогда не имел настоящего дома при жизни, и ему не довелось обрести его даже после смерти. Что стало с его душой, оставалось только догадываться. «Однажды я взял в плен твою душу и уже не отпущу», — сказал он когда-то, и она запомнила эти слова. Но он не был дьяволом, он всегда оставался человеком, пусть оступившимся и в чем-то заблудшим. Агнесса никогда не молилась за него, и он ни разу не пришел к ней во сне. Возможно, как и Орвил, он тоже не мог ее за что-то простить, но вот только с ним она уже не имела возможности ничего исправить.

Иногда ей было больно смотреть на Джессику, которая многое унаследовала от внешности своего отца. Тогда как Джек-младший был похож на него разве только чуть-чуть. У мальчика были ее каштановые волосы, прозрачные зеленые глаза в темной окантовке ресниц, тонкий овал лица и… неуловимая с первого взгляда внутренняя ранимость.

Старший Джек не был столь плохим, каким его представляли окружающие, точно так же, как Орвил оказался вовсе не таким всепрощающим, как о нем думали. «Благородный мистер Лемб» — часто говорили о нем люди. Он и был благородным, только именно это возвышающее его благородство, как иногда казалось Агнессе, не давало ему снизойти до некоторых вещей. Все действия бывшего мужа были сознательными и целенаправленными. Он не наказывал ее, он делал то, что считал нужным делать, думая в основном о тех, кто жил в его доме. О ее детях.

Очнувшись от задумчивости, Агнесса взяла с блюдца кофейную чашку, но тут же поняла, что слишком взвинчена, чтобы сделать хотя бы несколько глотков. А присутствие настороженно следящего за ней сына только усугубляло ее состояние.

— Пойду к себе, надо кое-что доделать, — отрывисто произнесла она.

Мальчик тихонько вздохнул. В дни, подобные этому, мать почти не обращала на него внимания, ее мысли витали где-то далеко, и он оказывался предоставленным самому себе.

В своей спальне Агнесса села на кровать и провела руками по волосам, которые без того были гладко причесаны. Женщина знала: спустя несколько минут одиночества ей станет лучше. Этот дом был подобен кокону, защищавшему и вместе с тем ограждавшему ее от действительности. Семь лет прошли словно в застывшем времени, и только дети, которые росли и менялись (и вместе с этим ширилась трагедия, становились непредсказуемыми ее последствия), давали ощутить и понять, что жизнь никогда не стоит на месте.

Менялась мода — она не обращала на это внимания и редко покупала новые платья. Агнесса ни с кем не общалась, она жила в замкнутом мире, жила с младшим сыном и Терри и — от одного до следующего посещения ее дома Орвилом, Джерри и Джессикой.

Однажды Терри, бывшая служанка ее матери, прежде, как и другие, осуждавшая Агнессу, снова приехала к своей барышне, как всегда ее называла, да так и осталась. Она была немолода и одинока, она помогала Агнессе растить Джека, и та больше не услышала от нее ни слова осуждения и видела только поддержку и помощь. Все эти годы в доме обитали две женщины, мальчик, да еще был приходящий ночной сторож, а при необходимости появлялся садовник.

Агнесса знала, что когда за оградой раздастся шорох колес и стук конских копыт, черты ее лица оживут, в глазах вспыхнет свет, а в груди разольется тепло, но ей всегда было трудно пережить несколько часов между утром и полуднем, когда обычно приезжали дети и ее бывший муж.

Около шести лет назад Орвил привез ей документы о разводе, и она подписала их, почти не читая. Хотя их церковный брак оставался в силе, к священникам Орвил не обращался. Бывший муж назначил Агнессе весьма приличное содержание и сделал ее дочь Джессику своей полноправной наследницей. Но ее младшего сына не желал даже видеть и никогда не заговаривал о нем. Агнесса старалась соблюдать правила и, пожалуй, привыкла бы, приспособилась, если бы не Джерри, сын, рожденный ею от Орвила. Ему исполнилось одиннадцать лет, и она не хотела иметь от него секретов. Она желала, чтобы он принимал и любил ее такой, какова она есть, но едва ли это было возможно. Агнесса не знала, что говорил о ней детям Орвил. Даже если и ничего плохого, до них, безусловно, долетали какие-то слухи, неосторожно произнесенные окружающими слова. Да и слуги в доме Орвила наверняка судачили о ней на кухне. Единственной, с кем Агнесса могла поговорить начистоту (кроме Терри), была шестнадцатилетняя Джессика, но дочь вступила в пору сложного возраста, прихода взросления, возможно, первой любви, и женщине не хотелось нагружать ее своими проблемами.

Пока она в сотый раз думала одну и ту же думу и переживала одни и те же чувства, Джек уныло слонялся по кухне, бесцельно трогая, а то и роняя предметы, пока Терри не промолвила, хотя и досадливо, но с долей ласки:

— Погулял бы ты во дворе!

Мальчик послушно вышел за дверь. Он редко возражал взрослым, а со сверстниками ему и вовсе не доводилось общаться. Словно оберегая от чего-то, мать почти никуда его не брала, а может, ей было стыдно показывать его людям. К счастью, в силу возраста он пока не задумывался ни о том, ни о другом.

Внезапно Джека посетила мысль, а вернее сказать, навязчивое желание пойти к озеру. В то время как другой мальчик станет называть его маму мамой, он, наконец, попадет в то волшебное место, где еще никогда не бывал. Он пойдет на озеро, туда, где каждое утро некто невидимый медленно зажигает небесные огни, а вечером столь же неспешно их гасит. Возможно, этим кем-то был тот, кто дает ответы на все вопросы.

Глава вторая

Выйдя за калитку, которая была открыта, вероятно, в ожидании гостей, Джек побежал. Потом быстро пошел по тропинке мимо пожухлой травы, кустов с уныло облетавшими листьями, но при этом тревожно яркими ягодами. На берегу озера его охватило не то чтобы разочарование, а скорее недоумение. Краски оказались тусклыми, над водой стелилось скрывавшее горизонт марево, песок был усеян торчащими неприглядными и пугающе странными корягами. Воздух пах сыростью и чем-то неприятным. Кажется, водорослями. Джек стоял, сжавшись от ветра, задувавшего под его легкую курточку, однако не хотел уходить. Он словно бросал кому-то вызов, тогда как облака текли и текли в одну сторону, заслоняя пространство и поневоле увлекая его взгляд за собой. Он казался очень маленьким и очень одиноким на этом огромном пустынном берегу.

Джек не знал, сколько прошло времени, когда вдруг услышал за спиной голоса:

— Ты кто такой и что здесь делаешь?

Он повернулся. На него смотрели мальчишки, их было шестеро, все старше и выше него. Почти каждый держал в руках палку, на лицах застыли усмешки, а их одежда была далеко не такой чистой и аккуратной, как на нем.

— Я сейчас уйду, — прошептал он.

Мальчишки захохотали.

— А кто даст тебе уйти просто так? У тебя мелочь есть?

— Что?

— Ну деньги?

— Нет…

— Тогда мы бросим тебя в воду. Плавать-то ты наверняка не умеешь!

Джек ощутил себя опустошенным, растерянным и очень слабым. Он понимал, что бесполезно кричать и плакать. Кроме него и этих мальчиков здесь никого нет. Между тем страх поднимался откуда-то изнутри, разливался по телу, заставляя его предательски дрожать. Он не представлял, что значит драться, давать отпор. Дома его не наказывали и не ругали, лишь иногда слегка журили, а с другими людьми он не общался. И теперь чья-то грубая воля, как нечто чужеродное, вторгалась в его душу, оставляя там черные следы. Один из мальчишек схватил Джека за рукав и резко дернул.

— Давай, лезь в воду!

Ребенок ощутил себя на краю гибели. Он впервые почувствовал, что означает впасть в безысходность.

— Для начала сами попробуйте эту водичку! Если не хотите, я вам помогу.

Этого никто возгласа не ждал. Из-за кустов вышел человек, мужчина, и направился к ним. Выражение его лица было жестким. В руках он ничего не держал, но едва ли что-то могло понадобиться, чтобы разогнать стайку мальчишек. Их в самом деле как ветром сдуло. Только Джек продолжал стоять, не двигаясь, так, будто его ноги вросли в песок.

— Не бойся, — сказал мужчина и спросил: — Ты заблудился?

Мальчик покачал головой.

— Ты пришел сюда один? — нервно оглядываясь, поинтересовался мужчина.

— Да.

— А твои родные знают, где ты?

— Нет, — наивно признался мальчик.

Человек подошел ближе. Он постарался улыбнуться.

— Как тебя зовут?

— Джек.

Мужчина вздрогнул, на мгновение закрыл глаза и сделал глубокий вдох.

— А меня Рэндалл. Рэн. Давай я тебя провожу, а то вдруг те шалопаи поджидают тебя где-нибудь по дороге. Ты говоришь, что знаешь, куда идти?

Ребенок кивнул, а потом сказал:

— Это недалеко.

Мужчина не сделал попытки взять мальчика за руку, а просто пошел рядом.

— С чего тебе вздумалось пойти на озеро?

— Потому что я никогда здесь не был.

— Не был на озере, хотя твой дом стоит рядом? — удивился незнакомец, и Джек подумал о том, что иногда то, что находится близко, невозможно достать. Он ответил уклончиво:

— Обычно я гуляю в саду.

— А с кем ты живешь?

— С мамой и с Терри.

— Кем тебе приходится Терри?

— Не знаю, — растерянно ответил Джек, потому что никогда не задавался таким вопросом.

— А братья и сестры у тебя есть?

— Есть сестра, ее зовут Джессика.

— Ты не сказал, что она живет с вами.

— Я не знаю, где она живет, я там не бывал, — промолвил мальчик и на всякий случай добавил: — Но она приезжает к нам.

— Ты с кем-нибудь дружишь?

— Нет.

— Почему?

Джек пожал плечами. Мужчина остановился, потом присел перед ребенком на корточки и заглянул в его глаза, в коих застыло непонимание и какая-то странная печаль.

— Тогда надо завести собаку.

Мальчик сжал губы. Это было его желанием, его давней мечтой. Ему понравилось, что незнакомец так хорошо угадал его мысли, и он проникся к нему невольным доверием.

— Мама против.

— Почему?

— Она говорит, у нее была любимая собака, и ей не хочется заводить другую.

— Та собака умерла?

— Да.

По лицу незнакомца скользнула тень.

— Давно?

— Когда я был маленьким. Я ее не помню. Мне мама рассказывала.

— Тогда все понятно. И все-таки это был пес твоей мамы, а ты вправе завести своего. На лесопилке, где я работаю, есть собаки: месяца два назад у одной из них родилось пять щенков. Ты можешь выбрать любого.

Джек замер. Он представил маленькое теплое бархатистое тельце, шелковистые уши, блестящие глаза. И даже не только представил — он почувствовал это и едва не задохнулся от восторга. Сила притяжения между ребенком и взрослым мгновенно выросла.

— А если мама не позволит?

— Когда ты принесешь щенка домой, она не сможет его выбросить. А если такое все же случится, я заберу его обратно. Только заранее ничего ей не говори.

— А так можно?

Человек, назвавший себя Рэндаллом, вновь улыбнулся, хотя не улыбался уже давно. С каждой фразой он становился все более раскованным.

— А ты попробуй! Приходи завтра к озеру. Или в любой другой день, когда сумеешь незаметно уйти из дома. Я буду тебя ждать. Я смогу приходить, потому что работаю по ночам. Придешь?

Джек не знал, что ответить, поэтому промолчал. Ему было нужно подумать.

— Что вы делаете на лесопилке?

— Слежу, чтобы ничего не украли.

— И у вас есть оружие?

— Конечно.

Поднявшись на ноги, Рэндалл вынул револьвер и показал мальчику. У того загорелись глаза, он прикусил губу и протянул руку.

— Не сейчас, — мягко произнес мужчина. — Он заряжен.

— А вы из него стреляли?

По лицу Рэндалла вновь пробежала тень.

— Нет, — сказал он и добавил: — То есть иногда я просто упражняюсь, чтобы не утратить меткость.

Скрытый смысл этого ответа, по-видимому, был таков: он не стрелял в людей, чего мальчик, разумеется, не уловил. Когда они дошли до поворота, с которого был виден дом, где жил ребенок, мужчина остановился.

— Дальше я не пойду. Так ты придешь завтра, Джек? — В его голосе звучали какие-то странные интонации, особенно когда он произнес имя, но мальчик этого не заметил.

— Я… я не знаю, — растерянно ответил он.

— Я буду ждать, — тихо и в то же время настойчиво повторил мужчина.

Он долго смотрел вслед удаляющемуся ребенку, о чем-то напряженно размышляя, потом повернулся и пошел назад, чтобы вернутся другой дорогой, не проходя мимо дома, в котором обитал Джек, его мать и еще одна женщина, то ли служанка, то ли просто добрый друг этой маленькой семьи.

Глава третья

Ребенок не успел вернуться до приезда «гостей»: у ворот стоял экипаж, и с его подножки спускались мужчина и мальчик. И почему-то с ними не было Джессики. Меньше всего на свете Джек желал встретиться с ними. Он попятился, потом повернул назад и, обогнув ограду, очутился возле задней калитки. Она была заперта, но он перелез через нее и кинулся во двор, надеясь незаметно прошмыгнуть в дом. Однако везение было не на его стороне: прямо у крыльца он столкнулся с другим мальчиком, причем того обнимала мама, обнимала самозабвенно, с любовью. Мужчина просто стоял и глядел на них с непонятным выражением лица. Джека увидели все трое. И тот мальчик посмотрел на него не то чтобы враждебно, но так, как смотрят на какого-то неведомого зверька.

— Агнесса, мы договаривались, — ровным тоном произнес мужчина.

— Что ты тут делаешь? Пожалуйста, поднимись к себе, — строго сказала мама, и Джек вновь почувствовал себя потерянным и чужим. А еще — никому не нужным.

Он бросился в дом, а поэтому не увидел, как в глазах матери блеснули слезы.

— Почему Джесси не приехала? — спросила она Орвила.

— Отправилась на пикник с подругами, — непринужденно произнес тот, а потом добавил: — Она обещала навестить тебя завтра.

Агнесса ощутила укол в сердце. Дочь предпочла встречу с подругами свиданию с ней и с младшим братом. Женщина подняла голову немного выше, и в ее взоре промелькнули независимость и достоинство. Пусть Джессика делает так, как лучше для нее. Она почти взрослая, к тому же в свое время ей довелось пережить и понять не по возрасту много.

Орвил прошел в дом вслед за сыном и бывшей женой. После развода он так никого и не встретил, не полюбил. Выстраивая жизнь словно по какой-то схеме, он понимал, что поступает не совсем правильно, но человек не всегда волен над своими чувствами и поступками. Иногда Орвилу чудилось, будто он оградил свою душу терновником, который не защищает, а только ранит колючками, но не мог ничего поделать. Он вспомнил, как недавно Джессика как бы между прочим обмолвилась: «Все идет к тому, что Джеральд и Джек возненавидят друг друга и станут делить мою мать, как ее когда-то делили ты и он». Джесс была умной. И очень прямой. Он уважал ее за это. И безоглядно любил, как любил бы родную дочь. Просто так, ни за что. Потому что она — это она.

— Ты будешь кофе, Орвил? — спросила Агнесса.

— Да, пожалуй.

— Сейчас Терри подаст.

Коротко поклонившись, та вышла из комнаты. Несмотря на уговоры Агнессы, она никогда не садилась с ними за стол и предпочитала скрываться на кухне.

— Терри испекла твой любимый пирог, — сообщила женщина сыну.

— О, здорово! А представляешь, мама, папа купил мне щенка! — возбужденно произнес Джерри.

Он на время позабыл о другом мальчике, который почти никогда не показывался ему на глаза. Сейчас тот был для Джерри просто досадной помехой на заднем плане его жизни. Агнесса улыбнулась, но, как показалось Орвилу, через силу.

— Породистого?

— Да, фоксхаунда. Джесс тоже была рада.

— Хотя она все еще тоскует по Керби, — вставил Орвил, вспомнив преданного пса, который был с Агнессой и Джессикой, пока не умер от старости.

— Некоторые потери невосполнимы.

Уголок рта Орвила дернулся.

— Я тебя понимаю.

Агнесса проигнорировала его слова. Она говорила с сыном, расспрашивала его о школьных успехах, о друзьях и детских делах. Она знала, что хотя в доме Орвила ему хватает и любви, и внимания, и заботы, не достает ее самой, то есть матери. То же самое можно было сказать и о Джессике. Но дочь понимала причины, а Джерри о них не догадывался. Сколько он ни пытался расспросить об этом отца, мать или сестру, те всякий раз уходили от ответа.

Через некоторое время Орвил выразительно посмотрел на часы.

— Я бы хотела с тобой поговорить, — сказала Агнесса, вставая из-за стола и быстро взглянув на бывшего мужа, а потом ласково обратилась к сыну: — Иди на кухню, поболтай с Терри.

Агнесса и Орвил прошли в соседнюю комнату, и женщина плотно прикрыла дверь. Мужчина молча ждал. Он выглядел таким, как и всегда. Собранным, уверенным, спокойным. Но Агнесса заметила, что в его облике сквозит усталость. Наверное, он получал от жизни куда меньше радости, чем хотел, ожидал и заслуживал.

— Не буду ходить вокруг да около: я намерена отказаться от содержания. Хватит. Пришла пора жить самостоятельно.

Если Орвил и удивился, то не подал виду.

— Не самая лучшая идея, Агнесса. Откуда ты будешь брать деньги?

— Я пойду работать.

Выражение его лица оставалось непроницаемым, но Агнесса знала, о чем думал Орвил. Из-за слухов, которые ходили о ней в городе, слухов о том, что она изменила своему благородному и порядочному мужу непонятно с кем, да еще родила ребенка от любовника, за что была навсегда изгнана из дома, ее никогда не пустят ни на один порог. Да и сам Орвил Лемб не позволит бывшей жене устроиться на какую бы то ни было работу. Потому что это ударит и по его репутации. Таким было общество, к которому он принадлежал и правилам которого был вынужден следовать.

Агнесса прошлась по комнате, потом остановилась, и ее зеленые глаза блеснули. Платье на ней тоже было зеленым, лиф украшала вышивка, наложенная на ткань более темного цвета. Орвил сразу заметил это, потому что он замечал все и всегда. Оделась ли Агнесса так именно к его приезду? Он понимал, что эти еженедельные визиты для нее, с одной стороны, мучительны, а с другой — долгожданны. Но ждала ли она его или только Джерри, он не знал.

— Говоря о работе, я имею в виду не твой круг. И даже не этот город. Я уеду отсюда и поселюсь в другом месте.

— Ты хочешь для того своего сына тяжкой доли?

Агнесса пристально посмотрела ему в глаза.

— А она будет легкой здесь, где никогда и нигде не признают?

Орвил молчал. Этот ребенок всегда был для него бельмом на глазу. Агнесса вспомнила, как несколько лет назад, когда его обида была еще очень свежа и напоминала кровавую рану, он бросил ей в лицо:

— Ты назвала его так, чтобы поиздеваться надо мной? Я должен слышать это имя из твоих уст всю свою жизнь?!

— Это был просто порыв.

Она увидела, как Орвил сжал кулаки, а потом произнес, пожалуй, самые резкие в своей жизни слова:

— Не многовато ли порывов, Агнесса?! Ты же не просто спала со своим Джеком — вы кувыркались в постели! Ладно он, для которого не существовало ни капли морали. Но тебя я считал другой.

Тогда она прорыдала почти всю ночь, но сейчас, вспомнив эти, будто хлещущие по лицу фразы, лишь слегка поморщилась.

— Мне надоело ощущать себя зависимой.

Орвил пожал плечами.

— Тебе прекрасно известно, что я не бедный человек, к тому же не требую от тебя никакого отчета.

— Я не могу всю жизнь нести на себе груз вины. Я желаю отпустить все это и жить дальше.

— Я тоже этого хочу, — искренне произнес Орвил, посмотрел ей в глаза, и Агнесса вдруг ощутила волну полузабытого тепла.

Что это было? Крохотный шажок к примирению? Через семь лет?

— Отказ от содержания ничем тебе не поможет, — добавил мужчина. — Зачем наказывать себя нищетой? Ладно, нам пора домой.

Он снова закрылся, но луч все же блеснул: женщина это почувствовала. Она слишком хорошо помнила его былые восхищенные взгляды, его безмерную и вместе с тем такую нежную, оберегающую от всех несчастий любовь.

Пока Джерри разговаривал с Терри, а Агнесса — с Орвилом, Джек-младший угрюмо сидел в своей комнате. Какое-то время назад он тихонько выходил, чтобы притаиться на лестнице и подслушать, о чем говорят внизу, как делал уже не раз. Джек слышал про щенка, и его грызла обида. Судя по всему, другой мальчик получал все, что хотел! Он жил в каком-то несравненно большем, открытом и обеспеченном мире. Подумав об этом, Джек громко крикнул в пространство:

— У меня тоже будет собака!

В этот миг он решил, что непременно встретится с незнакомцем, и это станет его тайной. Он никогда не убегал из дома — его никто не хватится. Мать и Терри подумают, что он играет в саду или в одной из комнат. Комнат было несколько, и далеко не все из них выглядели жилыми, да и в остальных не было ни подушечек, ни салфеточек, ни статуэток. Агнесса не испытывала ни малейшего желания украшать этот дом, тогда как в особняке Орвила осталось много любовно устроенных ею уютных уголков, и ее бывший муж ничего там не трогал и не менял.

Пока мужчина и другой мальчик шли по двору к воротам, Джек наблюдал за ними из-за занавески. Теперь до следующей недели время вновь потечет так, как текло без них. Хотя нет. Он надеялся, что с завтрашнего дня в его жизнь войдет приключение. Уже сейчас он ощущал себя намного самостоятельнее и сильнее. Джек решил, что не станет есть пирог, даже если начнут уговаривать и заставлять. Пусть лучше засохнет, чем пробовать его после того, как им уже угостили другого мальчишку!

Между тем, когда Орвил и Джерри сели в экипаж, сын вновь спросил у отца:

— Почему мама не может жить с нами? В этом виноват тот мальчик? Джек?

— Другой Джек, не этот, — тихо сказал Орвил, обращаясь скорее к самому себе.

Если бы он захотел все вернуть, смог бы переступить через себя или нет? В отличие от Джека, отца Джека-младшего, которого тот так и не увидел, у него был главный козырь. Жизнь. Иногда Орвил думал о том, что осталось от соперника: скелет на дне океана? Или раздувшийся труп вынесло где-то за много миль на тот берег, где безвестное тело похоронили в безымянной могиле? Иногда Орвилу чудилось, будто тень Джека бродит где-то рядом. Что он торжествующе смотрит из глубин Преисподней, куда, должно быть, угодил, и смеется над ним: «Человек не может исчезнуть так, чтобы после него ничего не осталось. Моя смерть ничего тебе не дала. Все равно по-настоящему Агнесса принадлежит только мне. Потому что любовь, рожденная вопреки здравому смыслу, роковое чувство, которое порой не возвышает, а разрушает и губит, — самое сильное на свете. Истинная любовь — это когда сходят с ума, а не когда считают, что все происходит, как надо».