Read the book: «Не умею читать тишину»
Глава 1. «Привет)»
Я смотрю на экран собственного телефона и не могу поверить своим глазам. « Привет»? Он сейчас серьезно? Кто вообще в 21 веке так знакомится? И самый главный вопрос: а что принято отвечать на такие сообщения? Тоже «привет»? Ну да. Давай будем здороваться по кругу и спрашивать друг у друга как дела. Это же так увлекательно и сразу видно, насколько богат наш внутренний мир.
Тяжело вздыхаю. Передо мной стоит очень тяжелый выбор: проигнорировать это сообщение или все-таки что-то придумать, дать ему возможность зацепиться хоть за что-нибудь и продолжить диалог. Грубо говоря, дать ему еще один шанс проявиться. Все же делаю вывод, что мне сейчас слишком скучно. Времени свободного ужасно много, а развлечений слишком мало. Вдруг из этого диалога что-то интересное да получится.
Знала бы я тогда, что именно из этого всего выйдет…
Пальцы быстро стучат ответ:
«Доброго утра тебе, человек незнакомый))»
Откладываю телефон на прикроватную тумбу и практически сразу же забываю о таком странном способе знакомства.
Просыпаюсь окончательно только после третьей чашки кофе. Первые две уходят на то, чтобы вспомнить, как меня зовут и почему я вообще работаю удалённо, если мне всё равно приходится вставать.
Дальше по плану — работа. Только открываю ноутбук, как на почте уже висит новое письмо от любимого заказчика.
Тема: «Правки (срочно!!!)».
Я открываю его с лицом человека, который заранее знает, что сейчас будет больно.
«Добрый день, Ника! Логотип отличный, но хотелось бы как-то поживее. И чтобы было серьёзно, но не скучно. Можно сделать красивее?»
Красивее. Я смотрю на слово «красивее» так долго, что оно перестаёт быть словом. Три недели назад этот же человек просил «минимализм». Потом «чуть больше деталей». Теперь «красивее». Если я сделаю логотип в виде кота с галстуком, он, наверное, тоже скажет, что почти то, только поживее.
Пишу коротко, с каменным лицом: «Конечно, посмотрю, что можно улучшить))». Очень хочется хлопнуть крышкой ноутбука после отправки. Но нельзя. У меня еще три проекта на очереди и одно собеседование. Еще один вздох. Тяжелый, будто снимаюсь в драме.
Телефон звонит. «Мамочка». Смотрю на экран и мысленно проигрываю возможные варианты разговора. Вариант первый: у неё что-то случилось. Вариант второй: у неё ничего не случилось, но она проверяет, жива ли я, потому что я не звонила со вторника. Второй вариант в шестидесяти случаях из ста.
— Привет, мам.
— Ничего себе, ты умеешь поднимать трубку?
Ворчит. А чего я еще ждала?
— Мам, я работаю. Я же говорила.
— Работает она. Я тоже работала, и ничего, находила время позвонить матери. Ты вообще ела? Так, подожди, не отвечай, у меня плита, я потом спрошу. Слушай, ты не представляешь, что вчера было. Тётя Галя, которая с третьего этажа, помнишь, у неё ещё внук такой упитанный, но милый мальчик, вот. Так она встретила меня у подъезда и начала рассказывать, что у Людки, ну, у той, у которой дочка на врача учится, ремонт затеяли. И знаешь, сколько они заплатили за плитку?
— Не знаю, мам.
— Вот и я сказала: не знаю! А она мне: «Три тысячи за метр!» Три тысячи, Ника! За плитку! Я ей говорю, Галь, у нас в ванной плитка ещё с девяносто восьмого года, и ничего, стоит. А она…
Я перекладываю телефон на плечо и открываю ноутбук. Это совершенно нормально. Мама может говорить сорок минут без пауз, и от меня на этом фронте требуется только вовремя вставлять «ого», «да ты что» и «ну это она зря». Один раз я целый звонок промолчала, а потом она сказала, что это был один из самых содержательных разговоров в её жизни.
— …и главное, что я ей ответила, — продолжает мама, — я сказала: «Галь, дело не в плитке, дело в уважении». Не знаю, к чему я это сказала, но она замолчала. Представляешь?
— Ого.
— Вот именно. Ладно, а у тебя как? Тьфу, подожди, у меня там что-то убегает.
Слышу, как грохает крышка, и невольно улыбаюсь. Открываю письмо от заказчика ещё раз. «Красивее». Красивее, чем что? Красивее, чем жизнь?
— Так. Всё. Это был суп. Суп жив. Так что я говорила? Ты в воскресенье придёшь?
— Приду.
— Хорошо, пирог будет, с яблоками, твой любимый. Соня тоже придёт, она с этим своим новым, ну, с тем, которого мы ещё не видели. Мне, правда, кажется, что он какой-то скользкий, но я ничего не говорю. Я вообще ничего не говорю, ты же знаешь. А то потом скажут, что мать лезет.
Она лезет. Она всегда лезет, и в этом половина её любви.
— Мам.
— Что?
— Ничего. Я просто…
Хотела сказать что-то про сегодняшнее утро. Про «Привет)», про странного человека, про то, что мне почему-то интересно. Но слова застревают где-то на полпути, и я просто слушаю, как мама гремит чем-то на кухне.
— Что «просто»?
— Просто люблю тебя.
Пауза. Это удивительно: мама не говорит секунд пять.
— Ты там не заболела? — настороженно спрашивает она. — Одевайся теплее, там холодает. Ладно, всё, мне надо доготовить суп. Целую.
Гудки. Я смотрю на погасший экран и понимаю, что про сообщение я ей так ничего и не рассказала. Не потому, что нельзя. Просто с мамой разговор всегда идёт о другом, и в нём некому и негде спросить: «А у тебя там что?»
После разговора я ещё минуту сижу и смотрю в потолок. Потом экран загорается. Приходит ответ, спустя полдня, как будто так и надо:
«Доброе утро? Уже вообще-то день».
Ну надо же. Проснулся.
Беру телефон и начинаю печатать: «Ну вообще-то у меня утро начинается, когда я допиваю кофе». Стираю. Слишком длинно. Пишу: «У творческих людей время относительно». Стираю. Слишком самодовольно. Пальцы зависают над клавиатурой, и я понимаю, что смотрю в экран уже довольно долго и до сих пор не имею понятия, что ответить.
Отвлекаюсь на дверь, которая открывается без стука, потому что у моей сестры понятие «стучаться» отсутствует как класс. Соня проскальзывает внутрь с шуршащим пакетом.
— Привет, я мимо проходила, купила нам чипсы.
— Угу.
— Ты чего зависла?
— Я не зависла. Я работаю.
Она садится на край кровати, вскрывает пачку и косится на мой телефон.
— Кто это?
— Никто.
Говорю это слишком быстро и тут же блокирую экран, так и не придумав ничего оригинального в ответ. Она поднимает бровь, но молча протягивает мне чипсы. Я беру горсть, хотя не хочу.
— Никто так никто, — пожимает плечами и включает на моём ноутбуке какое-то видео про человека, который восемь часов пытается собрать шкаф из ИКЕА. Он ругается на инструкцию, на шурупы и на судьбу. Я смотрю на экран и не слышу ни слова. Телефон лежит под ладонью, и я чувствую, как он нагревается. Или мне только кажется.
— Хочешь чай? — спрашивает Соня, не отрываясь от шкафа.
— Нет.
— А я хочу. Сиди, я сама.
Она встаёт, прихватывает пачку чипсов (мою же, между прочим, купленную на мои же деньги, в смысле на её, но суть та же) и уходит на кухню. Хлопает дверь. Чайник щёлкает. Я считаю до трёх и переворачиваю телефон.
«Доброе утро? Уже вообще-то день».
Так. «Творческие люди» и «кофе» мы уже отмели. Нужно что-то, что не звучит так, будто я репетировала. Печатаю: «Это не день, это утро с опозданием. Разница принципиальная». Отправляю, пока не стала редактировать себя в третий раз.
Ответ приходит почти сразу:
«Принципиальная для кого?»
Продолжаю:
«Для меня. Я решаю, когда у меня утро».
Его ответ вызывает улыбку. Первую, при переписке с ним:
«Понял. Тогда я писал тебе в твоё утро, а не днём. Вину беру на себя».
Кошусь на дверь кухни. Чайник там гудит и вот-вот щёлкнет. Печатаю быстро: «Вину принимаю. Но с тебя объяснение. Что за скобка в твоём "Привет)"? Что она должна была значить?»
Секунда. Две. Три. Я уже готова пожалеть, что вообще спросила.
«Это когда не знаешь, что сказать, но хочешь выглядеть дружелюбно».
Я хмыкаю. Честно. Подозрительно честно.
«А у меня целых две. Это от вежливости».
«Я заметил. Две — уже не вежливость».
«А что тогда?»
«Заинтересованность».
Телефон остаётся в руке, а я смотрю в одну точку и не нахожу, чем ответить. Ну потому что кто так отвечает? Кто вообще говорит такие вещи, не поставив даже смайлика?
Хлопает дверь. Соня возвращается с двумя кружками, ставит одну на тумбочку, и я успеваю перевернуть телефон экраном вниз, чуть быстрее, чем нужно.
— Я же пью без сахара, — говорю я, глядя в кружку.
— Это без.
— Тогда почему сладкий?
— Не знаю. Может, это ты сладкая.
Она падает на кровать и снова включает видео со шкафом. Я беру кружку, делаю глоток и вдруг понимаю, что уже пару минут держу уголки губ так, будто ужасно стараюсь их не поднимать.
Глава 2. «Весёлый, но не мой»
За неделю у нас с Марком выстраивается система. Я пишу длинно, он коротко. Я задаю три вопроса, он отвечает на один, но так, что остальные два перестают быть интересными.
Утро у меня теперь начинается не с кофе, а с проверки телефона. Кофе идёт вторым пунктом, как бы в наказание за то, что я такая предсказуемая. Я открываю глаза, нашариваю телефон на тумбе, и думаю: «Я не жду», пока пальцы стучат «Доброе утро)» по экрану. Потом приходит ответ и я понимаю, что все-таки ждала.
Сегодня сообщений нет. Зато есть работа. Мой любимый заказчик, тот самый, что хотел «красивее», прислал новое письмо:
«Ника, добрый день! Обсудили с командой. Нам кажется, что логотип слишком логотипный. Можно как-то менее?»
Я смотрю на «менее» с таким выражением лица, что даже кружка на столе, по-моему, отодвигается. Менее что? Менее логотипный? Менее красивый? Менее испорченный тысячной правкой? Я вздыхаю, открываю файл и начинаю двигать завиток на два пикселя влево, потому что иногда лучшая стратегия — просто делать вид, что ты работаешь.
Телефон вибрирует на четвёртом пикселе.
«Ты вчера не ответила».
Он пишет это без вопросительного знака, как констатацию. Как будто фиксирует факт для протокола. Я смотрю на сообщение, и пальцы сами печатают, прежде чем мозг успевает вмешаться:
«Я вчера ответила. Ты ответил "ок" и пропал».
«”Ок" это был ответ».
«”Ок" — это не ответ, это акт капитуляции».
«Хорошо. Тогда это была капитуляция».
Я фыркаю. Если бы кто-то сейчас зашёл в комнату, он бы увидел взрослую женщину двадцати четырёх лет, которая сидит в растянутой футболке над логотипом и хихикает над словом «капитуляция». К счастью, никто не заходит.
Я откидываюсь на спинку стула и пишу то, что давно хотела спросить:
«Слушай, а какой ты вообще?»
«В смысле?»
«В прямом. Характер. Только без "я простой человек, люблю природу и честных людей". Это все пишут».
Пауза. Три точки появляются, исчезают, появляются опять. Я ловлю себя на том, что слежу за ними слишком пристально. Он печатает долго. Потом приходит:
«Характер у меня тяжёлый».
Я смотрю на его ответ несколько секунд.
«Это шутка?»
«Нет. У меня очень тяжёлый характер. Говорю сразу, чтобы потом не было "ты не предупреждал"».
Я закатываю глаза так выразительно, что на секунду вижу собственный потолок изнутри. Серьёзно? Тяжёлый характер. Кто вообще так говорит? Я за свои двадцать четыре слышала это много раз. «У меня сложный характер» говорят мужчины, которые не моют за собой кружку. «Я не для всех» говорят те, у кого для всех нет времени. «Со мной будет непросто» говорят люди, которые мечтают, чтобы вы ответили: «Ничего, я справлюсь». Я этот сценарий знаю наизусть и знаю, что в конце обычно выясняется: никакого тяжёлого характера нет, есть обычная лень, приправленная лёгким нарциссизмом.
Пишу:
«Ну конечно. Тяжёлый. Это в смысле ты по вечерам читаешь Ницше и страдаешь?»
«Нет. Я по вечерам смотрю фильмы».
«Это одно и то же».
«Почти».
«Давай я угадаю. Ты не любишь, когда тебе звонят без предупреждения, не любишь, когда лезут в душу, и вообще ты человек-загадка?»
«Не люблю, когда опаздывают. Остальное зависит от настроения».
Вот это, надо признать, честно. Я кручу в руках карандаш для планшета и думаю, что бы такое умное ответить, когда приходит ещё одно сообщение:
«Ещё я не жадный. И не терплю ложь. Это чтобы ты знала».
Я перечитываю это дважды. Потом читаю вслух, в пустую комнату, голосом диктора:
— Ещё я не жадный и не терплю ложь.
И начинаю смеяться. По-настоящему, до слёз. Карандаш выпадает из рук и катится под стол, а я всё не могу остановиться.
«Ты сейчас точно не диктуешь анкету для сайта знакомств?»
«Анкета была бы длиннее».
«Рост, вес, любимый фильм, отношение ко лжи и жадности»?
«Рост сто восемьдесят шесть. Остальное опущу».
«Благодарю за честность».
«Не за что. Я предупредил».
Я смотрю на последнее слово. «Предупредил». В нём нет ни кокетства, ни вызова, ни той тягучей театральности, с которой обычно произносят такие вещи. Он говорит так, как говорят на инструктаже по технике безопасности: вот огнетушитель, вот выход, вот у меня тяжёлый характер. Я улыбаюсь. Мне даже нравится эта сухость. Всю жизнь я окружена людьми, которые говорят красиво и ничего не имеют в виду, а тут человек, который говорит просто и, похоже, имеет в виду всё.
Конечно, я не верю. Люди, которые умеют так шутить, не бывают тяжёлыми. Тяжёлые молчат, обижаются и прячут телефон. А этот отвечает на «капитуляцию» и признаётся, что по вечерам просто смотрит фильмы. С такими всё понятно: самоирония как защитная окраска. Я наберу побольше длинных сообщений, он наберёт побольше коротких, и мы славно подружимся.
Я так и думаю. Именно так. Запомните этот момент.
Кире я звоню в среду, потому что копить новости до пятницы опасно для здоровья обеих сторон. Она берёт трубку на втором гудке и начинает без «привет»:
— Рассказывай. У тебя голос как у человека, который съел что-то вкусное и скрывает.
— Я ничего не скрываю. Я просто…
— Ника.
— Ну, есть один человек. Он мне пишет.
— Какой человек?
— Марк. Руководит чем-то. Большая компания, я не вникала.
— Фу, начальник.
— Он не «фу».
— Я слышу, что не «фу». У него кто-то есть?
— Нет. Он недавно расстался с девушкой.
— Насколько недавно?
— Не знаю. Он не рассказывает, сказал только, что всё закончилось. Они были вместе восемь лет.
— Сколько?!
— Восемь.
— Ника, это не отношения, это ипотека. Он вообще в курсе, что свободен?
— Я не уточняла.
Мы хохочем. На том конце что-то падает, и мне не нужно спрашивать, что именно. У Киры всегда что-то падает, когда она смеётся. Прошлым летом это была чашка, до этого лампа, а один раз целый стеллаж с книгами, который она потом называла «авторской перестановкой».
— Слушай, а он нормальный? — спрашивает она, отдышавшись.
— Ну, он сразу сказал, что у него ужасно тяжёлый характер.
— Конечно. Они все так говорят.
— Я тоже так подумала.
— Серьёзно, Ника, ты когда-нибудь слышала, чтобы кто-то сказал: «У меня лёгкий характер, со мной можно просто жить»? Нет. Потому что тот, у кого он лёгкий, не заявляет об этом в первый же день. Он просто молча моет посуду.
— Вот и я о том же.
— Значит, обычный. Закатывай глаза и не грузись.
Я закатываю. Хотя Кира этого не видит. Просто по привычке. Потом она вздыхает. Это особенный вздох, у которого есть своя интонация: сейчас будет Кирина тема.
— Знаешь, я так устала, — говорит Кира. — Последний, помнишь, Влад? Взрослый мужик, а ведёт себя так, будто его выпустили из детского сада на два часа под честное слово.
— Что он сделал?
— Сначала он минут сорок объяснял мне, что понедельник — это на самом деле вторник, который не определился. Я говорю: «Влад, что?» А он: «Ну ты подумай». Я подумала. Ничего не придумала.
— Это он так шутил?
— Нет, Ника. Он был серьёзен. Потом он спросил, какой у меня любимый динозавр.
— Какой у тебя что? — Переспрашиваю с надеждой, что ослышалась.
— Какой. У меня. Любимый. Динозавр. Я сказала, что у меня нет любимого динозавра, и он надулся. Реально надулся, вот так, губы трубочкой. И сказал, что я «не умею играть». А потом заявил, что ему нельзя наступать на швы между плиткой, и до туалета шёл на цыпочках, как сапёр. Официантка спросила, всё ли в порядке. Он ей ответил: «Тут лава».
— Господи.
— Когда принесли еду, он сообщил, что кошки на самом деле не мяукают, они просто делают вид, а разговаривают на человеческом, мы просто не слушаем. Я спрашиваю: «Влад, кто тебе это сказал?» Он: «Это знают все».
— Кира, мне его почти жалко.
— А мне себя. Я хотела уйти на втором часу, но он сделал лицо щенка, которого забыли выгулять, и я осталась ещё на час. А в конце он обиделся, что я не захотела играть с ним в «кто первый моргнёт». Прямо за столом. С серьёзным видом. Я проиграла специально, чтобы он отстал.
Я лежу на кровати и смеюсь в подушку, чтобы не оглушить соседей.
— Мне нужен кто-то, — продолжает она уже тише, — у кого в голове больше одной мысли, и чтобы эти мысли хотя бы были знакомы друг с другом. Кто разговаривает как человек, шутит, а не просто несёт чушь. Это же не космос?
И тут у меня вырывается. Просто вырывается, как чихание.
— У меня есть один такой.
— В смысле?
— Марк. Мне кажется, в жизни он живой и интересный.
— Ты хочешь его себе?
Я открываю рот и закрываю. Потом снова открываю.
— Мы просто общаемся, дружим.
— Знакомь, — говорит Кира.
— Что?
— Знакомь. Я посмотрю. Если мой, то заберу. Если нет, то хотя бы поем за чужой счёт.
— Он сказал, что не жадный.
— Ну вот! Всё сходится.
Я кладу трубку и ещё минуту сижу на кровати, глядя на телефон. Странное ощущение. Как будто я сделала хороший, правильный, дружеский поступок и почему-то он мне совершенно не нравится.
В пятницу в кафе у метро Марк приходит ровно в шесть.
Я знаю, потому что сама пришла без десяти и нервничала на лавочке напротив, перебирая в голове все возможные катастрофы. Что он на самом деле окажется другим, как это бывает с людьми из переписки. Что у него на самом деле будет жена. Что на самом деле у меня на зубах помада. Последнее я проверяю в зеркальце четыре раза.
Он выходит из-за угла в чёрной рубашке с закатанными рукавами. Пиджак висит на локте. На запястье часы. И рисунки, о которых я ничего не знала: тёмные, плотные, они выглядывают из-под воротника и ползут по кистям. И глаза. Светлые. Нет, ну это уже просто нечестно, информацию о таком надо присылать заранее.
— Ника, — говорит он и коротко кивает на дверь кафе, будто мы условились именно так.
— Привет, — отвечаю я, стараясь не таращиться на него во все глаза.
Не «привет)». Без скобки. Чтобы не выдать вообще ничего.
Мы входим. Он придерживает дверь не театрально, а так, что я замечаю это уже внутри. Выбираем столик у окна. Он садится спиной к стене, лицом к входу, и я мысленно записываю: человек, который любит видеть, кто заходит. Не знаю, что это значит, но записываю.
— Кира опаздывает, — говорю я зачем-то.
— Знаю.
— Откуда?
— Ты три раза смотрела на телефон.
— Это не доказательство.
— Нет. Доказательство — это что ты смотрела на дверь.
Я открываю рот для возражения и понимаю, что возражать нечем.
Кира влетает через двенадцать минут. С шумом, пакетами, парой извинений, которых никто не просил, и бусами, которые цепляются за ручку двери. Выпутывается, смеётся, падает на стул.
— Простите-простите, пробки!
Марк смотрит на часы. Потом на Киру. Потом снова на часы.
— Двенадцать минут, — сообщает он ровным голосом. — И пробки на метро. Любопытно.
Кира замирает. Я тоже. Секунды две в кафе стоит такая тишина, что слышно, как соседний столик размешивает сахар. А потом Кира начинает хохотать. Так, что падает сумка. Так, что оборачивается официантка.
— Ладно, ладно. Я потеряла серёжку и полчаса искала её под диваном. Врать не буду. Это был стыдный день.
— Спасибо, — говорит Марк. — Это я могу принять.
— Он что, меня проверяет? — шепчет Кира мне, подавшись через стол.
— Я слышу, — невозмутимо замечает Марк. — И не проверяю. Просто не терплю ложь. Я предупреждал.
— Ты меня предупреждал?
— Её. — Смотрит прямо на меня. Кажется, даже не моргает.
— Он сказал это в первый же день, — вставляю я. — Вместе с «я не жадный».
— Боже, — говорит Кира, закатывая глаза. — Это у вас что, пакет услуг?
Мы смеёмся втроём. Это приятный смех, лёгкий, без натуги, такой, какой бывает, когда за столом тебе рады. Я отпиваю кофе и думаю, что, может, всё это не катастрофа, а просто хороший вечер.
Марк оказывается не роботом. Он рассказывает про работу и рассказывает так, будто мы с ним сто лет знакомы и он просто делится свежими новостями. Про человека, который на планёрке с абсолютно серьёзным лицом спросил, нельзя ли «чуть меньше цифр в отчёте».
— Я ему говорю: хорошо, уберём семёрки. Он кивнул и записал.
Про тот день, когда в лифте застряли сразу четыре отдела и устроили собрание между третьим и четвёртым этажами. Он показывает руками, кто где стоял, изображает бухгалтера, который пытался достать ноутбук из портфеля в зажатой толпе, и когда доходит до момента, где у начальницы юридического отдела посреди обсуждения бюджета сработал будильник «йога, 19:00», смеётся первым: громко, открыто, запрокинув голову. Кира хватается за стол.
— Подожди, подожди, — выдыхает она, вытирая глаза. — Ты же выглядишь как человек, который не смеётся.
— Я смеюсь. Выборочно.
— Над чем?
— Над арбузами, например.
Оказывается, в детстве он пытался вынести арбуз из магазина под курткой, и всё шло идеально, пока охранник не спросил, давно ли у него такой живот. Марк показывает лицо мальчика, который пытается сохранить достоинство с арбузом в районе пупка, и мы с Кирой складываемся пополам. У меня болит живот. Я точно знаю, что завтра будут болеть щёки.
Он подхватывает Кирины шутки на лету и возвращает их с процентами. Спорит с ней, нужно ли в кафе заказывать десерт «на всех» или «каждому своё», и умудряется проиграть с таким видом, что выигрывает. Я смотрю на него и никак не могу совместить этого человека с тем, который пишет «ок» и пропадает. Пока он рассказывает про арбуз, он несколько раз поворачивается ко мне, и в какой-то момент задерживает взгляд чуть дольше, чем нужно. Не отводит, как делают смущённые люди, а просто смотрит, слегка прищурившись, будто что-то проверяет. Потом усмехается и отворачивается.
Я решаю, что мне показалось.
— Ты когда-нибудь замолкаешь? — вдруг спрашивает он, глядя на меня.
Я осознаю, что последние три минуты что-то объясняла про Меркурий и почему из-за него у меня в тот день не работал принтер.
— Не знаю. Не пробовала.
— Попробуй. Я послушаю.
— Это комплимент или претензия?
— Не бери в голову.
Кира смотрит на нас по очереди, как на теннисный матч, и мне кажется, что она едва заметно улыбается в чашку. В уборной она захлопывает за нами дверь и прижимает меня к раковине.
— Ну?
— Что «ну»?
— Он весёлый.
— Я же говорила.
— Весёлый, — повторяет Кира и разглядывает себя в зеркале, поправляя помаду. — Но не мой.
— Почему?
— Не знаю. Знаешь, как бывает с красивым блюдом, которое уважаешь, но заказывать не будешь?
— Нет. Но ладно.
— Он классный, Ника. Правда. Просто я рядом с ним чувствую себя как на собеседовании. А ты…
— А я?
— А ты рядом с ним как дома. — Она встречает мой взгляд в зеркале. — Ты чего выдохнула?
— Я не выдохнула.
— Выдохнула. Я слышала.
— Просто это было бы неловко, если бы вы понравились друг другу.
— Конечно, — говорит Кира слишком мягко.
Она выходит первой, ссылаясь на «встречу», о которой я слышу впервые. Подмигивает мне у двери так, что мне хочется её немедленно удавить. Хлопает дверь, и я остаюсь одна. Смотрю на себя в зеркало, на раскрасневшиеся щёки и глупую улыбку, и в голове крутится одна мысль: «Это неловко. Мне неловко». Хотя на самом деле мне, кажется, наоборот.
на нашем столе лежит чек, и Марк кладёт на него карту, даже не заглянув в сумму.
— Я заплачу, — говорю я.
— Нет.
— Ну хоть половину.
— Я же говорил, что не жадный.
— Это не жадность, это принципы.
— Тогда у нас разные принципы.
Он произносит это очень ровно, без нажима, так, будто констатирует погоду. И по тому, как он убирает карту, я понимаю, что спор закрыт и что открывать его заново я не буду. Не потому, что боюсь. Просто странно спорить с человеком, у которого на лице написано: «Я уже всё решил, но ты можешь злиться, если хочешь».
На улице холоднее, чем днём. Октябрь вспоминает, кто тут главный, и бросает на город первые настоящие сумерки. Я иду рядом с Марком по набережной, потому что идти домой сразу кажется неправильным. Мы не договаривались, просто оба замедляем шаг у перекрёстка и оба делаем вид, что это случайно.
Я говорю. Как обычно, много. Про логотип «менее логотипный». Про маму, которая спрашивает, ела ли я, и про то, как у нас дома одна и та же плитка с девяносто восьмого года. Про то, как в детстве я хотела быть либо балериной, либо следователем, а стала человеком, который двигает завитки. Про Меркурий в ретрограде и про то, как на прошлой неделе я перепутала соль и сахар, и кофе получился такой, что я пила его с выражением лица как после лимона.
— Мне не холодно, — говорю я в какой-то момент, хотя меня никто не спрашивал.
— Ты врёшь.
Я останавливаюсь.
— Что?
— Руки в рукавах, плечи вверх, зубы сжаты. Тебе холодно.
— Это не ложь, это вежливость.
— Для меня одно и то же, — спокойно отвечает он и снимает с локтя пиджак.
Он не накидывает его мне на плечи с жестом из фильма. Он просто протягивает его, как протягивают соль за столом. Я беру, надеваю, и он оказывается тёплым и пахнет чем-то неброским, древесным, с горькой ноткой, как книга, которую перечитывают. Рукава закрывают мне пальцы.
Я стою в его пиджаке посреди набережной и не знаю, что сказать, что для меня довольно необычно.
— Ты замолчала, — замечает он.
— Я думаю.
— О чём?
— О том, что ты, видимо, и правда не любишь ложь. Даже вежливую.
— Видимо.
Мы идём дальше. Я молчу, наверное, секунд десять, и он молчит тоже. На воде дрожат огни. Где-то далеко смеются люди, и этот смех растворяется в ветре. Я чувствую себя странно спокойной. Так, как будто я долго держала в руках что-то тяжёлое и вдруг поставила на землю.
— Я опять тараторила, — говорю я.
— Продолжай. Меня все устраивает.
Три слова. Больше он ничего не добавляет. Но я иду рядом и чувствую, что мне разрешили не быть кем-то другим. Ни тише, ни красивее, ни «менее». Просто собой, со всеми завитками.
Дома я успеваю снять сапоги, поставить чайник, повесить его пиджак на спинку стула. Он забыл попросить его обратно, а я не напомнила. Телефон вибрирует в сумке.
«Дошла?»
«Ты не мама».
«И все же?».
Я улыбаюсь, хотя он меня не видит.
«Дошла».
«Хорошо».
Я смотрю на это «хорошо» и понимаю, что стою посреди кухни с пустой кружкой в руке и улыбаюсь потолку. Опять же, без причины. В целом, чайник уже кипит.
Тяжёлый характер, думаю я. Ну-ну.
