Read the book: «Боль — мой язык»

Name: Боль — мой язык
Author: Лириен Кейл

Лириен Кейл

Font::

Слово автора и предупреждения

СЛОВО АВТОРА

Эта книга — не фантазия. Это крик изнутри депрессии.

Я написала ее не для того, чтобы показать вам красивую любовь. Я написала ее, чтобы показать, что иногда любовь — это единственное, что стоит между человеком и пустотой. Но даже она не всегда может спасти.

Здесь нет сказок. Нет исцеления по щелчку пальцев. Нет «они жили долго и счастливо», потому что депрессия не уходит навсегда. Она может затихнуть, может отпустить, но она всегда рядом, как шрам.

О ГЕРОЯХ И ИХ ПРАВДЕ

Аврора — призрак в своем теле. Ей плевать на вещи, она забыла, как чувствовать. Она не жертва обстоятельств, она человек, который существует на своих условиях: носит одну футболку неделями, пишет сарказм вместо криков, хочет исчезнуть, но не умереть.

Кассиан — тень, что наблюдает. Он не спаситель и не может вылечить Аврору. Он может лишь быть якорем, пока шторм не утихнет. Но шторм может не утихнуть никогда. Его контроль — это не любовь, это его способ справиться со своим страхом потери.

Их динамика — это не модель здоровых отношений. Это союз двух сломанных людей, которые нашли способ существовать вместе внутри своей болезни. Он становится лезвием для ее кожи, чтобы очертить реальность. Она принимает его контроль, потому что боль — единственный язык, который они оба понимают. Это не норма. Это крик о помощи, облеченный в форму близости.

О ПРИРОДЕ БОЛИ

В этой книге депрессия показана без прикрас. Это не украшение, не «грустная эстетика». Это болезнь. Она не лечится поцелуями, дорогими подарками или присутствием другого человека.

Сексуальные сцены, игры с ножом, дыханием и болью изображены не как эротическое развлечение, а как ритуалы их существования. Для героев это способ почувствовать границу между жизнью и смертью. Способ доказать себе: «Я здесь. Я чувствую. Я жив».

Важно: Это документация выживания, а не руководство к действию.

КОНТЕНТ-ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ

Для взрослой аудитории 18+.

Эта книга содержит описание сложных психологических и физических состояний, откровенные описания психического кризиса, передозировки антидепрессантами и реанимационных состояний, которые могут вызвать сильную эмоциональную реакцию. Если вы находитесь в уязвимом состоянии, пожалуйста, отложите чтение и обратитесь за поддержкой.

Сцены и триггеры:

Удушье: «Ты еще дышишь.». (Игры с дыханием как способ контроля реальности).

Нож на коже: «Я могу уничтожить тебя, но не делаю этого, потому что ты — моя». (Контакт с острыми предметами).

Проникновение: «Я касаюсь самой глубины твоей пустоты и говорю: "Я вижу тебя"». (Анал, фистинг — как ритуал заполнения пустоты).

Оргазм: «Твое тело предает тебя. Оно хочет жить, даже когда ты — нет». (Сквирт, множественные оргазмы — как физиологический сброс напряжения).

Пистолет у виска: «Выбери: умереть сейчас или бороться со мной». (Угрозы оружием, игра со смертью).

Утопление: «Страх — это эмоция, а ты забыла, как чувствовать». (Страх глубокой воды, погружение с последующим спасением).

Высота: «Гравитация не властна над тобой, пока я держу». (Страх высоты, секс у панорамного окна на этаже).

Кровь на простынях: «Это наша свадьба. Мы женаты на боли».

Попытка суицида: «Я глотаю тишину, чтобы выключить шум, но тело помнит, как бороться за воздух». (Графичное описание медикаментозного кризиса как срыва на фоне истощения; акцент на физиологии отката и вмешательстве, без романтизации ухода).

Графическое самоповреждение: «Я наношу на кожу то, что не могу выговорить вслух». (Детальное, нескрытое описание процесса и следов как отражения внутренней боли и диссоциации. Строго без инструкций, романтизации или призывов к действию. Показано исключительно как симптом тяжелого кризиса, а не как способ справиться с болью.)

Захоронение заживо: «Ты гасил ее голос и теперь останешься один на один с шумом в черепе.». (Изоляция в замкнутом пространстве, лишение сенсорных ориентиров, столкновение с собственным безумием).

Принудительная наркотическая зависимость: «Тело требует того, что разум уже не контролирует». (Введение синтетических препаратов, искусственное создание ломки, полная потеря воли и контроля над телом).

Психологическое содержание:

Клиническая эндогенная депрессия показана как хроническое, врожденное состояние — без триггерных событий и без «излечения любовью».

Алекситимия — трудности в распознавании и выражении эмоций.

Ангедония — сниженная способность или неспособность чувствовать физическое и эмоциональное удовольствие.

Диссоциация и ощущение «исчезновения» представлены как механизм выживания.

Суицидальные мысли присутствуют в форме философских размышлений; без призывов.

Синдром отмены антидепрессантов описан через общие симптомы — тревогу, дезориентацию, физический дискомфорт; без медицинских рекомендаций.

Физическая и психологическая интенсивность:

Самоповреждающее поведение в момент истерики; без одобрения, не призыв к действию.

Нарушение личных границ — слежка, установка камер, чтение заметок, показано как проявление страха потери, а не как романтический жест.

Угрозы насилием (нож, пистолет) используются как язык власти и доверия, а не как реальное насилие.

Зависимости и телесность:

Алкогольная зависимость упоминается в контексте попыток заглушить боль.

Отказ от еды и потеря аппетита показаны как симптомы депрессии.

Чувство отчуждения от собственного тела выражено фразой: «это не мое».

Структура и Финал:

Нелинейность реальности: История не гарантирует единого исхода. Реальность в книге хрупка и может меняться.

Возможность потери: Допустим необратимый исход событий. Смерть может присутствовать не как драма, а как личный выбор или следствие болезни.

Нет гарантированного HEA: Не ждите традиционного «счастливого конца». История честна настолько, насколько честна жизнь.

ВАЖНОЕ НАПОМИНАНИЕ

Кассиан — не герой-спасатель. Он такой же сломанный, как и Аврора. Их отношения — не модель для подражания. В реальности насилие — это преступление, а не любовь. В реальности контроль — это не забота, а нарушение границ.

Если вы читаете это и чувствуете, что тонете — пожалуйста, не оставайтесь одни.

Книги не могут позвонить за вас. Персонажи не могут держать вас за руку ночью. Если узнаете себя в Авроре: пожалуйста, знайте, что вы не одни.

Но помните: книга — это вымысел.

В реальности у вас есть право на помощь, на лечение и на жизнь без боли.

Если вам плохо, если вы чувствуете, что не справляетесь:

Позвоните специалисту.

Это не стыдно.

Это акт силы.

Не оставайтесь одни, даже если кажется, что вас никто не понимает.

Вы важнее любой истории.

Телефон доверия (РФ): 8-800-2000-122 (круглосуточно, анонимно, бесплатно).

Кризисная служба: 8-800-333-44-34.

Сайты: телефондоверия.рф, психология.рф.

Скорая помощь: 103 или 112 (если есть угроза жизни).

Фонд «Ты не одна»: tyneodna.ru (помощь женщинам в кризисе).

Проект «Помощь рядом»: pomogka.online (чат поддержки).

Посвящение

Посвящение

Пролог

Тяжелый вздох вырывается из груди, когда я захожу в спальню, звук кажется слишком громким для этой гробовой тишины. Как всегда темнота, я не включаю свет. Зачем он нужен, чтобы лучше видеть пыль, которая собирается в углах, как мои собственные мысли?

Я подсвечиваю телефоном под ноги, луч освещает из тьмы ворсинки ковра и тени мебели. Бреду к тумбочке, шаркая босыми ногами по холодному полу. Нужно записать, пока не забыла, пока эта мысль не растворилась в очередном приступе похуизма. Пальцы стучат по экрану, и мне кажется, что этот стук слышен во всем доме.

Свобода — это не когда ты можешь все. Это когда тебе похуй, что ты не можешь ничего.

Выглядит пафосно, как цитата из Pinterest для депрессивных домохозяек, но мне плевать. Удаляю кавычки и нажимаю «Сохранить». Я снимаю с себя одежду. Ткань липнет к коже, раздражает, будто кто-то водит наждачкой по нервам. Футболка падает на пол бесшумной кучей, джинсы и стринги следом. Я остаюсь полностью голой не ради секса и не ради себя любимой. Просто чтобы чувствовать кожей воздух, чтобы не было барьеров между мной и миром, который меня не хочет и никогда не хотел. Мне нечего скрывать от стен, которые видели меня хуже, видели меня живой и мертвой одновременно.

Я чиркаю спичкой, и дерево ломается с сухим треском. Огонь вспыхивает резко, жадно, обжигая кончики пальцев. Я подношу к фитилю свечи и наблюдаю, как огонь перетекает со спички на фитиль, словно передавая эстафету боли, которая никогда не кончается. Комната наполняется запахом арбуза и мяты — сладким, ложным утешением, которое я покупаю в надежде, что хоть что-то будет пахнуть нормально. Я вдыхаю глубоко, позволяя теплу коснуться лица, но внутри все равно холод.

Я беру телефон в руки и перечитываю заметку. Выглядит как правда или как ложь, в которую хочется верить, чтобы не сойти с ума окончательно. Пока разворачиваюсь к комнате, нажимаю «Опубликовать». Пусть читают. Пусть думают, что я философ, а не просто уставшая сука.

В углу, там, где раньше была только густая тень, загорается экран. Холодный белый свет выхватывает силуэт. Сердце пропускает удар, но я не кричу. Нет смысла кричать. Он снова здесь и никогда не прячется. Он сидит в кресле, в тени, которую я не заметила, потому что не искала. Я была слишком занята своими тараканами. Свет телефона выхватывает его лицо из темноты. Он смотрит не на мое тело. Ему не нужно мое тело, когда он может смотреть в душу и видеть там выжженную землю. Он смотрит мне в глаза.

Мы молчим несколько секунд, которые растягиваются в вечность. Несколько ударов сердца, которые звучат как выстрелы в тишине комнаты. В его глазах нет похоти, нет угрозы. В них спокойное, хищное принятие, будто он имеет право сидеть в моей спальне в три часа ночи. Он видит не мое тело. Он видит мою суть, всю мою сломанность, и это пугает больше, чем нож у горла. Запах мяты смешивается с холодным ароматом свежести леса после снегопада, идущим от него. Воздух становится густым, им трудно дышать.

Я наблюдаю, как он поднимается из глубокого кресла, словно вырастает из самой тени, становясь выше, темнее, реальнее. Тень скользит по его лицу, скрывая выражение, но я чувствую его взгляд на своей голой коже, будто физическое прикосновение. Свет свечи освещает очертания его фигуры: широкие плечи, темная одежда, лицо, которое всегда слишком спокойно для человека, находящегося в чужой спальне без приглашения. Он делает шаг из угла мимо меня. Проходит так близко, что я чувствую тепло его тела, но не касается. Он выходит из комнаты, оставляя дверь приоткрытой.

Я остаюсь стоять одна, голая, с телефоном в руке. И я не знаю, что хуже: быть одной в темноте или знать, что ты никогда не была одна.

Глава 1

Призрак

«Сегодня я остаюсь.

Без причины.

Просто потому что могу. А.Г»

Я, как всегда, опаздываю. Чувство времени у меня нарушено так же сильно, как и все остальное в этой жизни. Мари ждет у «12:00» уже минут десять, а я все еще бегу через парк, как идиотка без машины в стране, где даже у кошек есть электрокары и личный водитель. Телефон болтается в руке, черный iPhone с экраном, который треснул неделю назад, но я так и не дошла до сервиса. Я слишком занята тем, что забываю, зачем вообще вышла из дома и почему мне должно быть до чего-то дело.

— Ну давай, сука, не подводи меня сегодня, — бормочу я себе под нос, перепрыгивая через лужу, которая кажется глубже, чем должно быть в цивилизованном городе.

И тут я, конечно же, подвожу саму себя, вселенная любит баланс и всегда наказывает за излишнюю самоуверенность. Нога скользит на мокром камне, покрытом слизью осенних листьев, и я лечу вперед, когда гравитация резко вспоминает о своем существовании, но телефон меня уже опередил. Техника умирает быстрее, чем люди.

— Блять, ну только не это, — шепчу я в асфальт, чувствуя вкус грязи на губах.

Он падает на землю и окончательно разбивается, издавая звук, напоминающий хруст костей. Экран превращается в абстрактное произведение искусства, которое никто не купит: черные паутины расползаются по стеклу, а кнопка блокировки вдавлена внутрь, словно пытаясь скрыться от реальности.

— Ёб твою мать! — рычу я, поднимая эту херню с земли, и мне хочется швырнуть ее обратно, но это ничего не изменит. — Ты серьезно? Я же тебя еще неделю назад просила не ломаться! У меня нет сил на драму с техникой!

Мимо проходит какая-то старая сука в дорогом пальто и смотрит на меня осуждающе, будто говорит: «Ты сама виновата, дура, зачем бежала, если можно было заказать такси». Я игнорирую ее взгляд, мне похуй на мнение людей, которые живут в мире, где все работает правильно.

Я бегу дальше, чувствуя, как колено ноет от удара. Волосы развеваются за спиной, как знамя проигравшей стороны, которое никто не хочет подбирать. На мне сегодня черный свитер, который колется. Джинсы, которые жмут, и кеды, которые стерли пятки. Выгляжу как гот-студентка, которой двадцать девять лет, но мозги остались в семнадцать. Я застряла в том возрасте, когда проблемы казались концом света.

Наконец-то я добегаю до кафе и, глядя в отражение витрины, поправляю волосы, которые выглядят так, будто я пережила ураган. Я захожу в помещение, и меня сразу обдает запахом жареных зерен и сладкой выпечки, который кажется слишком насыщенным для моего желудка.

Мари уже сидит у окна, как всегда она выглядит безупречно. У нее есть сила воли, а у меня только депрессия и кофеин. Длинные черные волосы до поясницы, синие глаза, кожа бледная, такая же, как у меня, будто мы обе забыли, как выглядит солнце. Наверное, нам немного стоит позагорать, но для этого нужно выйти из дома, а это для меня слишком сложная задача. Она одета в черное платье, кожаную куртку и ботинки, которые стоили дороже моего ноутбука, вместе взятого с ремонтом телефона.

Мари работает переводчиком. Переводит тексты для других, но мечтает открыть винный бар под названием «Трезвость — миф», и я обожаю ее за это. Она понимает, что алкоголь — это единственное законное утешение.

Кафе маленькое, уютное, с кирпичными стенами, полками с книгами, которые никто не читает. С запахом свежей выпечки, который перебивает запах моего отчаяния. На окнах висят белые занавески, которые Мари называет «шторами для бабушек, которые читают Пруста и делают вид, что понимают жизнь». Столики деревянные, стулья неудобные, но фотогеничные. В этом городе важно только то, как ты выглядишь в соцсетях, а не то, как у тебя болит спина.

Идеальное место для тех, кто хочет выглядеть интеллектуалом, но на самом деле просто пьет кофе за восемь долларов и делает вид, что у них есть планы на будущее. Мари видит меня и закатывает глаза, она знает меня слишком хорошо и уже устала от моих выходок.

— Ты опять бежала? — спрашивает она, в ее голосе звучит смесь раздражения и заботы.

— Ага, как будто за мной гнался сам черт, — говорю я, плюхаясь на стул и чувствуя, как кости благодарят меня за покой. — И уронила телефон. Теперь он — современное искусство, которое нельзя повесить на стену.

Она смеется, этот звук кажется мне настоящим в этом бетонном мире.

— Ты хоть не упала сама? Покажи, что у тебя там с телефоном, зная тебя, ты могла разбить его об собственную голову.

— Конечно же, я упала, — отвечаю я, закатывая глаза, и кладу аппарат на стол, как экспонат в музее неудач. — Вот. «Разбитая реальность», 2026 год. Автор — я, в состоянии полного идиотизма и хронической усталости.

Мари осторожно тычет пальцем в экран, будто боится порезаться об осколки.

— Он вообще работает? Или это просто пресс-папье?

— Иногда, — отвечаю я, пожимая плечами. — Если поговорить с ним ласково или пнуть об стену. Вчера помогло, но сегодня он решил окончательно уйти в себя.

Я заказываю черный чай с мятой. Кофе сегодня заставит мое сердце выпрыгнуть из груди от тревоги.

— Как твой базилик? — спрашивает Мари, зная, что это безопасная тема, которая не приведет к экзистенциальному кризису.

— Умер, — произношу я спокойно. Смерть растений больше не удивляет меня. — На третий день, хотя я даже не поливала его. Я забыла, что оно живое.

— Бля, — говорит Мари, в ее голосе звучит искреннее сочувствие к растению, которому повезло меньше, чем мне.

— Бля, — я киваю в ответ, и она смеется.

— А мой новый парень вчера испек пирог… с солью вместо сахара, — рассказывает она, пытаясь вернуть разговор в легкое русло.

— Блять, — говорю я, представляя этот шедевр кулинарного искусства. — Может, это новый тренд? «Соленый десерт для тех, кто уже наплакался»?

— Открывай кофейню, — предлагает она, подмигивая. — Назови «Ёб твою мать, кофе».

— Сделка, — отвечаю я, и мы смеемся. Юмор — это единственная защита от безумия.

Мы говорим о налогах, о том, как в Сиэтле подняли цены на кофе, будто это заговор, чтобы мы все стали трезвенниками и начали любить свою жизнь. Обсуждаем новый сериал, который «ничего, но можно смотреть, пока ешь чипсы и забываешь, кто ты». Когда я ухожу, Мари обнимает меня, я чувствую тепло ее тела, которое кажется мне чужим после холода улицы.

— Не теряй телефон, а то я не найду тебя, если ты решишь исчезнуть, — говорит она. В ее голосе звучит намек, который я игнорирую.

— Не потеряю, — вру я. Потеря себя всего лишь вопрос времени. — Он и так уже наполовину призрак, как и я.

Я иду в сервис на Пайк-стрит, но не потому что хочу, а потому что этот кусок пластика — последняя связь с цивилизацией. И если он окончательно сдохнет, я начну писать сообщения голубями, что будет выглядеть странно даже для этого города. По дороге разглядываю Сиэтл, который кажется мне декорацией к фильму, где все актеры, кроме меня, знают сценарий. Этот город — будто его рисовали акварелью, которую забыли просушить: все серое, мокрое, стеклянное. Слишком технологично, чтобы быть настоящим. Даже голуби под карнизами небоскребов не смеют гадить на тротуар, будто боятся нарушить порядок корпораций. Мимо проходит женщина с собакой-пуделем в дождевике, и я чувствую укол зависти к животному, которое одето лучше меня.

Я шепчу себе под нос:

— Блять, даже твое животное одето лучше меня, и это говорит о многом.

На углу парень играет на скрипке. Звук кажется мне красивым, в нем есть боль, которую я понимаю. Я бросаю монетку в кепку и говорю:

— Продолжай, дружочек. Ты отвлекаешь меня от мыслей о том, что мой телефон — мертвец.

Он улыбается, и я киваю, проходя мимо. Мы оба знаем, что музыка не спасет, но поможет дотянуть до вечера. Я подхожу к сервисному центру и снова оглядываю себя в стеклянное отражение, которое не льстит мне. Я выгляжу как человек, который только что выжил в апокалипсисе и теперь пытается вписаться в обычную жизнь. Волосы снова растрепались ветром, свитер помят, брызги на джинсах от падения, глаза — как у человека, который три дня не спал и видел слишком много смерти.

За прилавком сидит парень лет тридцати, в очках, с лицом «я уже видел тысячу таких, как ты, и все вы хотите чуда, но я могу предложить только ремонт».

— Здравствуйте, — говорит он без энтузиазма. Для него это просто работа, а для меня вопрос выживания.

— Привет, — отвечаю я, кладя аппарат на стойку, как труп на вскрытие. — Мой телефон решил, что он современное искусство, и я не знаю, как его убедить вернуться в реальность.

Он осматривает его, поворачивая в руках, оценивая ущерб.

— Уронили? — спрашивает он, хотя видит все сам.

— Ну, если быть точной — я упала, а он просто воспользовался моментом, чтобы сбежать от меня, потому что устал от моей депрессии.

— Понятно, — кивает он, и я вижу, что он не верит ни слову, но слишком вежлив, чтобы сказать это. — Экспресс-диагностика?

— Да, — говорю я, мой голос звучит более усталым, чем я хотела. — И если можно, склейте еще его душу. Не обязательно экран. Главное, чтобы «Заметки» работали, потому что там вся моя жизнь.

— Мы не лечим души, — говорит он сухо. В его голосе звучит правда, которая режет глаза. — Только железо.

— Жаль, — вздыхаю я. И правда, железо проще починить, чем голову. — У него такая сложная психика, как и у хозяйки.

Он почти улыбается, почти. Клиенты с проблемами обычно не смешные.

— С вас сорок пять долларов за экспресс. Готов будет через три часа, если он не решит умереть окончательно.

— Отлично, — говорю я, доставая карту.

— Забирайте после 15:00, — говорит он, уже набирая данные, давая понять, что разговор окончен.

— Спасибо, доктор, — киваю я. — Вы последняя надежда человечества в этом здании.

Я выхожу на улицу, теперь вышло солнце и светит так ярко, что мне хочется спрятаться в тень. Ощущение, что свет требует энергии, которой у меня нет. Птицы поют, это раздражает меня, они слишком счастливые для этого мира. Я думаю: «Ну что ж, может, сегодня не мой день умирать. Может, сегодня мой день получить обратно кусок железа, который притворяется моим другом и хранит мои секреты».

***

Я: Забрала телефон. Связь, сучки. Не радуйтесь слишком сильно.

Мари: Связь, детка. Чем занята? Спасение мира или себя?

Я: Сижу на причале. Созрела идея отметить новоселье, чтобы вы не забыли, где я живу.

Брук: Я думала, этого не случится. Ты же ненавидишь людей. Когда планируешь?

Я: Пока не знаю. Нужно разобраться с документами, потому что бюрократия убивает быстрее депрессии. Коробки почти разобрала. Для книг придется докупать шкаф. Не пойму, что больше бесит: отсутствие шкафа или количество книг, которые я никогда не прочитаю.

Мари: Когда я состарюсь, у меня тоже будет столько же книг. Но у тебя, скорее всего, уже будет отдельный дом для них, потому что ты не умеешь выбрасывать прошлое.

Брук: Факт! Ты живешь в библиотеке мертвецов.

Я: Для вас вход будет платным, сучки. Цена — бутылка вина и отсутствие вопросов о моем состоянии.

Я блокирую телефон и смотрю в темную воду, которая кажется мне более понятной, чем люди. Озеро неподвижно, словно зеркало, перевернутое вверх дном, отражающее небо, которое тоже серое и уставшее. На меня навалилось одиночество тяжелым, холодным камнем на грудь, который давит на легкие и не дает вдохнуть полной грудью. Я бы могла просто шагнуть вперед. Позволить воде сомкнуться над головой и утянуть меня ко дну, туда, где тихо и темно, и никто не требует быть счастливой. Но вода холодная, а мне лень мерзнуть даже в смерти.

С приходом сумерек становится прохладнее. Ветер пронизывает до костей, и я жалею, что не взяла пальто. Самопожертвование не входит в мои планы на сегодня. Я обнимаю себя за плечи, когда по коже бегут мурашки, и понимаю, что пора домой. Здесь слишком много мыслей. На рассвете, возможно, будет красиво, но я этого не увижу. Я буду спать или делать вид.

Мне повезло, что озеро совсем близко к дому, можно будет приходить сюда с кофе и кормить комаров своей кровью, ведь им тоже нужно жить. Маленькие ублюдки. Ненавижу жару и кровососущих паразитов, которые пьют жизнь по капле. Надеюсь, в воде нет пиявок, это уже слишком даже для меня. Озеро довольно большое и, вероятно, очень глубокое. Соседей здесь нет, только я, дикая природа и тишина, от которой звенит в ушах и начинают слышаться голоса.

В последнее время я выдохлась настолько, что мне стало тяжело находиться в городе. Там слишком много людей, которые требуют внимания. Хотя раньше безумно любила эту шумиху, этот бесконечный гул, заглушающий мысли, которые я не хочу думать.

Из минусов: я не купила машину для поездок в город, мне лень возиться с документами. Придется думать об этом тоже, иначе такси разорит меня. Моя работа позволяет мне жить более-менее свободно и работать только тогда, когда у меня есть на это силы, но сегодня сил нет, есть только холод и желание закрыться в комнате.

Я возвращаюсь домой, когда совсем стемнело, вокруг непроглядная тьма, которая кажется живой. Я смотрю на свой дом, который выглядит черным и холодным монолитом на фоне черного неба. Словно гигантская коробка, забытая здесь кем-то большим и равнодушным. Думаю, стоит разбавить эту скуку и развесить гирлянды, может, это сделает его менее похожим на склеп, где я хороню свои дни. Поднимаясь на крыльцо, я спотыкаюсь о ступеньку, но не падаю, гравитация оказалась милосердна. Удерживаю равновесие, балансируя руками в пустоте, и усмехаюсь собственной неуклюжести.

Я открываю дверь и вступаю во тьму. Меня обдает легкий запах невыветрившейся краски и новой мебели — стерильный аромат чего-то, что еще не стало живым и не впитало мою боль. Минуя гостиную, я иду к клетке с шиншиллой, который является единственным живым существом в этом доме. Он бегает в колесе, мерно шумит, и ему вообще нет до меня дела. Я завидую его способности жить моментом. Я насыпаю ему корм, и он сразу подкрадывается к миске, смешно дергая носом. Наблюдаю, как он выбирает себе вкусняшки. Он взял какую-то гранулу, держит ее своими маленькими лапками, а пальчики обхватывают еду. Начинает грызть, быстро-быстро двигая челюстями, а я умиляюсь тому, как сосредоточенно он жует. В этом есть что-то успокаивающее, что-то настоящее. Мягкий, пушистый, серый комочек. Моя личная маленькая Тучка.

Я иду на кухню и наливаю себе воды, насыпаю в стакан лед до краев. Сейчас мне нужно чувствовать холод внутри, чтобы понять, что я еще функционирую. Сделав глоток, я наслаждаюсь приятным, обжигающим холодом на пути к желудку. Это единственное, что я сейчас ощущаю ярко, кроме тяжести в груди. Поднимаясь по лестнице, ловлю себя на мысли, что нужно купить светильник, чтобы не ходить в темноте, а тени сегодня кажутся мне слишком густыми. Я пока не знаю дом на ощупь, и каждый шаг — в неизвестность. Ступени скрипят под ногами, жалуясь на мой вес, который кажется мне слишком большим для этого мира.

Дойдя до своей спальни, я раздеваюсь по пути к кровати. Раскидываю вещи на пол, разберу завтра, если оно наступит. Я люблю спать голой, мне нравится чувство мягкого постельного белья на коже.

Я подхожу к прикроватной тумбе и зажигаю свечу, темнота сегодня давит слишком сильно. Спичка чиркает, вспыхивает оранжевый цветок, и комната начинает сиять теплым, мягким светом, который не греет, но обманывает мозг. Тени отступают в углы, но не исчезают полностью, это их дом тоже. Здесь темно даже со светом, и стены кажутся глубокими, поглощающими свет, как черная дыра. Кровать — единственный остров в этой черной комнате. Я ложусь, натягивая одеяло до подбородка. Холодный хлопок касается горячих бедер, и это снова возвращает меня в тело, которое я пытаюсь покинуть весь день.

Беру телефон, яркий экран режет глаза, но я не уменьшаю яркость, мне нужна боль, чтобы не уснуть. Листаю ленту, смотрю забавные видео с котиками. Глупые звуки, мяуканье, смех из динамика заполняют тишину, которая становится слишком громкой. Я лежу в темноте, освещенная только свечой и экраном, и жду, когда глаза закроются сами собой. Но чувствую на себе взгляд, который исходит не от телефона. Мне кажется, что в углу, где тень гуще всего, кто-то стоит, но я списываю это на усталость. Если я признаю это, мне придется встать и проверить, а у меня нет сил на правду.

«Какая-то часть меня все еще борется — даже если она сейчас еле дышит. А.Г»

Глава 2

Тень

«Слишком много матерюсь. Иногда даже я удивляюсь,

что вылетает из моего рта.

Когда-нибудь мне откусят язык за это, но пока я продолжу. А.Г»

Утро начинается не с солнца, его здесь нет. Но есть серый свет, пробивающийся сквозь плотные шторы из тяжелой ткани, которые заглушают мир снаружи. Я открываю глаза и смотрю в белый потолок, гладкий и без трещин, даже дефекты в моей квартире недопустимы.

В комнате стоит абсолютная давящая тишина. Звукоизоляция стоит миллионы, я не слышу никаких звуков города, только собственное дыхание, которое звучит слишком громко в этой стерильной коробке. Лежу ровно, не двигаясь, слушая вдох и выдох. Это единственное, что напоминает мне о том, что я еще жив, хотя иногда мне кажется, что я просто функция, которая продолжает работать по инерции.

Я встаю, ноги касаются холодного пола, темного паркета, полированного до зеркального блеска, который отражает мои шаги, словно я иду по воде. Иду в ванную, где зеркало показывает мне меня без прикрас: темные круги под глазами, взгляд жесткий, лицо, которое забыло, как улыбаться по-настоящему.

Включаю почти ледяную воду. Умываюсь резко, чтобы почувствовать укол холода, который возвращает меня в реальность лучше любого кофе. Вытираю лицо грубым полотенцем, оставляя мокрое пятно на раковине, и не вытираю его. Пусть будет, мне плевать на идеальность в личных комнатах.

На кухне пусто, холодильник полный, но мне нечего есть. Еда не имеет вкуса, когда ты не чувствуешь голода, потому я варю черный кофе. Пью его, стоя у окна на сорок втором этаже, глядя на город внизу, который выглядит как схема, нарисованная ребенком. Дома, дороги, люди — все движется по правилам, которые я написал или купил. Мне скучно от этой предсказуемости, я знаю каждый ход наперед.

Телефон вибрирует на столешнице, сообщение от охранника: «Периметр чист. Объекты под контролем». Я киваю, хотя меня никто не видит, контроль — это моя работа и моя болезнь. Я продаю безопасность, но на самом деле я продаю информацию. Я знаю, где спят министры, где хранят деньги олигархи и где прячут тела политики. Я как бог для них, невидимый и всевидящий, которому они приносят жертвы в виде процентов и лояльности.

Я одеваюсь в офис, выбирая костюм, который сидит идеально, сшитый на заказ из дорогой, но мягкой ткани. Я не люблю, когда что-то давит на тело, давление должно быть только снаружи и только на других. Выхожу из квартиры, вызываю лифт и вхожу в него. Зеркальные стены отражают меня со всех сторон, создавая бесконечный коридор из Кассианов. Одинаковых и пустых, я чувствую себя заключенным в собственной клетке из стекла и стали.

В офисе уже ждут, воздух пахнет дорогим кофе, который варят для меня лично. Секретарша, молодая девушка в строгом костюме, который стоит больше, чем она зарабатывает за год, ставит кофе на стол, у нее дрожат руки. Она боится меня, как и все. Это удобно, страх экономит время и избавляет от лишних вопросов.

— Спасибо, — говорю я тихо. Она кивает, не поднимая глаз, и уходит быстро, будто спасаясь от пожара.

Через десять минут после начала рабочего дня в кабинет входят двое. На них дорогие костюмы, но воротники уже влажные от пота, хотя кондиционер работает. Они предлагают мне купить бэкап: серверные логи, переписку, финансовые цепочки. Говорят, что архив "чистый". Я замечаю, как дрожат пальцы одного из них и как второй слишком часто моргает. Очевидно, они знают, что данные утекли. Я тоже это знаю. Но они надеются, что я не буду проверять. Люди всегда надеются на чудо, даже когда шансов почти нет.

Я слушаю их семь минут. Они говорят много, слишком много. Когда слов больше, чем фактов, значит, пытаются закрыть дыры в отчетах потоком пустых обещаний.

— Достаточно, — обрываю я. Они замирают, как зайцы перед оптикой. — Архив мне не нужен, и вам тоже. Сожгите носители, увольте команду и забудьте, что здесь были.

— Но там сотни рабочих... — начинает один. В его глазах я вижу глупую человеческую надежду, которая раздражает меня своей наивностью.

— Мне все равно, — говорю я, в комнате повисает тишина. Они понимают, встают и уходят, и я остаюсь один. Беру ручку и подписываю отказ. Черные чернила и белая бумага — единственный контраст, который имеет значение в этом мире.

Обед я пропускаю и вместо этого еду на личный и закрытый полигон, где тихо и слышится только ровный гул вентиляции. Там стоят мишени в форме человека. Я беру пистолет, тяжелый и холодный металл в ладони, который дает ощущение власти, недоступное в офисе. Прицеливаюсь, выстрел, звук громкий и резкий, гильза падает на бетон и звенит. Я не злюсь и не испытываю агрессии, это просто механика, нажал — выстрелил — попал. Предсказуемо и чисто, в отличие от людей, которые всегда ломают схему.

Я возвращаюсь в город только вечером. Пробки стоят как памятник человеческой неэффективности. Машины сигналят, люди нервничают, но моя машина едет медленно и плавно. Водитель, Виктор, седой мужчина в форме, молчит, он знает, что слова лишние. Я смотрю в окно на светящиеся витрины и рестораны, полные пар, которые держатся за руки и смеются, им нужно тепло, и они боятся холода. Но я не боюсь, я и есть холод.

Машина, черный бронированный лимузин, скользит по дороге бесшумно, внутри пахнет чем-то цитрусовым. Это одно из мест, где я чувствую себя в безопасности, корпус толстый, а стекла пуленепробиваемые.

Я приезжаю домой, чтобы принять душ и приготовиться к еще одной встрече в клубе. Квартира слишком большая для одного человека. Эхо шагов по коридору сводит с ума, поэтому я еду в клуб, где шум заглушает мысли. Приняв душ, переодеваюсь в черную рубашку без галстука, пиджак скрывает кобуру, это уже привычка. Даже когда я иду развлекаться, я готов к войне. Мир не становится безопаснее от того, что я захожу в темную комнату, но сегодня нет места для развлечений.

В клубе «Оникс» темно, свет бьет по глазам, а музыка долбит в ребра. Девушки окружают меня сразу, чувствуя деньги и власть, которые висят на мне, как запах.

— Кассиан, выпьешь с нами? — спрашивает одна из них, касаясь моего плеча. Ее красные ногти острые, как когти.

— Нет, — отвечаю я, даже не глядя на нее, она прозрачная для меня.

— Почему ты такой серьезный? — настаивает она, в ее глазах вспыхивает расчет, а не интерес.

— Потому что я здесь не для веселья, — говорю я, и она отступает, когда чувствует опасность, как животное.

Я поднимаюсь в VIP-ложу, отделенную от зала толстым стеклом, но басы все равно проникают внутрь и заставляют вибрировать стол и кости. Я сижу в глубоком черном кресле, словно трон. Напротив меня три партнера: один поправляет галстук, второй нервно крутит ручку, а третий смотрит в телефон, будто там спасение от моего взгляда.

— Мы готовы предложить двадцать процентов, мистер Валент, — говорит тот, что с галстуком. Его голос скользкий, как масло, которое вот-вот прогоркнет.

— Это мало, — отвечаю я, не поднимая глаз и глядя на янтарную жидкость в бокале, где лед уже растаял и вода испортила виски.

— Но это рыночная ставка... — начинает второй, пытаясь возражать, но я поднимаю взгляд, и тишина в ложе становится оглушающей, заставляя их замолчать. Они понимают, что рынок здесь я.

— Рынок принадлежит мне, — говорю я тихо, они переглядываются. Их страх пахнет кислым потом, который мне нравится больше их слов, он честный. — Пятнадцать. И доступ к серверам.

— Это невозможно, — бледнеет первый, пытаясь сопротивляться, но я уже решил.

— Тогда сделка окончена.

Я делаю глоток, кривясь от мерзости воды на языке, и ставлю бокал на стол так, что звук стекла о стекло звучит как выстрел. Они начинают шептаться быстро и нервно, а я откидываюсь назад и закрываю глаза. Мне смертельно скучно слышать эти разговоры тысячу раз. Все они хотят кусок пирога, но никто не умеет печь, поэтому, когда я открываю глаза, объявляю, что время вышло. Они вскакивают, боясь упустить шанс, и уходят почти бегом. Им страшно, что я передумаю и уничтожу их бизнес полностью.

Когда дверь закрывается, наконец наступает тишина. Я встаю и подхожу к стеклу, глядя вниз на клубную массовку, где люди двигаются, как рыбы в аквариуме. У них открываются рты, блестят глаза, тела трутся друг о друга в поисках счастья или забвения. Я вижу их насквозь. Вижу девушек в коротких платьях, ждущих приглашения, и парней в дорогих часах, ждущих одобрения. Все здесь продаются, вопрос только в цене, и мне тошно от этой ярмарки тщеславия.

Я должен был уехать сразу после сделки, но что-то держит меня здесь, заставляя искать взглядом кого-то настоящего в этом мертвом месте. Я перевожу взгляд на бар, где темнее, чем на танцполе. И вдруг я вижу ее, движение, которое отличается от остальных, она сидит спиной к музыке и не танцует. Она не пьет жадно, не смеется показательно, она сидит одна, словно в вакууме, несмотря на шум вокруг.

Я щурюсь, свет мигает, и я пытаюсь разглядеть, что она делает. И замечаю, что она пишет в телефоне или в блокноте, и ей все равно на танцующих тел вокруг. Ощущение, что она смотрит на мир так, будто он уже кончился. Я замираю, стакан в руке останавливается на полпути ко рту, когда она поворачивается лицом к танцполу и разглядывает всех. На ней черное платье с высоким горлом, закрытое полностью, но на теле блестит цепь. Серебро уходит за спину, словно метка, которую я хочу разглядеть получше. Стрижка каре и минимум макияжа.

Она смотрит на зал не вовлеченно, скорее как наблюдатель, и в руках телефон. Она что-то пишет быстро и сосредоточенно, потом поднимает голову и смотрит вверх, прямо на меня. Сквозь расстояние и темноту я чувствую ее взгляд физически, как прикосновение. Она не отводит глаз, не улыбается, не пугается, только смотрит. В ее глазах нет интереса ко мне, нет узнавания, она смотрит просто как на объект, и это раздражает меня больше, чем страх остальных.

Сзади ко мне подходит какая-то блондинка и кладет руку на плечо, поглаживая его, но я не обращаю внимания. Впервые за долгое время мне становится интересно.

Кто ты такая, призрак, и почему ты не играешь в их игры?

Она что-то пишет снова, и замечаю, что она видит меня, но ей все равно. Это притягивает меня как магнит. Это вызов, который я не ожидал получить сегодня.

Я не свожу с нее глаз, пока она допивает коктейль, встает и спускается со стула неуклюже, и уходит, растворяясь в толпе. Я отталкиваюсь от перил, внутри закипает что-то холодное, азарт охотника, который нашел добычу. Я не знаю ее имени, не знаю, кто она, но я знаю одно, что вечер только начался. Поворачиваюсь и иду к выходу, допивая виски на ходу, лед звякает о стекло. Блондинка что-то говорит, улыбается, но я делаю шаг в сторону, обходя ее, словно пустое место. Она остается стоять с протянутой рукой, но мне все равно. Весь клуб исчез, есть только она и эта чертова цепь на ее теле, которая блестит в полумраке.

Я ставлю пустой бокал на подоконник и знаю, что не могу просто отпустить ее, не сейчас. Она — единственное реальное, что я видел за сегодня и за чертовски долгое время. Охрана ждет у двери, люди в черных костюмах, с наушниками и каменными лицами. Они уже знают, что сейчас будет работа.

— Мистер Валент? — спрашивает старший, в его глазах готовность.

— Подготовьте машину, — говорю я. Мой голос звучит тихо, но они слышат, они обучены слушать.

— Куда едем, сэр? — спрашивает водитель, открывая дверь лимузина, я смотрю в темноту улицы, где она исчезла.

— Следовать за ней, — говорю я.

— Сэр? — переспрашивает он, не понимая, что за нестандартная команда.

— Я сказал, следить, — повторяю я, садясь в машину, кожа кресла холодит спину. — Не терять из виду.

Машина трогается, я смотрю в окно, где огни города размываются в полосы. Я знаю, что найду ее, потому что у меня есть ресурсы и время, и потому что она посмотрела на меня так, будто я не существую. А я должен доказать ей, что я существую, и что теперь она принадлежит мне, даже если она еще не знает об этом.

«Иду в клуб «Оникс».

Мои ботинки соскучились по лужам дешевой текилы и еще более дешевым комплиментам.

Если кто-то подойдет со словами «улыбнись, милая» и с лицом «давай познакомимся» — уйду.

Я не игрушка для твоего эго, долбоеб. Заранее предупреждаю: мой взгляд уже сжигал надежды опытнее вас. А.Г. »

Глава 3

Призрак

«Стены давят, как обещания бывших — тихо, но до удушья.

Футболка третий день, а душ — это уже слишком много надежды на завтра.

Зато пахну честно: потом, отчаянием и «да похуй». А.Г»

Я просыпаюсь в два часа дня. Мое тело больше не чувствует разницы между утром и ночью. Солнце бьет в окно, как незваный гость, который забыл правила приличия. Сегодня я ненавижу его всем своим существом, оно слишком яркое для той темноты, что у меня внутри. И слишком настойчивое для человека, который хочет просто исчезнуть.

Я натягиваю одеяло на голову, создавая свой собственный кокон из ткани и полумрака. Лежу так час, а может быть, два, время теряет смысл, когда некуда спешить и нечего ждать. Наконец рука нащупывает телефон на тумбочке, экран режет глаза даже сквозь веки, как вспышка сварки. Сообщения от Мари: «Ты жива?», «Выходи гулять», «Ответь, сучка». Я не отвечаю, у меня нет сил на объяснения, почему я не могу просто выйти и притвориться нормальной. Я лгу про себя: «Работаю», хотя знаю, что работа — это просто удобно. Она объясняет мое исчезновение лучше, чем правда о том, что я просто лежу и смотрю в потолок, считая трещины на штукатурке.

На самом деле я просто редактирую чужие тексты. Исправляю ошибки в чужих жизнях, но в своей не могу найти даже запятую, чтобы отделить одно предложение от другого, одно чувство от другого. Я встаю и чувствую холодный пол под босыми ногами, ледяной бетон, который заставляет мышцы сжиматься. Иду в ванну, холодная вода — единственное, что может смыть сонную вялость.

Зеркало в ванной показывает мне отражение, которое я не хочу видеть: темные круги под глазами, бледная кожа, растрепанные волосы. Я выгляжу как ходячий диагноз, как предупреждение о том, что бывает, когда слишком долго носишь маску. Умываюсь ледяной водой, не вытираюсь, даю воде высохнуть самой. Мне нужно чувствовать эту холодную корку на коже, чтобы напоминать себе, что я еще реальна, еще существую в физическом мире.

Вечер наступает слишком быстро, и стены начинают давить. Они сближаются, словно комната хочет сжать меня в комок. Тишина в доме звенит в ушах, становится физической болью. Я не могу остаться, если останусь, мысли съедят меня заживо, разберут на части, как старый механизм. Нужен шум, нужны чужие тела, чужие запахи, чужая фальшь. Иногда проще раствориться в толпе незнакомцев, чем объяснять друзьям, почему тебе плохо, почему ты не можешь просто радоваться, как все нормальные люди.

Мари и Брук звали с собой, они хотели вытащить меня, но я сказала, что устала. Легче соврать, чем признаться, что мне просто нужно побыть среди людей, которые меня не знают, не ждут от меня ничего, не спрашивают, почему я такая тихая. Хотя подруги знают меня почти всю жизнь. Я дружу с Мари еще с младшей школы, а Брук присоединилась к нам в колледже. Они знают меня и чувствуют, когда я вру и почему я на самом деле не высовываюсь на улицу. Конечно же, я не всегда такая унылая сука, но мои рецидивы становятся все чаще и сильнее. Я не понимаю, почему подруги не оставляют меня и находятся со мной рядом, даже когда я оставляю и их, и себя.

Я надеваю платье с высоким горлом и длинными рукавами. Черное, плотное, как защита от чужих взглядов, чтобы никто не видел шрамов или синяков, которые я ношу внутри. Но на тело вешаю холодную и тяжелую цепь из серебра. Она спускается вниз, разделяет грудь, уходит за спину, словно метка, которую я поставила сама на себя. Сегодня никакого макияжа, только тушь, чтобы ресницы не слипались, когда я буду смотреть в пустоту. И немного консилера, чтобы скрыть самую очевидную усталость.

Я вызываю такси, машина приезжает быстро, будто мир хочет избавиться от меня как можно скорее.

Такси довозит до клуба «Оникс», внутри громко. Бас бьет в грудь, вытесняя воздух из легких. Мне приходится дышать поверхностно, чтобы не задохнуться от этой искусственной жизни. Свет стробоскопов режет глаза, вспышки как удары тока. Люди танцуют, чтобы забыть, пьют, чтобы почувствовать. Ищут забвения в ритме, который не дает думать.

Я прохожу к бару, забираюсь на высокий стул, ноги болтаются в воздухе. Я чувствую себя ребенком в мире взрослых игр, где правила никто не объясняет, но все знают, как нарушать. Заказываю коктейль, кислый, сладкий, искусственный, как все здесь. Как улыбки официанток и взгляды мужчин, которые сканируют тело как товар.

Достаю телефон и открываю заметки, это моя игра. Мой способ держать дистанцию, я наблюдаю и записываю, превращая реальность в текст, который можно контролировать.

Волосы бармена кудрявые, будто ударило током. Глаза карие с огоньком хулиганства. А у его коллеги задница мечты. Для кого-то.

Парень в красной рубашке пытается выглядеть альфа-самцом, но его поза кричит о неуверенности. Девушка рядом смотрит на него как на ошибку в резюме, которую нужно исправить.

Слова становятся фильтром между мной и реальностью, защищают меня от прямого контакта. Я поворачиваюсь спиной к бару, оглядываю зал, ищу знакомые лица, но вижу только маски.

Официант устал больше, чем все посетители вместе взятые, его глаза пустые, как выгоревшие лампы.

Диджей играет так, будто мстит танцполу, будто каждый бит — это удар по тем, кто пришел сюда за счастьем.

Поднимаю взгляд выше, на балкон VIP-ложи. Там стоит мужчина, один, вокруг него пустое пространство, будто охраняемое невидимым куполом, силой его присутствия. Он не танцует, не пьет, просто смотрит вниз, на зал, на меня. Слишком далеко, чтобы разглядеть глаза, но я чувствую взгляд. Физический, как прикосновение руки к коже. Обычно я отвожу глаза, потому что знаю правила, знаю, что нельзя смотреть на хищника в глаза. Но сегодня мне все равно, мне уже давно нечего терять. Я смотрю в ответ, пустота на пустоту, вызов на вызов.

К нему подходит блондинка, я наблюдаю, как она кладет руку ему на плечо, что-то говорит, улыбается, пытаясь растопить лед. Но он даже не поворачивает голову, не двигается, словно статуя, которую нельзя сдвинуть с места. Пишу в заметку.

Тень на балконе. Смотрит, будто хочет купить воздух. Блондинка пытается согреть статую. Безрезультатно.

Я его не знаю, но думаю, что он козел.

Допиваю коктейль, лед стучит о стекло, звук одинокий в этом шуме. Мне становится здесь скучно, те же лица, те же фальшивые улыбки, тот же спектакль, который я видела тысячу раз. Шум не заглушает тишину внутри, он просто делает ее громче. Подчеркивает контраст между мной и ими. Я слезаю со стула, но мои ноги затекли, кровь отхлынула. Я спотыкаюсь о перекладину, чуть не падаю на пол, где липко от пролитого алкоголя. Чья-то тяжелая теплая рука пытается меня поддержать, но я отстраняюсь, я не хочу контактов.

— Осторожно, девушка, — говорит голос, заботливый, но фальшивый.

— Я в порядке, — отвечаю я. Это ложь, я не в порядке, но ему не нужно знать, никто не должен знать.

Я выхожу на улицу, ночь холодная, и воздух режет легкие, я вдыхаю дым сигарет и выхлопные газы. Это лучше, чем внутри, лучше, чем запах чужого пота и отчаяния. Открываю приложение такси, ввожу адрес другого клуба, я уже не могу остановиться. Не могу вернуться домой, пока не найду место, где смогу исчезнуть окончательно. Может, там получится раствориться, стать частью тени. Может, там будет тишина, которую я ищу. Я сажусь в машину, водитель смотрит в зеркало, оценивающе, как товар, и спрашивает:

— Куда едем?

— Просто подальше отсюда. Там есть адрес, — отвечаю я, и он кивает.

Я смотрю в окно, город проплывает мимо, как кинолента, где я не играю главную роль. Я не знаю, что в следующем клубе меня ждет не просто темнота. А кто-то, кто уже решил, что эта темнота принадлежит ему, кто поставил на мне метку, которую я не вижу. Но пока я просто закрываю глаза, слушаю шум мотора и жду, когда закончится дорога, когда закончится эта ночь, когда закончусь я.

Такси останавливается почти у самого входа второго клуба, название не важно, они все одинаковые. Чрева, которые перемалывают людей и выплевывают воспоминания. Я благодарю водителя, и мы прощаемся с надеждой, что больше никогда не увидимся.

Вхожу внутрь, где влажный воздух ударяет в лицо потом, парфюмом, басами под кожей, вибрацией, которая заменяет сердцебиение. Подхожу к бару, оглядываю зал, танцовщицы на помосте. Тела, обтянутые стразами, лифчики, трусики, чулки, две в молочном, одна в черном боди, будто тень среди огней. Я забираюсь на стул у бара, заказываю коктейль, поворачиваюсь к ним спиной. Не хочу смотреть на тела, которые продают то, чего у меня нет, то, что я потеряла или никогда не имела.

Потом я все же решила потанцевать, вклиниваюсь в толпу, но сразу становится не по себе, горячие тела давят со всех сторон. Музыка бьет в виски, молотом дробит мысли, и я просто ухожу в другой конец зала, подальше от эпицентра. Вытаскиваю телефон, печатаю, пальцы дрожат от напряжения, от попытки зафиксировать то, что ускользает.

«Исчезнуть», удаляю. «Мне больно», удаляю. «Пусто», удаляю. «Пустота», удаляю. «Черное, черное, черное», удаляю.

Мысли жалят, как осы, роятся в голове, не дают покоя. Я не знаю, зачем я здесь. Не знаю, зачем фиксирую все это в заметках, будто пишу завещание, которое никто не прочтет. Я хочу домой, но где мой дом? Место? Или чувство? И если это чувство, то дома у меня нет, никогда не было, только временные стоянки, где я ночую между приступами.

Я возвращаюсь к бару, мне нужно чем-то занять руки, чем-то заполнить пустоту внутри.

— Повторить? — бармен улыбается, молодой, красивый, глаза цвета виски, идеальная стрижка, улыбка отработанная, как и все в этом месте.

— Да, — натягиваю улыбку на лицо, которое уже забыло, как выглядит без маски. Мышцы не слушаются, но я заставляю их.

Он отходит, рядом с ним две девушки, он флиртует с обеими, готовя мой коктейль. Одна громко и фальшиво хохочет, вторая подхватывает. Он смотрит на них и улыбается, он получает кого хочет, когда хочет, он часть системы, а я нет.

Я залипаю на эту сценку и не замечаю, как рядом становится мужчина. Не вижу, как пространство вокруг меня сжимается, пока бармен не ставит коктейль передо мной и не наклоняется рядом со мной, обращаясь не ко мне.

— Привет. Что для вас? – спрашивает мужчину. Голос бармена дрожит, он чувствует то же, что и я, изменение давления в воздухе.

— Виски, — отвечает голос за моей спиной. От этого звука по коже пробегают мурашки, как будто кто-то провел лезвием по позвоночнику, холодно и остро.

Тело напрягается, дыхание сбивается, инстинкт кричит «беги», но ноги словно парализовало. Бармен подмигивает мне, бросает трубочку в коктейль, пытаясь вернуть контроль над ситуацией.

— Может, оставишь номер? Для тебя сделаю скидку— спрашивает он меня, пытаясь использовать меня как щит, или просто потому, что не может остановиться.

Вот же пиздюк.

Я хищно улыбаюсь ему в ответ, показываю зубы и качаю головой, мне нечего скрывать, но и нечего давать.

— Нет, — говорю я, но в этом звуке больше угрозы, чем в любом крике.

И тут я бросаю взгляд за его плечо, в зеркало напротив, и вижу его. Высокого, темного, глаза — два черных отверстия в реальности, которые поглощают свет. Я щурюсь, я узнаю этот взгляд, тот самый, с балкона. Мы встречаемся взглядом в отражении. Я не оборачиваюсь к нему, первая рву контакт, если посмотрю прямо, то могу не отвести глаз. Смотрю в коктейль, вытаскиваю трубочку к черту и пью глотками, жгу горло алкоголем, чтобы заглушить голос инстинкта.

Наконец-то опьянение, первый глоток, и мир смягчается по краям. Я смотрю на руки, на пальцы, они чужие, бледные в этом свете. Я теряюсь в мыслях, секунды, минуты, часы, вечность, время снова ломается.

Я вздрагиваю, когда бармен ставит еще один стакан. Мужчина садится на стул рядом, я чувствую его взгляд в зеркале напротив. Физическое давление на мое существо, и поднимаю голову, но его лицо спрятано за бутылками, за стеклом, как будто он и не человек вовсе, тень, галлюцинация, порожденная алкоголем и усталостью.

Похуй, думаю я, и это освобождает. Допиваю коктейль за два глотка и спускаюсь со стула. Ноги держат, но опьянение накрывает волной, я перебрала. Гналась за этим ощущением, будто оно спасет, но не спасло. Черт, ладно, плевать. Я иду вдоль барной стойки и слышу визг сквозь гремящую музыку, пронзительный, режущий.

— ЁБ ТВОЮ МАТЬ!

Я резко оборачиваюсь, и рыжеволосая девушка в красном платье летит с барного табурета, как будто ее выстрелили из пушки, заряженной шампанским. Руки вверх, бокал вниз, лицо в полной панике, будто она только что поняла, что налоговая знает про ее крипту. Я хватаю ее за локоть, но не из героизма, а скорее по инерции. Если не поймаю, она разобьется, а я потом буду чувствовать себя виноватой весь вечер, пока не напьюсь до состояния «мне похуй на все».

— Спасибо! — выдыхает она, поправляя волосы, которые теперь торчат, как антенны инопланетянки, и смеется, когда страх прошел. — Я думала, что могу стоять на одном месте, но, видимо, гравитация сегодня против меня.

— Ты не первая, — говорю я, отдавая ей бокал, который, кстати, чудом не разбился, и ощущаю, как алкоголь делает язык острым. — И не последняя. Особенно после третьего коктейля. У меня есть теория, что алкоголь — это просто лицензия на падение.

Она хохочет, громко, искренне, как будто я сказала что-то гениальное, а не очевидное, и в этом смехе есть жизнь, которой у меня нет.

— Я Триш, — говорит она и протягивает руку, я пожимаю ее. Ладонь теплая, крепкая, с короткими ногтями, выкрашенными в какой-то нелепый неоново-розовый.

— Аврора, — отвечаю я, и имя звучит чужим в этом шуме.

— Запомню! — говорит она и тащит меня за собой, потому что она энергия, которую нельзя остановить. — Пойдем, я представлю тебя Дейзи. Она уже пьет что-то фиолетовое и думает, что это любовь.

Я присоединяюсь к ним, и Дейзи — блондинка с острым подбородком, еще более острым языком и глазами, которые видят все, даже то, что ты хочешь спрятать. Одета в черное платье с тонкими бретельками, словно знает, что мы с ней одной крови.

— О, — произносит она, поднимая бровь. — Ты привела гостью. Это уже прогресс, Триш. Обычно ты сама теряешься в первых пяти минутах знакомства.

— Я не теряюсь, я исследую территорию, — огрызается Триш, но улыбается до ушей. — Дейзи, это Аврора. Аврора, это Дейзи. Она кусается, но я уже привыкла.

Дейзи окидывает меня быстрым взглядом, цепким, как у хирурга перед операцией. В ее глазах нет ни капли дружелюбия, но есть что-то лучше — честная, незамутненная оценка.

— Аврора, — повторяет она. — Красиво. Слишком красиво для такого места, как это. — Она кивает в сторону толпы, где кто-то уже пролил напитки на чью-то обувь. — Ты тут потерялась или тебя кто-то привел?

Я смотрю в сторону Триш и улыбаюсь.

— Это не я, это она сама, — отмахивается Триш, уже протягивая руку к своему напитку. — Я просто была в нужном месте в нужное время и почти упала перед ней.

— В нужном месте, — фыркает Дейзи. — Ты споткнулась об нее и пролила на нее свой коктейль? Это не судьба, это неловкость.

— Пол был скользкий!

— От слюны твоих поклонников? — усмехается Дейзи.

Мы заказываем новые коктейли. Я снова беру что-то с мятой и лаймом, свежее, не сладкое, без этой дерьмовой карамели, которая липнет к мозгам. Триш — что-то розовое, пузырящееся, с зонтиком, потому что «это же искусство!». Дейзи — чистый виски, без льда, без воды, потому что она не верит в иллюзии.

— Я не верю в иллюзии, — говорит она и поднимает бокал. — Только в боль и налоги.

Через час мы уже на танцполе, музыка громкая, а басы как сердце перед остановкой. Ритм, который заставляет двигаться, даже если не хочешь. Триш танцует, как будто никто не смотрит, хотя все смотрят, особенно парни с лицами «я бы», но без смелости подойти. Дейзи танцует, как будто всех ненавидит, но при этом улыбается, как кошка, которая только что съела канарейку. И я между ними, пытаюсь быть частью этого, пытаюсь почувствовать ритм, но мое тело слушается не сразу.

Мы проводим так еще несколько часов, танцуем, пьем коктейли в перерывах, знакомимся и смеемся. Я забываю о тени на балконе, о взгляде в зеркале, о том, что кто-то следит. Шум заглушает страх, и в конце концов я очень сильно выматываюсь. Энергия кончается, и мы собираемся домой, потому что клуб закрывается, или потому что мы больше не можем стоять на ногах.

Мы допиваем коктейли и выходим на улицу. Ночь снова встречает нас холодом. Дейзи молча прикуривает сигарету с ментолом, дым вырывается из легких белым облаком. Мы с Триш стоим рядом, качаемся и держимся друг за друга. Земля уходит из-под ног, а мы глупо хихикаем.

— Я вызову тебе такси, — произносит Триш. В ее голосе забота, которая меня душит, но я принимаю ее.

— Что? Нет. Я справлюсь. Это недалеко. Все будет хорошо, — пытаюсь успокоить ее, но она хмурится и пошатывается. Она тоже много выпила, но инстинкт матери сильнее алкоголя.

— Нет. Говори мне свой адрес. Я хочу знать и видеть, что ты добралась до дома. Я оставлю тебе свой номер, напиши мне, как только ты доедешь. Оставь мне свой, чтобы я могла в случае чего связаться с тобой, — она говорит это так сердито, так настойчиво, что у меня не остается выбора, спорить нет сил.

Я диктую ей адрес и свой номер телефона, она звонит, и я записываю ее номер. Телефон вибрирует в руке, как напоминание о связи, которую я не хотела, но получила.

Как только такси подъехало, я обнимаю Триш и Дейзи. Они усаживают меня в него, как ребенка. Триш обращается к водителю, и ее голос меняется, опасно стальным становится.

— У меня есть маршрут и ваши данные. Если с ней что-то случится, я вас найду и натравлю всех собак. Они отгрызут вам голову. Понятно?

Последние слова произнесла с такой угрозой, словно приставила нож к его глотке. Водитель бледнеет, и я тихонько хихикаю, так, чтобы меня не заметили и не услышали. Он верит ей, видит, что она не шутит.

— Д-д-да, да, — заикаясь, произнес водитель, пока я садилась на переднее место и пристегивала ремень безопасности. Я люблю видеть дорогу.

— Все будет в порядке, Триш. Я тебе напишу, — говорю я, и машу им, посылаю воздушный поцелуй. Они заслужили это, они были реальными в эту ночь.

Мои глаза снова находят мужчину, он стоит на тротуаре и смотрит на меня. Я знаю, что он ждал этого момента. Я щурюсь и показываю ему язык, детский, грубый, последний вызов, прежде чем исчезнуть.

Как только такси отъезжает, я включаю «Luci» ZAND в наушниках, музыка заполняет уши, заглушает мысли, и я засыпаю. Сегодня я едва справилась, этого хватило. Веки уже не слушаются меня, я больше не в силах держать их открытыми.

«Утром — сжечь мир. Вечером — заварить чай и не умереть.

Депрессия, как погода: хуево, но с перерывами на «а вдруг норм?» А.Г.»

Глава 4

Тень

«Пошла в клуб, чтобы напомнить себе, что люди еще издают звуки.

Музыка орет, тела трутся, я стою у бара и думаю: «Бля, я же могла просто лечь и умереть дома».

Но нет — выбрала шум, коктейли и взгляд какого-то уебка, который думает, что я «загадочная».

Загадка, сука, в том, что я еще здесь. А.Г.»

Мы вплетаемся в плотный поток машин. Красные фонари такси впереди мелькают в темноте, как сигналы бедствия, указывающие путь к добыче, которая пытается скрыться в лабиринте улиц.

Куда же ты едешь, призрак?

Я сижу на заднем сиденье своего бронированного лимузина. Стекло тонировано так сильно, что меня не видно снаружи, словно я призрак в собственной машине, но я вижу все, как хищник из засады, наблюдающий за движением жертвы. Виктор держит дистанцию идеально, не приближаясь слишком близко, но и не отставая ни на секунду. Он профессионал, бывший спецназ, который знает, что моя плата зависит от результата. Он молчит, слова лишние, когда нужно слушать ритм города.

Город проплывает мимо размытыми пятнами огней, неоновые вывески отражаются на черном капоте, как кровь на воде. Мои пальцы барабанят по колену, отбивая сбивчивый ритм, я не люблю непредсказуемость. Я люблю контроль, когда все переменные известны и просчитаны, как уравнение с одним неизвестным. А сейчас я не контролирую ситуацию, я следую за ней, и это раздражает меня больше, чем должно. Я привык быть тем, кого ждут, а не тем, кто догоняет, но одновременно это возбуждает меня. Азарт — единственная эмоция, которая еще не выродилась во мне в скуку, и она будит кровь в венах.

Второй клуб называется «Пустота», это название кажется мне ироничным, будто написано специально для нее. Она выглядит как воплощение пустоты, которую я ношу внутри. Я захожу внутрь следом за ней, остановиться уже невозможно, как нельзя остановить пулю, выпущенную из ствола. Охрана у входа кивает мне, они знают меня, знают, кто владеет всем в этом городе. Дверь открывается без очереди, пропуская меня в чрево зверя, где воздух густой и его можно резать ножом. Он пахнет дешевым алкоголем, чужим потом и электричеством, которое перегружает проводку.

Люди сливаются в единую массу, единый организм, который двигается под бит музыки. Я теряю ее сразу, ее рост не выше ста шестидесяти сантиметров, судя по всему. И в этой толпе она как капля воды в океане, невидимая и растворимая. Это бесит меня, я не люблю терять из виду то, что пометил. Я сканирую зал, работаю глазами как камерой наблюдения, разбивая пространство на сектора, углы и выходы, но даже мой высокий рост не помогает. Слишком много тел, слишком много движения, слишком много хаоса, который раздражает мою потребность в порядке.

Внутри зудит непривычное чувство беспокойства. Холодный расчет обычно работает безотказно, я нахожу цель за секунды, но сейчас я теряю контроль, и мысль потерять ее режет сознание, как лезвие. Это уже не просто интерес, это собственничество, которое проснулось слишком быстро. Я сжимаю челюсти, мышцы напрягаются под кожей. Я говорю себе «нет», я не теряю то, что уже решил забрать, это вопрос принципа и власти. Я не проигрываю даже в мелочах.

Я иду к бару, интуиция подсказывает, что она там, где можно наблюдать за другими, не участвуя в их играх. И наконец я вижу ее, она забирается неуклюже на барный стул, нога соскальзывает с подножки, и она дергается, чуть не падая, морщится от раздражения, словно мир снова оказался неудобным для нее. Слишком грубым и неотесанным, это движение кажется мне искренним в мире фальши. Она сидит на высоком стуле, будто на троне, который слишком велик для нее.

Женщина заказывает коктейль, я подхожу ближе, занимая позицию рядом. Она не видит меня, все ее внимание сосредоточено на бармене, который флиртует с двумя девушками, которые смеются, закидывая головы назад в демонстративном восторге. Он играет на публику, его жесты широкие, улыбка дежурная, как маска, которую надевают для работы. Он выглядит как петух в курятнике, уверенный в своей власти над этими курами. Она смотрит на них как ученый на насекомых, без эмоций, без оценки, просто фиксирует факт существования. Это равнодушие делает ее особенной в этом месте, где все хотят быть замеченными, где все кричат «посмотри на меня», а она молчит.

Я встаю рядом, плечом к плечу, расстояние меньше метра. Чувствую тепло ее кожи, исходящее сквозь ткань платья, как излучение от маленького реактора. Но она не шарахается, не чувствует опасности, или чувствует, но ей все равно. Это бесит меня, мое присутствие всегда меняет атмосферу, заставляет людей замереть или сбегать, а она продолжает дышать в своем ритме. Я вдыхаю ее запах духов, что-то сладкое с холодным оттенком, мята и смородина. Она не вздрагивает, когда я делаю вдох, и это вызов, который я принимаю. Мне нравится ломать то, что не гнется. Бармен ставит стакан перед ней и замечает меня. Его лицо меняется мгновенно, когда он узнает меня. Страх смешивается с уважением в его глазах, заставляя его ссутулиться, инстинкт самосохранения сильнее желания заработать чаевые.

— Привет. Что для вас? — спрашивает он, и его голос дрожит, несмотря на попытку казаться уверенным, у него проступает пот над верхней губой.

— Виски. Чистый, — говорю я. Мой голос звучит громче, чем нужно, низкий и режущий воздух, как металл по стеклу, и я замечаю, как ее пальцы сжимают бокал.

Она поворачивает голову, услышав мой голос рядом. Я замечаю, как ее дыхание меняется на секунду, сбивается с ритма, но потом снова становится ровным. Это меня интригует, она контролирует себя лучше, чем должна в таком состоянии. Бармен решает поиграть, видит, что я не реагирую на него, и переключается на нее. Она кажется ему более легкой добычей. Он берет коктейльную трубочку, крутит ее в пальцах, демонстрируя ловкость, которой у него нет, и закидывает ей в коктейль.

— Может, оставишь номер? Для тебя сделаю скидку, — говорит он и улыбается уверенно, как самец, предлагающий сделку, которая ему выгодна, не понимая, что стоит на краю пропасти.

Она смотрит на него и улыбается в ответ, но не добро и не кокетливо, а хищно. Уголки ее губ поднимаются вверх, а глаза становятся холодными, как сталь в мороз. Я чувствую удар адреналина в солнечное сплетение. Она мотает головой, и ее голос звучит тихо, но четко, как выстрел с глушителем.

— Нет.

Одно слово, но в нем столько яда, столько абсолютного отвержения, что бармен бледнеет и отступает, понимая, что перешел границу, которую нельзя переходить. Я замираю, эта улыбка... Я видел много улыбок в своей жизни, испуганные, продажные, лживые, но эта была настоящей, опасной, она показала ему зубы. Она не жертва, она волк в овечьей шкуре. Моя кровь стучит в висках, ритм ускоряется. Я хочу увидеть эту улыбку снова, но для меня, чтобы она была направлена на меня. Даже если это будет улыбка перед укусом. Боль от нее будет слаще удовольствия от других. Адреналин растекается по венам, впервые за годы я чувствую себя живым, я нашел того, кто может меня укусить, и это опьяняет сильнее алкоголя.

Она допивает коктейль, ставит стакан на стойку и встает, чтобы уйти. Впереди кто-то падает со стула, девушка, которая не удержала равновесие от алкоголя. Толпа смеется, чужая неудача всегда смешна, всегда подтверждает, что ты лучше других. Она проходит мимо, но останавливается. Ловит девушку, едва удерживаясь на ногах сама, но держит ее, не давая упасть. Движение неожиданно, я не ожидал от нее жалости, не ожидал человечности в этом месте. Девушка смеется и благодарит, они о чем-то говорят, и рыжая подруга утягивает ее в толпу. Я снова теряю ее из виду, но слежу за рыжей головой ее спутницы, она высокая и заметная, как маяк в тумане.

Я ухожу в тень и становлюсь частью стены, наблюдателем, невидимым глазом. Смотрю, как она танцует немного неумело, движения скованные, но искренние. Она смеется, ее улыбка режет меня, как лезвие по коже, оставляя след, который не смыть водой. Я достаю телефон, экран светится в темноте, освещая мои пальцы. Пишу сообщение своим людям, которое уходит за секунду по защищенному каналу, время играет против меня. «Найти ее. Имя. Адрес. Все. Завтра хочу видеть досье на столе».

Мне нужно знать, кто ты, что у тебя в голове, почему ты смотришь на меня так, будто я пустое место. Как на фасад, который не заслуживает внимания. Я не привык быть невидимым для тех, на кого смотрю.

Они устают танцевать и, похоже, решают ехать домой. Я иду за ними, затерявшись в компании людей у выхода, как тень, которая приросла к ногам. Женщины прощаются на улице, обнимаются и усаживают ее в такси. Она машет им, посылает воздушный поцелуй, который кажется адресованным мне. Хотя я знаю, что это не так, она ведь игнорирует тот факт, что я существую. Дверь закрывается, такси трогается, она смотрит в окно. Она замечает меня сквозь стекло, наши взгляды встречаются. Но я не прячусь, пусть видит, пусть знает, что я здесь, что я следую за ней, что я выбрал ее. Она щурится и показывает мне язык. Детский, грубый вызов, который ударяет прямо в лицо. Такси уезжает, растворяясь в ночи, оставляя меня стоять на тротуаре, где ветер холодный бьет в лицо.

Я касаюсь губ, и впервые за десять лет я хочу улыбнуться, она дала мне эмоцию, но не буду, улыбка — это слабость. Это признак того, что ты открылся, а я не могу позволить себе быть открытым. Ты думаешь, это игра, маленькая? Ты права. Но правила пишу я, и я уже выиграл. Я знаю, где ты живешь, а ты не знаешь, кто я, и это мое преимущество, которое я использую полностью, как шахматист, который видит доску на десять ходов вперед.

Я жду, пока ты танцуешь, я изучаю каждый жест, каждый вдох. Ты не уйдешь, не сегодня. Охота только началась, а хищник всегда находит того, кто прячется.

Я просыпаюсь ровно за минуту до сигнала будильника, как это происходит всегда. Мое тело знает время лучше, чем любые часы, и дисциплина — это единственное, что держит меня в реальности, когда сны пытаются утащить меня в прошлое.

В комнате царит темнота благодаря плотным шторам, которые не пропускают ни луча света. Мне нравится эта темнота. Она скрывает то, чего нет, скрывает пустоту на другой стороне кровати. Я не включаю свет и сразу направляюсь в ванную, где зеркало встречает меня холодным отражением. Принимаю ледяной душ, вода заставляет кожу сжиматься, а мышцы напрягаться. Не жду, пока вода станет теплой, комфорт делает меня слабым. Мне нужно это ощущение холода, чтобы окончательно проснуться и почувствовать границы своего тела.

Вода стекает по спине, как тысячи ледяных пальцев. Выйдя из душа, я одеваюсь в темноте. Пальцы находят рубашку, брюки и ремень на своих местах, порядок остается единственным, что имеет для меня значение в этом хаосе. Одежда сидит идеально, как вторая кожа, скрывая шрамы и оружие.

Я подхожу к зеркалу и смотрю на лицо без эмоций, глаза темные, почти черные. И в них нет ничего, кроме пустоты, к которой я давно привык. Она безопаснее надежды, которая всегда обманывает.

Завтрак состоит из черного кофе без сахара. Сахар портит вкус, делает его ложным. Я пью его, стоя у окна, глядя на город, который просыпается внизу, как муравейник, где каждый занят своим делом, не зная, что ими кто-то управляет. Люди бегут к метро, толкаются и пьют кофе на ходу. Они верят, что сегодня будет лучше, чем вчера. Но я смотрю на них сквозь стекло как на насекомых, которые не знают, что живут в этом муравейнике, который я могу сжечь одним звонком.

Меня ждет черная тонированная машина с пуленепробиваемыми стеклами у подъезда. Нет, я не параноик, я просто реалист, который знает цену своей жизни и цену чужой зависти. Водитель приветствует меня, я отвечаю кратко. Я предпочитаю приятную тишину в салоне, где пахнет цитрусом и оружием, которое лежит в бардачке, готовое к использованию.

Мы приезжаем к зданию моей компании, которое занимает весь верхний этаж небоскреба. Стекло, сталь и воздух, холодный и чистый. Лифт поднимает нас за секунды, словно выстреливает в небо. Секретарша, Оливия, встречает меня у лифта с перечнем встреч. Она выглядит идеально, как и положено человеку, который работает на меня. Но я вижу страх в ее глазах, когда она поднимает взгляд. Она знает, что я могу уничтожить ее карьеру одним словом.

Я отсекаю ненужное, отменяю утренний брифинг с руководителями направлений — они бесполезны, могут прислать сводные отчеты на почту. Прохожу в кабинет, который слишком велик для одного человека, но я люблю пространство. Оно дает ощущение власти, возможности шагать широко, не натыкаясь на стены. Сажусь в холодное кожаное кресло, которое скрипит под моим весом. На столе лежит стопка папок — отчеты по операциям, сводки с объектов, акты о нарушениях периметра. Чьи-то провалы, которые теперь лягут на мой стол. Я беру тяжелую металлическую ручку, холодную и гладкую на ощупь. Подписываю документы, не читая их. Я всегда знаю, что там. Цифры, координаты, имена агентов, суммы выплат — это язык, на котором говорит мой мир. И я владею им свободно, хотя он и мертвый, лишенный души, как и все, что связано с чужими жизнями и чужими секретами.

В десять приходит Оливер. Он отвечает за один из моих объектов — частный комплекс на побережье, где клиент хранит данные, за которые другие готовы убивать. Оливер входит без стука, что уже само по себе тревожный знак. Его дорогой костюм сидит плохо, потому что он похудел за последнюю неделю. Он не привык приходить ко мне с плохими новостями, к такому уровню власти, который давит на него физически, выдавливая воздух из легких.

— Сэр, у нас инцидент, — начинает он, и его голос дрожит на втором слове.

Я молчу, позволяя тишине давить на него лучше любого крика. Тишина заставляет людей заполнять ее своими страхами, оправданиями, ложью. Он начинает ерзать на стуле, вытирать ладони о брюки, оставляя влажные следы на темной ткани.

— Трое попыток несанкционированного доступа за последние сорок восемь часов, — выдавливает он наконец. — Дважды сработала внешняя периметровая защита. Третий раз... третий раз кто-то обошел внутренний контур на сорок семь секунд. Камеры не зафиксировали.

Я медленно откладываю ручку. Звук металла о дерево кажется оглушительным в этой тишине.

— Сорок семь секунд, — повторяю я. Мой голос ровный, почти ласковый. — За сорок семь секунд можно скачать половину архива. Или установить жучок, который будет кормить конкурентов информацией годами.

Он бледнеет. Кажется, он не ожидал, что я посчитаю секунды за него, что я вижу его провал насквозь, как рентген. Он пытается оправдаться, начинает говорить о новых протоколах, о дополнительных уровнях защиты, о том, что он уже принял меры.

Я поднимаю руку, и он замолкает на полуслове.

— Сколько тебе заплатили, чтобы ты закрыл глаза на этот обход? — спрашиваю я прямо.

Воздух в кабинете становится плотным. Оливер открывает рот, закрывает, открывает снова. Его зрачки расширяются.

— Я... сэр, я не...

— Не лги, — произношу я тихо. — Я уже знаю ответ. Мне важно другое — сколько.Он называет смехотворную сумму. Смехотворна по сравнению с тем, что он потеряет, если я решу сделать его примером для всех, кто когда-либо задумает продать мою информацию.

Я требую, чтобы он написал заявление об уходе, передал все доступы и исчез из города до заката. Не тратить мое время, которое дороже его жизни. Он подписывает быстро, его рука трясется, он понимает, что вышел от меня живым только по моей милости. И когда дверь за ним закрывается, я выдыхаю.

Но внутри уже зреет другое решение. Один сбой — случайность. Два — совпадение. Три — система. А я не терплю дыр в своих системах. Ни в периметре, ни в людях, ни в том, что принадлежит мне.

Я набираю номер Дэвида.

— Устрой полную проверку всех объектов. Каждый человек, каждый доступ, каждый сантиметр периметра. Если найдешь еще хоть одну дыру — увольняй всех, кто стоял рядом. Без разговоров.

— Будет сделано, сэр.

Я кладу трубку и смотрю в окно. Где-то там, за стеклом, за городом, за всем этим миром, который я держу на поводке, сидит она. Моя единственная уязвимость. Мой единственный объект, который я не могу защитить, просто построив стены.

И это бесит меня больше всего на свете.

Я осознаю, что скука везде. Она в деньгах, власти и женщинах в лобби, которые надеются попасть на ужин. Все вокруг предсказуемо и куплено. Я хочу чего-то настоящего, того, что нельзя контролировать, нельзя купить, нельзя заставить подчиниться просто потому что у меня есть деньги, и эта мысль возвращает меня к ней, к ее взгляду в зеркале бара.

Я встаю из-за стола и подхожу к окну, город внизу лежит как на ладони: крыши, дороги и парки. Где-то там есть люди, которые чувствуют, которые плачут, смеются и страдают. Я забыл, каково это, я закрылся от мира стеной цинизма.

Но сегодня утром я вспомнил, вспышка из темноты клуба не дает мне покоя. Она преследует меня даже среди белого дня и стерильных офисных стен, словно навязчивая ошибка в безупречном коде, которую необходимо исправить, чтобы система работала нормально. Вытянутый язык, детский вызов. Она не испугалась, не стала играть в привычную игру «кто главнее», просто показала мне, что я для нее — часть иллюзии, не заслуживающая даже страха. Это должно было взбесить меня, заставить уничтожить ее одним звонком. Но вместо этого я чувствую холодное возбуждение, ползущее под кожей, словно я нашел единственную переменную в мире, который давно собран из предсказуемых констант и лжи.

Стук в дверь прерывает мои размышления, и в кабинет входит мой помощник Дэвид. Надежный человек, который умеет быть немым, как рыба, и появляется именно тогда, когда он нужен, словно телепортируется из тени. Он молча кладет на стол тонкую папку. Она слишком тонкая для человека, который смог так глубоко зацепить меня своим безразличием, словно передает приговор или приглашение в бездну. Черная кожа обложки кажется мне холодной на ощупь.

— Источники? — спрашиваю я, не поднимая глаз на него. Все мое внимание уже приковано к этой папке, которая скрывает ее жизнь на нескольких листах бумаги. Я чувствую напряжение в пальцах, желание схватить ее.

— Все легальные, мистер Валент, — отвечает он ровным голосом. Он знает, что я не терплю незаконности в своих делах, если это не оправдано целью. Я киваю и отпускаю его жестом руки. Мне не нужны подробности, мне нужен результат. Я остаюсь наедине с информацией, которая может объяснить мне ее природу.

Я открываю папку, и первая страница встречает меня фотографией. Снимок сделан кем-то из подруг, когда она дома без макияжа, уязвимая и настоящая. Я вижу каждую пору на ее коже, каждую ресницу. Черные волосы подстрижены в небрежное каре. Ей двадцать девять лет, глубокие тени под карими глазами прибавляют ей возраста, словно она прожила несколько жизней вместо одной. И каждая была тяжелой, полной боли, которую она не показывает миру.

Я изучаю ее рост в сто пятьдесят пять сантиметров и представляю, как легко мне будет накрыть ее собой. Мой рост в сто девяносто делает ее почти невесомой в моих руках, и это физическое преимущество дает мне ощущение контроля, которого мне так не хватало в клубе, где она была недоступна.

Она смотрит прямо в объектив, но кажется, что не замечает его. В ее глазах нет ни надежды, ни страха — лишь глубокая, многовековая усталость, которую я знаю по себе. Это объединяет нас сильнее, чем я готов признать вслух. Под фотографией указаны данные: Аврора Грейвз. Это имя не соответствует ей. Аврора означает рассвет, но ее рассвет никогда не наступает — всегда ночь, всегда сумерки.

Ее дом расположен в загородной местности у озера, где нет соседей, камер на участке и сигнализации. Создается впечатление, что она живет в открытой клетке, или ей безразлично, кто войдет в ее двери. Эта небрежность задевает меня, я привык оберегать все, к чему прикасаюсь. А она оставляет свой дом уязвимым перед миром, который, кажется, только и ждет, чтобы поглотить ее.

Перелистываю страницу и изучаю финансы: большой счет в банке, периодические поступления за фриланс и редактуру. Она работает из дома, не выходит в люди без необходимости. Ее мир ограничен стенами дома и экраном телефона, и чтобы попасть в него, мне не нужно ломать стены. Мне нужно просто войти. Она не защищается, она ждет конца.

Следующая страница содержит медицинскую карту, и подробности начинают складываться в картину, которая объясняет ее взгляд, ее улыбку, ее поведение. Я сжимаю ручку в руке, металл впивается в ладонь, причиняя реальную физическую боль, чтобы сосредоточиться, чтобы не потерять нить понимания.

Диагноз: эндогенная клиническая депрессия, вызванная генетическими факторами.

Это не результат травмы, а результат химических процессов. Это ее собственная природа, с которой невозможно договориться, подкупить или обмануть. Анамнез показывает, что симптомы проявились в подростковом возрасте без видимых внешних причин. Лечение в детстве включало медикаментозную терапию, которая вызвала выраженную эмоциональную нестабильность и апатию. Пациентка отказалась от дальнейшего лечения.

Из текста ниже следует, что попытки лечения привели к состоянию эмоциональной «овощности» и потере личности. Почти двадцать лет назад она отказалась от препаратов, выбрав боль вместо отсутствия чувств. Этот выбор меняет все: она не сломана, а предпочла боль. Она выбрала чувствовать, чтобы осознавать свою жизнь.

В графе «Особые приметы» описание татуировок, которые были скрыты под ее длинными рукавами. Правая рука — лиана с шипами и увядшие цветы, левая — колючая проволока, усыпанная красными розами. Это похоже на контраст боли и нежности, который она носит на коже, как карту своих битв. Надпись над сердцем заставляет меня усмехнуться уголком губ, она сама написала инструкцию к себе: «Дофамин разжижает застывшую кровь». Она призналась, что ей нужна химическая реакция, чтобы чувствовать себя живой. Это не признание в слабости, это вызов. И я принимаю его с удовольствием, у меня есть инструменты, чтобы вызвать любую реакцию.

Она выбрала быть сломанной, но настоящей, чем целой, но пустой. Я могу стать тем самым раздражителем, который запустит ее кровь. Вызовет страх или эйфорию, и это делает ее моей собственностью еще до того, как я коснулся ее, потому что я знаю, какую кнопку нажать.

Я закрываю папку, тишина в кабинете начинает давить на перепонки. Теперь я знаю ее слабые места, ее триггеры, ее химию. Но мне нужно больше, чем мертвые буквы на бумаге, досье не передает запаха ее дома. Оно не показывает, как она спит, не видно, что она делает, когда думает, что никто не видит. Я должен быть там лично, вдохнуть ее воздух, понять, насколько сильна ее устойчивость к моему воздействию.

Я встаю из-за стола и начинаю ходить по кабинету, мои шаги отдаются эхом на паркете. Я принимаю решение, которое меняет весь мой распорядок дня, звоню Дэвиду и отменяю ужин с инвесторами. Ни один контракт не важен сейчас так, как эта поездка к озеру, где живет моя новая одержимость. Где ждет меня женщина, которая показала мне язык и выжила.

Водитель ждет у подъезда, но я отпускаю его сегодня. Машина плавно трогается с места, оставляя город позади, где огни начинают зажигаться в сумерках, словно звезды, которые не греют и светят холодно. Дорога петляет между деревьями, фары освещают стволы, которые похожи на тюремные решетки, а за ними скрывается ее дом. Ее убежище, которое станет ее клеткой.

Я смотрю на дорогу, и в голове всплывает ее лицо, холодные глаза, цепь на маленьком и хрупком теле, язык, который она показала мне. Я не знаю, что я сделаю, когда приеду, буду ли я стоять под окном или зайду внутрь, импульс сильнее логики. Мотор гудит тихо, я проверяю пистолет в бардачке. Даже когда я иду смотреть на спящую девушку, я готов к войне, которая может начаться в любую секунду.

Безопасность, контроль, порядок — это слова, которыми я живу, но внутри сейчас беспокойство и нетерпение. Она внесла их туда одним взглядом, нарушила мою статику. Я жду и не могу дождаться, когда увижу ее снова, не в клубе, не в толпе, а на ее территории, в ее темноте, там, где нет правил, кроме тех, что напишу я.

Я замедляюсь, когда подъезжаю к развилке, замечая указатель на озеро, и мое сердце бьется чуть быстрее, чем обычно. Предвкушение встречи сильнее логики, и она неизбежна, хищник всегда находит того, кто прячется в доме. Даже если этот дом стоит на краю света, я готов войти в ее жизнь так же бесшумно, как войду в ее сон.

«Почему, когда у меня противозачаточное лицо — такое, будто я только что вышла с похорон собственной надежды, — все равно найдется какой-то странный тип и решит, что самое время познакомиться? Даже когда я смотрю на него как на долбоеба, он не понимает этого намека. А. Г.».

Глава 5

Призрак

«Проснулась. Не умерла — уже хуйня какая-то.

Заварила кофе, который пахнет так же уныло, как мои планы на неделю:

Дышать. Не сдохнуть. Может, постирать футболку… ну или нет. А.Г.»

Я просыпаюсь поздно. Солнце стоит высоко, бьет в окно незваным гостем-садистом. Оно проверяет, жива ли я сегодня, и можно ли уже начинать добивать. Свет проникает сквозь одеяло, давит на закрытые веки раскаленным металлом. За глазными яблоками вспыхивает боль.

— Иди на хуй, — шепчу в подушку, но солнце не слушает.

В голове густой туман после клуба. Но это не похмелье в классическом понимании, когда тошнит от алкоголя. Ощущение, что мой мозг забыли выключить на ночь, и он продолжает работать вхолостую, перемалывая обрывки чужих улыбок, басов и взглядов, которые я не хотела ловить.

Я сажусь на край кровати, и мир наклоняется набок, как палуба корабля во время шторма. Холодный пол обжигает босые ноги, это помогает немного вернуться в реальность. Боль — единственное, что сейчас кажется настоящим. Все остальное — ничто.

Нахожу тапки ногами, которые лежат не там, где я оставила. Спускаюсь по лестнице, шаркая по ламинату, как зомби, забывший, зачем восстал из мертвых и почему никто не дал ему мозгов.

Первое дело — шиншилла. Этот пушистый комочек уже ждет в клетке и шумит колесом, требуя внимания и еды, у него нет понятия о депрессии или похмелья. У него есть только голод и инстинкты. Я насыпаю корм в миску, и он сразу подбегает, смешно дергая носом и хватая гранулы маленькими лапками, словно это драгоценные камни, а не корм из зоомагазина.

— Доброе утро, малыш, — бормочу я ему, голос звучит хрипло после сна, словно я курила всю ночь, хотя не курила. Протягиваю к нему палец, он обнюхивает меня, доверяет мне. — Я люблю тебя, надеюсь, ты чувствуешь это.

Он не понимает моих слов, и ему совершенно все равно на мое состояние, на мои синяки под глазами и на то, что я хочу выть на луну. Ему нужны только гранулы и покой. Я завидую ему белой завистью, у него нет экзистенциального кризиса по утрам. Он не задается вопросом, зачем он крутит это чертово колесо. Он просто крутит, потому что хочет. Я бы тоже хотела быть шиншиллой, честно. Никаких тебе дедлайнов, никаких воспоминаний о вчерашнем вечере, никаких мужчин с глазами-черными дырами, которые смотрят сквозь тебя, будто ты прозрачная упаковка для мяса. Вспомнив о дедлайнах, издаю мучительный вздох. Завтракаю капучино, который кажется картонным на вкус, и сажусь за ноутбук. Работа ждет и не спрашивает о моем самочувствии. Ей похуй на мою душу, ей нужны запятые. Я открываю первый файл. Романтическая комедия от начинающего автора. Читаю первую страницу, и меня начинает тошнить.

«Его взгляд обжег ее кожу, словно лава вулкана, а сердце забилось в груди, как птица в клетке».

— Блять, — выдыхаю я, протирая переносицу. — Какая нахуй лава? Она бы сгорела к чертям. И сердце не птица, это мышца, дурачок.

Я редактирую чужие фантазии о любви, которая звучит как инструкция к холодильнику. Только вместо «вставьте вилку в розетку» там «вложи сердце в его ладони». Меня бесят эти метафоры. Они такие же фальшивые, как пластиковые цветы на кладбище.

— «Его глаза сияли, как звезды», — читаю я вслух, и мне хочется выколоть себе глаза столовой ложкой. — Звезды — это раскаленные газовые шары, придурок. Они не сияют, они горят и умирают.

Я исправляю запятые и меняю слова, пытаясь сделать их живее, чем чувствует себя автор, который, наверное, никогда не видел реальной боли, только прочитал о ней в книжках.

Иронично, что я возвращаю смысл чужим словам. Вкладываю душу в чужие истории, пока мои собственные не значат ровным счетом ничего, кроме набора букв на экране, который можно удалить одним нажатием. Я как санитар на поле боя, который зашивает раны мертвецам, надеясь, что они вдруг встанут и побегут, но они просто лежат и холодеют. Я спасаю чужие слова от смерти, хотя свои уже давно мертвы.

Закрываю файл с романтикой, открываю следующий заказ и смеюсь всухую. Блог о саморазвитии. Заголовок кричит оптимизмом: «Как полюбить себя за 30 дней». Я себя не люблю даже три минуты. Автор пишет про утренние ритуалы, про воду с лимоном, про медитацию на рассвете. Я пью вино из горла, а моя медитация — смотреть в стену или считать трещины на потолке. Исправляю ошибки и делаю текст плавнее, убираю лишние запятые и упаковываю ложь в красивую обертку. Клиент заплатит за иллюзию и поверит, что счастье — это привычка. Я получу деньги за то, чтобы убедить других жить, хотя сама не могу.

Клавиатура стучит сухим звуком от ударов пальцев по пластику. Глаза болят, экран режет сетчатку синим светом, но я продолжаю. Деньги нужны шиншилле, корм стоит дорого. Только ради него, ради этого пушистого комка я продаю слова и покупаю ему жизнь. Честная сделка. Даже несмотря на деньги, лежащие на счете, я не хочу их растрачивать. Работа дает достаточно, в них нет необходимости, и она просто позволяет заполнять пустоту.

Я смотрю, как курсор мигает, как кардиомонитор в фильме про больницу: ритмично и безэмоционально. Жив ли текст? Нет. Жива ли я? Технически. Разницы нет.

Редактирую абзац про «внутреннего ребенка». Автор советует обнять себя перед зеркалом. Я выключаю ноутбук и смотрю на свое отражение в мониторе. Там темное пятно, очертания лица и пустые глаза. Ребенка внутри нет. Там только старая боль. Она свернулась клубком и спит, но ее нельзя будить, иначе укусит.

Снова включаю ноутбук и доделываю страницу, сохраняю и отправляю файл заказчику. «Было сделано с душой», — пишу в сопроводительном письме. Вру. Души нет, есть только навык. Навык притворяться живой через чужие буквы.

Закончив, выключаю ноутбук, экран гаснет. В темном отражении вижу себя снова. Теперь уже точно мертвую, и я закрываю его вместе с глазами.

Я начинаю разбирать коробки, которые стоят в гостиной картонной башней, угрожая обрушиться и похоронить меня под слоем картона и пыли. Это кажется мне достойным финалом, по крайней мере, тихо. Нужно было их разобрать еще неделю назад или сколько там прошло, но у меня не было сил на это. Вынимаю стопки книг и ставлю их на полку, но почему-то становится грустно от того, что книги занимают место, но не заполняют пустоту внутри, которая разрастается, как плесень на влажной стене. Большую часть я несу к себе в спальню, чтобы разобрать: какие оставить под рукой, какие выбросить, какие сжечь.

Я смотрю на свои руки, на которых татуировки, и провожу пальцами по рельефу кожи. Лиана с шипами и колючая проволока напоминают, что я однажды решила чувствовать боль, чтобы не быть овощем от таблеток. Чтобы чувствовать хоть что-то, кроме ваты в голове. Сегодня эта боль кажется слишком дорогой, ненужной, как украшение на трупе. Но я все равно пока не хочу менять решение, это единственное, что я выбрала сама. Без врачей, без родителей, без общества. Это моя карта боли, моя биография в чернилах, и я не собираюсь ее стирать, даже если она напоминает мне о том, какой сломанной я была и какой сломанной осталась.

В спальне удушающий воздух, и я открываю окно. Полок мало для моего количества книг, расставляю их хаотично на подоконнике и на полу. Пара книг падают на пол, я поднимаю их, раздражаясь на это. В конце концов мне все это надоедает. Я надеваю куртку, внутри становится совсем душно и иду к озеру. Стены дома начинают давить на виски, сжимая череп в тиски, а мне нужно пространство. Нужно небо. Нужно что-то больше, чем эти четыре стены, которые знают все мои секреты и молчат, как могильщики.

Воздух свежий и пахнет водой с гнилыми листьями, сыростью и осенью, которая еще не наступила, но уже дышит в спину. Это немного прочищает голову, выветривая запах вчерашнего алкоголя и чужих духов. Включаю «The Overlook» Wind Walkers в наушниках на полную громкость, чтобы заглушить внутренний шум. Чтобы басы перебили голос в голове, который шепчет, что я ничтожество.

Ковыляю к причалу. Доски скрипят под ногами, жалуясь на мой вес, который кажется мне слишком большим для этого мира. Сажусь на него и болтаю ногами над черной водой. Она неподвижна и выглядит как черная дыра, готовая поглотить меня, если я сделаю шаг вперед. Достаю телефон и открываю заметки. Нужно выплеснуть желчь куда-то, кроме себя, чтобы не отравиться ею изнутри. Пальцы нервно и быстро бегают по экрану.

Люди вокруг бегают как тараканы, которых раздавили тапком, но они еще не поняли этого и важничают. Строят карьеры, рожают детей, покупают в кредит машины и думают, что это имеет смысл. Спойлер: не имеет. Мы все просто мясо на костях, которое ждет очереди в крематорий.

Ставлю точку, удаляю и пишу снова.

Все вокруг такие важные, ходят с лицами, будто они держали небо на плечах, а по факту — просто ебанутая на голову биомасса. Им нужно оправдание, чтобы встать утром. А мне нужно оправдание, чтобы не лечь обратно.

Убираю телефон и снимаю наушники. Тишина, тяжелая и удушающая, наваливается сразу, забивая уши и рот. Вода передо мной кажется глубокой и манящей.

И вдруг меня накрывает. Без предупреждения.

Это не просто грусть. Это физическая атака.

Воздух резко становится плотным, как желе. Я пытаюсь вдохнуть, но легкие не расправляются. Грудную клетку сжимает невидимый обруч, ребра трещат под давлением. Горло перехватывает спазмом. Я хватаю ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег, но вместо кислорода внутри разрастается ком. Горячий, колючий ком. Слез нет. Сначала нет. Есть давление за глазами, будто череп сейчас лопнет. Я сгибаюсь пополам, хватаясь за колени, пальцы впиваются в ткань джинсов.

— Сука... — хриплю я. Голоса нет, вместо него скрежет.

И меня прорывает. Слезы не текут — они душат. Они поднимаются изнутри, горячие и соленые, забивая носоглотку. Я не могу вдохнуть и захлебываюсь собственными слезами. Меня трясет. Мелкая дрожь идет по позвоночнику, стучит в зубах.

Я никчемная. Мысль бьет в висок молотом. Никчемная. Никчемная.

Моя жизнь не имеет смысла. Сколько бы книг я ни отредактировала, сколько бы людей ни спасла от падения с табуреток. Не важно ничего. Через сто лет никто не вспомнит ни моего имени, ни их успехов. Все сгниет. Рассыплется в пыль.

Я смотрю на воду и думаю о том, что если я исчезну, мир даже не моргнет. Птицы будут петь, вода плескаться, рыбы плавать. Женщина будет рожать в роддоме, а жизнь будет продолжаться без меня. И это самое обидное. Я лишняя. Я ошибка.

Встаю с причала, сидеть здесь становится опасно. Мысль сделать шаг вперед кажется слишком логичной. Слишком простой. Ноги ватные от внезапной слабости. От этого приступа отчаяния, который выжигает все внутри, оставляя только выжженное поле. Я иду домой, медленно переставляя ноги, ощущая каждый шаг. Каждый удар сердца, который кажется лишним. Зачем ты бьешься? Заткнись.

Захожу в кухню и сразу открываю шкаф. Две бутылки вина. Одной сегодня точно не хватит, чтобы заглушить этот голос. Красное сухое. От сладкого тошнит, а мне нужно не удовольствие и не вкус, а забытье. Химическая лоботомия в бутылке. Корки не должно быть видно. Только вкус и тепло в желудке, которое заменит эмоции. Заполнит пустоту горячей жижей.

Сажусь на пол рядом с клеткой шиншиллы. Стол слишком далеко, а ковер теплый. Открываю первую бутылку. Звук вырывающейся пробки кажется слишком громким в тишине дома, как выстрел из глушителя. Я вздрагиваю и оглядываюсь. Никого. Только тени в углах, которые стали длиннее. Подношу горлышко к носу. Вдыхаю терпкий запах, который обещает облегчение. Обещает, что через час мне будет похуй на все. На звезды. На любовь. На смысл. Делаю первый глоток прямо из горла. Вино кислое и обжигает горло, напоминая, что я еще способна чувствовать физическую боль. Что нервы еще работают, что я не камень. Тепло медленно разливается по венам, достигая пальцев ног. Немного размораживает лед внутри. Я смотрю на шиншиллу. Он снова ест, звуки его жевания успокаивают лучше любой музыки.

— Ты хоть понимаешь, как мне повезло, что ты не умеешь говорить? — спрашиваю я его тихо. — Тебе не надо объяснять, почему ты живешь. Тебе просто надо жрать и спать. Сучье счастье.

Он молча грызет гранулу. Абсолютно счастливый в своем неведении. Я криво улыбаюсь. Завидую его способности жить моментом. Без рефлексии. Без анализа. Без этого постоянного самокопания, которое выедает мозг изнутри, как рак. Я сижу так до тех пор, пока не допиваю всю бутылку и поднимаюсь в спальню. Оставляю вторую бутылку на тумбочке, как запасной парашют, который может не раскрыться. В комнате полумрак и холод. Я закрываю окно. Шторы не закрыты до конца и пропускают сумеречный свет. Комната похожа на аквариум, где вода мутнеет. Сажусь на кровать и открываю вторую бутылку. Я уже не чувствую вкуса. Механически вливаю жидкость в себя, как топливо в машину, которая едет в никуда.

Включаю слабый свет на тумбочке. Тень от предметов падает на стену, создавая причудливые фигуры. Они двигаются, когда я моргаю. Мне кажется, что в углу стоит кто-то, но это просто игра света. Просто усталость. Просто вино. Тишина в доме абсолютная. Нет музыки и нет голосов, кроме стука моего сердца, который ускоряется, и глотков вина, которые становятся реже.

Я пью, чтобы выключить голову. Остановить этот бег мыслей о никчемности. Они снова подступают, как прилив, и неизбежно смоют замок из песка. Вино работает медленно, но верно. Руки тяжелеют и становятся чужими. Я сползаю на пол. Сижу сутулая, обнимая колени. Сломанная кукла, у которой выдернули провода.

Бутылка пустеет. Мир вокруг начинает плыть, теряя четкие контуры. Размывается, как акварель под дождем.

Я закрываю глаза.

Мир перестает существовать. Вместе со своими требованиями и смыслами. С работой. С людьми. С мужчинами, которые смотрят слишком внимательно.

Это единственное облегчение за сегодня. Я цепляюсь за него, как за спасательный круг в этом черном озере.

Сквозь закрытые веки вытекают слезы и я больше не могу это держать в себе.

«Депрессия устроила переворот.

Теперь она королева, а я ее жалкая служанка: мою полы в пустой голове, подаю слезы на завтрак и сплю на краю кровати, чтобы не потревожить ее величество.

Блять». А.Г.»

Глава 6

Тень

«I'm ashamed of being born.

Мне стыдно, что я родился.

« ASHAMED » Health. А.Г.»

Я слышу ее крик еще в прихожей. Это нечеловеческий душераздирающий звук, будто кто-то вырывает из нее саму душу тупым крюком, медленно и без жалости.

— Пожалуйста, хватит! Я больше не могу это выносить! Пусть это все прекратится, пожалуйста! Я не могу больше! Я не могу! Пожалуйста, остановите это! Мне так больно! Сколько это будет продолжаться! Я больше не хочу! Я ничего не хочу!

Ее голос срывается на визг. Я рву с себя перчатки и быстрым шагом поднимаюсь на второй этаж. Бесшумно подкрадываюсь к дверному проему, держа руку на рукояти пистолета под пиджаком, хотя знаю, что пуля здесь не поможет. Я смотрю на нее из тени, где она не может меня видеть. Наблюдаю, как она сидит на полу в полумраке спальни, разрываясь от рыданий, словно ее тело слишком мало для той боли, что внутри.

Она кричит в пустоту, ее мольбы адресованы тем демонам, что живут у нее в голове. Ее тело содрогается, будто ее разрывает изнутри, мышцы напрягаются и расслабляются в конвульсиях отчаяния. На часах уже два тридцать семь ночи. Она не спит, она умирает медленно, без крови и без следов. Но я не могу себя выдать, пока не пойму, насколько глубоко она зашла, насколько близко к краю.

Она хватает себя за волосы, черные пряди наматываются на пальцы. Мотает головой и кричит. Этот вой проникает мне в вены, разливаясь чужой болью по моему телу. Я чувствую, как сжимаются мои собственные мышцы в ответ на ее страдание.

Я прячусь за стеной, когда она резко встает, и перевожу дыхание. Мое сердце бьется так, будто хочет вырваться из груди и броситься к ней, обнять, задушить, спасти — я не знаю. Слышу звон бьющегося стекла и выглядываю из укрытия, понимая, что она разбила зеркало кулаком в порыве отчаяния. И теперь стоит над осколками, босая, в тонкой майке, а кровь на ее костяшках кажется черной в этом свете.

Она стоит над осколками, закрыв лицо руками. Плечи ее дрожат, как крылья подбитой птицы. Постепенно плач становится тише, сменяясь глубоким прерывистым дыханием, хриплым и мокрым от слез. Она поворачивается к шкафу и начинает механически одеваться, словно ничего не произошло, словно она не только что умирала на полу. Это спокойствие пугает меня больше, чем крики.

Я отступаю к лестнице, понимая, что мне нужно уйти, пока она не заметила вторжение. Пока еще не поздно, но ноги не слушаются, я не могу оставить ее одну в таком состоянии. Выхожу из дома быстро и тихо, оказываясь на улице под покровом ночи. Прикуриваю сигарету, надеясь успеть скрыться до того, как она выйдет. Табак горький, но он помогает мне думать, помогает заглушить звук ее голоса, который все еще звенит у меня в ушах.

Но дверь открывается, и я слышу ее голос, хриплый и удивительно спокойный после недавнего ада. Как будто она выкричала всю боль, и теперь осталась только оболочка.

— Эй!

Я останавливаюсь, услышав шаги за спиной, но не оборачиваюсь, пока она не обходит меня и не становится лицом к лицу. Ночь темная, а капюшон скрывает мое лицо, и только тлеющий уголек сигареты освещает нижнюю часть лица, подбородок и губы, которые дрожат едва заметно. К моему удивлению, она хватает меня за плечи, и я невольно напрягаюсь, ожидая удара или сопротивления, но ее пальцы слабые, как у куклы. Она встает на цыпочки, и я вдыхаю запах ее кожи — яблоки и слезы. Сочетание, сводящее меня с ума и интимнее, чем секс. Она прикуривает свою сигарету от моей, огонь отражается в ее глазах на секунду. Делает глубокий вдох и выдыхает дым в ночной воздух, и он смешивается с моим, будто мы уже одно целое.

Она смотрит снизу вверх, но ее глаза пустые и безразличные. Казалось, она уже ушла, а тело осталось лишь оболочкой, которой все равно, кто стоит перед ней, живой или мертвый.

— Кто ты? — спрашивает она. Я молчу, наслаждаясь тем, как звучит ее голос, сорванный от слез, хриплый и настоящий. Ее лицо мокрое, я поднимаю руку, чтобы провести пальцами по ее щеке, ощущая соль на коже, но она не отстраняется.

— Сколько ты плакала? — тихо спрашиваю я, и мой голос звучит глуше, чем я планировал. Непривычно говорить с тем, кто настолько слабее меня, а она сейчас кажется хрупче стекла.

Она затягивается, уголек сигареты ярко вспыхивает в темноте.

— Ты можешь трахнуть меня сейчас и убить во время секса или после, — говорит она ровно, втягивая дым и стряхивая пепел на траву. В ее голосе нет страха, но есть усталость. — Выбирай. Мне все равно, кто из нас это сделает. Ты или я. Но давай быстрее, а? У меня завтра работа, и я не хочу опаздывать на собственное убийство.

Я молчу, но внутри меня замыкает от такого спокойного принятия смерти. Я понимаю, что это не притворство, она действительно готова, и это злит меня. Никто не имеет права сдаваться так легко. Я продолжаю смотреть на нее и на ее выдохе хватаю за горло, сжимая пальцы, но недостаточно сильно, чтобы перекрыть воздух полностью. Просто чтобы она почувствовала мою власть, мою злость.

Она не сопротивляется и смотрит на меня без страха, без интереса, словно ожидая неизбежного, как приговор, который уже подписан.

— Сейчас? — ее голос ровный, без дрожи, и это бесит меня еще больше. — Я даже не докурила. Ты не подаришь мне последний секс? Меня это расстраивает. Серьезно, я всю жизнь мечтала, что меня задушат на крыльце в три часа ночи. Это же гребанная романтика, нет?

Я забираю сигарету из ее пальцев и бросаю ее в траву, чтобы сосредоточиться на ней. Зажимаю горло крепче, чувствуя, как под пальцами бьется ее пульс, частый и слабый, как у зайца в капкане. Она все еще не сопротивляется, даже когда я сдавливаю сильнее и она начинает задыхаться, продолжая стоять и смотреть сквозь меня, словно ее тело уже не принадлежит ей. Еще немного сдавить, и я бы мог сломать ее тонкую шейку. Эта мысль пугает меня. Я наклоняюсь к ее уху, чувствуя жар кожи.

— Ты хочешь, чтобы я тебя убил? — рычу я ей, и мой голос вибрирует у нее в костях. — Хочешь, чтобы я сделал это за тебя?

Она молчит и не отвечает. В этом молчании я слышу все — ее страх, ее боль, ее желание конца. Я резко отпускаю ее, она действительно не блефует, и это неприемлемо. Хватаю ее под колени и за спину, подхватывая на руки. Она кажется дезориентированной, но через пару секунд приходит в себя. Ее руки обхватывают мою шею, чтобы держаться.

— Постарайся меня сильно не мучить, когда будешь убивать, — тихо говорит она у меня на руках. Ее голос звучит как у ребенка, который просит не бить больно. — Хотелось бы, чтобы это было не слишком долго, я плохо переношу боль. Иронично, да?

Я не отвечаю и вношу ее обратно в дом. Запах внутри меняется — слезы, вино и что-то еще, что я не могу определить. Подхожу прямо к клетке с шиншиллой, которая спокойно спит в углу. Она стоит на полу, большая, металлическая, с деревянным домиком внутри, колесом и поилкой. Грубо ставлю ее на пол перед клеткой и разворачиваю лицом к прутьям, прижимая к своей груди, чтобы она не упала. Одной рукой я обхватываю ее талию, не давая упасть, а другой поднимаю ее подбородок и сжимаю его, заставляя смотреть на животное, которое шевелится внутри, услышав звуки.

— Смотри прямо. Смотри на нее, — требую я. Она всхлипывает, пытаясь отвернуться, но я не даю. — Какого хрена ты делаешь? Посмотри. Кто будет с ней рядом? Кто будет насыпать ей корм, когда ты сгниешь в земле?

Шиншилла просыпается и начинает бегать в колесе. Звук вращения заполняет тишину. Это звук жизни, который контрастирует с ее желанием смерти.

— Ты взяла ее душу под опеку, — рычу я ей на ухо. Моя хватка крепчает на ее талии и подбородке, мне нужно, чтобы она услышала меня сквозь туман ее боли. — Ты не можешь ее оставить. Не имеешь права. Она зависит от тебя. Ты — ее бог, ее кормилец, ее вселенная. Ты думаешь, твоя боль важнее ее жизни?

Я отпускаю ее подбородок, и она закрывает лицо руками, мотая головой. Ответственность слишком тяжела для нее сейчас, но это именно то, что нужно. Якорь, который не даст ей утонуть.

— Она же просто животное, — шепчет она, и голос срывается. — Она не поймет.

— Она поймет, что ты ушла, — говорю я жестко. — Она будет ждать. Будет бегать в этом колесе, ждать, когда ты придешь. А ты не придешь. И она умрет. Из-за тебя.

Я отпускаю ее талию, и она садится на пол у моих ног, снова начиная тихо и безнадежно рыдать. Но это другие слезы, не от отчаяния, а от вины, и это лучше.

— Боже… — она задыхается от слез.

Я сажусь за ней на пол и обнимаю ее, прижимая к своей груди. Она обхватывает мои руки, цепляясь за меня, будто я якорь в ее шторме. Прикосновение, которое она не отталкивает. Черт, я никогда не видел такой боли и не видел человека, который разбит до состояния пыли. Это приводит меня в ярость больше, чем я готов признать, потому что я не могу исправить это деньгами или властью.

— Выплесни боль. Не бросай ее, — шепчу я ей на ухо и целую чуть выше виска, вдыхая ее запах, который теперь смешался с моим. — Она нуждается в тебе. Я тоже, хотя и не хочу этого признавать.

Запах яблок, отчаяния и слез сводит меня с ума, это запах уязвимости, который я никогда не замечал у других. Мы сидим так несколько минут, пока ее дрожь не утихает. Я чувствую, как ее сердце замедляется, синхронизируясь с моим.

Отпускаю ее, чтобы встать и принести воды. Клетка гремит, когда шиншилла забирается в домик. Этот звук кажется мне каким-то обещанием, что жизнь продолжается. Она не отвечает мне и качается, обнимая себя за плечи и всхлипывая в тишине комнаты. Я быстро наливаю воду в стакан и возвращаюсь к ней.

Но она уже встала и сняла с себя кофту, оставшись только в майке. Я продолжаю ее разглядывать, и теперь вижу ее татуировки вживую. Они выглядят еще завораживающе, чем в досье, они двигаются вместе с ее кожей, живут. Контраст боли и нежности, который она носит на коже, как карту своих битв.

Я замечаю над сердцем небольшую надпись, когда подхожу ближе. Разбираю буквы сквозь полумрак, они кажутся мне выжженными на ее коже.

«Дофамин разжижает застывшую кровь».

Черт, в живую эта надпись выглядит как признание, которое она сделала только для меня. Я хочу провести пальцами по буквам, но не делаю этого. Протягиваю ей стакан, она принимает его и пьет, судорожно дыша и пытаясь вернуть контроль над телом. Вода стекает по подбородку, и я вытираю ее большим пальцем, не думая. Глажу ее по коротким волосам, мокрым от пота и слез. Это единственное, что я могу сделать сейчас, но этого недостаточно.

— Ты должна лечь спать. Сейчас. Поняла? — я забираю стакан, когда она допивает, и смотрю на нее, ожидая ответа. В ее глазах появляется что-то, похожее на жизнь. — Или хочешь поговорить? Расскажи мне, что было.

Она мотает головой, и ее лицо снова становится без эмоций. Но хотя бы перестало трястись от рыданий, это уже небольшой прогресс.

— Тебе нужно уйти. Оставь меня одну, — говорит она, глядя мне в глаза. В голосе появляется тень той злости, что я видел в клубе. Это радует меня, злость — это жизнь. — Я не просила тебя спасать меня. Не просила тебя входить в мой дом. Уходи.

Она обходит меня и направляется к лестнице, но я иду за ней, не собираясь оставлять ее одну в таком состоянии. Мы поднимаемся, и я опускаю взгляд, невольно замечая ее фигуру, маленькую, совершенную. Мне хочется завернуть ее в одеяло и никогда не выпускать.

Она резко останавливается и поворачивается ко мне на площадке. В ее глазах снова горит огонь.

— Серьезно? Какого хуя тебе от меня надо? — ее голос срывается, крик боли, замаскированный под гнев. — Оставь меня! Я не прошу твоей помощи! Я не прошу твоего сострадания! Мне оно не нужно!

Я хватаю ее за бедра и легко поднимаю над собой. Она легкая, как тень, будто в ней нет ничего, кроме боли и костей. Это пугает меня, я хочу накормить ее, согреть, сохранить.

Я не чувствую ее веса и не чувствую ее сопротивления, когда отношу ее в спальню и ставлю на пол.

— Могу раздеть тебя или сделаешь это сама, — я скрещиваю руки на груди, ожидая ее решения. Она делает то же самое, закатывая глаза и пытаясь казаться сильнее, чем есть, но я вижу дрожь в ее руках.

— Не смей мне указывать, — шипит она. В ее голосе усталость, которая стала сильнее гнева. — В моем доме. Вне постели. Я не знаю, кто ты. Не знаю твоего имени, и мне плевать. Уходи.

— Я уйду, но не сейчас. Тебе нужно уснуть, а не спорить со мной, — отвечаю я спокойно, приближаясь к ней, чтобы сократить расстояние, которое она пытается сохранить между нами. Она отступает, но упирается в кровать и садится, не удержав равновесие. Она хочет возразить, но я поднимаю руку и заправляю прядь волос за ее ухо, касаясь кожи кончиками пальцев. Она чувствует, что я реален и не исчезну, как тень, и замирает.

— Спи, Аврора, — говорю я, произнося это имя тихо, чтобы оно повисло в воздухе между нами. Я наблюдаю сверху вниз, как расширяются ее зрачки.

Она вздрагивает от звука своего имени в моих устах. В ее глазах мелькает вопрос, который она не задает вслух сразу. Она все равно не получит ответа, знание — это власть, а я не отдаю власть.

— Откуда ты знаешь? — шепчет она, но в ее голосе нет силы, чтобы требовать. Лишь остаток сопротивления, только искра той хищницы, что я видел в клубе.

— У тебя очень много вопросов, — говорю я, наклоняясь к ней, и нежно беру ее за щеки. Я притягиваю к себе, чтобы поцеловать в лоб, ощущая жар ее кожи под губами, она не отстраняется.

Я чувствую соль на коже, когда протираю щеки большими пальцами, убирая следы слез, которые она не смогла скрыть даже в темноте. Воздух начинает трещать от напряжения между нами.

— Отдыхай, — говорю я, отстраняясь и разворачиваясь к двери, оставляя ее в тишине, которая теперь принадлежит нам обоим. Я знаю, что она будет смотреть мне вслед, пока дверь не закроется. — Я буду рядом. Не уснешь — позови. Я услышу.

Я выхожу и закрываю дверь, но не до конца. Оставляю щель и спускаюсь вниз, к клетке. Шиншилла смотрит на меня, и я киваю ей, словно мы заключили сделку.

— Смотри за ней, — шепчу я и выключаю свет.

Я прихожу в офис утром, секретарша уже ждет меня у лифта с планшетом в руках, чтобы перечислить мои встречи на день. Она выглядит напуганной, когда видит мое лицо, вероятно, обеспокоенное и злое. Оливия говорит быстро, пытаясь угнаться за моим шагом, но я слушаю лишь половину. Мои мысли заняты совсем другим, я оставил ее спящую и не знаю, проснулась ли она живой.

— У вас совет директоров в одиннадцать и обед с министрами из Лондона, — напоминает она, когда двери лифта открываются на моем этаже. Я замечаю, как дрожат ее пальцы на планшете.

— Отмени обед, — отвечаю я, проходя мимо нее к своему кабинету, мой голос не терпит возражений. — И перенеси совет на завтра.

— Но, мистер Валент, они прилетели специально... — начинает она, но я останавливаюсь и поворачиваюсь к ней. Она замолкает, когда видит в моих глазах то, что не должна видеть.

— Мне все равно, откуда они прилетели, — говорю я тихо, и она замолкает, опуская взгляд. — Пусть присылают отчеты на почту или пусть убираются из моего города.

Я захожу в кабинет и закрываю дверь, отсекая внешний мир вместе с ее неуверенностью. Тишина обрушивается на меня, но я не чувствую облегчения. Я сажусь в кресло и открываю досье, которое лежит у меня в сейфе в мое отсутствие. Там ее фото, адрес, медицинские записи. Я изучаю каждую строчку, хотя уже знаю все наизусть, это помогает мне чувствовать контроль над ситуацией, даже когда ее нет рядом.

В десять утра входит мой помощник Дэвид с новой папкой в руках. Я знаю, что там отчет по ее безопасности, и я жду его, как приговора.

— Что по периметру? — спрашиваю я, закрывая папку и откладывая ее в сторону, не могу смотреть на ее фото сейчас.

— Сигнализация так и не установлена, мистер Валент, — отвечает он, кладя папку на стол, он нервничает. — Она игнорирует рекомендации риелтора.

— Это удобно, — замечаю я, наконец поднимая на него взгляд. В моем голосе звучит сталь. — Не нужно взламывать замок. Любой может войти.

— Вы хотите, чтобы мы внедрили кого-то из персонала? — уточняет Дэвид, в его голосе звучит осторожность. Он знает, что предлагает опасное. — Соседку. Уборщицу.

— Нет, пока не нужно, — отвечаю я, закрывая папку. Мысль о чужих глазах на ней невыносима. — Я справлюсь сам. Она моя ответственность.

В одиннадцать приходят двое. Бывший министр и его юрист. Они занимают места напротив моего стола, чувствуя себя неуверенно в этом холодном пространстве, где воздух кажется слишком тяжелым для дыхания. Министр — седой, с осанкой человека, привыкшего к камерам, но сегодня его плечи опущены, а глаза бегают.

— Мы считаем, что утечка ограничена несколькими файлами, — начинает юрист, раскладывая бумаги. У него на лбу проступает пот, я ухмыляюсь про себя. — Достаточно точечной зачистки, и вопрос будет закрыт.

— Вы считаете, — повторяю я, перебивая его, и беру в руки ручку, чтобы постучать ею по столу. Звук отдается как выстрел. — А я считаю, что вы пришли ко мне, потому что ваш бывший помощник уже продал половину архива конкурентам, а вторую — журналистам. Вы не хотите зачистки. Вы хотите, чтобы я сделал вид, что ничего не было.

В комнате повисает тишина. Министр нервно откашливается, поправляя идеально завязанный галстук, но я не даю ему шанса.

— Это неверная интерпретация, мистер Валент, — возражает юрист, вытирая вспотевшие ладони о брюки. — Мы просто хотим предотвратить эскалацию.

— Эскалация — это когда я публикую ваши офшоры на Кайманах, — говорю я, откидываясь на спинку кресла. — А у вас есть пять минут, чтобы объяснить мне реальную картину, или я заканчиваю этот разговор.

Они переглядываются, осознавая, что блеф не прошел. Министр начинает быстро говорить, сбивчиво объясняя ситуацию с помощником, я слушаю их минуту, понимая, что они пытаются меня обмануть. Они не сказали главного — кто именно стоит за утечкой и чего на самом деле требует этот человек. Мне становится скучно от их жалких попыток, теперь у меня есть проблемы важнее, чем их политические трупы.

— Достаточно, — говорю я, поднимая руку, чтобы остановить их поток слов. Они замолкают, как по команде. — Вон.

— Но мы можем предложить лучшие условия... — начинает юрист, но я уже встаю из-за стола, и стул отъезжает с грохотом.

— Я сказал, вон, — повторяю я громче. Мой голос становится металлическим, от которого они бледнеют, как бумага. — Мои люди проводят вас до выхода. Не возвращайтесь. Если увижу еще раз, я передам ваш архив не тем, кто просит деньги. Я передам его тем, кто не торгуется.

Они собирают бумаги дрожащими руками и выходят почти бегом, боясь, что я передумаю и их карьеры закончатся не отставкой, а тюремной камерой. Дверь закрывается, и я снова остаюсь один в тишине, которая давит, как вода на глубине.

Телефон вибрирует на столешнице. Сообщение от Дэвида: «Полный архив министра у нас. Жду решения».

Я смотрю в экран и думаю. Этот человек пришел ко мне за защитой, но попытался меня обмануть. Он думал, что я — просто еще один инструмент, который можно купить и использовать, но он не понял главного. Я не продаю защиту. Я продаю контроль, и теперь его контроль принадлежит мне.

Я набираю короткое сообщение: «Ждем. Пусть попотеет еще неделю. Потом — новые условия».

Я наблюдаю за ней из тени деревьев. Маленькая женщина в черном, бредущая к озеру, в руках термос. Я не прячусь, мы смотрим друг на друга глаза в глаза. Она отворачивается, а я продолжаю смотреть на нее, даже когда она отдаляется. Слежу за каждым ее движением, как она пьет чай, поправляет наушники, смотрит вдаль. До тех пор, пока она не уходит домой. Я подхожу к дому, когда она уже зашла внутрь. Смотрю на окна, в ее спальне появляется тусклый свет свечи. Я проверяю ее дверь, она снова открыта. Маленькая упрямая засранка. Я ухожу, оставив охрану следить за домом, и возвращаюсь домой.

Каждую ночь я прихожу к ней уже почти две недели. Смотрю на окна, как она зажигает свечу. Она почти не спит, либо очень мало. Проникаю к ней в дом и брожу, изучая его, но стараясь не попадаться ей на глаза. Гостинная большая, уютная, но все еще стоят неразобранные коробки. Она до сих пор не разобрала их. В ее доме много пространства, включая второй этаж с четырьмя спальнями и чердак. Я невольно задаюсь вопросом, для чего ей столько места, но выясню это потом.

Кухня немного меньше гостиной, но тоже большая. В холодильнике пусто, но он работает. В морозилке много льда. Шкафчики тоже почти пустые, не считая нескольких бутылок вина, коробок с ромашковым чаем и кофе. Эта маленькая женщина не бережет себя. Заливает пустоту алкоголем и не ест. Меня пробирает злость, я сжимаю кулаки. Вино из дешевых, вероятно, ей плевать, что пить, несмотря на то что она может позволить себе дорогие вина. Я не понимаю, почему у нее на счете столько денег и почему она их не тратит. В других шкафчиках запасы еды для ее питомца почти на год. О нем она заботится лучше, чем о себе.

Я хожу по первому этажу, замечая еще две огромные комнаты и два гостевых туалета. Комнаты пустые, в них много пыли и нет мебели. Весь дом оформлен в светлых, пастельных, бежевых тонах. Она редко включает общий свет, у нее много светильников. Дом всегда открыт, она его не закрывает, хотя замок в рабочем состоянии.

Я ходил пару раз к психиатру, чтобы обсудить ее состояние и то, чем я могу ей помочь. Но я беспомощен, если она не станет бороться сама. Даже несмотря на ее выбор чувствовать боль, ее это уничтожает. Ее крики все еще отдаются эхом в голове, вызывая неприятные мурашки. А опухшее лицо и веки от слез навсегда впечатались в мою память.

Когда она засыпает, я прохожу на второй этаж и изучаю его. Ее спальня самая большая, светлая, в ней четыре окна. Она всегда спит голая. Я злюсь от того, что она так доступна для мира. Голая, с незакрытыми окнами и дверью. Ей настолько плевать, что может произойти? Кто войдет в дверь? Но с этим можно работать, я буду закрывать ее дом и буду приучать ее тому же. Она будет под моим контролем и в безопасности.

Я сижу за компьютером в своем кабинете. Синий свет экрана освещает мои руки, которые быстро движутся по клавиатуре, взламывая защиту ее телефона, проникая в ее цифровую душу. Это не занимает много времени, мои специалисты оставили черный ход в ее облачном хранилище. И теперь я имею полный доступ ко всему, что она пишет и кому отправляет, приватность — это иллюзия для тех, у кого нет власти.

Я открываю файл с заметками и начинаю читать ее мысли, которые она прячет от мира. В них тот же сарказм и та же острая наблюдательность, но есть и боль.

«Утро не доброе. Оно просто наступило, потому что у Земли нет выбора, кроме как вращаться. У меня нет выбора, кроме как вставать. Делать вид, что не хочу выть на луну. Солнце встало. Поздравляю всех. А мне похуй. А. Г.»

Я читаю строки, они звучат как музыка. Это честно, это боль, которую она не скрывает даже от себя. Она пишет о людях как о насекомых, о мире как о машине для перемалывания надежд. Ее слова заставляет меня кивнуть, я знаю этот механизм, я часть этой машины.

Переключаюсь на сообщения и вижу переписки с подругами, где она смеется и использует грубые слова, чтобы скрыть свою уязвимость. Чтобы не показать, что ей больно, и это подтверждает мою теорию о том, что ее апатия — это броня, а не болезнь, что она стала ее частью. Что она защищает себя тем единственным способом, который ей доступен. Она не сломлена, она просто экономит энергию для тех моментов, когда это действительно важно. Я сохраняю несколько скриншотов себе, чтобы изучать ее поведение позже, чтобы знать, где ее слабые места.

Закрывая ноутбук, я понимаю, что цифрового доступа недостаточно. Экран не передает запах ее кожи и звук ее шагов по полу. Пиксели не могут передать дрожь ее ресниц, поэтому мне нужно физическое присутствие в ее пространстве, пока ее там нет, мне нужно дышать ее воздухом.

Я беру телефон и набираю номер Дэвида, он отвечает после первого гудка.

— Подготовь машину, — говорю я, когда он отвечает, мой голос не терпит вопросов. — Я уезжаю.

— У вас еще встреча в четыре, — напоминает он, я слышу шелест бумаг на фоне, но мне плевать.

— Отмени все, — отвечаю я, кладя трубку. Никакая встреча не важнее того, что происходит сейчас в моей голове, никакие сделки не важнее ее жизни.

Я беру пиджак и проверяю кобуру под мышкой. Эта привычка быть готовым к опасности сильнее логики. Выхожу из офиса, игнорируя вопросы секретарши, и спускаюсь в гараж, где уже ждет машина. Водитель открывает дверь, но я машу ему рукой, показывая жестом, что поеду один. Мне нужно пространство для мыслей, нужно чувствовать руль под пальцами, контролировать скорость.

Я сажусь за руль и завожу двигатель, слушая, как мотор рычит в тишине гаража. Включаю навигатор и ввожу адрес ее дома, хотя знаю его наизусть, я повторял его как молитву.

Дорога займет час, но мне нужно видеть ее, нужно знать, что она в порядке после недавнего срыва, что она не сделала ничего, что нельзя исправить. Я выезжаю на трассу, и город остается позади, уступая место лесу и пустым дорогам. Деревья мелькают, как тюремные решетки, я чувствую себя заключенным так же, как она.

Мои мысли возвращаются к той ночи, к ее слезам и к тому, как она показала мне язык в клубе. Это два разных человека, и я не знаю, какой из них настоящий.

Телефон вибрирует на сиденье от сообщения от Дэвида: «Наблюдение продолжается. Объект дома. Не выходила».

Я усмехаюсь. Слово «объект» больше не подходит ей, хотя в досье она так и записана. Это оскорбление, которое я больше не позволю.

Она не объект, она моя головная боль и мое спасение одновременно. Я добавляю газу, ждать становится невыносимо. Я знаю, что когда приеду, она снова попытается меня выгнать.

Но я не уйду, я единственный, кто может удержать ее на этом свете, даже если ей придется меня возненавидеть, даже если она будет кричать, чтобы я ушел.

Я сверну с трассы, и дорога станет грунтовой. Пыль поднимется за машиной, как шлейф. Я буду стоять под ее окном, пока она не выглянет.

Потому что хищник не отпускает добычу. А она — моя.

«Каждое утро одна и та же хуйня. Зеркало шепчет мне «ты — пустое место», а я в ответ плевать на него и надеваю черное.

Никчемность? Да, чувствую.

Пусть она будет королевой тьмы.

А я — ее мятежной тенью. А.Г.»

Глава 7

Призрак

«То же утро. Та же кружка с трещиной.

То же «ну и хуйня» вместо «доброе утро».

Обыденность — не рутина.

Это депрессия, переодетая в серый свитер и прикидывающаяся жизнью. А.Г.»

Я просыпаюсь утром после той ночи, когда он был здесь. И первое, что я чувствую, это не свет, а тяжесть в теле, словно меня пропустили через мясорубку, забыли посолить и собрали обратно неправильно, да еще и лишние детали прикрутили. Солнце еще не встало и в комнате царит серая предрассветная мгла, напоминающая о том, что ночь прошла беспокойно. А я не спала ни минуты, каждый шорох казался мне его шагом.

Я лежу несколько минут, глядя в потолок, где тени от деревьев рисуют узоры, похожие на трещины на моей коже. Вчерашний день остался позади, а в памяти еще свеж вкус табака и его голос, произнесший мое имя так, будто имел на это право. Будто выгравировал его на моих костях.

— Блять, — шепчу я в пустоту, звук собственного голоса кажется мне чужим, хриплым и слабым.

Я встаю и иду в душ, включая воду на максимум, чтобы горячие струи обжигали кожу, смывая остатки вчерашнего унижения, его прикосновений, его запаха, который въелся в поры лучше любого парфюма. Вода стекает по спине, обжигая до красноты. Я стою под ней долго, пока не перестаю дрожать. Мне нужно собрать себя воедино, склеить осколки перед тем, как выйти в мир, который требует от меня быть нормальной, функционировать, дышать.

— Смывайся, — говорю я своему отражению в запотевшем стекле, но вижу только его глаза вместо своих.

После душа одеваюсь в привычное черное. Это моя униформа, моя защита от мира, который слишком ярок сегодня. Беру термос с горячим ромашковым чаем, который заварила еще с вечера. Он успокаивает нервы лучше любых таблеток, которые я бросила много лет назад. Он помогает унять дрожь в руках, которая возвращается стоило мне вспомнить его хватку. Пока что.

Я выхожу из дома и иду к озеру, где воздух еще холодный и пахнет сыростью, гнилыми листьями и хвоей, смешанными в коктейль, который называется «одиночество». Тропинка знакомая, ноги сами находят дорогу. Мне не нужно думать о том, куда ступать. Тело помнит этот путь лучше, чем разум, который сейчас занят тем, чтобы не сойти с ума.

Я сажусь на причал и смотрю на воду, отражающую мое состояние — мутное, глубокое и опасное. Включаю «Specter» Bad Omens в наушниках, но не на полную громкость. Мне нужно слышать мир вокруг, чтобы не пропустить шагов за спиной, паранойя — это теперь мой лучший друг.

Чай согревает ладони. Я делаю маленькие глотки, и тепло разливается внутри, достигая тех мест, где обычно скапливается холод после таких ночей, когда кто-то видел тебя слишком сломленной, слишком реальной. Работа ждет меня дома, но сейчас мне нужно это время, чтобы просто побыть здесь, не редактируя чужие тексты и не исправляя чужие ошибки, которые кажутся мне менее важными, чем мои собственные. Чужие жизни проще контролировать, чем свою.

Я возвращаюсь домой через час, когда солнце наконец поднимается над горизонтом и начинает припекать спину, заставляя меня почувствовать себя реальной, физической, а не призраком. Я сажусь за ноутбук и работаю несколько часов, погружаясь в чужие истории, которые кажутся мне более понятными, чем моя собственная жизнь. У них есть начало, середина и конец, а у меня только бесконечная середина. И это иронично, блять, но это оплачивает мои счета и дает мне право жить в этом доме у озера, где стены слышали слишком много моих слез и слишком много его шагов.

Вечером снова тянет к воде, я не могу оставаться внутри, когда там, снаружи, что-то происходит, что-то, что я не могу контролировать. Я беру термос, доливаю свежего чая, когда старый уже остыл и потерял свой вкус, стал водянистым и бесполезным, и выхожу из дома, не запирая дверь. Это бессмысленно, и замки не имеют значения, когда у кого-то есть ключи или отмычки, или просто наглость войти. Тропинка к озеру кажется длиннее, чем утром. Будто расстояние между домом и водой увеличилось за несколько часов, пока я сидела за экраном и притворялась живой.

Я вижу его.

Он стоит в тени деревьев, у самой кромки леса, и не прячется. Словно знает, что я его замечу, словно ему больше не нужно скрываться после вчерашнего, после того как он видел меня сломанной. Высокий, в черном, лицо скрыто в полумраке, но я чувствую его взгляд на своей спине. Тяжелый и неотрывный, напоминающий о том, как он душил меня за горло и как вытирал мои слезы.

Это сочетание нежности и насилия сводит меня с ума. Он не делает шага навстречу и я тоже не двигаюсь с места. Между нами расстояние, которое нельзя сократить обычными шагами, не сломав при этом что-то важное, и не перешагнув черту, за которой нет возврата. Мы просто наблюдаем друг за другом, как два хищника, которые еще не решили, будут ли драться или обойдут стороной, помня вкус крови на губах.

Его присутствие давит на воздух, делая его электризованным. Мое дыхание меняется, становясь поверхностным, как только я вспоминаю запах его сигарет и то, как я прикуривала от его огня. Это воспоминание обжигает меня изнутри. Сегодня он снова здесь, настоящий, плотный, и я не могу сказать себе, что это плод моего воображения. Воображение не пахнет снежным лесом, табаком и опасностью.

Я отворачиваюсь от него и снова смотрю на воду. Если буду смотреть на него слишком долго, то могу сделать что-то необдуманное, например, подойти и ударить, или убежать, или попросить его остаться. Любой из этих вариантов кажется мне идиотским.

Я делаю глоток чая, который уже не кажется таким горячим, остыл как наши шансы на нормальность. Поправляю наушники, добавляя громкость, чтобы заглушить звуки мира и его молчаливое присутствие, которое звенит в ушах. «Mine» Deep Koliis заполняет голову, вытесняя мысли о нем, о моем имени, о том, как он произнес его вчера в моей спальне, когда я была сломлена, когда я была ничем.

Аврора.

Он назвал меня полным именем. Это звучит, как штамп в паспорте смерти. Он знает, кто я, знает, где я живу, и теперь стоит здесь, не скрываясь, словно это уже его территория. Это имя теперь висит в воздухе между нами, как угроза. Я не знаю, чего от него ждать. Он изменил правила игры, просто появившись на свету, просто посмотрев на меня так, будто я уже его.

Он все еще стоит там, в тени. И я знаю, что не уйдет, пока я не уйду первой, теперь это его территория столько же, сколько и моя. Он решил так и его решение закон. Это игра, и правила пишет он, но я могу выбрать, когда выйти из нее, хотя мне кажется, что выход уже закрыт, залит бетоном и заварен сталью.

Сижу еще несколько минут, ощущая его взгляд на своей спине, как физическое прикосновение. Но потом медленно встаю, собирая вещи. Чай закончился и холод начинает пробираться под одежду, под кожу, в кости. Я не смотрю в его сторону, когда иду обратно к дому. Если я посмотрю, то могу остаться, могу подойти, могу спросить «зачем», а я не готова к ответу, не сегодня, может быть никогда. Захожу в дом и закрываю дверь, но не запираю. Это просто театр безопасности, фальш для моего спокойствия.

Я бреду на кухню и снова завариваю чай. Мне слишком тяжело, чтобы подняться в спальню, потому я волочу ноги до дивана и падаю в него с тяжелым выдохом. Переведя дыхание, я зажигаю свечу, которая стоит на журнальном столике. Воздух пропитывается запахом спички, воска, мяты и арбуза. Я пью чай, глядя на свечу. Нервы, которые натянулись как струны скрипки, которую настроил маньяк, после встречи у озера, начинают успокаиваться. Я ложусь на диване и смотрю в потолок, как мерцание огня танцует на нем. Он остался там или ушел? Я не знаю и это тревожит меня больше, чем если бы я видела, как он уезжает. Невидимый враг страшнее видимого, ведь тень может быть везде.

Закрываю глаза и пытаюсь уснуть, но передо мной стоит его фигура в тени деревьев. Я ловлю себя на мысли, что сегодня он может присниться мне, даже если я не хочу этого. Он проник в мои мысли слишком глубоко и выжег там свое имя, которое я до сих пор не знаю.

Завтра будет новый день и он снова будет где-то рядом, наблюдая, ожидая, пока я не сделаю шаг навстречу или не убегу окончательно. Но я не убегу, бегство требует энергии, которой у меня нет. Я устала быть жертвой и хищником одновременно.

Музыка все еще играет в наушниках, которые я не сняла, и последняя песня затихает, оставляя после себя тишину, в которой я слышу только свое дыхание и стук сердца, который кажется слишком громким, как барабан перед казнью. Засыпаю медленно, чай и усталость делают свое дело. В последнем моменте перед сном я думаю о нем, о моем имени на его губах, о том, как он сказал его, будто владел мной.

Аврора.

И это последнее, что я помню перед тем, как темнота забирает меня, унося в сон, где нет ни озера, ни его глаз, ни моего имени, которое теперь принадлежит ему. Он произнес его и это стало заклинанием.

Тень за окном стоит всегда в одно и то же время, на одном и том же месте. Есть и другие тени, вероятно, это его люди, но они не беспокоят меня. Да и на него мне становится похуй. Сначала это раздражало меня, но со временем я стала его ждать. Я зажигала свечу каждый вечер, ночь, день. Оставляя этот маяк уже больше для него, чем для себя. Не знаю, сколько времени прошло с тех пор. Он проникает в мои мысли, оставаясь в тени, а я позволяю это.

Я редко выходила из дома за продуктами, что-то готовила, но чаще выкидывала еду, потому что не было аппетита.

Мы с Триш и Дейзи сблизились так, будто дружили с детства, хотя на самом деле они просто научились ходить по минному полю моей депрессии, не наступая на взрывчатку. В моменты самого глубокого одиночества я предложила свести обе компании — моих подруг и их круг, и это не стало ошибкой. Они приняли мои правила игры без вопросов и без жалости, которая меня бесит, и стали профессионалами в этой хуйне. Девушки сразу же нашли общий язык друг с другом и стали подкалывать друг друга и сплетничать обо всем, не забывая спросить, как я, и позвать меня с собой в ресторан.

Я каждый раз отказывалась, но они не переставали меня звать и сыпали угрозами вытащить из дома силой. А моих сил на существование становилось все меньше. Я меньше работала, больше лежала. Я не делала ничего и все равно уставала. Я знаю, что надо есть, надо двигаться, и силы появятся, и весь этот бред. Я не могла пойти и почистить зубы. Не могла принять душ и переодеться в другую футболку. Я пропала.

Я провалялась в кровати, наверное, дня три, не считая времени и не различая утра и вечера. Зачем, если за окном все равно серая масса? Вибрация телефона вырвала меня из оцепенения, как дефибриллятор останавливающееся сердце. Я хватаю устройство и вижу миллиард пропущенных и сообщений от подруг, которые беспокоятся больше, чем я сама о себе, ведь они нормальные, а я нет.

На экране только семь утра, но я знаю, что если не отвечу сейчас, они приедут выламывать дверь. Вызовут полицию или спасателей, и мне придется объяснять, почему я не встаю. Пишу всем, что решилась на новоселье, и это решение кажется мне подвигом, равным покорению Эвереста без кислорода. Просто встать с кровати — это уже достижение.

Девочки не стали медлить и приехали в шесть вечера, ворвавшись в мой дом как ураган пятой категории, сметая мою привычную тишину и заменяя ее шумом, который мне так необходим, чтобы заглушить мысли. Весь вечер превращается в суету, которая наполняет пустоту стен звуками жизни, которые я почти забыла. Закуски, тарталетки с кремом, которые я трижды уронила на пол. Пальцы все еще слушаются меня не так хорошо, как обычно. Они все еще помнят другие прикосновения. Нарезка из фруктов, которую Дейзи назвала «арт-объектом». Даже еда в ее руках выглядит геометрически выверенной, словно она инженер или дизайнер.

Распаковка коробок, расстановка свечей, которые я купила полгода назад, но так и не зажгла. Сегодня настроение лучше, чем за последние несколько дней, и мне хочется просто раствориться в этом моменте, стать частью шума, а не быть пылью на подоконнике, которую сметут завтра.

— Я разливаю напитки, сучки! Кто что будет? — Мари встает за барную стойку, то есть за мой кухонный стол, и нарочито высокомерно оглядывает нас, примеряя на себя роль хозяйки вечера. — Сегодня я окажу вам честь и побуду вашим барменом, так что готовьте печень, потому что я не знаю пропорций.

Мы смеемся, и этот смех кажется настоящим, несмотря на усталость в костях, которая не проходит никогда. Только двое берут вино, и я достаю два бокала, протягивая один Брук, чтобы она передала его Дейзи, которая стоит дальше всех, словно боится приблизиться.

— Клянусь, ты еще ниже, чем когда мы впервые встретились, — говорит Триш, наклоняясь ко мне, и ее рыжие кудри щекочут мне нос, пахнут шампунем и свежими духами. — Ты растешь вниз? Это какой-то новый тренд? Я должна знать это сейчас же.

Я теряюсь на секунду, да, я ниже всех, и это бесит меня. Мир построен для высоких, для тех, кто видит горизонт, а не чужие локти и подмышки.

— Вернись к нам, — Мари трогает меня за плечо, возвращая из моих мыслей, и я вздрагиваю. Я опять утонула в голове, опять ушла в ту темноту, где он ждет.

— Я не расту, я просто вжимаюсь в пол, чтобы меня не заметили инопланетяне, — огрызаюсь я, но улыбаюсь.

Она протягивает мне коктейль, мутный и подозрительный, и все смотрят на меня, ожидая реакции. Мне становится неловко от такого внимания, я не привыкла быть центром вселенной, я привыкла быть фоном. Я смущенно поднимаю стакан в центр круга, чувствуя себя немного самозванцем на этом празднике жизни, актрисой, которая забыла текст.

— Спасибо, что вы здесь, — говорю я, и голос не дрожит, чудо. — Давайте уже тусить, шлюшки, пока я не передумала и не выгнала вас всех нахуй.

Девочки визжат и я подхватываю их радость, как эстафетную палочку, и за миллисекунду до чоканья кто-то выкрикивает: — За знакомство, сучки и новые свечи! И за то, чтобы Рори не убила нас утром!

Музыка не грохочет, но играет достаточно громко, чтобы танцевать, пить и забыть, что завтра будет утро, которое нужно встречать трезвой и с похмелья. Мы не слышим друг друга, да и не пытаемся. Слова сейчас лишние, мы наслаждаемся атмосферой. Мы танцуем, растворяемся в энергии вечера, которая заполняет каждый угол этого дома, вытесняя тени.

Бросаю взгляды на каждую, запоминая этот момент, потому что знаю, что он конечен. Коктейльные платья, длинные ноги, высокие хвосты и распущенные волосы. Черные, белые, рыжие. Они словно сошли с обложки журнала. А мы не в домике у озера, а в каком-то лофт-клубе, где все знают твое имя и не спрашивают, почему ты грустишь, здесь все грустят под бит.

Время от времени падаем на диван и переводим дыхание. И я чувствую это: я на своем месте. Забытое чувство, которое казалось утраченным навсегда, украденным депрессией. Как будто вернулась в тело после долгой командировки в никуда, где не было ни гравитации, ни времени, ни боли. Ко мне присоединяются еще девушки, каждая со своим коктейлем, который Мари называет «ядом любви». Музыка становится тише, играя фоном для разговоров, которые становятся громче.

— Итак, — Триш садится на пол у дивана, поджав ноги. Она уже успела сменить наряд и теперь в розовой пижаме с черными сердечками, что выглядит безумно мило и по-идиотски. — Что дальше? Фильм выбираем или будем пялиться в выключенный телевизор и философствовать о жизни, пока не рассветет?

— Триш, ты так торопишься! — Мари подскакивает с телефоном, демонстрируя нам экран, где светится чье-то лицо. — Посмотрите, какого красавчика я вчера отхватила! Сижу в ресторане, ем салат, а он подсел ко мне. Типа «привет, я богатый».

Она показывает фото. У него зеленые глаза, нос с легкой горбинкой и темные волосы, причесанные так, будто он только что вышел из салона, потратив на это зарплату среднего класса. Одна прядь выбилась и лежит на брови. Выглядит он презентабельно, дорого и опасно, как кредитная карта с большим лимитом.

— Он был не один, с ним сидели еще трое, но он был самым красивым из них, — рассказывает Мари, и ее глаза блестят, как у кошки, которая увидела мышь. — Я видела, как на него смотрели девушки с соседнего столика, но к их несчастью я забрала его как трофей. Повесила на стену.

— Какая же ты сучка! — Брук пихает Мари в плечо, и ее циничная улыбка возвращается на место, как маска. — Ты хоть кольцо проверила? Некоторые даже не снимают, ублюдки. Я с одним таким познакомилась, мне пришлось сбить его корону и уронить жопой обратно в реальность. Было громко.

Она закатывает глаза и делает глоток вина. Но мы знаем, что за этой историей стоит что-то большее, что-то болезненное, что она прячет за сарказмом.

— Ебанный клоун, — добавляет Брук, ставя бокал на стол с стуком. — У меня все. Конец связи.

Комната взрывается смехом, который кажется громче предыдущего, в нем есть понимание женской солидарности, понимание того, что все мужики — козлы, но некоторые козлы опасно красивые.

И через несколько секунд мы слышим звук сверху, который обрывает веселье, как нож перерезает горло. Что-то падает на втором этаже. Глухой удар эхом разносится по дому, заставляя нас замереть.

— Черт, у тебя дом с привидениями, Рори? — Мари напрягается, и ее улыбка исчезает, уступая место страху. — Или ты скрыла от нас, что живешь с полтергейстом?

— Ну нахуй, девочки, — Триш встает, расправляя плечи, и идет к лестнице, поворачиваясь к нам у первых ступеней, как генерал перед боем. — Кто со мной? Или бросите одну на произвол судьбы быть съеденной призраком?

— Ты из ума выжила, Триша?! — Дейзи бледнеет, а ее очки сползают на нос от возмущения. Она выглядит как испуганная сова. — Давайте вызовем полицию! Нельзя идти навстречу опасности — это первое правило ужастиков! А второе — не разделяться! Еб вашу мать, вы что, фильмов не смотрели?! Там всегда убивают тех, кто идет первый!

Она пыхтит от возмущения, и мне смешно, ее страх выглядит искренним, как у ребенка в темноте.

— Ты надо мной смеешься? — спрашивает Дейзи, видя мою улыбку, ее глаза округляются. — Я права по всем пунктам! Это классика жанра!

— Это наверняка книги, — смеюсь я, пытаясь успокоить ее, это действительно мои книги, которые я поставила криво. — Не знаю еще, куда их деть. Поставила как смогла без подпорок. Спорю на сто долларов — это книги.

Дейзи немного расслабляется, но настаивает на своем плане безопасности. Она параноик, а мы ее любим.

— Хорошо. Но проверим все вместе, держась за руки, каждый уголок, не разделяясь. Я серьезно, сучки, надо держаться вместе, как в «Сумерках», только без вампиров.

Мы снова смеемся над ней, но соглашаемся. Ее страх заразителен, нам тоже страшно, хоть мы и взрослые тетки. Идем на кухню и вооружаемся кто чем: лопаткой, сковородкой, ножом для масла, чувствуя себя отрядом спецназа в пижамах, который готов к обороне от пыли. Я разбиваю стакан, но не обращаю внимания. Мы идем навстречу опасности, поднимаясь по лестнице, держимся за руки, спотыкаемся друг о друга, хихикаем, как школьницы. Это глупо, безумно и по-настоящему, и это жизнь.

Когда мы добираемся до моей спальни, Триш рывком распахивает дверь, выставив нож для масла вперед, как меч Джедая. Мы вваливаемся следом, проталкивая ее внутрь, и взрываемся смехом, на полу лежит просто стопка книг, которая предательски упала. Мы смеемся так громко, что нас, наверняка, слышно в центре города. А возможные соседи думают, что у нас оргия или какая-то месса. Из глаз текут слезы от напряжения, которое смехом сменилось, как релиз после стресса. Я лежу на полу, держусь за живот, сил стоять нет, смех выжал меня как тряпку. Мари утыкается мне в грудь и смеется в мою футболку, а в ее бок упирается Дейзи. И клянусь, мы подняли бы на уши всю округу, если бы кто-то был рядом.

— Я больше не могу! — задыхается Брук, согнувшись пополам, ее лицо покраснело. — Честно, сейчас описаюсь. Прекратите! Это слишком много эмоций для одного вечера!

Дейзи резко поднимается и смотрит то на меня, то на Брук, ее лицо становится серьезным, как у врача.

— Скажи, что у тебя не один туалет и есть гостевой? Мне тоже надо, прямо сейчас. Это вопрос жизни и смерти.

Брук выпрямляется и секундное молчание повисает в воздухе, как перед стартом, прежде чем они с визгами несутся к лестнице, забыв про безопасность, про призраков, про все.

— Не хватало еще кости переломать! — кричит им Триш, держась за перила, чтобы не упасть следом. — Девочки, вы же пьяные, осторожно! Вы сломаете ступеньки!

И мы смеемся еще громче, спускаясь по лестнице, чувствуя себя живыми настолько, что это почти больно. Жизнь всегда болит. Возвращаемся в гостиную, а Брук стоит в коридоре с недовольным лицом. Она всегда должна побеждать даже в таких мелочах, даже в очереди в туалет.

— Ты проиграла? — спрашивает Мари, ухмыляясь. Она знает, как ее подколоть.

— Сучка, я никогда не проигрываю, — отвечает Брук, поправляя волосы. — Я просто уступила место даме. Это галантность.

Мари снова хохочет, а мы за ней. Это похоже на правду, Брук всегда найдет оправдание.

— Девочки, клянусь — я заново родилась, — выходит из туалета Дейзи, выглядя облегченной. — Это было как духовное очищение.

Брук хватает ее за руку, природа зовет ее тоже, а вино имеет свойство выходить обратно.

— Подвинься. Я на пределе! Я лопну!

Мы продолжаем смеяться, возвращаясь к коктейлям, которые уже не кажутся такими вкусными, но пьем их по инерции. Мы не можем остановиться, ну или не хотим. Триш уже на диване, допивает свой стакан. Я сажусь рядом, чувствуя, как усталость накатывает волной, весь адреналин уходит. Она тихо говорит, и ее голос звучит серьезнее, чем весь вечер, она тоже видит меня насквозь.

— Как же мне нравится этот вечер, Рори, — говорит она. В ее голосе нет пьяной лести. — Ты сегодня... настоящая.

Она откидывает голову на спинку дивана, закрывая глаза. Я тоже устала быть сильной. Я беру ее руку, чувствуя тепло ее ладони, которое передается мне, и шепчу, признаваясь в том, что боялась сказать вслух, потому что слова делают вещи реальными.

— Я давно себя так не чувствовала, как сегодня. На своем месте. Не как призрак, а как человек.

Это потерянное чувство — как глоток воздуха после долгого погружения, когда легкие забывают, как дышать, и вдруг вспоминают. Тело не привыкло к этому спокойствию, оно ждет удара, но сердце бьется странно — не от тревоги, а от чего-то другого, легкого и хрупкого, что можно разбить одним неосторожным словом, одним взглядом из темноты.

Остаток вечера проходит в разговорах, спорах и перекрикиваниях, когда никто не слушает, но все слышат. Это не диалог, это хор. Коктейли, которые Мари делает все хуже и хуже, потому что рука не слушается и потому что она тоже пьяна. Закуски, которые мы едим руками, забыв про этикет, потому что мы дома, потому что мы свои. Я с грустью понимаю, что завтра будет тяжело, и одиночество вернется, как прилив. А он снова будет где-то рядом, но сегодня я позволяю себе быть частью этого шума. Он заглушает голоса в моей голове, которые говорят, что я лишняя, что я сломана, что я его.

«Он бродит в моей голове, в моих мыслях — как по заброшенному зданию:

трогает пыль на полках, где лежат мои «почти-любви»,

пинает обломки надежд, что я давно списала под снос,

и стоит в центре пустой комнаты — где раньше было «я», — и шепчет: «Ты здесь?»

А я отвечаю сарказмом, потому что если скажу правду —

он услышит, как дрожит мой голос…

и поймет, что это здание ждет его, как хозяина .

Блять. А.Г.»

Глава 8

Тень

«Привет. Я все еще хуево . А.Г.»

Три дня тишины давят на меня тяжелее, чем любые отчеты о слияниях и поглощениях. Ее телефон разрывается от сообщений и звонков подруг, но она не отвечает. Отчеты приходят от Дэвида и говорят об одном и том же, как заевшая пластинка.

— Объект не выходил из дома, мистер Валент, — голос Дэвида в трубке звучит осторожно, будто он боится, что я расстреляю его за плохие новости. — Объект не открывал шторы.

Эта статичность сводит меня с ума. Я знаю, что внутри нее происходит медленное угасание, как свеча, которую забыли задуть, и она горит сама по себе, медленно превращаясь в воск. Я приезжаю сюда каждый вечер и стою в тени деревьев, наблюдая за темным окном ее спальни, где больше не зажигается свет. Это молчание кажется мне громче любого крика.

Крик — это жизнь, а тишина — это смерть.

— Нужно установить камеры внутри, — говорю я Дэвиду на третий день. — Мне нужно видеть больше.

— Мистер Валент, это рискованно. Если она обнаружит...

— Подготовьте все, — обрываю я, и в трубке повисает тишина. Он знает, что спорить со мной — это как спорить с гравитацией.

Я хочу войти, хочу встряхнуть ее, хочу заставить ее почувствовать что-то, кроме этой апатии, которая душит ее, как удавка. Но я жду. Вторжение сейчас может сломать ее окончательно, а я не хочу сломанную игрушку, я хочу партнера.

На пятый день приходит сообщение, которое меняет все: «К объекту прибыли гости. Четыре человека. Шум. Активность». Я читаю эти строки в машине, и пальцы сжимают телефон так, что экран гаснет. Активность лучше стагнации, даже если эта активность чужая, даже если эти люди не знают, кто она на самом деле.

— Мистер Валент, у вас встреча через двадцать минут, — напоминает водитель. В зеркале замечаю его напряженное лицо.

— Отмени, — говорю я, он не спорит. Он научился не спорить.

Я еду туда сразу. Мне нужно видеть ее своими глазами, нужно знать, что она среди людей, что она не исчезла в своей темноте навсегда, что она еще дышит.

Я вошел в дом в 20:47, но не через дверь. Слишком заметно и слишком шумно для того, что я задумал. Я не хочу, чтобы она знала о моем присутствии, не сейчас. Я выбрал окно в самой дальней комнате на первом этаже, которое осталось приоткрытым. И либо она снова забыла его закрыть, либо просто не боится никого, что бесит меня еще больше. Мир опасен, а она беззащитна.

Она всегда меня этим бесит.

Внутри играет музыка, глубокий бас, который ощущается как частота сердца перед выстрелом, и я замираю на секунду, прислушиваясь. Расчет, что каждый момент может стать точкой невозврата. Поднимаюсь по лестнице бесшумно, зная, где скрипят половицы. Они отвлеклись внизу, и моя цель сейчас — спальня, именно там она проводит больше всего времени, и именно там мне нужно видеть все, каждый ее вдох.

Девушки все внизу. Я слышу четыре голоса, смех и звон бокалов, который разносится по дому, как колокольчики на похоронах. И слышу ее голос среди них, он отличается от остальных. В нем есть та хрипотца, которую я запомнил. Она говорит мало, но смеется. Я слышу этот смех даже сквозь пол, и это заставляет меня двигаться быстрее. Я хочу видеть, что вызывает этот звук.

Я открываю дверь в спальню, комната большая и холодная, несмотря на тепло вечера, в ней нет жизни, только вещи. На полу стопки книг, на кровати еще несколько стопок. На подоконнике стоит свеча, на прикроватной тумбочке еще одна, а воск натек на дерево, как застывшие слезы.

— Блять, — шепчу я, это не жизнь, это склад. — Она очень много читает и ей стоит купить шкаф или выделить отдельную комнату под библиотеку, чтобы не спотыкаться о знания в темноте.

Я устанавливаю камеру в дымовой датчик над кроватью. Это миниатюрное устройство со звуком и светом, которое никто не заметит, если не искать специально, если не знать, куда смотреть. Я работаю быстро, каждая секунда на счету, но провод цепляется за край книг на полу. Стопка падает на пол с глухим ударом, который кажется оглушительным в тишине комнаты, как выстрел в библиотеке.

Я выругался под нос. Бумага шуршит как вздох умирающего и внизу сразу стихло. Значит, они услышали меня, значит, я оставил след, а я не оставляю следов.

— Блять, — повторяю я, признавая ошибку.

Я прислушиваюсь, они спорят внизу. Различаю ее голос, который говорит что-то успокаивающее, и смех. Выглядываю из спальни проверить обстановку. Одна из них уже стоит спиной к лестнице. Рыжая девушка с кудрями заслоняет выход, так что спуститься незаметно уже не получится.

Снова прислушиваюсь и слышу, как они что-то ищут на кухне, суетятся и гремят посудой. Слышу звук разбивающегося стекла, их внимание переключилось и это дает мне фору. Я бесшумно перехожу в соседнюю комнату, воспользовавшись этим моментом. Я не могу позволить себе быть пойманным.

Мне повезло, что здесь есть балкон, который выходит на другую сторону дома. Это спасение, я не хочу встречаться с ними, не хочу объяснять, почему я был в ее спальне. Это большая светлая комната, но пустая. Здесь только стол, стул и книга на полу, видимо, сюда она редко заходит. Это идеальное место для библиотеки, но, похоже, она этого не видит или не хочет видеть, потому что ей проще жить среди хаоса.

Я открываю дверь балкона и меня обдает холодным воздухом, как пощечиной. Ночь уже вступила в свои права, и ветер пахнет озером. Я спускаюсь по пожарной лестнице снаружи, которую раньше не замечал. Я не смотрел на дом с этой стороны, и этот отдельный выход облегчает мне задачу, я могу уйти незаметно.

Я держусь в тени и иду к машине, мне нужно расстояние, чтобы наблюдать безопасно. Я не могу доверять никому, даже своим глазам. Включаю телефон, камера онлайн, экран светится в темноте салона, показывая пустую комнату, где только что стоял я.

Дверь распахивается, и четыре девушки вваливаются внутрь, как ураган в хрустальный магазин, и тут же падают, когда одна спотыкается о книги, которые я уронил, и тянет за собой остальных, как костяшки домино. Все валятся на пол, я смотрю на это через камеру, и это зрелище одновременно смешное и тревожное.

Они смеются громко и до слез. Я убавляю звук, их визги рвут барабанные перепонки даже через динамик, даже через цифровую связь. Увеличиваю изображение, ищу ее лицо и нахожу сразу, оно притягивает взгляд магнитом. Я узнаю каждый ее изгиб, каждую тень на ее коже.

Она смеется так искренне, как не смеялась никогда при мне. Ее улыбка не маска, а настоящая эмоция, которая преображает ее лицо. Делает ее живой, настоящей, не той сломанной куклой, которую я видел в досье и в ночь, которая была для нее адом. Глаза прищурены, щеки блестят от смеха. Я замечаю, как они мокнут от слез, которые текут от напряжения. Смех легкий и хрипловатый, будто она забыла, как это делается, и только сейчас вспомнила. Будто ее тело не помнило этой функции, и вдруг память вернулась.

Я не двигаюсь в машине, не дышу, боюсь спугнуть этот момент, зная, что он может не повториться. По телу разливается тепло, непонятное и чужое, как будто что-то внутри меня впервые за годы решило жить, глядя на нее. Ее жизнь заразна.

— Черт, — шепчу я, это прозвучало как молитва.

Они выходят из спальни, смеясь. Две девушки с черными и белыми волосами выбегают вперед, а рыжеволосая кричит им вслед, но Аврора продолжает смеяться и выходит за остальными, оставляя комнату пустой, как мою грудь.

Я закрываю приложение и откладываю телефон, больше не могу смотреть, не рискуя вернуться туда прямо сейчас, войти и забрать ее. Мой контроль дает трещину. Завожу машину и еду домой, но в голове только один звук, который заглушает шум мотора и города, который заглушает мои мысли о бизнесе и власти.

Ее смех.

Живой и опасный.

Он показывает мне, что она может быть счастливой, и эта мысль пугает меня больше, чем ее слезы. Слезы я могу вытереть, а счастье я не могу удержать. Я сотру мир, если он попытается отобрать это у нее. Этот смех принадлежит мне столько же, сколько и ее боль, потому что я решил так.

Офис. Стекло, сталь и воздух, который слишком холодный даже для меня. Я отвык от тепла, отвык от человечности. Я сижу в конце длинного черного стола, отполированного до зеркального блеска. В нем отражаются лица людей, которые ждут моего решения.

Они напряжены и потеют. Галстуки кажутся удавками, которые они затянули слишком сильно. Они все боятся, что я опубликую то, что знаю. Что я передам их секреты не тем, кто просит деньги. Что я задушу их карьеры, их репутации, их жизни.

— Мы предлагаем пятьсот тысяч долларов, мистер Валент, — голос юриста дрожит, а его кадык двигается вверх-вниз, как у птицы. — Это справедливая цена за полную зачистку. Мы готовы обсудить условия.

Я не слушаю, я смотрю на город за окном. Муравейник. Огни машин, люди, которые бегут куда-то, чтобы просто умереть позже. Я не понимаю, зачем они бегут, если конец одинаков. Где-то там она, и она важнее любых сумм.

— Пятьсот тысяч, — повторяю я медленно, и мой голос звучит как скрежет металла. — Вы предлагаете мне пятьсот тысяч за архив, который стоит в десять раз больше? За файлы, которые могут отправить вашего клиента в тюрьму на двадцать лет?

— Мы учитываем риски, — говорит второй, более уверенный, но я замечаю пот на его лбу. — Рынок информации нестабилен. Спрос падает.

— Спрос падает, потому что вы не умеете торговаться, — отвечаюя, поворачиваясь к ним. Они отводят глаза, не выдерживая взгляда. — Я могу увеличить цену в десять раз за неделю. Я могу сделать ваш компромат золотой жилой. Но мне нужно больше, чем пятьсот тысяч.

— Сколько вы хотите? — спрашивает юрист, он сглатывает, зная, что ответ ему не понравится.

Я делаю паузу, которая давит сильнее слов. Тишина заставляет людей заполнять ее своими страхами, а я наслаждаюсь этим.

— Два миллиона, — говорю я наконец, и в комнате повисает тишина.

— Это невозможно! — выдыхает третий, который молчал все это время. — У нас нет таких средств!

— Есть, — говорю я спокойно. — Или я забираю архив целиком. У вас есть офшоры на Кайманах. Я видел отчеты. Вы не платили налоги пять лет. Ваши партнеры не знают о второй компании. Вы пришли ко мне не потому что хотите зачистки. Вы пришли, потому что тонете.

Они переглядываются, в их глазах паника, я сказал вслух то, что они хотели скрыть. Я вижу их насквозь, как рентген.

— Мы... мы можем предложить миллион, — говорит юрист, и его голос дрожит еще сильнее. — Это максимум.

Я откидываюсь на спинку кресла, кожа прохладная, приятная. Я позволяю себе эту роскошь — ждать, потому что время на моей стороне, потому что они не могут уйти, потому что я их последняя надежда.

— Миллион, — повторяю я, мой голос звучит грубо. — И полный доступ к вашей внутренней сети. И право вето на любые ваши контакты с моими конкурентами в течение года.

— Это слишком много! — второй вскакивает, и стул падает с грохотом. — Вы хотите полного контроля!

— Я хочу гарантии, что вы не продадите то, что я покупаю, — говорю я, голос становится опаснее. — Садитесь.

Он садится, медленно, как старик.

— Полтора миллиона, — говорю я наконец, и это уступка, которую я делаю неохотно. — И доступ к сети. И два места в вашем совете директоров. Это мое последнее предложение.

Они шепчутся, считают в уме, взвешивают варианты, но все рвано понимают, что у них нет выбора.

— Нам нужно время... — начинает юрист.

— У вас была минута, — обрываю я. — Теперь у вас тридцать секунд.

Мой телефон вибрирует на столе, и экран загорается. Все замолкают, никто не смеет дышать, когда вибрирует телефон хозяина. Но никто не знает, что может быть важнее этой сделки.

Но я не смотрю на звонок сразу. Я хочу, чтобы они поняли, что они не важны, что они заменяемы, что эта сделка — не единственная в моей жизни.

Наконец, я беру телефон, и вижу уведомление с камеры. Объект 4. Аврора.

Они смотрят на меня, а в их глазах надежда. Они думают, что я отвлекусь, что я забуду о них, что я позволю им уйти.

Я открываю приложение, игнорируя юристов, и игнорируя сделку на миллион. Миллионы приходят и уходят, а она — одна.

На экране цветное изображение, в комнате полумрак. Она сидит на полу спальни вокруг своих упавших книг. Держит в руках одну из них, играя со страницами, но смотрит куда-то в стену.

Она выглядит уставшей. Даже через камеру я вижу, как опускаются ее плечи, как ее пальцы сжимают страницы слишком сильно, насколько ее дыхание поверхностное, как будто она забыла, как дышать глубоко. Внутри что-то щелкает, не жалость, но что-то другое, что-то, что я не могу назвать. У меня нет слов для этого чувства.

— Почему она не двигается? — шепчу я, и они слышат это.

— Мистер Валент? — юрист кашляет. Я поднимаю взгляд, и он бледнеет, когда видит в моих глазах то, что не должен видеть.

— Время вышло, — говорю я, голос прозвучал как выстрел. — Два миллиона за полную зачистку. И доступ к вашей сети. Документы оставьте секретарю. Встретимся через неделю для подписания.

— Но мы не договорились о... — начинает министр.

— Мы договорились, — обрываю я. — Вы приняли мои условия. Теперь уходите, пока я не передумал и не передал ваш архив другим.

Они начинают собираться, роняя ручки, путаясь в бумагах. Их руки дрожат, наконец-то они поняли, что они не контролируют ситуацию, что они никогда не контролировали.

Я выхожу из кабинета, не оборачиваясь. Мне плевать на них, есть что-то важнее.

Кто-то.

Она.

Коридор почти пуст, тишина, и уже темнеет. Я иду к панорамному окну, внизу город, огни как звезды, которые не греют. Она тоже смотрит в темноту, и я хочу быть тем, кто зажжет свет, даже если этот свет обожжет ее.

Я открываю приложение снова и увеличиваю картинку. Она откладывает книгу и тянется к свече. Я помню этот запах арбуза и мяты, он въелся в мою память сильнее, чем запах пороха или крови.

Порох и кровь — это моя работа, а этот запах — это она.

«Зажги», — думаю я, и она зажигает, как будто услышала, как будто между нами есть связь, которую я не понимаю.

Пламя колеблется, и я выдыхаю в стекло. Оно запотевает, как будто я хочу написать ее имя, но не делаю этого.

Она не знает, что я здесь. Не знает, что я вижу каждый ее вдох, каждый ее жест, каждую слезу, которую она не проливает. Для нее я просто тень или вообще никто. Это приводит в ярость и возбуждает. Я не привык быть невидимым, не привык быть тем, кого игнорируют.

Женщины хотят меня ради денег. Мужчины боятся моей власти. А ей все равно. Она даже не посмотрела на меня в клубе. Просто показала язык, как ребенок, как хищник, который еще не понял, что он в клетке.

Я убираю телефон в карман. Пиджак сидит идеально, скрывая кобуру под мышкой, и оружие — это последний аргумент, но с ней оно не нужно. Она уже сдалась, просто не знает об этом.

Город зажигает огни, как свечи на могиле дня. Моя машина ждет внизу, черная, как кусок ночи, как гроб на колесах.

— Куда едем, сэр?

Водитель смотрит в зеркало. Любопытство скрыто за профессионализмом, но я вижу.

— Сегодня я сам.

Он кивает. Дверь захлопывается.

Закрываю глаза. В памяти всплывает ее бледное и спокойное лицо. Пустое. Я хочу заполнить эту пустоту.

Собой.

Если она не чувствует жизни, я заставлю чувствовать боль. Страх. Желание. Что угодно. Лишь бы посмотрела.Увидела.

Проверяю магазин в кобуре, холодная сталь касается ладони. Напоминает, кто я и зачем я здесь. Сегодня я не буду спать. Буду смотреть. Хищник не спит, когда добыча рядом. Она моя. Я всегда забираю свое.

Машина трогается. Город плывет назад, стирается, как все, что было до нее. Впереди только темнота.

И она.

«I can't help myself

Я не могу себе помочь

basslander skyfall beats – closer. А . Г.»

Глава 9

Призрак

«Pass me that lovely little gun

Передай мне этот прелестный маленький пистолет

Nick Cave & The Bad Seeds - O Children. А.Г.»

Я зажигаю свечу. Холодный аромат арбуза с мятой заполняет комнату, вытесняя запах сна, перегара, застоявшегося воздуха, пахнущего моим одиночеством.

Спускаюсь на кухню, шаркая ногами, словно старуха, и наливаю воды. Холодная жидкость обжигает пищевод, помогая проснуться окончательно, возвращая сознание в тело, кажущееся чужим костюмом, надетым ночью кем-то другим.

Я ставлю чайник и жду, пока закипит. Нужна пауза, чтобы не думать о дальнейшем. Наливаю черный горький кофе без сахара. Сахар — ложь. Мне нужна правда, даже если она на вкус как жженая резина. Горечь подтверждает, что я жива и мои рецепторы работают.

Устраиваюсь за столом, закинув ноги на соседний стул. Кружка обжигает ладони, но я терплю, открываю телефон. Пишу заметку, пока мысли не улетучились, как надежда на нормальную жизнь.

Теперь я встаю по будильнику, и сегодня он решил, что я обязана радоваться рассвету. Блять, нет. Я прекрасно спала. Там не было ни ваших «все наладится», ни необходимости натягивать улыбку, когда внутри все в ожогах.

Допиваю кофе и поднимаюсь в спальню, перечитывая заметку. Стены начинают сближаться, будто хотят похоронить заживо. Мне нужно уйти.

Погода сегодня солнечная. Солнце греет. Я верю в тепло, хотя знаю, что это обман. Холод внутри не прогреть ультрафиолетом. Надеваю джинсы, которые велики в талии, и черную майку. Цвет траура мне идет больше, чем жизнерадостные оттенки. Вешаю кулон в виде кошачьего глаза в ладонях, холодный металл касается ключицы. Брызгаю духи с ароматом малины. Он напоминает мне о лете, которого не было. О жизни, которую не живу.

Подхожу к зеркалу и начинаю ритуал маскировки. Крашу свои пухлые губы красной помадой. Рисую острые, как лезвие, стрелки, немного туши. Глаза как у панды, пережившей депрессивный запой. Разглядываю синяки и мешки под глазами. Синяки слишком темные и глубокие, будто меня били всю ночь. Нужно ведро средства, чтобы скрыть это. Наношу тональник, который скатывается в морщинках усталости, и закрашиваю синяки консилером, насколько это вообще возможно.

— Ну и хуй с ними, — бормочу своему отражению, смотрящему на меня с укором. — Сегодня я не для того, чтобы нравиться. Сегодня я для того, чтобы пугать детей на улице.

Решаю поработать в кафе сегодня. Чужие голоса иногда заглушают свои собственные, шепчущие мне, что я ничтожество. Я беру книгу и ноутбук, кладу их в сумку, тяжелую, как моя жизнь. Бегу вниз по лестнице, надеваю кроссовки и кожаную куртку, выхожу из дома.

Я вызываю такси и смотрю на лес возле дома. Ветер теплый. Он развивает мои волосы. Кроны деревьев шевелятся, словно приветствуют меня и смеются надо мной. Делаю глубокий вдох, запоминая этот момент свободы, зная, что он краток.

Такси подъезжает и я запрыгиваю в седан на пассажирское сиденье рядом с водителем. Не хочу смотреть на себя в зеркало заднего вида. Не хочу видеть свои глаза. Включаю «Dethrone» Bad Omens в наушниках на полную, чтобы заглушить мир. Таксист везет меня в город, оставляя дом позади, там, где он может ждать.

Такси высаживает у кафе, и я прощаюсь с ним. Я направляюсь к двери, по пути смотрю на свое отражение в витрине. Проверяю, не размазалась ли тушь. И не видно ли, что я внутри кричу.

Внутри пахнет кофе, выпечкой, чужими жизнями, кажущимися мне такими правильными, но такими ненастоящими. Я сижу у окна с чашкой кофе и редактирую записи. Периодически смотрю на прохожих, спешащих по своим делам, не замечающих друг друга, словно зомби, запрограммированные на работу и смерть.

Смотрю на пару через столик от меня. Пишу в заметку.

Красивая пара сидит в кафе. Мужчина кидает взгляды на задницы официанток, пока его женщина не видит. Она слишком занята тем, чтобы выкладывать фото еды. У меня возникает глубокое отвращение к нему. Может, снять на видео и показать ей, какой он козел? К черту. Не буду вмешиваться. Пусть разбираются с этим сами. Любовь — это когда ты видишь уродство друг друга и все равно врешь, что все хорошо. Ведь так?

Синий свет экрана выжигает сетчатку. Я открываю первый документ с детективной историей, где главная героиня должна найти убийцу.

«Она почувствовала опасность каждой клеткой тела».

Я фыркаю. Опасность не чувствуется клетками. Опасность приходит тихо. Как этот человек за столиком напротив. Как взгляд, который я ощущаю кожей еще до того, как подняла глаза.

Исправляю. «Она поняла: выхода нет». Так точнее. Выхода действительно нет.

Переключаюсь на второй файл. Статья для женского журнала. «Пять способов сохранить отношения». Читаю первый пункт. «Доверяйте друг другу полностью».

Я смеюсь без звука. Доверие — это когда даешь человеку нож и поворачиваешься спиной. Я не доверю даже шиншилле еду без проверки срока годности. Выделяю текст и удаляю его. Пишу вместо этого: «Научитесь лгать красиво». Честнее будет. Отменяю и возвращаю оригинал. Клиент не заплатит за правду.

Третий документ. Поздравительная речь для свадьбы. Неизвестный мужчина заказал текст для невесты.

«Ты наполнила мой мир светом».

Я смотрю на свои руки, на татуировки. Лиана с шипами обвивает запястье. Колючая проволока с цветами тянется к локтю. Это моя правда. Чернила под кожей. Боль, которую выбрала сама.

Стираю «свет» и пишу «теплом». Тепло можно выключить. Свет требует солнца, а у меня его нет. Клавиатура стучит. Звук тонет в шуме кофемашины, смехе, звоне посуды. Люди вокруг живут, заказывают латте, делают селфи и планируют отпуск.

Я продаю слова и покупаю время. Еще один день. Еще одну ночь. Еще одно утро с шиншиллой, который ждет корма больше, чем я жду смысла.

«Работа выполнена», — пишу в отчете. Не пишу: «Часть меня осталась в чужих текстах».

Экран гаснет, когда я выключаю ноутбук. В черном стекле отражается пустое и бледное лицо. Глаза с синяками, которые не помог скрыть консилер. Я закрываю ноутбук и тяжело выдыхаю. Отодвигаю чашку с холодным кофе, горечь которого осела на языке, как воспоминания и мысли, которые не удается удалить. Поднимаю взгляд, за окном город дышит серым смогом. Машины ползут по дорогам, люди бегут по тротуарам. Все куда-то спешат. Все во что-то верят.

Я никуда не спешу. Верю в одно: шиншилла будет сыта. Остальное — чужие слова. Чужие жизни. Чужая ложь, которую я упаковываю в красивые предложения.

Я чувствую взгляд, но не сразу. Постепенно. Как холод, проникающий под кожу. Как тень, падающая на стол. Тяжелый и неотрывный, словно кто-то прикоснулся ко мне рукой в перчатке.

Перевожу глаза на него и встречаюсь с его глазами без страха. Страх я оставила дома, вместе с надеждой.

Он сидит напротив. Не подошел и не спросил. Он занял пространство, будто всегда имел на это право. Словно этот стол, это кафе, этот город — все его.

Черное худи. Скулы, режущие воздух. Черные, волнистые волосы. Темные глаза, как глубокая вода в озере ночью. В них нет приветствия, лишь холодный расчет, который не пугает, но заставляет напрячься, как струна перед разрывом. Прямой нос. Губы пухлые, наверняка мягкие. Я знаю, что они умеют говорить вещи, режущие больнее ножа, оставляющие шрамы на душе. Его тело крепкое, словно выточенное из гранита. Через худи проступает рельеф мышц, говорящий о силе, скрытой под тканью. Оцениваю эту силу как потенциальную угрозу или ресурс, который можно использовать, чтобы задушить кого-то. Он красив, но я не хочу это признавать.

Наши взгляды сталкиваются. Он не отводит глаза в сторону и не моргает, держит, как клещи. Я тоже смотрю ему в глаза.

Вызов на вызов.

Его голос звучит низко и вибрирующе, заполняя все вокруг нас, заглушая музыку в кафе.

— Аврора Грейвз, — произносит медленно, будто пробуя имя на вкус, как дорогое вино или яд. — Красиво. Но ложно.

Я вздрагиваю, хоть и клялась себе, что не буду, и сжимаю челюсти. Это имя звучит как проклятие в его устах. Как приговор, уже приведенный в исполнение. Рассвет, который приходит слишком поздно, уже над закрытыми веками и крышками гроба. Когда все ушли и все кончилось, и уже нет смысла светить. Никого нет, кто бы увидел этот рассвет.

Имя повисает в воздухе между нами.

— Я не ложь, — отвечаю я. Мой голос звучит ровно, без дрожи. — Ты слишком уверен для человека, который садится за чужой столик без приглашения. Это называется вторжение, кстати. Могу вызвать полицию или охрану. Или плюнуть тебе в кофе.

— Ты не рассвет, — поправляет, игнорируя мои угрозы. Его взгляд скользит по моему лицу, изучая каждую деталь, каждую пору, каждую ложь, которую я нанесла утром. — Рассвет приходит сам, без борьбы, без усилий. А ты? — Он наклоняется вперед, сокращая дистанцию до опасной черты. Я чувствую запах его парфюма с нотками снежного леса и власти. — Ты цепляешься за каждый луч, как за скалу над пропастью, Авви.

Это имя на его губах прозвучало как право собственности. Как клеймо на скоте.

— Приглашение было в твоих глазах. Когда ты смотрела на меня у озера. Ты искала меня. Ты хотела, чтобы я нашел тебя.

— Я искала тишины, — возражаю я и откидываюсь на спинку стула, показывая ему, что его близость меня не впечатляет, хотя мое сердце колотится как бешеное. — Ты слишком громкий, даже когда молчишь. От тебя шум идет, как от трансформаторной будки. Кто ты? — В моем голосе появляется сталь. Я копила ее всю жизнь, чтобы защищаться от таких, как он. — Откуда ты знаешь, как меня зовут? Ты рылся в моей почте? В моем телефоне? Ты маньяк? Скажи мне, чтобы я знала, какие таблетки готовить.

— Кассиан, — отвечает он просто и без фамилии. Она ему не нужна, чтобы доминировать в этом пространстве. Его имя само по себе звучит как выстрел. — Я знаю о тебе больше, чем ты думаешь, Авви. Я знаю, сколько сахара ты кладешь в чай. Я знаю, какую музыку ты слушаешь, когда плачешь. Я знаю, что ты никогда не запираешь дверь.

Воздух вокруг становится гуще. Я начинаю понимать, что это не случайная встреча. Это результат долгого наблюдения, вышедшего на свет. Как опухоль, которую наконец вскрыли.

— Ты следил за мной, — шепчу я. В моем голосе не страх. Я знала, что тени имеют глаза, а стены имеют уши. Я никогда не была одна. — Ты преследовал меня. Это уголовная статья, Кассиан. Ты в курсе?

The free sample has ended.