Read the book: «Вася без цензуры, или токсична по собственному желанию»
Все персонажи и события данного произведения являются художественным вымыслом. Любые совпадения с реальными людьми, организациями или событиями случайны. Действие романа происходит в 2015 году.
По утрам я первым делом привожу в порядок лицо: разжимаю челюсть, перестаю хмуриться и пробую улыбнуться своему отражению. Пытаюсь запомнить это выражение — в офисе придётся делать вид, что я очень рада всех видеть. Потом настраиваюсь на рабочий день, повторяя как мантру: «Нельзя бить людей. Нельзя бить людей». Иногда приходится повторить это себе раз десять. И лишь потом, с заметным отставанием, подтягивается моё человеколюбие. По понедельникам оно может вообще не дойти.
Сегодня как раз был понедельник. Июль, без четверти девять, подземная парковка. Наверху Москва с утра обещала жару — она каждое лето что-нибудь обещает, — а здесь пахло резиной, бетоном и чьим-то освежителем «Морской бриз», который к морю имел такое же отношение, как я к балету. Я выбралась из машины со стаканом кофе в одной руке и сумкой в другой, встала на обе шпильки и, привычно пожелав их изобретателю гореть в аду, направилась к лифтам.
Каблуки я ненавижу, но ношу каждый рабочий день. У нас с ними отношения, как у большинства людей с начальством: с утра держу лицо, а вечером, когда снимаю, высказываю всё, что накопилось. Зато костюм сидел идеально. Тёмно-синий, приталенный, со стрелками на брюках, о которые можно порезаться. В лифте висело зеркало, я глянула в него ровно на пару секунд — проверить, что всё на месте, — и осталась довольна. Дальше моя внешность была уже не моей заботой, а проблемой окружающих.
В лобби «Дукат Плейс» по утрам всегда одно и то же: стекло, камень, кондиционер, выставленный на температуру морга, и очередь к турникетам из людей, которые ещё не проснулись, но уже в галстуках. Очередь шла. Потом встала. У крайнего турникета застряла девчонка. Лет двадцати двух, в пиджаке на размер больше и с прозрачной папкой, прижатой к животу, как грелка. Она прикладывала гостевой пропуск к считывателю — раз, другой, третий, — турникет мигал красным, а девочка шёпотом говорила «извините». Мужик позади неё вздохнул так, чтобы слышало всё лобби.
— Другой стороной, — подсказала я через его плечо. — И не извиняйся перед турникетом. Он этого не ценит.
Она перевернула карточку. Загорелся зелёный. Девочка посмотрела на меня так, будто я её из реки вытащила, а не объяснила, где у куска пластика лицо.
— Спасибо! А вы не подскажете, четвёртый этаж…
— Лифты прямо. Папку опусти, плечи разверни. Ты на собеседование идёшь, а не сдаваться.
Она кивнула, выпрямилась и пошла. Пиджак всё равно был велик. Этот пиджак я помню, не её — свой. Восемь лет назад я вошла в эти же двери в костюме с Черкизовского рынка. Он трещал статикой на каждом шагу и при дневном свете оказался совсем не того цвета, каким прикидывался в палатке. Туфли были на полразмера меньше: зато со скидкой. В папке лежало резюме на одну страницу — на вторую жизни ещё не набралось.
Помню, как задрала голову в этом лобби, увидела стекло, уходящее куда-то вверх, и людей, которые шли мимо с таким видом, будто здание принадлежит им лично, и очень отчётливо подумала две вещи. Первая: я хочу ходить так же. Вторая: обратного билета у меня нет. И дело было не в смелости. Обратный билет берут туда, где тебя ждут, а меня к тому времени ждать было некому и, что важнее, негде. Так что Москва была не мечтой, а единственным вариантом. Взяли меня тогда помощником менеджера по продажам. Стол, телефон, база из тех, кого до меня уже обзвонили трое, и фраза «здравствуйте, меня зовут Василиса, вам удобно говорить?», после которой удобно не было никому.
Турникет пискнул зелёным — теперь уже мне. Охранник поздоровался, я кивнула в ответ и пошла к лифтам походкой, которую когда-то подсмотрела у манекенщиц по телевизору. Спина прямая, плечи расслаблены, шаг от бедра. За восемь лет она стала моей. Я давно знала, кто здесь принимает решения, а кто только делает важное лицо и к кому приходят, когда сделка летит к чертям. Туфли, правда, жмут по-прежнему, но теперь хотя бы за другие деньги.
Седьмой этаж наш целиком, от лифтового холла до последней переговорки. На стене за ресепшеном — метровые буквы «НАМСОН», а под ними, помельче, расшифровка: «Национальная многоотраслевая сеть офисно-складского назначения». Восемь лет читаю и восемь лет восхищаюсь. Мы вагонами продаём всё, что требуется другим компаниям для работы: бумагу, картриджи, офисную мебель, бытовую химию, стрейч-плёнку и ещё несколько тысяч наименований. Но на стене вместо «торгуем всем подряд» пять очень важных слов.
Напротив лифтов сидит сопровождение клиентов. Народу у них больше, чем в любом другом отделе: принимают заказы, разбираются с документами и объясняют, куда делась машина с товаром. Мы приводим клиентов, они потом с ними живут. Налево от них — кадры. Дверь нараспашку, чтобы слышать всё, что происходит в коридоре. Юристы, у которых дверь, наоборот, вечно закрыта. Бухгалтерия, где с девяти утра пахнет чьим-то обедом. Финансисты — через стенку. Дальше кабинет коммерческого, а за ним — генерального.
Мне направо, мимо службы безопасности, айтишников и маркетологов. Потом отдел снабжения. Удобно: если не берут трубку, можно дойти и посмотреть им в глаза. В дальнем конце, у окон, мои — отдел активных продаж. Двенадцать столов, двенадцать менеджеров и мой кабинет — стеклянный аквариум в углу, из которого видно всех и в котором видно меня. Честный обмен.
Дальше нас — только выход на открытую площадку у пожарной лестницы. На двери — «Курение запрещено». За дверью — наша курилка. Запрет тринадцатого года здесь пережили спокойно. Руководство прикинуло, сколько рабочего времени сожрут поездки с седьмого этажа на улицу и обратно, и решило, что штраф обойдётся дешевле. Тем более что с теми, кто мог его выписать, давно умели договариваться.
В холле домывали пол. Я обошла мокрое по краю: человек работает, нечего топтать. Оксана уже была на месте. Иногда мне кажется, что она не уходит домой, а просто гаснет на ночь вместе с монитором.
— Доброе утро. Сводка у тебя на столе, — сообщила Оксана, не отрываясь от экрана. — Чернов просил прогноз по «Меридиану» к пятнице.
Чернов — это наш коммерческий директор. Людей надо мной в компании немного, и он первый из них.
— В пятницу и получит. Серёжа пришёл?
— Серёжи нет. Есть его пиджак на стуле.
— С пятницы висит?
— С четверга.
Я посмотрела на пиджак. Он изображал присутствие владельца с тем же успехом, с каким чучело изображает живую сову. В аквариуме я поставила кофе на стол и достала очки. Без них цифры у меня расплываются, а я не люблю, когда от меня что-то ускользает.
До планёрки оставалось полчаса. Треть месяца была позади, и по отделу всё выглядело пристойно: кто-то шёл с опережением, кто-то в графике, двое чуть отставали, но так, как отстают нормальные люди, — с понятной причиной и сроком. После декабря две тысячи четырнадцатого, когда рубль вышел погулять и не вернулся, каждый новый клиент торгуется так, словно платит из собственного кармана, а импортный картридж стоит как небольшой подержанный автомобиль. В такой год «пристойно» — это уже комплимент.
В девять тридцать мы сидели в переговорке. Я пересчитала головы: одиннадцать.
— Начинаем. Марина, давай с тебя.
Двенадцатая голова появилась в девять тридцать четыре. Мокрые после душа волосы, стакан с кофе и улыбка человека, которого любят собаки, дети и секретарши клиентов.
— Доброе утро, коллеги!
— Садись, Серёж. Ты не опоздал. Это мы начали пораньше — из уважения к тем, у кого есть часы.
Он сел. Улыбка не пострадала: она у Серёжи несгораемая.
Планёрка у меня идёт быстро. План, факт, прогноз, что мешает, чем помочь. Кто хочет рассказать, как он старался, может сделать это вечером маме. Марина уложилась в две минуты. Жанна — в полторы, и придраться было не к чему, хотя я пыталась. Антон назвал три цифры и замолчал: он всегда отчитывается так, будто за каждое лишнее слово у него вычитают из зарплаты. Цифры сходились. Денис вывел на экран слайд. На слайде была диаграмма и она вращалась.
— Денис, диаграмма крутится.
— Это анимация.
— Я вижу. Останови, меня укачивает. Что по цифрам?
По цифрам у него был сорок один процент при трети месяца. Это было заебись, но вслух я выразилась педагогичнее:
— Молодец. Без карусели было бы ещё лучше.
Денис сел довольный. Он у нас самый молодой и пока верит, что начальство покупается на спецэффекты.
— Серёж. Что у тебя?
— У меня всё хорошо. — Он откинулся на спинку стула. — Иду с опережением, семьдесят один процент.
На экране действительно висело «71%». Зелёным. Серёжа вообще любит зелёный: цвет надежды и долларов, а он верит в то и в другое. Я опустила глаза в сводку по оплатам. Подняла на экран. Снова в сводку. Семьдесят один и девятнадцать — числа, конечно, родственные, оба нечётные, но на этом сходство заканчивалось.
— Серёж, ты сейчас в отчёт смотришь или сквозь него в светлое будущее?
— В смысле?
Я развернула к нему ноутбук.
— Смотри сюда. Вот цифры. Вот план. Вот факт. Что из этого твои глаза решили проигнорировать? План — четыре двести. На счёт пришло восемьсот тысяч. Это девятнадцать процентов. Откуда семьдесят один?
— Вась, ну там же два двести по логистам из Подольска. Они подписывают.
— Когда?
— На этой неделе.
— Ты мне эту неделю третий понедельник подряд продаёшь. Она у тебя уже со скидкой должна идти, как залежалый товар.
Кто-то хрюкнул в кулак. Кажется, Илья.
— Где лежит договор?
— У их юристов.
— Что юристам не нравится?
Он помолчал. Врать в лоб Серёжа не умеет. Он умеет недоговаривать, а это другой жанр.
— Отсрочка. Они хотят сорок пять дней, а у нас в типовом тридцать.
— И давно хотят?
— Недели две.
— То есть договор на два двести две недели лежит из-за пятнадцати дней отсрочки, а ты сидишь и ждёшь, что юристы передумают. С какого хуя им передумывать? От большой любви к тебе?
— Я закупщику звонил…
— Закупщик отсрочку не решает. Он решает, с кем ему приятнее обедать и какой он хочет откат. Отсрочку решает финансовый директор, а ты с ним, насколько я понимаю, даже не знаком.
Серёжа промолчал, и это был ответ. Я сняла очки. Злиться на него всерьёз у меня не получается, и он, зараза, этим пользуется. Серёжа способен продать снег эскимосу. Беда в том, что потом он забудет выставить эскимосу счёт.
— Значит, так. «Клиент сказал, что подпишет» — это не факт. Это фольклор. Факт — это подпись с печатью, а лучше деньги на счёте. Два двести прямо сейчас переносишь из факта в прогноз. Честные девятнадцать я переживу, кривой месяц бывает у всех. Я, блядь, плохо переношу, когда мне эти девятнадцать красят в зелёный и выдают за семьдесят один.
— Понял.
— Дальше. Сегодня до обеда находишь их финансового и договариваешься о встрече. Сорок пять дней я тебе согласую — при условии, что они подписывают до пятницы и не требуют с нас фиксированные цены на год. С Черновым поговорю сама, это моя часть. Не пробьёшься к финансовому до среды — в четверг едем вместе, и я посмотрю, как ты там две недели работал.
— Вась, да я сам…
— Сам ты уже пробовал. Теперь попробуем с результатом.
Он кивнул и полез в ноутбук — переносить. Семьдесят один на экране моргнул и стал девятнадцатью. Красным. Некрасиво, зато правда.
— Хорошо. Теперь «Меридиан». Марина, Илья.
«Меридиан-Трейд» — наш главный пирог на этот квартал. Бытовая химия, косметика, всё, чем страна моется и стирает; большой офис в Москве и склады, по которым можно кататься на велосипеде. Годовой контракт на всё сразу, от бумаги в бухгалтерию до плёнки на паллеты, — сорок восемь миллионов. Мы обхаживаем их с весны, и сделка идёт ровно так, как положено идти крупной сделке: медленно, нудно и по шагам.
— По офису спецификация согласована, — доложила Марина. — Осталось две позиции по бумаге, они просят замену подешевле. Варианты я подобрала, сегодня отправлю.
— По складам интереснее. — Илья подвинул ко мне распечатку. — Они пересчитали объёмы. Стрейча выходит процентов на одиннадцать больше, чем давали в апреле. И скотча прилично.
Я вернула очки на нос и прошлась по столбцам. Одиннадцать процентов сверху — это уже другой разговор и с клиентом, и внутри компании: под такой объём можно просить другую закупочную цену, а из другой закупочной получается другая цена для клиента.
— Отлично. С этим я завтра пойду в снабжение.
— Они обрадуются, — заметила Оксана.
— Они всегда мне рады. Просто стесняются показать.
По переговорке прошёл смешок. Отношения моего отдела со снабжением — отдельный жанр, что-то среднее между браком по расчёту и окопной войной.
— Сроки. Финальный расчёт должен быть собран к концу недели. Марина — замены по бумаге сегодня. Илья — мне объёмы по складам в разбивке, до вечера. Остальные: если к вам придут за цифрами для «Меридиана», отвечаете быстрее, чем маме с папой. Вопросы?
Вопросов не было.
— Тогда работаем.
Задвигались стулья. Народ потянулся к выходу, обсуждая на ходу то, что обсуждают нормальные люди в понедельник: кто где был в выходные и почему уже хочется обратно.
— Серёж, задержись.
Он остановился с лицом человека, который понял, что десерт отменили.
— Вась, я реально думал, что они подпишут.
— Я знаю, что думал. И клиент хороший, и привёл ты его с нуля, я это помню. — Я собрала распечатки в стопку. — Но в отчёт пишут не то, что думают, а то, что есть. Мне с твоими цифрами потом наверх идти. Скажу там «семьдесят один», а окажется девятнадцать — идиоткой буду выглядеть я, а не ты. А я этого не люблю.
— Больше не буду.
— Будешь, но хотя бы реже. Иди ищи финансового. И пиджак забери со стула, он у тебя скоро отпуск попросит.
Серёжа заржал и ушёл. Через стекло переговорки я видела, как он на ходу достаёт телефон. Значит, дозвонится: когда Серёжа наконец берётся за дело, остановить его труднее, чем заставить начать.
Кофе в аквариуме, разумеется, остыл. Я допила его холодным, сняла под столом туфли — единственная роскошь, которую я позволяю себе до обеда, — и открыла расчёт по «Меридиану». За стеклом звонили телефоны, Оксана что-то негромко объясняла клиенту, Денис переделывал диаграмму — надеюсь, в неподвижную.
Дальше день пошёл своим чередом. Я согласовала Серёже отсрочку, дозвонилась до директора небольшой сети автосалонов, которого ловила третью неделю, и назначила встречу. Один из моих старых клиентов открывал новый офис и хотел получить мебель к пятнице, хотя выбрать её собирался только завтра. Мы поговорили о времени, пространстве и возможностях Ромы Белова. Клиент согласился выбрать сегодня.
Своих больших клиентов я до сих пор вела сама. Часть досталась мне ещё в те годы, когда я радовалась каждому оплаченному счёту и могла по памяти назвать, у кого какой принтер. Теперь принтеров стало больше, память хуже, а привычка звонить лично мне у людей сохранилась. Иногда это раздражало. Иногда один такой звонок делал мне месяц.
К обеду я разогрела еду. К трём вспомнила, что собиралась её съесть. В половине четвёртого секретарь нового клиента сообщила, что директор готов со мной поговорить прямо сейчас, и я снова отодвинула контейнер. Когда человек три недели занят, а потом внезапно освобождается, глупо обижать его котлетой.
После шести в отделе стало тише. Кто-то ушёл на встречу, кто-то домой, Серёжа наконец унёс пиджак. Я отправила последнее письмо, закрыла ноутбук и потянулась за сумкой. Хотелось в душ, в чистую футболку и в кровать. Желательно без промежуточных обязанностей.
Зазвонил телефон. Валерия.
— Ты ещё на работе?
— Уже почти нет.
— Поехали выпьем.
Я посмотрела на дату в углу экрана.
— Лер, сегодня понедельник.
— Я знаю.
— Хорошо, а то я испугалась, что это я где-то несколько дней потеряла.
— Вась, у меня сегодня дерьмовое настроение.
Голос у неё был сердитый, но бодрый. Значит, ничего непоправимого: при настоящих неприятностях Лера сначала замолкает.
— Что случилось?
— Встретимся — расскажу.
— Ты сначала обозначь масштаб. Мне выпить предложили или машину отмывать?
— Выпить, идиотка.
— Тогда пожалей мою печень. Она тебе ничего плохого не сделала.
— Один бокал.
— У тебя один бокал — это единица тары, а не количество.
— Ладно. Завтра?
— Завтра у меня бокс.
— После бокса.
— После бокса я могу выпить воды и лечь. Компания из меня будет соответствующая.
Она вздохнула.
— И когда у тебя в расписании предусмотрена жизнь?
— В пятницу. Давай в пятницу.
— Точно?
— Точно. Аню позови.
— Позову. Только пойдём куда-нибудь нормально. В клуб. Я хочу музыку, людей и чтобы мне наливали.
— Первые два пункта могу организовать у себя в отделе.
— Вот поэтому ты и пойдёшь со мной.
— Хорошо. В пятницу.
— И без твоего «я на час».
— Лер, я ещё согласиться толком не успела, а ты уже условия ухудшила.
— Всё, целую.
— Печень мою тоже поцелуй. Ей с тобой ещё как-то пятничный вечер пережить надо.
Во вторник я приехала на полчаса раньше, разложила на столе всё, что накопилось по «Меридиану», и к девяти знала эти цифры лучше, чем собственный номер телефона.
Илья не подвёл: разбивка по складам упала мне в почту вчера в семь вечера. Три распределительных центра, по каждому — сколько плёнки уходит на паллетообмотчики, сколько ручной, сколько скотча и какого. В апреле клиент давал тринадцать с половиной тонн стрейча в месяц на все три склада. Теперь выходило пятнадцать. Полторы тонны сверху каждый месяц — это уже не «немного больше», это аргумент, с которым можно идти и разговаривать. Марина тоже отчиталась: замену по бумаге «Меридиан» принял, но при условии, что цену мы удержим до конца года. До конца года. В две тысячи пятнадцатом. Люди, блядь, умеют мечтать красиво.
В девять ноль две в аквариум заглянул Серёжа. Сам, без вызова и, что особенно настораживало, вовремя. Пиджак был на нём, а не на стуле.
— Финансовый примет в среду, в одиннадцать. Я договорился.
— Один поедешь?
— Один. Но если хочешь, поехали вместе.
— Не хочу. Хочу подпись до пятницы. Иди работай.
В снабжение я хожу, как нормальные люди ходят к стоматологу: заранее знаю, что будет неприятно, долго и что без этого никак. Разница в том, что стоматолог мне хотя бы рад — я ему плачу. В отделе снабжения мне не рады никогда, поэтому готовлюсь я к таким походам основательно. Я собрала распечатки со стола в папку, влезла обратно в туфли и пошла. Идти недалеко: они сидят через стенку от нас, и за восемь лет я так и не решила, кому из нас с этим соседством повезло меньше.
Снабжение — такой же открытый зал, как у нас, только живут в нём иначе. У моих на столах телефоны, ежедневники и кружки. У закупщиков на столах товар. Образцы им шлют все, кто хочет, чтобы НАМСОН у них покупал, а хотят этого примерно все, поэтому отдел похож на склад, в котором зачем-то поставили компьютеры. У Оли Барышевой вдоль стены сложены пачки бумаги всех оттенков белого, какие способен выдумать целлюлозный комбинат, и она на ощупь отличает дорогую от дешёвой быстрее, чем я успеваю прочитать этикетку. У Паши Серова из каждой коробки торчат ручки, папки, степлеры и прочая мелочь, которой в прайсе несколько тысяч строк и на которой мы, как ни странно, зарабатываем лучше, чем на бумаге. Наташа Котова закупает технику и картриджи, поэтому курс доллара узнаёт раньше Центробанка, и лицо у неё с прошлого года соответствующее. Рома Белов отвечает за мебель: у его стола всегда стоит чьё-нибудь кресло на испытании, и садиться в него без спроса нельзя. Света Орлова — хозка: туалетная бумага, мыло, полотенца, мешки для мусора, всё то, о чём клиент вспоминает в последнюю очередь и без чего офис встаёт в первую. И Лёша Лапшин — упаковка и склад: стрейч, скотч, термоусадка, перчатки, маркировка. К нему я сегодня и шла. Точнее, не к нему, а через него.
В снабжении у меня репутация. Когда я вхожу, разговоры не смолкают — здесь работают взрослые люди, — но становятся заметно более деловыми. Паша, увидев меня, вспомнил, что ему надо срочно позвонить. Рома убрал ноги с подопытного кресла. Света поздоровалась первой и слишком приветливо. Каждый в эту секунду быстро перебирал в голове свои последние закупки и проверял, всё ли там сходится. У большинства сходится. Но перебирают все, на всякий случай.
— Доброе утро. Не волнуйтесь, я сегодня только к Лёше.
Лёша перестал жевать бутерброд.
— А что я сделал?
— Пока ничего. Бери свои цены по плёнке, и пошли к Ирине Павловне. Будешь свидетелем.
— Свидетелем чего?
— Того, как я вежливо прошу.
Кабинет у Ирины Павловны Мещеряковой, в отличие от моего, с настоящими стенами и дверью, которая закрывается. Она говорит, что скрывать ей нечего, но думать при зрителях она не нанималась. На столе у неё три вещи, которые не меняются годами: телефон, чашка с чаем и калькулятор с крупными кнопками. На этом калькуляторе Ирина Павловна считает быстрее, чем я в экселе, и ошибается реже. Когда мы вошли, она подняла голову, посмотрела на меня поверх очков и отодвинула чашку подальше от края — как отодвигают хрупкое, когда в комнату вбегает собака.
— Я так и знала, — произнесла она вместо «здравствуйте». — Вторник начался слишком спокойно.
— Доброе утро, Ирина Павловна. Я ненадолго.
— Ты в прошлый раз тоже была ненадолго. Мы потом неделю хозку пересчитывали.
— Зато пересчитали.
— Садись. Лапшин, а ты здесь зачем?
— Меня привели, — честно ответил Лёша.
Я села, положила перед ней разбивку Ильи и подождала, пока она дойдёт глазами до итоговой строки. Торопить Ирину Павловну бесполезно: она читает цифры так, как другие читают договор с банком, — целиком и с подозрением.
— «Меридиан-Трейд», — начала я, когда она дочитала. — Годовой контракт, сорок восемь миллионов, финальный расчёт собираем к концу недели. Вчера клиент пересчитал склады: стрейча пятнадцать тонн в месяц вместо тринадцати с половиной. Под такой объём мне нужна другая входная цена. И фиксация.
— Фиксация чего?
— Цены. На год.
Ирина Павловна сняла очки, протёрла и надела обратно. Видимо, надеялась, что сквозь чистые стёкла я буду выглядеть разумнее.
— Вася. Плёнка — это гранула. Гранула — это нефтехимия и курс. Завод сам не знает, почём будет брать сырьё через два месяца, а ты хочешь, чтобы он мне пообещал цену на двенадцать. Знаешь, что он мне на это ответит?
— Догадываюсь. Но я у завода не подарок прошу. Сто восемьдесят тонн в год в одни руки — за такой объём можно и подумать.
— Сто восемьдесят — это если твой клиент их выберет. А если он подпишет пятнадцать в месяц, а брать будет девять? Я под твои пятнадцать забронирую объём, получу цену, а в ноябре завод скажет: Ирина Павловна, вы недобрали, вот вам перерасчёт за весь период. И кто его оплатит? Твой отдел?
Она была права, и это, пиздецки, раздражало. Самое неудобное в Ирине Павловне то, что считает она почти всегда правильно. С человеком, который ошибается, спорить легко. С тем, кто прав, приходится договариваться.
— Хорошо, — согласилась я. — Год не прошу. Квартал. И гарантированную выборку я закладываю в договор с клиентом: не меньше двенадцати тонн в месяц. Недобрали — цена на следующий период пересчитывается. Это я беру на себя.
— Клиент на такое пойдёт?
— Клиент хочет стабильную цену. За стабильность платят обязательствами, это он поймёт. А не поймёт — объясню на пальцах.
— Объяснять ты умеешь, — признала она без всякого удовольствия. — Лапшин, что у нас сейчас по входной?
Лёша развернул ноутбук и заговорил. В своей плёнке он разбирается так, как я никогда не буду и не хочу: какой завод на каком сырье работает, у кого рулон честные два килограмма, а у кого втулка весит как грехи директора. По его раскладу выходило, что под пятнадцать тонн завод готов уступить три рубля с килограмма. Если возить не через наш склад, а полными машинами прямо на склады клиента — ещё рубль-полтора сверху: заводу так дешевле, и нам не надо дважды перегружать.
— Мне нужно шесть, — сообщила я.
— А мне нужен отпуск в сентябре. — Ирина Павловна пожала плечами. — Давай обменяемся разочарованиями.
— Ирина Павловна, я эту сделку беру или не беру на долях процента. Там в финале не мы одни.
— Вот и бери её на моих ценах, а не на своих фантазиях. Шесть тебе не даст никто. Четыре с половиной я попробую. С прямыми отгрузками на два больших склада и с твоими двенадцатью тоннами в договоре.
Она взяла трубку и набрала номер по памяти. Разговаривала Ирина Павловна с заводом совсем не так, как со мной: негромко, ласково и с долгими паузами, во время которых на том конце, судя по всему, кто-то начинал нервничать. Лёша слушал с выражением человека, который смотрит, как работает мастер. Я смотрела на калькулятор.
На третий месяц моей работы в НАМСОНе предыдущего начальника отдела снабжения уволили за откаты. Началось всё с того, что мне понадобилась нормальная цена на бумагу. Я тогда была обычным менеджером, и клиент у меня был соответствующий — сеть из четырёх аптек. До годового плана ему было далеко, но до моей премии — очень близко. Снабжение дало цену, с которой я могла разве что красиво проиграть. Я пошла к своему руководителю. Он обещал разобраться. Потом ещё раз обещал. На третий заход посоветовал учиться продавать, а не выпрашивать скидки. Хороший совет. Особенно если сам уже сидишь на окладе, с которого можно жить.
Я начала с названий на пачках: выписывала производителей, искала телефоны заводов, звонила в отделы продаж. Представлялась сотрудницей закупок НАМСОНа, называла объёмы, просила расчёт. Если один менеджер отмахивался, добиралась до другого. Мне присылали прайсы, я перезванивала и спрашивала, сколько будет стоить на самом деле. Сверяла марку бумаги, объём, НДС, доставку, отсрочку. Я уже понимала, что дешёвая бумага с самовывозом и предоплатой может очень быстро перестать быть дешёвой. Но даже на одинаковых условиях цифры расходились так, что наши закупщики либо торговались хуже меня, либо торговались за что-то другое.
Потом я добралась до поставщика, у которого мы уже брали эту бумагу. Один из менеджеров прислал расчёт. Я спросила, почему в нём дешевле, чем нам отгружают сейчас, хотя покупаем мы в десятки раз больше. Он обещал уточнить. Уточнил, видимо, удачно: через полчаса мне позвонил наш начальник снабжения и потребовал объяснить, какого хуя я лезу к его поставщикам. Следом пришло письмо, что расчёт ошибочный и пользоваться им нельзя. До этого мне три дня не могли ответить по цене. А тут все сразу нашли и время, и мой телефон.
Я собрала переписку, расчёты и пошла к коммерческому. Свой руководитель к тому моменту уже объяснил мне всё, что собирался. Дальше документы поднимала служба безопасности. Выяснилось, что поставщик возвращал нашему начальнику снабжения часть денег за завышенные закупки. Лично. Компания в этой договорённости участвовала только оплатой за товар.
Начальника уволили. В этот кабинет пришла Ирина Павловна, и на одной замене дело не закончилось. Остальных закупщиков убирали постепенно: проверяли старые закупки, находили откаты, освобождали стол. Из тех, кто работал здесь ещё до меня, остался только Паша Серов. По его закупкам всё сошлось. Все остальные нынешние пришли уже при Ирине Павловне. Я вообще-то собиралась продать бумагу четырём аптекам, но в снабжении меня запомнили по другой причине.
Ирина Павловна положила трубку и что-то быстро набрала на калькуляторе.
— Значит, так. Четыре пятьдесят с килограмма при отгрузках с завода напрямую на два склада, третий возим через нас. Цену держат квартал. Дальше — пересмотр, и, если курс уйдёт, они придут ко мне, а я приду к тебе. Выборка меньше двенадцати тонн два месяца подряд — условия слетают.
Я прикинула. Четыре с половиной рубля на пятнадцати тоннах — шестьдесят семь с половиной тысяч в месяц, восемьсот десять в год. На фоне сорока восьми миллионов выглядит скромно, если не знать, что именно из таких кусков потом и складывается цена, с которой выигрывают.
— Беру. А бумага?
— По бумаге фиксации до конца года не будет, даже не начинай. Барышева даст цену паллетной нормы до конца сентября, дальше — по факту. Комбинаты сами не знают, что с ними будет в октябре.
— До конца сентября мне хватит, чтобы подписать. Дальше буду разговаривать с клиентом.
— С тебя письмо, — продолжила она, не дав мне встать. — Прогноз выборки по месяцам, за твоей подписью. И пункт в договоре, без него я это наверх не понесу, потому что, если клиент недоберёт, спросят с меня, а не с тебя.
— Будет сегодня до вечера.
— И прекрати пугать Лапшина. Он после тебя полдня трясётся и не работает.
— Вообще-то работаю, — подал голос Лёша.
— Я его не пугаю. Я с ним вежливо разговариваю.
— Вася, ты и хамишь вежливо.
— Я не хамлю. Я сокращаю путь к истине.
— Вот и сокращай его через мой кабинет, а не через моих людей. Ты зашла поздороваться — у меня теперь пол-отдела до обеда будет вспоминать, что они подписывали в июне.
— Значит, есть что вспомнить.
— Василиса.
Полным именем она называет меня, когда разговор окончен. Я забрала разбивку, поблагодарила — искренне, она это знает и ненавидит — и вышла. В зале Паша всё ещё разговаривал по телефону. Судя по тому, что трубку он держал вверх ногами, звонок был очень срочный.
В аквариуме я сняла туфли и разложила добычу. Минус четыре пятьдесят на плёнке, квартал фиксации, прямые отгрузки на два склада, бумага по паллетной цене до конца сентября. Спецусловия у меня были. Теперь из них предстояло сделать самое скучное и самое важное: собрать цену, которую можно показать клиенту и за которую потом не будет стыдно перед собственной бухгалтерией. До конца недели оставалось четыре дня.
Для начала я отправила Ирине Павловне обещанный прогноз, юристам — условия по выборке, а Марине и Илье — новые цены. К половине двенадцатого обязательная программа была выполнена даже с опережением. Можно было заняться человеком, который уже год портил мне статистику.
Я открыла папку «Автотрейдинг». Транспортная компания, большой офис, несколько складов и очень приличный расход упаковки. Я занималась ими сама. По офисной части мы уже договорились: ассортимент согласован, цены приняты, образцы устроили. Осталось забрать склад. Плёнка, стреппинг-лента, скотч, перчатки — всё то, что покупают постоянно и в таких количествах, ради которых стоит год изображать приятного человека.
На складе сидела Евдокия Ильинична. У неё был ласковый голос и редкая способность отказать тебе так, будто это ты её подвела. «Васенька, ну что же вы опять прислали?» — спрашивала она про расчёт, в котором я ещё раз снизила цену. После этого хотелось извиниться и доплатить.
