Read the book: «Джули Чан мертва»

Name: Джули Чан мертва
Author: Лианн Чжан
ISBN: 978-5-17-184130-0

Лианн Чжан

Font::

Liann Zhang

JULIE CHAN IS DEAD

* * *

Посвящается интернет-блогерам начала 2010-х, которые меня воспитали.
Но в первую очередь – моей маме, которая меня вырастила.

Давайте сразу кое-что проясним: я не убивала свою сестру-близнеца.

1

Февраль

– Ты видео снимаешь?

– Что? – Я поднимаю взгляд на светловолосую девчонку по ту сторону прилавка, пробивая на кассе коробку гигантских тампонов. За ее спиной стоят еще трое удивительно похожих друг на друга экземпляров, скользящих по мне пристальными взглядами, не лишенными любопытства.

– Видео, – уточняет она, ничего не объясняя. – Тут где-то скрытая камера?

Ее подружки, в восторге от этой идеи, принимаются осматривать пыльные балки под потолком, водят ухоженными руками по обложкам дешевых таблоидов, словно между хлипкими страницами со скандалами про знаменитостей спрятана зеркалка. Одна указывает на дверь.

– Вижу! Там! – улыбается она и машет.

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза.

– Это камера наблюдения. И, пожалуйста, не трогайте журналы. Я не понимаю, о чем вы говорите.

Хотя на самом деле понимаю.

Прекрасно понимаю, о ком речь.

– Ты же Хлоя Ван Хейзен, да?

Ну вот. Приехали.

Хлоя Ван Хейзен.

– Я твоя фанатка! Смотрю тебя с десяти лет.

Я натянуто улыбаюсь, стиснув зубы.

– Я не Хлоя. Пакет нужен? Десять центов.

– Не-а. – Она вставляет карту в терминал. Черная карта AmEx. Ну конечно.

Эта девчонка с золотистыми локонами, богатыми родителями и безлимитной картой – целевая аудитория Хлои.

– Но ты же снимаешь видео, да? Ну а зачем еще тебе тут быть? Сейчас угадаю! Это челлендж «Работаю кассиром двадцать четыре часа»?

– О! – подхватывает другая. – Или «Новая работа каждую неделю»?

– Нет! Прошу прощения! – Я отрываю чек, вылезший из принтера, и сую бумажку ей в руку. – Спасибо за покупку в «Суперфудс». Хорошего вам супердня. До свидания!

Девушка отступает, ошарашенная моим резким тоном, и торопливо уходит со своей стрекочущей свитой, приглушенно пищащей, как комары:

– Вот она стерва!

– Это не она. Хлоя о-очень милая.

– О господи…

– Что?

– А если это ее сестра? Из того видео?

Вздох.

– О боже, точно!

– Как ее звали? Дженис?

– Джордан?

– Джейд?

– Джули! – кричу я.

Они вздрагивают и оборачиваются, широко распахнув глаза. Одна из них испуганно пищит. Первая девчонка роняет тампоны. Поднимает коробку и следом за подругами вылетает из магазина, будто спасаясь от бешеного животного.

– Кричать на покупателей запрещено, – напоминает Вера, кассирша на соседней линии. Ее золотой значок «Сотрудник месяца» бликует на свету. – Каждый должен уходить из «Суперфудс» с отличным настроением.

– Плевать.

У нее сам собой открывается рот, в глазах загорается искра желания прочитать мне лекцию о Десяти Заповедях Идеального Сотрудника «Суперфудс». К счастью, к ее кассе подходит покупатель, и она тут же разворачивается к нему.

– Добро пожаловать в «Суперфудс»! – щебечет она. – Надеюсь, у вас супердень!

Сдерживая зевок, я облокачиваюсь на прилавок и вижу, что через грязное квадратное окошко в двери кабинета на меня с прищуром смотрит менеджер. Под его настороженным взглядом я вытаскиваю коробку KitKat и перекладываю красные батончики, делая вид, что занята, пока мысленно возвращаюсь к этим девчонкам.

Может, я обошлась с ними слишком резко? Любая девушка и так живет все равно что в седьмом круге ада. А у одной из них еще и месячные. В таком состоянии не обрадуешься, если на тебя наорет двойник твоего интернет-кумира.

А вот я совершенно не в восторге от любого упоминания о моей сестре.

Стоит лишь прошептать ее имя, и меня словно переклинивает, я становлюсь немного… раздражительной. Совсем чуть-чуть. Капельку.

Хотя, если бы вы знали мою близняшку так, как знаю ее я, вы бы поразились моей сдержанности.

Открою вам неприятную правду, которую фанаты Хлои Ван Хейзен не хотят знать: она далеко не тот милый ангелочек, каким притворяется.

Мне хватило одного дня рядом с ней, чтобы это понять.

Мы встретились, когда нам было уже по двадцать одному году. Случилось короткое распиаренное воссоединение спустя целых семнадцать лет после того, как пьяный водитель раздавил наших родителей пикапом. Государство разлучило нас еще до того, как мы научились скорбеть: пара, которая ускоренно оформила удочерение Хлои, хотела только одного ребенка. Меня отправили к тете – скупой китаянке, вечно сыпавшей ругательствами на кантонском, которая хранила налоговые декларации в старых пакетах из-под чипсов, – а мою сестру удочерила обеспеченная белая семья в Нью-Йорке, дав ей фамилию Ван Хейзен. Наверняка она жила в таунхаусе с крыльцом, как в «Сексе в большом городе», разгуливала по закрытым частным школам в кашемировых клетчатых юбках и писала ручками с розовыми пушистыми помпонами, пока я делила двухъярусную кровать с двоюродным братом, который ради развлечения цеплял меня за бретельки лифчика.

Я знала о роскошной жизни Хлои, потому что на меня часто смотрели прищурившись, с проблеском узнавания в глазах.

– Слушай, ты похожа на Хлою Ван Хейзен, – говорили мне.

Влоги о ее роскошной жизни привлекли более миллиона подписчиков в «Инстаграме»¹ и шестьсот тысяч – на «Ютуб». Пока она отдыхала за счет спонсоров на островах – на Багамах и Бора-Бора – в одежде от The Row и Loewe, я пробивала купоны за кассой. Чем занимаюсь до сих пор. По ночам я часами рассматривала ее страницы, впитывая через экран совершенно другую жизнь. Мой палец иногда зависал над кнопкой «Отправить сообщение», и все же я листала дальше.

Потому что, отправив письмо, я рисковала создать между нами настоящую связь. А создать связь означало бы признать наши различия, закрепить тот факт, что я – человек, родившийся из той же утробы, из той же клетки, – потерпела поражение там, где она преуспела.

А потом, ни с того ни с сего, она снова появилась в моей жизни.

Я отрабатывала свою обычную утреннюю смену, пробивая бананы (код 4011) и пакет семян чиа для платиновой блондинки с орущим младенцем, вцепившимся ей в грудь, как вдруг к моей кассе подбежала съемочная группа. Одна камера была направлена на меня, другая – на вход.

Хлоя впорхнула через стеклянные раздвижные двери, как главная героиня фильма нулевых: ее невысокие каблучки отбивали ритм по винилу – «цок, цок, цок», на голове сидел нелепый розовый берет, а солнечные лучи создавали вокруг нее ангельский ореол.

– Джули? – она ахнула, словно не знала, что найдет меня здесь.

Увидеть Хлою вживую было все равно что смотреть в кривое зеркало через бьюти-фильтр. Ее шелковые волосы спадали на плечи мягкими волнами, а мои напоминали засохшее сено с секущимися концами. Ее кожа сияла после бесчисленных бесплатных косметических процедур, а я выглядела так, будто не спала три дня. И ее руки – мягкие, гибкие, без следа малейшей физической работы на заостренных, покрытых лаком ногтях. Тогда как я сгрызла свои ногти до мяса, но так и не избавилась от мучительных заусенцев.

– Сколько же мы не виделись! – Ее глаза наполнились слезами в тот самый момент, когда она обняла меня в меру накачанными руками, а камеры зависли рядом. – Я так скучала по тебе, Джули.

Я застыла в ее объятиях – было ощущение, что я попала в один из отделов парфюмерии, – не в силах пошевелиться от шока. В голове роились миллионы вопросов – как она меня нашла, зачем пришла, – но ни один не сорвался с приоткрытых губ: меня слишком оглушила толпа, собравшаяся поглазеть на воссоединение сестер.

Ответы я получила, когда посмотрела ее видео. Оказалось, Хлоя наняла частного детектива, чтобы найти меня, еще за несколько месяцев до этого дня. Он следил за мной из темного внедорожника, снимая, как я, ничего не подозревая, пялюсь в телефон по дороге на работу и обратно. Потом к этим кадрам добавили печальную бесплатную музыку, словно я какой-то вымирающий сумчатый зверек из документального фильма. За неделю до своего появления Хлоя связалась с моим менеджером и получила разрешение на съемку. Все сотрудники, работавшие в тот день, знали, что она придет, и с радостью подыгрывали.

После нашей драматической встречи менеджер отпустил меня раньше (не оплатив полный день!), чтобы я продолжила сниматься в видео сестры. На парковке Хлоя туго завязала мне глаза и усадила на пассажирское сиденье машины, напичканной камерами, чтобы сделать «сюрприз». Пока мы ехали, она рассказывала невидимой аудитории историю нашего детства: говорила о смерти родителей и нашей разлуке, вплетая в рассказ трогательные детали, которых я не помнила, но которые могли быть правдой. Время от времени она спрашивала тоненьким голоском: «Правда?», оставляя паузу ровно настолько длинную, чтобы я успела кивнуть, прежде чем продолжить свою бодрую прогулку в темпе вальса по дорожке воспоминаний. Через пятнадцать минут она высадила меня, вложила мне в ладонь ключ и сняла повязку. Прежде чем я успела осознать, что мы находимся на другом конце города, Хлоя указала на дом поодаль и завизжала:

– Это теперь твой дом!

– Ч-что? – Когда я пересматриваю это видео, мне всегда неловко от моего выражения лица. Такая уж получилась уродливая гримаса, особенно по сравнению с моей сияющей счастливой сестрой! Видок у меня был такой, словно у обкурившейся главной героини рекламного ролика «Против наркотиков».

– Учитывая нынешние расценки, я подумала, что, работая в продуктовом магазине, ты, наверное, живешь от зарплаты до зарплаты. Вот и решила купить тебе дом! – хихикнула она, взяв меня за влажную ладонь и увлекая за собой в сторону свежего, явно совсем недавно отремонтированного дома.

Я не могла в это поверить. Ни в то, что после стольких лет пальцы Хлои переплелись с моими, ни в то, что она купила мне дом.

Целый, черт возьми, дом.

На слабо освещенном крыльце, пропахшем свежей краской, мы снимали эпизод, в котором она говорила, как сильно по мне скучала. Речь у нее была сбивчивая, слова – приторные, слишком уж гладкие. Наверняка подготовилась заранее. И все же в тот миг, когда она прошептала: «Я так по тебе скучала, Джу-Джу», – я рассыпалась окончательно.

«Джу-Джу» по звучанию похоже на кантонское «поросеночек»: 猪猪. Да, знаю, знаю, звучит не очень, будто смеются над толстушкой. Но это было сказано ласково, клянусь. Это значило, что я маленькая, милая, что меня нужно баловать и обожать, как Макдалла – наивного розового поросеночка из гонконгских мультиков. Услышав это детское прозвище, сорвавшееся с глянцевых губ Хлои, я больше не могла сдерживать переполнявшие меня чувства, на волю вырвался поток горячих слез. Я с безграничной надеждой поверила в ее ложь: она скучала по мне, думала обо мне, любила меня, снова хотела стать моей сестрой. Я и не понимала, до какой степени одинока, как отчаянно тоскую по семье, пока не появилась Хлоя. Пока меня снова не назвали «поросеночком».

Она была мессией. Прекрасным ангелом, вытащившим меня из бездны.

Прямо-таки «Сотворение Адама», черт подери.

А потом кто-то из съемочной группы сказал:

– Снято.

Камеры выключили.

Хлоя отступила от меня.

Что-то мелькнуло в ее глазах: сияние исчезло, уступив место жуткой отстраненности.

– Пока, Джули.

И она ушла.

Сестра оставила мне обновленный дом – с ремонтом в духе «и так сойдет»: осыпающийся фундамент, кухонная техника закрашена, плесень, лезущая из сырых углов, – и видео на «Ютуб», вышедшее на следующей неделе: «Нашла давно потерянную сестру-близнеца и купила ей дом #ЭМОЦИОНАЛЬНО». За два дня ролик набрал десять миллионов просмотров. Люди восторгались щедростью Хлои: писали, что плакали, глядя на наше воссоединение, что мне невероятно повезло.

Но после выхода видео она ни разу мне не позвонила. Даже номер свой не дала.

Даже в «Инстаграме» на меня не подписалась.

Меня снова низвели до роли молчаливого наблюдателя, жалкой единицы в растущем числе ее подписчиков. Затерявшись в толпе ее фанатов, я смотрела, как она набирает первый миллион, потом второй, третий, а затем каким-то чудом взлетает до шести миллионов. Как заводит «ТикТок». Как общается со знаменитостями на #NYFW. Как официально представляет публике бойфренда – какого-то неопрятного белого парня в татуировках, готового чуть ли не запустить подкаст о правах мужчин. А вскоре – как выкладывает пост о расставании.

Когда кто-нибудь изредка спрашивал в комментариях: «А что случилось с твоей сестрой?», она отвечала: «Джули не хочет публичности. Мы должны уважать ее частную жизнь». И ей верили, потому что обожаемая Хлоя Ван Хейзен не может поступать плохо. Иногда мне страшно хотелось написать: «Эй! Послушайте! Она просто использовала меня для своего видео! И вообще-то она конченая чертова стерва!!!!» Но я уже видела, как после этого ее бешеные фанаты заваливают меня сообщениями, сочащимися ненавистью, с пеной у рта бросаясь защищать свою любимицу: «Она купила тебе дом, чего тебе еще надо? Ты просто дешевая, страшненькая копия. Всем на тебя плевать! Что, совсем отчаялась?»

Несмотря на взрывные просмотры – двадцать миллионов, как-никак, – обо мне быстро забыли. У меня было десять секунд славы, а потом всем стало плевать. Я – лишь копия, меркнущая на фоне своей сестры, сноска в истории ее великой жизни, забавный факт на фанатской вики-странице: а вы знали, что у Хлои есть сестра-близнец?

Через год молчания я смирилась, что она больше никогда мне не напишет, и заблокировала ее соцсети – жалкая попытка сохранить остатки рассудка. Но на реальность интернет-баррикаду не поставишь.

Чем выше взлетала моя сестра, тем чаще люди принимали меня за нее. Теперь и двух недель не проходит без мучительного напоминания о ее предательстве. Каждый раз, когда кто-то упоминает ее, меня затягивает в воронку раздражения, а по ночам, когда содрогается от порывов ветра мое подобие дома, мне порой слышится ее голос. «Джу-Джу», – стонут комнаты. Будто ее голос застрял эхом между стенами, скребется о дюжину слоев белой краски, отчаянно пытаясь выбраться наружу.

* * *

– Кричать на покупателей недопустимо, – говорит мне менеджер.

Похоже, Вера настучала. За его спиной висит ее фотография: улыбается со своим дурацким сертификатом «Сотрудник месяца» и купоном «Суперфудс» на пятьдесят долларов. Она купила сорок пять банок грибного супа для местной благотворительной акции. Ненавижу ее.

– Простите.

– И еще я вычту из твоей зарплаты жвачку, которую ты украла на этой неделе.

А я-то была уверена, что стойка стоит в слепой зоне. Вера и про это донесла?

Он подается вперед. Голос у него строгий и низкий, изо рта тянет салями из бутерброда, который он ел на обед.

– Ты уже десять лет являешься нашим работником, и именно поэтому я проявляю к тебе снисходительность. Но это не первое и не второе нарушение. Больше такого не допускай. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Я киваю, глядя на свои сухие кутикулы.

Он меня отпускает.

Домой идти не хочется, потому что я знаю: сегодня ночью голос Хлои снова просочится сквозь стены. Пакетик мармеладных мишек волшебным образом оказывается у меня в сумке. Мне же нужно утешение после такой взбучки.

Я как раз откусываю голову белому мишке со вкусом ананаса, когда мне звонят. Бросив взгляд на экран, я едва не давлюсь конфетой.

Под номером высвечивается: «Нью-Йорк».

Я знаю только одного человека оттуда.

Хлою.

2

– Алло?

Тяжелое, сбивчивое дыхание. Шорохи.

– Алло? – повторяю я. – Кто это?

Я не могу разобрать слов. Будто тот, кто звонит, прикрывает динамик влажным пальцем, а во рту у него пенится слюна. Я сильнее прижимаю телефон к уху и щурюсь, словно так лучше расслышу.

– Алло?

И тут я слышу ее. Мою сестру. Во всяком случае, мне так кажется. Разобрать трудно.

Кажется, она повторяет одно и то же слово: «Ошибка, ошибка, ошибка».

– Хлоя? Это ты? Какая ошибка?

Снова кашель и стоны.

Я выкручиваю громкость на максимум, включаю громкую связь.

– Ты меня слышишь? Что случилось?

– Джу-Джу… прости.

– Что? За что прости? Хлоя? Алло?

Связь обрывается.

Я сижу не дыша. Язык у меня сухой, тяжелый. Горло затянуло липкой пленкой мармелада.

Я перезваниваю ей. Длинные гудки. «Здравствуйте, вы позвонили Хлое! Оставьте голосовое сообщение или отправьте мне эсэмэску. Люблю вас!» Я машинально сбрасываю, не дожидаясь сигнала, сердце колотится. Не знаю, что сказать. Мысли путаются.

С тех пор как мы разговаривали, прошло три года, и теперь она вдруг звонит?

Зачем? Я даже не знала, что у нее есть мой номер. Я звоню снова. «Здравствуйте, вы позвонили Хлое! Оставь…» Я сбрасываю.

Оставить голосовое сообщение – значит признать, что она по-прежнему имеет надо мной власть, что мне небезразлична ее жизнь, когда должно быть все равно. Хлоя безжалостно бросила меня во второй раз, пообещав восстановить связь, а я, наивная, ей поверила. Я не могу позволить унизить себя дважды.

А что, если, не дай бог, это розыгрыш? «Притворяюсь умирающей в разговоре с давно потерянной близняшкой! #Смешно». Вроде бы пранки не ее стиль. Но она уже меняла направление контента: взять хотя бы тот дом. Может, теперь решила попробовать что-то новое? Неужели розыгрыши снова в моде?

Я засовываю телефон в карман и иду домой, запихивая в рот горсти мармеладных мишек, чтобы заглушить назойливые мысли.

* * *

Шепот Хлои преследует меня повсюду. «Джу-Джу», – говорит она, пока я соскребаю засохший соус от лазаньи с облезлого кухонного стола. «Ошибка», – слышу, когда лежу на полу в гостиной и смотрю на пыльные плинтусы, которые так никогда и не вымою. «Прости», – шепчет она в ванной, пока я мучаюсь от боли в животе: опять переела сладкого.

Она со мной, пока я принимаю душ, пока чищу зубы, пока сушу волосы феном.

Где бы я ни была, что бы ни делала, она не оставляет меня в покое.

В ту ночь я так и не заснула.

3

Меня до предела выматывает этот проклятый шепот, но на следующий день я все равно плетусь на смену в «Суперфудс» и стараюсь делать вид, что день идет как обычно.

– Пакет нужен?

– Как будете платить?

– Какой милый ребенок! – Уродливее детей в жизни не видела!

Мне паршиво, но тупая механическая работа хоть как-то занимает голову.

Днем наступает затишье. Где-то под потолком гудит Майкл Бубле с песенкой «Санта-Клаус уже в пути». Менеджер так и не сменил диск с декабря. Вера расписывает мне, как вчера глистогонила свою кошку.

В деталях. Мучительно подробно. Кажется, это ее фетиш.

Я облокачиваюсь на кассу и киваю в такт рассказу, будто мне жутко интересно.

Да, Вера, пожалуйста! Расскажи мне о кишечных паразитах своего питомца! Как познавательно!

И вот тогда, без всякого предупреждения, Хлоя возвращается – вторгается в мои мысли, цепляется за мои плечи и начинает шептать мне в уши хрипло, с клокотанием.

«Джу-Джу».

Чем старательнее я пытаюсь не обращать внимания, тем громче становится шепот.

«Ошибка. Ошибка. Ошибка».

А вдруг – пусть шанс и ничтожный – произошло что-то ужасное, и позвонила она только мне?

– Джули?

Я вздрагиваю.

– Ты какая-то совсем кислая сегодня, милая, – говорит Вера. – Похоже, заболеваешь.

Я провожу ладонью по лбу.

– Может, простуда. Я плохо спала.

– Вот-вот, у Пучи-Пу Старшего пару месяцев назад тоже была простуда. Хотя в это трудно поверить, ведь мало кто задумывается, что животные простужаются, совсем как люди…

Вера продолжает бубнить. Я не могу сосредоточиться на ее голосе – все внимание притягивает мое отражение в ее съехавших на нос очках. Жирные отпечатки на стеклах искажают мои черты, лицо расползается, и в конце концов я вижу уже не себя, а сестру. Ее резкий голос снова хлещет меня, как плеть, словно жук вгрызается мне в барабанную перепонку. «Джу-Джу». Она ко мне прицепилась. Не избавиться.

Смена тянется мучительно долго, а Хлоя не выходит у меня из головы.

В обед я снова ей звоню.

Она не отвечает.

Я не могу сосредоточиться. Даже забываю код для бананов.

Дома я звоню ей еще пять раз.

На шестой попытке наконец проглатываю гордость и оставляю голосовое сообщение.

– П-привет. Это Джули. Твоя сестра-близнец – ну, ты, наверное, и так знаешь. Эм… Я немного за тебя волнуюсь. Можешь мне перезвонить? Я тебе еще напишу.

Когда я отключаюсь, меня передергивает, и мой голос еще долго звучит у меня в голове.

Я пишу ей: «Привет, просто хочу проверить, все ли у тебя в порядке?» Жду, когда статус «доставлено» сменится на «прочитано». Но этого не происходит.

Я брожу по кухне, а тревога съедает меня изнутри.

В отчаянной попытке хоть как-то отвлечься я листаю «Инстаграм» и читаю злые комментарии под короткими видео. В ленте всплывает реклама платья. Именно такого, какое мне нравится: девчачьего, с бантиками и рюшами, но на мне оно наверняка выглядело бы уныло и нелепо. И все же я зачем-то перехожу на этот сомнительный сайт. Платье стоит пятьдесят пять долларов. По нему сразу видно, что заказ придет напрямую от поставщика, через три месяца мне на порог упадет нечто, ничуть не похожее на фото, – если вообще упадет, – но я все равно нажимаю «Купить в 4 платежа», жадно тянусь к этой мимолетной эйфории после импульсивной покупки. Подтверждение мигает во вкладке почты в тот самый момент, когда из банка приходит уведомление о погранично низкой сумме на счету. Меня мгновенно охватывает сожаление. Я открываю письмо в надежде отменить заказ. Ссылка на службу поддержки перекидывает меня на пустую веб-страницу.

Разозлившись, я снова проверяю свое сообщение Хлое. Оно так и не прочитано.

И тут меня внезапно накрывает волной жгучей злости. Как отвратительно, что я потратила деньги на платье, которое мне на самом деле не нужно. Отвратительно, что Хлоя перевернула мою жизнь одним-единственным звонком, парой невнятных слов. Отвратительно, что не могу перестать о ней думать, что у моей сестры такая власть надо мной. Но больше всего я ненавижу себя за то, что знаю: дай она мне хоть крошечный повод, раскрой объятия, и я приползла бы к ней на коленях и ела бы из ее рук.

Я вбиваю ее ник в «Инстаграме», открываю страницу и задерживаю палец над кнопкой «Разблокировать».

После нашего воссоединения я изо всех сил старалась держаться подальше от соцсетей Хлои. Ее фотографии и видео – наркотический портал в невероятную параллельную реальность. Когда я смотрю ее влоги и листаю ленту, наши жизни у меня в голове начинают смешиваться, и в какой-то момент зыбкая граница между нами стирается вовсе. Начинаю верить, что это я просыпаюсь на ее огромной королевской кровати, чищу зубы у ее раковины из итальянского мрамора, делаю десятишаговый косметический уход перед туалетным столиком с подсветкой, жарю на ее кухне шипящие яйца на фоне турецкой плитки. Когда вы выглядите одинаково, очень легко поддаться этим бредовым фантазиям. Иногда перед сном я позволяю им укорениться в сознании, настояться, чтобы ночью, во сне, они продолжались – ясные, живые, почти настоящие. Но, как и все хорошее, это длится недолго. Звон будильника неизбежно вырывает меня из блаженства, и, когда я открываю глаза и вижу потрескавшийся потолок и закрашенные светильники, реальность обрушивается на меня самым жестоким образом. Вот так простая разблокировка аккаунта снова становится напоминанием обо всем, чего у меня нет, и обо всем, в чем я потерпела неудачу.

Это замкнутый круг. Разрушительный и унылый, и все же я не могу себя остановить. Хлоя – мое мучение. Я ничего не могу поделать с тем, как во мне разрастается что-то темное. Я чувствую, как меня переполняет желчь. Лучше злиться и завидовать, чем жить пустой жизнью.

А на этот раз мне нужны ответы, чтобы утолить свое любопытство. У того, что произойдет дальше, есть оправдание.

Я нажимаю «Разблокировать» и обновляю ее страницу.

4

Последний пост Хлои – рекламное селфи. Она сидит на белом диване в халате и косметической маске, на глянцевых губах сияет улыбка. В руке бокал вина.

«Это вам знак поставить жизнь на паузу. Налейте бокал вина, возьмите хорошую маску для лица (мой выбор – освежающая огуречная маска-ампула для кожи @ KareKosmetics 24x, увлажняющая, с гиалуроновой кислотой) и включите свой новый любимый сериал. Мы все заслуживаем передышки. #заботаосебе #реклама #KarePartner».

Я закатываю глаза и прокручиваю вниз, к дате публикации.

Две недели назад.

Хм. Обычно Хлоя выкладывает посты три раза в неделю. Как минимум.

Я просматриваю и другие ее соцсети. За последние две недели ни одной публикации. И никакого объявления о перерыве тоже.

Судя по сотням комментариев, ее фанаты встревожены не меньше моего.

«Ты в порядке?»
«Куда ты пропала?»
«Ты умерла?»

Вчера у нее еще хватало сил позвонить мне.

Листать комментарии – все равно что спускаться по лестнице: каждая полная тревоги фраза – новая ступенька вниз, пока я не оказываюсь по шею в бассейне из беспокойства ее подписчиков. Не выдержав, я швыряю телефон на тумбочку, иду в душ и пытаюсь лечь пораньше.

Но уснуть не могу.

Меня тянет к Хлое, и тревога не отпускает. Что-то не так.

Я звоню ей еще пять раз.

Голосовая почта.

Может, попросить кого-то узнать, как она там? Кого? Ее друзей? Я никого из них лично не знаю. Можно позвонить в полицию и попросить проверить, все ли с ней в порядке. Но я понятия не имею, где она живет. Раньше, если мне нужно было с ней связаться, общение шло через риелтора.

И тут я вспоминаю о документах на дом. В тех бумагах ведь должен быть адрес Хлои: юридически дом мой ей и принадлежит. Судя по фону в ее видео, за последние пять лет она не переезжала.

Куда я засунула тот договор? Последний раз я его видела после того, как моя тетя попыталась подделать бумаги, переоформить дом на себя, чтобы незаконно сдавать его через Airbnb. Отступилась она только после того, как я соврала, что у Хлои есть юристы, которые оставят ее ни с чем.

После долгих поисков я в конце концов нахожу бумаги в ящике под духовкой, смятые между противнями и инструкциями к технике. Смахиваю с них пыль и крошки.

Вот он, на первой странице, напечатанный яркими черными буквами:

«Нью-Йорк».

Ее адрес передо мной, но я не могу заставить себя набрать «911». Пальцы парализует от ужаса.

Я вспоминаю, как однажды полицию вызвали ко мне.

Тот опыт я не хочу переживать снова. Никогда.

Когда мне было двенадцать, тетя открыла на мое имя банковский счет и велела копить, если я хочу обеспечить себе будущее. Тогда мне показалось, что она обо мне так заботится. Все школьные годы я откладывала почти каждый цент, заработанный в «Суперфудс». К одиннадцатому классу у меня накопилось больше пяти тысяч долларов. Не так уж много, но достаточно, чтобы съехать и начать строить свою жизнь.

Однако за неделю до моего семнадцатилетия от этих сбережений осталось пятьсот долларов. В банке мне объяснили, что, раз счет был открыт, когда я была несовершеннолетней, мой законный опекун имеет полный доступ к деньгам. Когда я потребовала объяснений у тети, она сказала: «Ты хоть знаешь, сколько стоит тебя растить? Кормить лишний рот?»

От ее слов в груди у меня словно образовалась черная дыра, поглотившая все остатки желания жить. Меня будто выпили досуха. Несколько дней после этого я пыталась понять, что со мной не так, старалась как-то объяснить свои неудачи: родители умерли, семьи нет, сестра далеко, отвратительная тетка, одиночество. Это было какое-то мысленное самобичевание. Признать существование проблемы бессмысленно, когда у тебя нет сил ее решить. А найти силы невозможно, когда даже мысль о собственном существовании ощущается как наказание.

А потом однажды вечером одноклассница написала мне, упрашивая закончить поскорее мою часть общего проекта. До сих пор не знаю, что на меня тогда нашло. Почему я ответила с такой беспощадной честностью. Может, пыталась оправдать свои прогулы или просто хотела внимания? Но то сообщение стало последней каплей. Она вызвала полицию, чтобы меня «проверили».

Ну, они и «проверили». К дому моей тети подъехала полицейская машина с включенной сиреной, сине-красные огни разорвали темноту ночи, а патрульные забарабанили в дверь так, будто я собиралась кого-то убить. Оба полицейских – мужчины – были экипированы словно на перестрелку: бронежилеты, дубинки, пистолеты в кобурах. У одного на подбородке размазался кроваво-красный кетчуп. Запах жирного фастфуда тяжелым комом оседал у меня в животе, пока я, ссутулившись, сидела на диване в гостиной и терпела шквал вопросов о моей безопасности и психическом состоянии. Под их взглядами я чувствовала себя ничтожеством, на которое жаль тратить воздух. А тетя улыбалась полицейским и предлагала им чай с выпечкой. Обманувшись ее улыбкой, я даже подумала, что она наконец-то мне сочувствует. Но стоило полиции уйти, как она подскочила ко мне и влепила пощечину.

«Как ты посмела поднять такую шумиху из ничего!»

После этого во мне остались лишь жгучий стыд и унижение, я чувствовала себя еще беспомощнее, чем прежде. Одна мысль о разговоре с полицией приводила меня в ужас. И спустя столько лет я все еще не могу заставить себя набрать «911».

Может, я просто ищу себе оправдания, но звонить в полицию все равно преждевременно. Нет смысла поднимать шум, если я до сих пор не знаю, что именно случилось с Хлоей. И вообще, правильно ли вмешиваться вот так. Давайте честно: а нормально ли влезать так в чужую жизнь?

Я сижу на грязном кухонном полу, грызу ногти и смотрю на ее нью-йоркский адрес. Я знаю: если буду и дальше игнорировать Хлою, ее голос никогда меня не оставит.

И, если уж быть честной до конца, я не могу отделаться от одной простой истины: я хочу ее увидеть – хотела еще до всего этого. Одного лишь ее образа на экране смартфона мне никогда не хватало.

Я покупаю билет на автобус до Нью-Йорка на следующий вечер.

5

На следующий день я всю смену изображаю приступы кашля. Менеджер велит мне завтра не выходить и отлежаться. По дороге я прихватываю из гастрономического отдела сэндвич – в счет потерянной зарплаты. Вернувшись домой, я бросаю в сумку все самое необходимое и отправляюсь на автовокзал.

Я захожу в салон последней, так что мне достается место у туалета.

Автобус трогается. От гула мотора дрожит все тело, от выхлопа закладывает нос, а в воздухе смешиваются запахи мочи и рвоты. Телефон пищит. Сообщения от менеджера:

«19:45: У нас на записи видно, как ты крадешь сэндвич».
«19:46: Я уже предупреждал тебя насчет такого поведения. Когда вернешься, нам нужно будет поговорить. Это неприемлемо».

Я перечитываю сообщения трижды, пытаясь вызвать в себе хоть каплю вины. Автобус выкатывается со станции и тяжело тащится по шоссе. Удалив сообщения менеджера, я захожу на Reddit и начинаю бездумно скроллить ленту. Глаза вяло скользят по тексту на экране.

Но мысли у меня заняты Хлоей, и сознание захлестывает потоком детских воспоминаний.

Я как-то читала статью о том, что наш мозг не способен по-настоящему удерживать воспоминания раннего детства. Что большая часть самых первых воспоминаний – это вымысел, который мозг выдает за истину, собирая фрагменты случайных событий. Тут – свечка на дне рождения, там – клочок травы, тут – бабушкина история и характерные щелчки ее зубных протезов… и оп-ля! Состряпанная память, совсем как настоящая.

С точки зрения логики, все сходится. Все, что я помню, скорее всего, является подделкой.

Но в глубине души, проживая эти воспоминания, закрывая глаза и прокручивая их перед своим внутренним взором, как пленку, ощущая атмосферу знакомых комнат, вдыхая теплый солоноватый воздух, я осознаю, что они настоящие.

Воспоминания о маме и папе. О семье. О доме.

Мама всегда носила платья. Обтягивающие в груди, свободные ниже бедер. Подол ниспадал до самых щиколоток, и я тянулась за мягкой тканью, чтобы привлечь ее внимание, водила пальцами по жесткой вышивке у подола. Там всегда была какая-нибудь птица – черношапочная гаичка, пурпурная ласточка, колибри, – вышитая вручную мерцающими нитями. Она всегда красила губы красной помадой, а в волосах у нее торчали розовые бигуди. Зубы у нее были неровные, пожелтевшие от чая. От папы пахло сигаретами, и он неизменно носил поло – либо белые, либо небесно-голубые, с безупречно выглаженным воротником. С ними – коричневые хаки и кожаный ремень. По дому он никогда не ходил в тапках, собирая пыль и волосы на свои вонючие белые носки, за что мама постоянно на него кричала. В доме пахло пропаренным рисом и костным бульоном. На плите всегда что-то кипело, на липких столешницах – мариновалось. И еще была Хлоя, моя близняшка, моя старшая сестра. Та, что на целых семь минут раньше появилась на свет, проложив мне дорогу, чтобы я могла родиться вслед за ней, жить в ее тени. С очаровательной улыбкой наготове она брала меня за влажную ладошку и вела туда, куда одна я бы ни за что не пошла.

Одно воспоминание горит особенно ярко.

Нам было три года, и мы остались дома одни, что, возможно, незаконно. Папа был на работе. Мама выбежала в магазин за маслом и соевым соусом. Обычно это занимало не больше десяти минут, а мы, хоть и были малышками, в свои три года уже могли о себе позаботиться. Наверное, потому что защищали друг друга.

Мы оказались в кладовке, загребая пухлыми ладошками рис. Меня завораживало происходящее, настоящее волшебство: твердые белые зернышки скользят между маленькими пальцами. Хруст, хруст, хруст. Вновь сжимаю кулак. Шероховатая пыль, остающаяся на моих крошечных овальных ногтях. В какой-то момент Хлоя вышла из комнаты, а я даже этого не заметила. Она просто исчезла.

К тому времени, как в замке щелкнул ключ, Хлои не было уже бог знает сколько. Я помню, как мама запаниковала, как стучали пластмассовые бигуди в ее волосах, пока она искала Хлою, как продукты рассыпались по полу. Я бегала за ней, искала, искала, искала, мои толстенькие влажные пальцы ног шлепали по гладкой кухонной плитке, по пыльным углам, по заляпанным коврам, а глаза все искали маленького человечка, похожего на меня как две капли воды. Мы заглянули в стиральную машину, в спальню, под столы, в шкаф, между диванных подушек. Хлои нигде не было.

Мама рыдала, крича на меня:

– Куда делась твоя сестра? Ты должна знать! Скажи сейчас же!

Говорят, у близнецов есть особая связь. Нечто вроде телепатии.

У нас с Хлоей ее не было. Мы выглядели одинаково, но всегда были разными. Хлоя ходила с улыбкой во весь рот, в волосах у нее вечно торчали сухие листья, потому что она любопытна от природы. А ее мысли и сердце оставались для меня полной загадкой. Я не знала, где Хлоя, куда она ушла. Мама этого не понимала – или не хотела понимать, – даже когда я мотала головой и плакала от бессилия.

В конце концов мы нашли ее. Она вылезла через окно и, почти голая, в одних трусиках, стояла по колено в грядке и выдергивала кусты томатов. Мама кинулась в сад, раскинув руки.

– Моя девочка, моя девочка, – плакала она.

Я стояла в дверях и смотрела на них. Помню, как мне было обидно. Плакала ведь я, а не Хлоя. Хлоя была счастлива, улыбалась своей широкой Хлоиной улыбкой, и смех перекатывался у нее в горле.

«Моя девочка, моя девочка».

Иногда мне казалось, что у мамы всегда был только один ребенок.

Потом я забралась в ванную и спряталась. Там меня приятно обволакивал теплый влажный воздух, не было окон. А значит, я была изолирована от внешнего мира. Ровный гул вентилятора, запахи хлорки и плесени – все это меня успокаивало. Я любила прятаться в шкафчике под раковиной, влезала между бутылками с чистящими средствами и рулонами туалетной бумаги, к влажной коже прилипал целлофан. Я сидела там, подтянув к груди острые коленки, и думала: «Интересно, мама испугается, когда заметит, что меня нет?»

Не испугалась.

Она даже не стала меня искать.

Нашла меня Хлоя. Она распахнула дверцы шкафчика, и внутрь пролился теплый свет из ванной. Когда она улыбнулась, мне показалось, что она меня видит – по-настоящему видит – и что хотя бы моя сестра – единственная на свете – обо мне заботится. Она сунула мне под нос тарелку со спелыми дольками манго. Под ногтями у нее еще темнела засохшая земля.

«Мама мне дала. Будешь со мной, Джу-Джу?»

Не дожидаясь ответа, она вытащила из шкафчика рулоны туалетной бумаги. Когда места стало достаточно для двоих, она проскользнула внутрь и закрыла дверцы. Мы сидели вместе в темноте и ели манго. Ее пухлая ножка касалась моей. И было так спокойно…

Вот такую Хлою я хочу помнить.

Ту Хлою, которая, я надеюсь, все еще живет где-то за маской из соцсетей.

Ту Хлою, которой я так отчаянно хотела стать.

Над головой гудит объявление:

– До прибытия тридцать минут.

За окном пасмурно, уже одиннадцатый час. Я вытираю запотевшее стекло, счищаю иней и всматриваюсь в холодную ночь. Полоса ярких огней города мигает на фоне темного беззвездного неба.

Через полчаса я буду в Нью-Йорке.

Через час – у ее двери.

Может быть, добравшись, я увижу ее в саду – живую, невредимую. Она будет копаться в земле и беззаботно улыбаться.

6

Хлоя живет на Манхэттене, в квартире с видом на Гудзон. Сада у нее точно нет.

Ледяной ветер хлещет по лицу, пока я стою, задрав голову, и завороженно разглядываю высотку. Как кружится голова! Как моя сестра, с которой мы спали на одной кровати и вместе плескались в ванной, может жить настолько другой жизнью?

В ее дом можно попасть только по электронному ключу, которого у меня нет. Кода от домофона у меня тоже нет. Уже поздно, никто не входит и не выходит. Я неловко топчусь у двери в своей мешковатой толстовке и куртке, рюкзак оттягивает плечи. Каждый выдох превращается в белое облачко. Я шмыгаю носом.

Где-то вдалеке что-то шуршит, копается в черных мусорных мешках и сплющенных картонных коробках у тротуара.

Показывается морда. Маленькие черные глазки. Крыса. Господи, какая же она огромная. Настоящий мутант размером с мою руку. Она смотрит на меня с почти человеческим безутешным выражением, а ее невозможно толстое брюхо трется о мостовую. Судя по размерам, эта тварь питается лучше меня, пожирая объедки, которые выбрасывают богатые нью-йоркцы, пока я перебиваюсь украденными в магазине сэндвичами. И, словно миру мало моих унижений, у меня урчит в животе, и крыса в испуге удирает.

Я тру лоб рукавом и устало вздыхаю. Что я вообще делаю? Невероятно. Я приехала в Нью-Йорк только затем, чтобы стоять у двери Хлои и завидовать крысе? С сестрой наверняка все в порядке. Может, просто случилась паническая атака, она машинально позвонила мне, а я напридумывала себе всякого. Если бы что-то действительно было не так, кто-нибудь из сотен друзей, раскиданных по сети, уже бы заметил это.

Да и приемные родители у нее заботливые, как в сказке: лето в Хэмптонсе, рождественские открытки, на которых они всей семьей фотографируются в одинаковых красных кашемировых кардиганах, телефонные звонки с обязательным «люблю тебя». Они бы удостоверились, что с Хлоей все в порядке.

Зачем я вообще приехала?

БАМ! БАМ! БАМ!

Я подпрыгиваю.

Резкий свет бьет в глаза. Сердце колотится, я вскидываю руки к лицу, заслоняясь от луча. Свет гаснет, и я осторожно смотрю в ту сторону сквозь пальцы.

Меня разглядывает мужчина. Он открывает дверь, внимательно разглядывает меня, в его глазах плещется подозрение. У него узкие усталые глаза. На нем безупречно белая рубашка и бордовый галстук. Над карманом поблескивает отполированный бронзовый бейдж: «Рамос. Охрана».

– Мисс Ван Хейзен, что вы тут мерзнете? Заходите.

Он принял меня за Хлою.

Не знаю, почему меня это удивляет. Мы близнецы, и нас постоянно путают.

– Спасибо. Я, э-э… забыла брелок.

Я натянуто смеюсь.

Он не улыбается в ответ – лишь уголок губ мягко опускается вниз, складываясь в сочувственную гримасу.

Я резко разворачиваюсь и направляюсь прямо к лифтам. Если он еще хоть секунду будет смотреть на меня этими обеспокоенными «папиными» глазами, точно поймет, что я не Хлоя.

Я уже собираюсь нажать кнопку, как он вдруг кричит:

– Подождите!

Я замираю на месте, сердце колотится о ребра.

– Вам пришли посылки. Распишетесь?

Я выдыхаю, стараясь успокоиться, и оборачиваюсь.

– Конечно.

Голос срывается, но охранник ничего не говорит. Я как можно непринужденнее подхожу к стойке.

Он протягивает мне две коробки.

– Опять подарки от брендов?

– Эм… возможно.

Я быстро расписываюсь какими-то каракулями, надеясь, что он не заметит.

– В последнее время моя дочка все спрашивает: «Папа, папа, когда Хлоя снова подарит мне что-нибудь?» Она вас любит больше, чем Санту! – Он от души смеется.

Хлоя отдает его дочери свои вещи? Вполне в ее духе. Она же «подарила» мне дом. Интересно, она и про это сняла видео? «Раздаю свои подарки от брендов детям, которым не так повезло в жизни #осознанность #благотворительность».

– Я вам скажу, как только появится что-то интересное.

Он прикладывает руку к груди.

– Вы ангел, мисс Ван Хейзен. Настоящий ангел. Надеюсь, сейчас вы чувствуете себя лучше.

Я натянуто улыбаюсь, беру посылки и спешу к лифтам, пока он не сказал еще чего-нибудь.

Он идет следом, почти рядом, тепло его тела чувствуется у меня за спиной. Почему он не оставит меня в покое? Он наклоняется и с улыбкой нажимает кнопку лифта.

Ох.

Я неловко посмеиваюсь, не привыкшая к такому вниманию. Надо ли дать ему чаевые?

Лифт звенит, и он придерживает для меня дверь.

– Спасибо, – бормочу я.

Он нажимает кнопку двадцать седьмого этажа и машет на прощанье.

– Спокойной ночи, мисс Ван Хейзен.

– И вам.

Двери закрываются, и он исчезает.

Лифт весь в золотых зеркалах и с такими же золотыми поручнями. Кроссовки утопают в мягком красном ковре. На табло сменяются цифры этажей. В ушах закладывает, пульс грохочет, все внутри сжимается.

7

Я стучу. Жду. Стучу снова.

Нет ответа.

Я прижимаюсь ухом к высокой деревянной двери.

– Хлоя?

Тишина.

Достаю телефон из заднего кармана, чтобы позвонить ей. Темный экран вспыхивает значком разряженной батареи.

– Черт.

Порывшись в сумке, я понимаю, что забыла зарядку. Просто прекрасно.

Чувствуя себя полной идиоткой, я без сил прислоняюсь к двери, опираясь тяжелыми коробками на ручку. Та вдруг поддается. Дверь распахивается.

Я падаю вперед, сильно ударившись бедром. Острая боль прошибает все тело. Шумно выдохнув, я сжимаю кулаки и с трудом поднимаюсь на ноги. Выплюнув пару ругательств, я кое-как беру себя в руки и смотрю на открывшийся вход в апартаменты.

Странно, что она оставила дверь незапертой. Хотя, может, и нет. В здании есть охрана. Здесь богачи живут свою роскошную жизнь. Она бы не стала беспокоиться, что к ней кто-то вломится. Как это только что сделала я.

Я поднимаю коробки и ставлю их у столика в прихожей.

– Хлоя?

Голос эхом разносится по квартире.

Я узнаю белые стены, диван, мерцающий городской пейзаж за окнами – все из ее видео. Однако видеть ее квартиру вживую странно. Будто попала на съемочную площадку. Кажется, что вот-вот появится камера и кто-нибудь скажет, что это обман. Попалась!

Квартира меньше, чем мне казалось. Деревянные полы, высокие окна, современное бездушное искусство. В вазе в виде бюста какого-то римского героя стоят розовые гвоздики. В фарфоровой миске для мелочей – ключи и кольцо с двумя синими камнями. Я беру его. Тяжелое – наверняка настоящее золото. Уже собираюсь положить обратно, но что-то меня останавливает. Может, холод металла на влажной ладони, а может, мысль о том, что эта вещица, вероятно, равнозначная по стоимости моей недельной зарплате, была для Хлои настолько незначительной, что она бросила ее рядом с ключами… Я не могу просто оставить его на месте.

Сжимая кольцо в кулаке, я прячу руку в карман худи и смотрю вглубь квартиры. В груди ноет зависть, не давая сделать шаг вперед. Я не могу не думать: а что, если бы первой родилась я? Если бы меня удочерили Ван Хейзены? Если бы это я стала известной? Если бы все это принадлежало мне? Красивая квартира, дорогие кольца, небрежно брошенные в миске…

– Я захожу.

Я прохожу внутрь и бросаю рюкзак на кухонную стойку.

– Это Джули, просто сообщаю, если ты здесь. Я беспокоилась после твоего звонка.

Проходя мимо выключателей, я зажигаю свет. Муха жужжит у самого уха.

В комнате давно не проветривали: воздух застоялся. Чувствуется слабый запах свечи Jo Malone справа от меня, но сквозь эту ароматическую пелену пробивается гниль. Пахнет пропавшими фруктами. Из кухни. Наверное, она забыла вынести мусор.

Я рыскаю по помещению, как ребенок, играющий в прятки. Заглядываю в спальню. В ванную. В гардероб – господи, под одежду выделена целая комната. Ряды дизайнерских сумок и обуви. Стеклянный столик для аксессуаров. Браслеты Cartier, Rolex, блестящие кольца и ожерелья. Есть даже что-то вроде холодильника – оказывается, это огромный отпариватель для одежды.

Не найдя Хлою, я возвращаюсь в гостиную. На мраморной столешнице – открытый флакон лекарства – «Элавил, 25 мг». Полупустой. На упаковке не написано, для чего он, только инструкция – принимать по одной таблетке перед сном – и предупреждение: «Держать подальше от детей». Наверное, что-то от тревожности – сейчас все инфлюенсеры жалуются на приступы тревоги. Я закручиваю крышку, чтобы таблетки не пылились.

И продолжаю осмотр. В какой-то момент я понимаю, что уже даже не ищу ее – просто изучаю квартиру, как потенциальный покупатель. Проверяю напор воды. Пробую индукционную плиту. Открываю холодильник – роскошный двойной Miele с диспенсером воды и льда. Внутри что-то странное: коробки с китайской едой, ряд банок La Croix с маракуйей и полупустые бутылки алкоголя. Ни одного свежего фрукта или хотя бы готового салата. А как же образ правильной девочки, пропагандирующей ЗОЖ?

Скорее всего, я просто завидую. Она живет в Нью-Йорке и может сбегать вниз в любую закусочную, если что-то нужно. Наверное, это даже экологично – не держать свежие продукты, чтобы они не портились.

Сделав глоток шардоне – жидкость обжигает горло, – я закрываю холодильник и иду к полке с продуктами. Цепляюсь за что-то носком кроссовок. Сердце ухает вниз, я теряю равновесие. В последний момент хватаюсь за оконную раму. Внизу – оживленные улицы, машины размером с лего. Перед глазами все плывет. Я выпрямляюсь, облегченно выдыхая.

Оборачиваюсь, чтобы посмотреть, обо что споткнулась.

И тогда я вижу ее.

Хлою.

8

Она лежит на полу за кухонным островом.

Кожа у нее синюшная, в пятнах, обвисшая, будто плохо держится на костях. Засохшая полоска слюны и какой-то дряни тянется из-под фиолетовых потрескавшихся губ по щеке и пятнами ложится на темный деревянный пол. Лицо и шея исчерчены красным, словно она царапала себя, пытаясь вскрыть кожу обломанными бирюзовыми ногтями. Волосы сбились в колтун, черные пряди упали на лицо. Глаза налиты кровью – стеклянные, пустые.

Я застываю. Ничего не чувствую. Ни биения сердца. Ни воздуха. Время полностью остановилось. Я даже не уверена, дышу ли. Хочу отвести взгляд, но не могу.

Мимо с жужжанием пролетает муха. И садится ей на кончик носа.

Меня словно выдергивают из оцепенения. Я сгибаюсь пополам, из меня будто выбивают дух. Из кишечника, из желудка к горлу подступает тошнота – едкая, обжигающая, влажная. Я бросаюсь в ванную, склоняюсь над унитазом, меня рвет, выворачивает наизнанку, пока из меня не начинают выходить одна только пена и желудочный сок. У меня нет сил даже смыть за собой. Я падаю навзничь, затылком укладываясь на мягкий коврик под ванной. Пот покрывает каждую клеточку кожи, каждую конечность. Меня трясет – мне одновременно и жарко, и холодно. Кончики пальцев на руках и ногах колет сотнями маленьких игл. Я не могу совладать с дыханием. Комната мигает, расплывается. Зрение то пропадает, то возвращается, по краям собираются темные пятна. Подо мной твердый пол, но кажется, будто земля ходит ходуном, швыряя меня из стороны в сторону. В какой-то момент я прижимаюсь к жесткой керамической стенке ванны, свернувшись, как младенец в утробе.

Я молюсь, чтобы дверь приоткрылась, чтобы Хлоя – каким-то чудом живая – вошла с тарелкой сочных кусочков манго в руке. Чтобы скользнула ко мне, убрала с лица мокрые от пота волосы, обняла, накормила, уверила, что все это просто дурацкая шутка. Что все в порядке.

Но дверь остается закрытой, и на меня обрушивается жестокая реальность.

Хлоя мертва.

Я несколько раз втягиваю кислый воздух, подтягиваю ноги, сажусь и пытаюсь собраться с мыслями.

Полиция. Да. На этот раз я должна вызвать полицию. Больше нет никаких оправданий.

Бояться нельзя. Это нужно Хлое.

Скользкими пальцами я хватаю телефон, включаю его. Батарея села. Черт.

Где-то у Хлои должна быть зарядка. Я подползаю к туалетному столику, начинаю искать. Ничего. Ну конечно. Кто будет держать зарядку в ванной?

Остается спальня. Но для этого нужно пройти через кухню. Снова увидеть… ее.

Мысли кружатся, образы мертвого тела Хлои жгут глаза.

Так. Перестань думать. Дыши. Дыши. Дыши!

Когда меня немного отпускает, я хватаюсь за раковину, чтобы подняться. Мокрые ладони скользят по гладкой поверхности. Медленно, опираясь о стену, я оставляю влажные отпечатки пальцев на узорчатых обоях. Плещу себе в лицо холодной водой. Поднимаю взгляд – на меня смотрят налитые кровью глаза Хлои, ее сухие, растрескавшиеся губы застыли в безмолвном крике, будто предупреждая меня о чем-то.

Я вскрикиваю и шарахаюсь от раковины.

Это всего лишь мое отражение. Я не включила свет, и кожа в полумраке казалась темной, синеватой. Какая нелепость – испугаться собственного лица. Напряжение чуть отпускает, вот и крошечная передышка.

Ладно. Соберись.

Я открываю дверь ванной и проскальзываю в спальню, не отрывая взгляда от стены и держась спиной к кухне. Нахожу провод на тумбочке, включаю телефон и ставлю заряжаться.

Установка автоматических обновлений: 0 %. Примерное время: 1 час 15 минут.

Я моргаю. Еще раз моргаю.

– Да вы издеваетесь! – Я вцепляюсь в волосы. – Вы, к чертям собачьим, серьезно?

Я утыкаюсь лицом в ее мягкую хлопковую подушку и кричу. Кричу, кричу и кричу, пока не кончаются силы.

Хочется плакать, но я не могу оставить Хлою там гнить. Надо немедленно связаться с властями. Если я найду ее телефон, смогу вызвать помощь с него.

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, – бормочу я себе под нос, обыскивая спальню, гостиную, надеясь, что телефон где угодно, только не с ней.

Безрезультатно.

Я отыскиваю взглядом кухню, и на глаза наворачиваются слезы.

Собрав всю волю в кулак, я делаю шаг к ней. Дышу ртом, не желая чувствовать запах разложения, зная, что меня опять вывернет. Смотрю только на гладкий белый потолок, на дорогие золотые бра, пока не подхожу туда, где лежит Хлоя, скрытая за кухонным островом.

Я приседаю рядом.

– Прости.

Ощупываю ее тело, ноги, карманы, поднимаюсь ладонью по подтянутому животу. Вот. Твердый пластик чехла. Телефон под ней. Я пытаюсь вытолкнуть его, но тело слишком тяжелое, телефон не достать.

Нужно ее перевернуть.

– Господи, пожалуйста. Пусть это закончится.

Я убежденная атеистка, но сейчас я готова молиться кому угодно.

– Прости, Хлоя. Помощь уже в пути.

Не знаю, зачем я говорю с ней так, будто она может меня услышать.

Собрав все силы, я толкаю ее в сторону. Она переворачивается, глухо падая на живот. Я хватаю устройство и бегу в ванную.

Сорок процентов заряда. Экран блокировки заливает поток уведомлений. Я со стоном смахиваю их, пытаясь вспомнить, как сделать экстренный вызов, и вдруг замечаю, что маленький замок вверху экрана уже открыт.

Мое лицо разблокировало телефон Хлои.

Может, Бог все-таки меня слышит.

Я провожу по экрану пальцем вверх, оставляя влажный след, и набираю «911».

Мне отвечают сразу:

– Служба 911, что у вас случилось?

– Моя сестра… она… кажется, она мертва.

– Мертва?

– Да. Нет. Мне не кажется. Она точно мертва. Уже день или два. Может, больше. Черт. Я не знаю. – Сердце колотится где-то в горле. – Просто, пожалуйста, пришлите кого-нибудь.

Она спрашивает адрес, и я называю его.

– Вы знаете причину смерти, мэм?

– Я-я не знаю. Я вошла в квартиру и нашла ее на полу.

Голос срывается. Из груди поднимаются рыдания.

– Я вас слышу. Я уже отправляю к вам бригаду. Вы можете отойти от тела? Выйти на свежий воздух?

– Д-да. Хорошо.

Я закрываю глаза и, пошатываясь, выхожу из ванной, опираясь на стены. Оказавшись за пределами квартиры, я сажусь на мягкий ковер в коридоре, у самой двери.

– Я снаружи.

– Спасательные службы скоро будут у вас. Держитесь. С вами все будет в порядке, если я прерву звонок, пока вы ждете? Или хотите остаться со мной на линии?

А что она будет делать? Ворковать надо мной, пока не приедет полиция? У нее, наверное, и без меня хватает работы.

Я качаю головой, хотя она этого не видит.

– Все нормально. Можете отключаться.

– Хорошо. Если у нас возникнут вопросы, мы перезвоним вам на этот номер. Пожалуйста, будьте осторожны.

Связь обрывается.

9

Я не собиралась копаться в ее телефоне. Честно.

Просто так получилось. Как естественный рефлекс. Мне даже неловко признавать, какая ужасная у меня зависимость от соцсетей. Мне тяжело существовать без экрана и мелькающих в ленте постов. Я не могу просто сидеть в тишине – мне нужен поток видео, чтобы заглушить лишние мысли. Социальные сети – величайший пожиратель времени, но в то же время это невыносимо притягательный способ сбежать от реальности.

Стоит только оторвать телефон от уха – яркое белое приложение звонков еще режет глаза, – как я перехожу на главный экран Хлои. Поток уведомлений не прекращается. Каждую секунду всплывает новый баннер. «Такой-то поставил лайк под твоим постом в Инстаграм». «Новые комментарии в ТикТок». «Кто-то отметил тебя на фото». Как Хлоя вообще выдерживает этот поток информации? У меня начинает болеть голова от переизбытка разного рода стимулов. Хотя, возможно, это потому, что я слишком привыкла к тишине. Когда я просыпаюсь, единственное, что меня беспокоит, – это будильник.

Я машинально открываю «ТикТок». Просто чтобы собраться с мыслями, отвлечься от образа Хлои. После пережитого, наверное, я могу рассчитывать на заслуженный отдых.

«ТикТок» – мой спасательный круг, потому что видео там подбираются алгоритмами (хотя и чересчур навязчивыми). В мою ленту попадают забавные истории или пранки, участники которых калечатся или издеваются друг над другом, короткие ролики, которые в обычной ситуации рассмешили бы меня. Но если «ТикТок» Хлои что-то и говорит о ней, так это то, что она скучная. Ее подборка состоит из видео, дублирующих ее собственный лайфстайл-контент. Иногда выскакивает какой-нибудь псевдотерапевт из «ТикТока», читающий лекции о том, как справляться с чувством вины, депрессией или какими-нибудь родительско-детскими комплексами привязанности. Хоть плачь от безысходности. Мне нужно разгрузить мозг, а не исцелить своего внутреннего ребенка.

Я переключаюсь на «Инстаграм». И первое, что вижу, – график с количеством новых подписчиков, комментариев и лайков. Хотя последний пост был две недели назад, цифры все равно упираются в сотню по всем показателям. Страшная картина. Столько людей, столько внимания – и никто не знает, что она мертва.

Может, это жестоко с моей стороны, но я не могу не подумать: что будет с деньгами, которые ей обещали за рекламу, теперь, когда она выбыла из игры? Ей просто не заплатят? Это же абсурд. Ее последний пост набрал – я открываю аналитику – больше трех миллионов просмотров. Даже если она мертва, бренд все равно должен выплатить деньги. Не то чтобы у мегакорпораций их мало.

Из чистого любопытства я захожу на страничку чатов. Столько синих галочек! Сообщения – от других инфлюенсеров, певцов, моделей, журналов до настоящих звезд.

Я открываю вкладку с запросами – она грузится несколько секунд.

Тысячи – и я не преувеличиваю, тысячи – сообщений от подписчиков, которые отчаянно пытаются привлечь внимание своего кумира, пишут, как любят ее, как она их вдохновляет. Несколько сотен – от мужчин, предлагающих посмотреть на их член и отправляющих фото в любом случае (к счастью, приложение их размывает). Есть даже угрозы смерти, расписанные с ужасающими подробностями (и к тому же странно изобретательные). Немало мелких инфлюенсеров, пытающихся пробиться к ней в личку. Сотни брендов, предлагающих сотрудничество.

Не удержавшись, я захожу в ее почту. Входящие – больше двух тысяч непрочитанных, в основном спам. Перехожу в боковое меню и нахожу второй аккаунт для отсортированной переписки. Всего пять непрочитанных. Остальное аккуратно разложено по папкам. Какой порядок.

Последнее письмо – от Kare Kosmetics, трехдневной давности. Тема: СЧЕТ за январь.

Ужасно хочется его открыть.

Что я и делаю.

«Привет, Хлоя!
Нам очень понравился твой последний пост и рилс. Спасибо, что подтвердила аналитику. Как всегда, впечатляющие охваты и универсальный подход. В соответствии с контрактом, выставленный счет оплачен в конце месяца. Подробности во вложении.
Будем рады продолжить сотрудничество в следующем месяце.
Не терпится увидеть, что ты придумаешь!»

Не успев опомниться, я открываю прикрепленный файл.

Глаза сразу цепляются за «ИТОГО». Я прикрываю рот рукой.

И увеличиваю картинку на экране. Мне не мерещится. Цифра настоящая.

За один инстаграм-рилс/кросс-пост в «ТикТоке» и два обычных поста за четыре недели Хлоя получила 45 000 долларов.

Сорок. Пять. Тысяч. Долларов.

Что. Это. Вообще. За. Хрень?

Я за год едва зарабатываю столько, а она – за пару постов о какой-то дурацкой маске для лица?

Как это вообще возможно?

Все внутри сводит от зависти. Меня так сильно выворачивает от этой несправедливости, что хочется что-нибудь сломать.

К черту ее личную жизнь. Она все равно мертва. Я листаю другие письма, открываю все вложения.

За несколько минут я просматриваю около двадцати счетов и не вижу ни одного платежа меньше десяти тысяч. За месяц Хлоя заработала больше ста тысяч долларов на рекламе. И это даже без учета ее Ютуб-канала, который наверняка приносит тысячи за каждое видео.

Неудивительно, что она купила мне тот дом на окраине, как будто это пустяк. Потому что для нее это действительно мелочь. Я как-то смотрела его стоимость: он продавался за 272 000 долларов. Столько она зарабатывает за пару-тройку месяцев. И кто знает, сколько еще она получила за десятки рекламных интеграций, добавленных в то часовое видео с хештегом #ЭМОЦИОНАЛЬНО.

Вообще-то… теперь я могу это выяснить.

Я захожу в ее Ютуб-аналитику, прокручиваю на три года назад и нажимаю «Общий доход». Пятьдесят семь тысяч. Ладно, не так много, как я думала, за двадцать миллионов просмотров. Стоп. Что за бред я несу? Ее доход от одного жалкого видео, в котором она выставила меня бедной родственницей, больше моей годовой зарплаты. И даже не поделилась со мной! Где справедливость?

Я вспоминаю, что в середине видео была реклама приложения Mansion-Scapes.

«С Mansion-Scapes вы можете построить собственный дом, как Джули, создать мебель по своему вкусу и приглашать гостей, решая увлекательные головоломки! Начните игру с тридцатью бесплатными Mansion Coins, используя код Chloe30. Спасибо Mansion-Scapes за помощь в создании этого видео».

Я ищу в ее почте «Mansion-Scapes». Нахожу счет трехлетней давности. Координатор по работе с инфлюенсерами рассыпается в похвалах, описывая успех публикации. Более двадцати тысяч человек скачали Mansion-Scapes и активировали ее код.

Сумма в счете ошеломляет – 125 000 долларов: 75 000 базовой оплаты и еще «скромные» 50 000 бонуса за достижение целевого числа скачиваний.

Я в шоке. И вынуждена отвести взгляд от экрана, чтобы переварить это.

Как можно зарабатывать такие деньги на одном видео? А после прочтения переписки, в которой Хлоя предлагала компаниям этот ролик, мне становится только хуже.

«В соответствии с приложенным анализом вкладки „В тренде“ на „Ютуб“, благотворительный контент привлекает широкую аудиторию, включая пользователей в возрасте от 8 до 20 лет, которые с наибольшей вероятностью скачивают игровые приложения. В этот раз я несколько отошла от обычного направления моего контента, однако уверена, что жизнь Джули, представителя нижних слоев среднего класса, окажется близкой более широкой аудитории и вызовет положительный отклик. Я была бы рада обсудить возможность увеличения моего вознаграждения с учетом личных вложений, которые потребуются для создания видео такого масштаба.
С уважением,
Хлоя В.».

Ну вот и она. Правда.

Я была всего лишь материалом для видео. Реквизитом для рекламы. Я ничего не значила. Просто пешка.

И я будто рассыпаюсь на части.

Я плачу – не из-за смерти Хлои. Я плачу из-за того, чего лишилась. Скорблю по той версии себя, которой могла бы стать.

Я вспоминаю, с какой благодарностью отнеслась к тому, что Хлоя меня нашла, как я заблуждалась, когда она всего лишь хотела меня использовать. Как она называла меня детским прозвищем – Джу-Джу, прекрасно зная, как это на меня подействует. Интересно, смеялась ли она про себя, когда произносила это, называя меня поросенком и глядя, как я расцветаю от благодарности? Я скорблю о том, как переживала за нее, когда она позвонила. Я потратила на нее столько времени и сил, которые уже никогда не верну. И ради чего? Чтобы узнать, что ей было все равно? И только? Что я была всего лишь жалким представителем низшего класса, которого она скормила своим зрителям? Что это вообще за извращенный поворот событий?

Во мне в каждой мышце тела копится чистая ненависть, горячая и ядовитая. Хочется ворваться в ее квартиру и разнести все до основания. Разрезать каждую дизайнерскую сумку, смыть всю ее косметику в этот абсурдный унитаз Toto с подогревом сиденья и биде. Она ничего этого не заслуживает – ни своих вещей и богатства, ни моего сочувствия и сострадания. Она отвратительная и гадкая, эгоистичная и нарциссичная по своей сути. Мне противно считать ее сестрой, мне даже претит иметь о ней теплые воспоминания.

Я рыдаю и кричу, громко, не сдерживаясь. В коридоре открываются двери. Соседи смотрят на меня с ужасом и тревогой. Мне все равно. Крик вырывается из самой груди, глухо, надрывно.

Чья-то рука хватает меня за плечо. Я вздрагиваю.

Это Рамос. За ним – полицейский и двое парамедиков с носилками.

С носилками, на которые скоро положат Хлою.

10

Меня трясет от икоты, глаза опухшие и мокрые. Я поворачиваюсь к любопытным соседям в шелковых халатах. Один из них держит телефон, направив камеру на меня.

– С вами все в порядке? – Рамос склоняет голову, нахмурившись.

– Д-да, – бормочу я, задыхаясь.

– Тело находится внутри? – спрашивает один из парамедиков.

Я киваю, грызя ногти.

Пока парамедики заходят с носилками, полицейская отводит меня в сторону. Хорошо, что это женщина, – с ней спокойнее. Я рассказываю правду. Ту ее часть, которую им нужно знать: я вошла в квартиру, увидела тело своей близняшки, позвонила.

Она делает записи в блокноте, время от времени бросая на меня странные взгляды. В ее глазах мелькает искра – острая, почти обвиняющая. Мне становится не по себе. Она думает, что я причастна к смерти Хлои? Сердце бьется раненой птицей, я сжимаю и разжимаю вспотевшие ладони в кармане худи, нащупывая кольцо Хлои.

– Вы знаете, как она умерла? – спрашивает сотрудница полиции.

Я пожимаю плечами. Слежу за движениями ее ручки. Она снова смотрит на меня. Мне хочется провалиться сквозь пол.

К нам подходит парамедик, показывая флакон с «Элавилом».

– Узнаете?

Я видела его на столешнице, поэтому киваю. Но зачем он спрашивает? Он думает, Хлоя выпила слишком много этого лекарства? У нее передозировка?

– Это ваши таблетки?

Мысль о возможной причине ее смерти так накрывает меня, что я киваю, ни о чем не думая. Когда я понимаю, что именно он спросил, уже поздно – он переходит к следующему вопросу.

– У вашей сестры были проблемы с употреблением различных веществ?

Хлоя и зависимость – это не укладывается у меня в голове. Она всегда показывала себя «правильной девочкой», пропагандировала имбирные шоты и сельдерейный сок, рассказывала, как «восстановить микробиом кишечника». Но соцсети – это ведь искусственная искренность, тщательно выстроенный образ для публики.

Я вспоминаю холодильник, бутылки алкоголя. Неужели? У нее были проблемы со спиртным или наркотиками?

Эта мысль бьет под дых. Я думала, у нее идеальная жизнь, а на самом деле мы обе были несчастны – просто по-разному.

– Не знаю, – говорю я. – Она хорошо умела все скрывать. У нее… ну… передозировка или что?

– Не могу сказать наверняка. Передозировка ТЦА встречается не так часто, – он встряхивает флакон. – Только если у нее было какое-то заболевание, повышающее риск судорог.

– Судорог?

Слово так резко и сильно обрушивается на меня, ребра будто стягивают корсетом.

– В дыхательных путях была пена. Это нетипично для передозировки ТЦА, если только не было судорог.

Я обнимаю себя, пытаясь унять дрожь. Вспоминаю ее звонок – хрипы, захлебывающийся звук.

– Вы не знаете, была ли у вашей сестры эпилепсия или проблемы с сердцем?

– Может быть. Я не знаю.

Голос Хлои вспарывает мне сознание. «Ошибка». Она случайно приняла слишком много таблеток? Или собиралась это сделать, но потом передумала? Если так, почему не позвонила в 911? Она сказала: «Прости». Я точно это слышала. За что она извинялась?

Парамедик, сотрудница полиции и Рамос – все смотрят на меня. Кто-то, видимо, задал вопрос, но я не услышала – запуталась в мыслях.

Я собираюсь извиниться, но парамедик говорит:

– Вижу, у вас шок. Дадим вам минутку прийти в себя. Вы знаете, где ее документы? Нам нужно составить отчет.

– Н-нав… наверное, в квартире.

– На столе был рюкзак. Ее вещи там?

Он говорит о моем рюкзаке.

О моих документах.

Мир на несколько секунд замирает, что-то застревает у меня в горле.

– Мисс Ван Хейзен? – Рамос машет рукой перед моими глазами, его голос отдается по коридору эхом.

Мисс Ван Хейзен.

В голову проскальзывает нелепая мысль.

Совершенно неправильная и в то же время такая соблазнительная, как ярко-красное устройство пожарной сигнализации, за ручку которого нестерпимо хочется дернуть.

Будто в замедленной съемке я поворачиваюсь в сторону ее квартиры – роскошные полы, безупречные диваны, дорогие украшения. Разве справедливо, чтобы жизнь Хлои просто исчезла? Превратилась в воспоминание, когда столько людей готовы убить за ее место?

Если я уйду отсюда сегодня как Джули, у меня не будет ничего. Гниющий дом. Тупиковая работа в «Суперфудс». Пустой банковский счет. Никакого будущего. Никаких друзей. Никакой семьи, кроме тети и кузена, которым я никогда не была нужна. У меня даже не будет сестры-стервы, на которую можно злиться.

У Хлои есть все. Было все. Я мечтала о такой жизни, как у нее, с ума сходила, наблюдая за ней в соцсетях. Все это слишком ценно, чтобы просто исчезнуть, раствориться в ничто. На ее месте я могла бы столько всего сделать. Намного больше, чем сделала она. Я могла бы взять все, что у нее было, и сделать мир лучше – отдать ее деньги нуждающимся, запускать благотворительные сборы, помогать людям. И не ради какого-то глупого видео.

Я ведь заслуживаю этого, правда? У Хлои было все, а у меня – ничего. Разве это не карма, которая прямо сейчас поворачивается ко мне светлой стороной? Возмещение за все мои страдания в виде новой роскошной жизни инфлюенсера? Я ведь этого не просила.

Мир просто вложил кусочки мозаики в мои ладони, соблазняя сложить их в цельную картину. Кто знает, может, последнее «прости» Хлои, ее последний подарок дорогой сестре – это ее жизнь.

Она бы хотела этого для меня. Ради семьи. Наверняка.

Да, абсолютно точно.

– Мисс Ван Хейзен? – снова говорит Рамос.

Это, по сути, его вина. Его слова все и решают.

В легких едва хватает воздуха. Когда я отвечаю, сердце колотится так, будто правда сейчас сама собой вырвется наружу… А я тем временем беззастенчиво лгу:

– Д-думаю, да. Она всегда держит кошелек в переднем кармане.

Сотрудница полиции не задает лишних вопросов. Заходит внутрь, возвращается с кошельком и просит подтвердить, ее ли это удостоверение.

– Джули Чан?

Я киваю. В шее что-то хрустит, словно каждый позвонок сгибается и ломается.

Она переводит взгляд с фотографии на удостоверении на меня. Понимает, что я лгу?

Я знаю, что обычно Хлоя выглядит более собранной, но по сравнению с трупом я, наверное, выгляжу нормально… правда?

Я прикусываю губу. Еще не поздно. Я могу все отыграть назад. Сказать, что запуталась, что я – Джули, а она – Хлоя. Я не обязана идти этим путем.

Я могу остановиться, пока все не вышло из-под контроля.

– А вы… – начинает сотрудница полиции.

Надо просто сказать правду. Сейчас. Пока она не поймала меня на лжи.

– Вы Хлоя Ван Хейзен, верно? Может, мне не стоит этого говорить, но, – она неловко усмехается, – я смотрю ваши видео еще с колледжа.

Я стискиваю зубы, удерживая на месте готовую отвиснуть челюсть. Вот почему она все время на меня поглядывала. Не из профессионального интереса. Она фанатка.

Ее глаза сияют так, словно она встретилась лицом к лицу со своим кумиром на автограф-сессии. Будто за стеной не лежит настоящий труп.

– Мне всегда было интересно, почему вы так скрываете свою сестру-близнеца, но теперь понимаю. Если бы моя сестра проходила через такое, я бы тоже не хотела, чтобы она была на виду.

– О, – только и могу выдавить я.

Она закрывает глаза и качает головой.

– Простите. Это было совершенно непрофессионально. Не знаю, что на меня нашло. Я просто… очень вам сочувствую.

Я не понимаю, как это вообще осмыслить. Что, черт возьми, происходит?

– Я знаю, что вы скорбите, но мне нужно составить протокол, чтобы все было оформлено как следует. Могу я задать вам еще несколько вопросов?

– Д-да, конечно.

Сердце бьется где-то в горле. Голос в глубине души кричит: «Скажи правду!» Но как я могу сообщить этой полицейской, что ее интернет-идол и есть тот самый труп на полу? Как признаться во лжи, не подставив себя?

Что, если она схватит наручники, арестует меня и утащит в участок за подмену личности?

Но эта женщина явно ко мне – то есть к Хлое – расположена. Она уже подсознательно готова верить человеку с лицом моей сестры. Может быть… может быть, я смогу обратить это в свою пользу, не превращая все вокруг в хаос.

– Похоже, ваша сестра находится здесь уже какое-то время, – говорит она. – Почему вы не позвонили раньше? Вас не было дома?

Я сглатываю. Что бы сказала Хлоя? Чем бы она занималась?

– Я… я решила отключиться, побыть наедине с собой.

Полицейская кивает.

– Да, я заметила.

По спине ручейками стекает пот.

– И я, эм… воспользовалась этим временем, чтобы уехать из города. Отдохнуть от… всего стресса. Поэтому сестра присматривала за домом.

Я не могу заставить себя произнести «Джули» вслух. Это кажется неправильным.

– Вы ездили в семейный дом в Хэмптонсе?

Черт. Эта полицейская – настоящая фанатка. Она, должно быть, смотрела все летние влоги Хлои. Она сама выстраивает мою легенду, даже не осознавая этого.

Я могу опереться на то, во что она уже верит.

Это не просто удача. Это чудо.

Я киваю.

Она делает пометку в блокноте.

– У вас есть подтверждение поездки, на случай если нам понадобится это проверить?

– Эм… – Черт… Думай. Думай. Думай! – Я взяла такси. Заплатила наличными. Не хотела, чтобы мое местоположение случайно утекло в сеть.

Она вздыхает.

– Понимаю. Вы бы удивились, узнав, как часто мы выезжаем на вызовы из-за фанатов, заявляющихся к знаменитостям домой, или из-за ложных вызовов спецназа на адреса стримеров. Сейчас полно этих… ненормальных безумцев. Сочувствую, что вам приходится с этим сталкиваться. Кто-нибудь может подтвердить, что вы были в Хэмптонсе?

– Н-нет. Я поехала туда, чтобы побыть в тишине, отдохнуть от всего в одиночестве.

От этого допроса меня начинает трясти. И следующие слова вырываются сами собой:

– Я под подозрением?

– Я просто выполняю свою работу. Большинство этих вопросов – стандартная процедура.

Она смотрит мне прямо в глаза.

– Если только нет признаков насильственной смерти.

У меня расширяются глаза.

– Насильственной смерти? Разве это не передозировка?

– Поскольку вы не знали о какой-либо зависимости или проблемах с наркотиками, нам, возможно, придется провести вскрытие, чтобы это подтвердить.

Черт. Вскрытие делать нельзя. А вдруг выяснится, что это на самом деле Хлоя? И что тогда будет со мной?

– Не хочу вас пугать, я не говорю, что здесь есть преступный умысел, – продолжает она. – Мы просто хотим убедиться…

– Я соврала!

– Простите?

– Я… – У меня перехватывает горло. Меня так накрывает, что я всхлипываю, заикаясь. – Я соврала. У нее действительно были проблемы с наркотиками.

Что я вообще несу? Что я делаю? Но остановиться уже не могу. Я отчаянно пытаюсь замести следы. Я не хочу попасть в неприятности.

– Я привыкла ее прикрывать и… соврала по привычке. Простите.

Слезы текут по щекам, капают с подбородка тяжелыми каплями. Я не понимаю, от чего именно – от горя из-за смерти сестры, от страха разоблачения или от вины за то, что я так стремительно шагаю по этому пути лжи. Наверное, от всего сразу. В этом приступе паники первая ложь словно что-то сломала внутри меня, сорвала шлюзы. Меня подхватило течением, и сейчас я уже не могу выбраться.

– В последнее время у нее были серьезные проблемы. Ее поймали на краже на работе, ее могут уволить, у нее нет ни поддержки, ни семьи. И однажды она сказала, что еще в школе к ней домой вызывали полицию, потому что она была склонна к суициду.

Полицейская записывает каждое слово. Я прерываюсь на сбивчивые всхлипы. Целая история одной проблемной девочки. Образец отклонения от нормы. И все это – правда. Может, поэтому слова так легко слетают с губ. Быстро, без раздумий. Может, я давно хотела выговориться, просто ждала, чтобы кто-то спросил. Чтобы кто-то выслушал.

– Я видела, что она потеряна, безнадежна, в глубокой депрессии, будто просто плывет по течению. Я думала, если дам ей где-то пожить, ей станет лучше. Но я не подумала… Забыла про свои лекарства, и теперь она мертва! – Я снова вскрикиваю. – Я так виновата! Что мне делать? Я все испортила! Я все, к чертям, испортила!

Я действительно отравляю всех своим существованием. Почему я все время вру? Что со мной не так?

Горло сжимается. Воздух с трудом проходит в легкие. Кончики пальцев покалывает. В глазах вспыхивают искры.

– Все в порядке, – сотрудница полиции кладет руку мне на спину. – Дышите. Не нужно больше ничего говорить. Все ясно.

Я всматриваюсь в ее лицо. Когда ловлю ее взгляд – влажный, полный сочувствия, – я понимаю, что мне все сошло с рук. Она приняла мои слова за правду, проглотила их без остатка.

Она верит мне.

Она верит, что я – Хлоя.

Кольцо, которое я все это время сжимала в кулаке, нагрелось от тепла моей ладони. Я надеваю его на указательный палец. Оно скользит легко, без сопротивления, будто всегда принадлежало мне.

– У вас есть кто-то, с кем вы можете остаться сегодня, чтобы не быть одной?

– Родители.

Слова выходят сами собой, без запинки. Будто душа Хлои вселилась в меня, потянула за мышцы лица, подействовала на голосовые связки.

Парамедики выходят с носилками. На них – Хлоя, тело накрыто, лица не видно. Ее уносят. Она исчезает за дверями лифта. Вот и все. Ее больше нет.

Полицейская остается, тихо говорит, что ей нужно переписать данные с удостоверения личности. Дата рождения, адрес, все остальное.

Она доводит историю Джули Чан до конца.

И кладет начало моей.

11

На ночь я снимаю номер в отеле.

Как в тумане, принимаю душ. Горячая вода бьет по голой коже, струи стекают по бедрам, пар поднимается вверх. Шампунь пахнет персиком и грушей Бартлетт. Запах пропитывает волосы и кожу, становится приторным, тошнотворно сладким, как переспелый фрукт. Почти гнилой. Как… тело Хлои.

Я резко сжимаю губы, задерживаю дыхание, но запах уже проник в нос, спустился в горло, начал обволакивать все изнутри, как густой сироп. Меня выворачивает, я в панике смываю шампунь. Из-за моих поспешных действий пена стекает по лбу и попадает под тонкую кожу века, в глаз, жжет, щиплет. Я брызгаю водой, тру раздраженную кожу. Но ничего не проходит. Ни жжение, ни запах.

Запах Хлои.

Хлоя. Хлоя. Хлоя.

Я вываливаюсь из душа, с пеной в волосах, заворачиваюсь в полотенце. Стою, дрожа, как мокрая собака, прокручивая в голове все свои ужасные слова, произнесенные за последние часы.

Моя сестра умерла, моей близняшки больше нет, и все же…

Я украла ее жизнь.

Заняла ее место.

Забрала все, что ей принадлежало.

Кольцо, которое я надела раньше, вдруг кажется слишком тугим, слишком горячим – напоминание о моем преступлении, обжигающее доказательство моей жестокости. Я срываю его с пальца и бросаю в сторону. Оно со звоном прыгает по плитке куда-то в сторону, куда именно – я не вижу.

Почему я решила, что мне это сойдет с рук? Обмануть не слишком сообразительную сотрудницу полиции – одно дело. Но обмануть весь мир? Люди, которые знают Хлою, обязательно меня разоблачат.

Ван Хейзены.

А если они поймут, что я не их дочь? Если обратятся в полицию? Меня посадят? В штате Нью-Йорк есть смертная казнь?

И Хлоя. Даже если она меня использовала, даже если ей было на меня наплевать, она все равно была моей сестрой. Родной кровью. Как я могла поступить так? Какой ужас. Какая глупость.

Что со мной, черт возьми, не так?

О боже. О боже. О боже.

Я забираюсь в кровать, мокрые волосы сохнут на белых простынях. Сворачиваюсь клубком, рыдаю – одна, до ужаса напуганная. Я молюсь, чтобы все это оказалось кошмаром. Чтобы я уснула, проснулась и все было как прежде. Хлоя жива, и я не скрываю ее смерть.

Не знаю, сколько я плачу, прежде чем проваливаюсь в сон, измотанная всем произошедшим.

* * *

Меня будит пронзительный звук уведомлений. Дзынь. Дзынь. Дзынь. Дзынь.

Звонок.

Мой – то есть Хлои – телефон соскальзывает с тумбочки и с глухим стуком падает на пол.

Я смотрю на экран. Кто-то пытается дозвониться до Хлои. Я натягиваю подушку на голову, пытаясь заглушить раздражитель. Один вызов обрывается – начинается следующий. И так без передышки.

А что, если Хлоя всегда отвечает этому человеку? Я должна ответить. Если нет, они поймут, что что-то не так.

Я резко выпрямляюсь, хватаю телефон, щурюсь от яркого экрана. 9:04 утра. Робкий луч света пробивается между плотными шторами, ложась белой полосой на стену.

Я игнорирую все уведомления из соцсетей и открываю сообщения. Все они – от некой Фионы. Она получала копии писем, которые Хлоя отправляла брендам. Похоже, Фиона – ее менеджер или ассистентка.

Я открываю переписку.

«7:08: Привет, Хлоя! Надеюсь, пилатес проходит отлично. Я знаю, ты просила не беспокоить тебя, пока ты отдыхаешь, если только это не что-то важное. Но это действительно требует твоего внимания».

Значит, Хлоя и правда взяла отпуск. Интересно, кто, черт возьми, ходит на пилатес в семь утра?

«7:09: Видео с тобой разлетается на том сабреддите, FauxMoi, где сплошные сплетни. Ты уже потеряла 10 тысяч подписчиков в «Инсте»!!! Но есть и хорошие новости: ты достаточно популярна, чтобы попасть на FauxMoi!!!!»

Я хмурюсь. Какое еще видео?

«7:35: Хлоя?»
«8:01: Видео набирает обороты. Его уже выложили в «ТикТок» и «Инсту». Я пыталась связаться с твоим соседом, чтобы он его удалил. Перезвони мне! Это срочно!!!»

«Соседом»? И тут до меня доходит.

Какой-то парень снимал меня, когда у меня была истерика, вчера, в коридоре.

На телефоне Хлои нет приложения Reddit, поэтому я захожу в App Store и скачиваю его. Система распознавания снова использует мое лицо для разблокировки, и это по-прежнему кажется мне диким.

Пока приложение загружается, я продолжаю читать переписку.

«8:55: Заехала к тебе, открыла запасным ключом, когда ты не ответила. Там, кстати, воняет ужасно. Я уже вызвала тебе клининг, можешь не благодарить. Позвонила в студию пилатеса – сказали, ты не пришла. С тобой все в порядке? Перезвони».

Раз у нее есть запасной ключ, они, должно быть, близки. Это плохо. А если она узнает правду?

«9:00: Это не смешно, Хлоя».
«9:00: Перезвони».
«9:00: Ты вообще жива?»
«9:04: Я только что говорила с администратором. Он сказал, что твоя близняшка умерла у тебя в квартире? ЧТО ЗА ХРЕНЬ? Я думала, ты с ней не общаешься, потому что она лузер. Какого черта она делала у тебя дома? Перезвони!!!»
«9:04: ЕСЛИ это правда, дай знать».
«9:04: Мы можем это использовать».
«9:05: Хлоя?»

Когда я дочитываю последнее сообщение, сердце колотится как бешеное.

Из горла вдруг вырывается смех. Именно смех – из всех возможных реакций. «Потому что она лузер». Я не удивлена. Сообщения Фионы лишь подтверждают: Хлое было на меня наплевать. Всегда.

Я захожу на Reddit и вхожу в свой аккаунт. Видео опубликовано на главной странице FauxMoi. На экране я, свернувшаяся в клубок на мягком ковре в коридоре.

«Хлоя Ван Хейзен устраивает истерику в Нью-Йорке».

Я сглатываю и нажимаю «Пуск». Сначала съемка идет издалека, потом камера медленно приближается. У меня припадок. Будто я под наркотиками. Да, я не забыла, как плакала и кричала, но совсем не помню, чтобы колотила кулаками по полу, билась головой о стену, металась, как ребенок. Видео длится пять минут, но я останавливаю его на тридцать восьмой секунде: мне становится стыдно. Перехожу к комментариям.

«Хлоя – довольно крупный инфлюенсер. Я еще в школе смотрела ее бьюти-уроки. Что с ней, черт возьми, случилось?»

В ответах:

«Чувство вседозволенности – тот еще наркотик».
«Разве она не строила образ правильной девочки?»
«А кто-то удивился? Только идиот поверит хоть одному слову этих блогеров. Они не что иное, как паразиты общества. Настоящие торговцы воздухом».
«Они ***».

Дыхание сбивается, становится прерывистым, рваным, пока я читаю и раскрываю каждую ветку злобных комментариев. В этом есть что-то затягивающее – видеть, что люди думают обо мне, читать каждое жестокое слово, каждую полную ненависти фразу. Я уже собираюсь ответить одному из пользователей, пальцы зудят от желания отомстить, все объяснить, когда снова звонит Фиона.

12

Я с тихим вскриком роняю телефон.

На экране вызова в полутемном гостиничном номере мигает имя помощницы Хлои.

Ответить?

Надо бы… Хотя бы чтобы прояснить ситуацию.

А если отвечу, и она поймет, что я не Хлоя?

Но ведь отсутствие реакции вызовет еще больше подозрений?

Я бросаюсь к телефону и принимаю вызов, прежде чем окончательно запутаться в собственных мыслях.

– А-алло?

– Какого черта? – Ее визгливый голос врезается прямо в ухо. Я вздрагиваю и убавляю громкость. – Ты чего так долго? Я же сказала, это срочно. Нам нужно сделать заявление. Это правда из-за того, что твоя близняшка, типа, умерла? Если да, надо выложить пост и все прояснить. Я уже накидала текст у себя в заметках.

Телефон пиликает: наверное, пришло сообщение.

Это хорошо. Фиона пока ничего не заподозрила.

– Алло? Земля вызывает Хлою!

– Д-да. Ага. Эм… я посмотрю, что ты прислала.

Пауза.

– Так… она умерла или нет? Твоя сестра.

У меня совсем сухо во рту, сердце колотится.

– Умерла.

Еще один человек, которому я солгала. Еще один гвоздь в крышку гроба Джули. Я нырнула на самую глубину, и пути назад нет. Либо выплыву, либо утону.

Она вздыхает.

– Мне жаль, Хлоя. Это реально ужас. Прям жесть, какой кошмар. Это правда ну капец как грустно.

Я не могу понять, искренне ли ей жаль.

– Наверное, пусть покоится с миром и все такое, но… Я, честно говоря, немного в шоке. Я думала, вы после того видео вообще не общаетесь. Что она делала у тебя в квартире?

Я сглатываю.

– Это долгая история.

Она молчит, ожидая продолжения.

Я стараюсь придумать что-то вразумительное. Стараюсь, чтобы голос звучал убедительно.

– М-мы какое-то время не поддерживали контакт. Но… ну, ты же знаешь, Джули всегда была прилипалой.

– Точно.

Ладно. Еще удар. Больно.

– Она пришла без предупреждения, – продолжаю я. – Думаю… не хотела оставаться одна в годовщину смерти родителей.

Они умерли ясным, жарким летним утром. Не в эту зимнюю стужу. Надеюсь, Фиона не знает таких деталей.

– Ты никогда не говорила, что сейчас годовщина смерти родителей.

Черт.

– Ну да. Просто… я стараюсь не зацикливаться.

Это правда. Говорят, со временем становится легче, но это не так. Меня преследует мысль о том, какой могла бы быть жизнь, если бы они были живы. Может, я бы не оказалась в этой дерьмовой ситуации и мы с Хлоей были бы близки… как настоящие сестры.

– Если все время об этом думать, не сможешь окончательно исцелиться. Это как ковырять старую рану.

– О! Да! Отличная фраза! – Слышен стук ее ногтей по экрану. – Я сейчас отправлю новый вариант заявления.

Телефон снова пиликает.

– Думаю, тебе понравится. Я туда добавила то, что ты сказала. И, ну, я понимаю, что бабушка – это не то же самое, что сестра или типа того, но, когда умерла моя бабуля, мне было, ну, реально очень-очень-очень грустно, и единственное, что помогло, – это погружение в работу. Типа, просто вкалывать весь день. – Она гнусаво смеется. – В общем… Можешь сказать пару слов насчет завтрашнего мероприятия?

– Мероприятия?

– Ну, запуск бренда Беллы Мари? Мы же подтвердили участие до того, как ты решила взять паузу, так что мы все еще в списке. Я понимаю, тебе нужно время, чтобы пережить это, но там будет, типа, куча людей, надо общаться. Но, конечно, никто не настаивает. Белла Мари все поймет.

Белла Мари. Не может быть… та самая Белла Мари?

Я включаю громкую связь и ищу ее в «Инстаграме». Ее ник, @bellamarie, появляется сразу, как только я ввожу «b», – мы подписаны друг на друга.

У Беллы Мари Мельнибург тридцать два миллиона подписчиков только в «Инстаграме». Я сразу ее узнаю. Бледная, почти прозрачная кожа, гибкое тело, светлые, почти белые волосы. Большие голубые глаза, пухлые губы, аккуратный нос и едва заметная щель между передними зубами. От одного ее вида у меня пересыхает в горле, в животе поднимается странное ощущение. Всплывают неловкие воспоминания, которые я загнала в самые отдаленные уголки своей памяти. В средней школе у меня было легкое помешательство на ее образе, когда она была безумно популярна на Tumblr. Она заполняла все «девичьи» ниши – от моды до расстройств пищевого поведения и путешествий. Невозможно было пролистать ленту больше десяти секунд, чтобы не наткнуться на ее болезненно худое тело. Кстати, я репостила каждую фотографию. В тринадцать лет Беллу Мари заметили на Уимблдоне. К окончанию средней школы она уже ходила по подиуму, демонстрируя новые коллекции Prada, Fendi, Dior, и появлялась на обложке Vogue, Allure и на каждой доске Pinterest у девочек-подростков. Но это только верхушка айсберга по имени Белла Мари. Она не просто модель и икона стиля. Она почти что королевская особа. Ее отец – русский олигарх, а мать – известная французская аристократка, гимнастка, ставшая моделью, а затем кинозвездой. После смерти мужа ее мать подсела на вещества и с тех пор переходит из клиники в клинику. Иногда это звучит как выдумка: идеальное пятно на безупречной репутации Беллы Мари, чтобы она казалась более реальной. Но одно ясно точно: Белла Мари богата. По-настоящему богата. Таких относят к олд-мани². Настолько богата, что может заплатить пятьдесят долларов за один банан, не моргнув и глазом. Она постоянно летает на частных самолетах в компании сменяющих друг друга блондинок-моделей или бойфрендов-спортсменов с накачанным прессом. Сегодня – Париж, завтра – Бали. И легкий румянец загара на переносице.

У нее есть все.

Я восхищалась ею. И хотела быть похожей на нее.

– Хл… я приглашена на мероприятие Беллы Мари?

– Эм… да. Все Белладонны идут.

– Белладонны? – Хочется расспросить подробнее, но я боюсь вызвать лишние подозрения. – Точно. Смерть сестры совсем выбила меня из колеи.

– Ох. Печально… Но как настрой? Справишься? Если нет, мне нужно связаться с ассистенткой Беллы Мари и предупредить ее.

Я размышляю. Это же Белла Мари. Школьница Джули с ума бы сошла. Да и взрослая Джули, если честно, тоже слегка одержима ею.

Идти на мероприятие сразу после смерти близняшки – ужасная идея. Там будут люди, которые знали Хлою. Люди, которые могут меня раскусить. Я войду в логово тигра, будучи лакомым кусочком для местных хищников.

Но… это же Белла Мари.

Я думаю о том, как бы повела себя Хлоя, если бы умерла я.

Она считала меня лузером. Паразитом.

Ей было бы все равно, если бы я… если только из моей жизни нельзя было бы сделать видео.

Она бы пошла.

– Я пойду, – говорю я.

– Отлично! Я на всякий случай отправлю приглашение еще раз. И, кстати, как умерла Джули?

– Передозировка.

– Логично.

Меня бесит, как она это сказала. «Логично». Я бросаю трубку, не дав ей сказать больше ни слова.

13

Фиона составила потрясающее обращение.

Интересно, это она написала ту речь, которую Хлоя произнесла передо мной в том видео? Неважно. Не буду в этом копаться. Хочу верить, что хоть какие-то слова Хлоя говорила искренне.

Я редактирую пару деталей (в основном про годовщину смерти родителей – не хочу, чтобы кто-то начал копаться и уличил меня во лжи) и выкладываю текст скриншотом из «Заметок».

Теперь всем известна правда. Джули Чан мертва. Хлоя Ван Хейзен скорбит.

И всем это нравится.

«Здравствуйте!
Я хочу обратить ваше внимание на ролик со мной, который сейчас активно вирусится в сети. Это видео было снято без моего разрешения и вырвано из контекста. Показано, как я стою у своей квартиры и плачу. Я искренне прошу прощения у всех, кого оно могло взволновать и хочу прояснить: я не принимаю наркотики. У меня был нервный срыв.
Я всегда верила в честность, даже когда речь идет о сложных ситуациях. Поэтому, с болью в сердце, я расскажу о том, что произошло. Моя сестра-близнец, которую вы могли видеть на моем Ютуб-канале, прошлой ночью умерла. Я нашла ее тело у себя в квартире, и это вызвало у меня паническую атаку.
Горе и боль от потери близкого человека – это рана, которая вряд ли когда-то заживет до конца. Потеря близнеца – тем более. С самого рождения я чувствовала связь с Джули. Связь, которую невозможно описать словами. Это связь душ. И, когда она умерла, часть меня ушла вместе с ней.
Мое горе было настолько сильным, что вылилось в срыв у дверей моей квартиры. Мне больно сознавать, что это видео было снято и опубликовано без моего согласия, но, как человек, выступающий за заботу о своем ментальном здоровье, я надеюсь, что это покажет вам, каким бывает порой настоящее горе.
Я верю, что не смогу исцелиться, если буду снова и снова возвращаться к старым ранам, поэтому я продолжаю жить, наполняя жизнь смыслом. Я хочу прожить ту жизнь, которую Джули хотела бы для меня, если бы была рядом.
И самое главное – берегите своих близких и говорите им, что любите их, пока не стало слишком поздно.
С любовью,
Хлоя».

14

Меня захлестывает волна любви.

За два часа пост собирает вдвое больше откликов, чем обычные публикации Хлои. Люди обожают трагедии. Даже какой-то дешевый развлекательный сайт уже написал об этом: «Хлоя Ван Хейзен о своем горе и почему нам это нравится».

Почти каждый комментарий – в мою поддержку. Хвалят мою искренность, мою «человечность». Другие инфлюенсеры пишут мне в личные сообщения, спрашивают, как поддержать меня в это трудное время. Каждый лайк, каждый добрый комментарий – как вспышка эйфории. Я бесконечно обновляю страницу, наблюдая, как растет активность под последней публикацией. В какой-то момент приходится отключить уведомления: их слишком много, телефон начинает тормозить.

Все идет даже лучше, чем я ожидала. Никто ни о чем не догадывается.

Найдя кольцо, которое я вчера бросила (в сантиметре от того места, откуда оно бы безвозвратно пропало, скатившись в слив!), я надеваю его обратно на палец, выписываюсь из отеля и оплачиваю номер кредиткой Хлои. Беру Uber до ее квартиры. У нее рейтинг 4,9. Я оставляю водителю двадцать пять процентов чаевых.

С громко колотящимся сердцем я останавливаюсь перед дверью квартиры. Я не могу заставить себя войти. Тело уже увезли, Фиона прислала уборщицу, но образ распухшего синего лица Хлои меня не отпускает.

Ее запах – сладковато-гнилой – словно снова наполняет легкие.

Я ставлю вещи, иду по коридору и стучу в соседнюю дверь. Открывает тот самый парень, в руках у него толстый мопс. Пес тяжело дышит, на плоской морде пузырится непонятная слизь, розовый язык свисает сбоку, слюна капает. Логично. Мой сосед – садист, который снимает и публикует страдания других людей, а также сторонник жестокого обращения с животными.

Когда он видит меня, в его глазах мелькает раскаяние.

– Удали видео, – говорю я.

Он приоткрывает рот, сглатывает.

– Прости. Я удалю.

– Сейчас же. При мне.

Он ставит собаку на пол. Та, переваливаясь с ноги на ногу, как крошечный бегемот, уходит в квартиру, короткий хвостик вяло виляет. Он достает телефон, удаляет видео и пост, очищает корзину.

– Я не знал, что твоя сестра умерла. Я думал, у тебя снова истерика. Это уже начинало действовать на нервы. Стены тут не такие уж и толстые.

Значит, у Хлои были регулярные срывы? Я утром погуглила ее препарат и узнала, что его часто назначают при депрессии. Может, ее поведение – побочный эффект от лекарства. А может, наоборот, эти истерики – симптом, который она пыталась лечить. Похоже, что Хлоя была куда несчастнее, чем все считали.

Как бы то ни было, его попытки оправдаться меня бесят.

– Снимать чужой нервный срыв и выкладывать его в интернет на посмешище – это отвратительно. Как бы ты себя чувствовал, если бы кто-то убил твою собаку и снял, как ты в истерике рыдаешь?

Он морщится, словно съел что-то кислое, и отступает.

– Вот именно, – выплевываю я. – Думаю, тебе было бы хреново.

Я делаю шаг вперед, подхожу к нему близко-близко. Мое дыхание горячо обдает его лицо.

– И, если я еще раз увижу, что ты меня снимаешь, будешь разговаривать с моими юристами.

Не знаю, есть ли у Хлои юристы, но нужный эффект достигнут. Парень испуганно пятится в глубину квартиры. Я ухмыляюсь, глядя на его перекошенное лицо, и ухожу к себе.

Внутри я прислоняюсь спиной к двери, адреналин волнами прокатывается по телу.

Ощущаю невероятный прилив сил. Могу пробежать марафон, не вспотев.

Неужели Хлоя так чувствовала себя постоянно? Или так чувствовала себя моя тетя, когда унижала меня? Это… потрясающе. Не понимаю, как я жила без этого раньше.

15

Уборщица поработала на славу. Пол вычищен до блеска, ни следа от Хлои. Даже свечу зажгли – Baies от Diptyque. На ней вращается маленькая золотая карусель, которая приходит в движение от тепла фитиля. Очень изысканно.

Я неторопливо осваиваюсь в новом пространстве. Выясняю, где Хлоя хранит специи, столовые приборы. Открываю шкаф, в который не заглядывала вчера, и нахожу ящик, полный лекарств, которые продают только по рецептам. От одного вида этих маленьких флаконов мне становится дурно. Насколько нужно быть разбитой внутри, чтобы врач прописал столько всего сразу? И в то же время я поражена. Интересно, какая у нее страховка, что она может позволить себе столько всего? Или она платит наличными? У нее есть деньги. Если бы у меня были все эти таблетки, поддержка врачей, возможность платить за помощь, могла бы я жить иначе? Осмысленнее?

В ванной косметика и средства ухода за кожей буквально вываливаются из огромных, от пола до потолка, шкафов. Все разделено на три секции. Внизу – нераспечатанные продукты. Посередине – спонсорские, многие тоже до сих пор не тронуты, несмотря на прошлые заявления, что они «спасли ее кожу». И совсем близко – полупустые флаконы дорогих брендов вроде Vintner's Daughter и La Prairie.

Я ложусь на ее кровать. Мягкий матрас обнимает тело, пуховые подушки подстраиваются под изгиб шеи.

Я примеряю ее одежду. Что-то подходит. Большая часть – нет. Я немного шире, с лишним жирком на животе и бедрах. Логично, учитывая, что я почти не двигаюсь, в то время как она в семь утра уже на пилатесе. К счастью, размер ноги у нас одинаковый. Я надеваю все до одной пары Jimmy Choo и Manolo Blahnik. Все кроссовки яркие, иногда встречаются редкие модели в стиле dad shoes. Даже ее поношенные Birkenstock. Отпечатки наших стоп на стельках настолько совпадают, что мне становится не по себе.

В тот момент, когда я надеваю золотой Rolex, раздается стук в дверь. Если это снова тот чертов сосед…

Я вздыхаю, открываю и вижу в коридоре невысокую филиппинку. Сначала я просто смотрю на нее, пытаясь понять, кто это, но потом замечаю огромную сумку, перекинутую через плечо, и чехол с одеждой в другой руке. Похоже, это уборщица, которую прислала Фиона, вернулась с одеждой из химчистки для Хлои. Я боюсь сказать первое слово. У меня никогда не было помощников по дому – скорее, я сама была этой помощницей. Уже не сосчитать, сколько раз я оттирала засохшую мочу своего кузена с обода унитаза, потому что он не мог оторваться от игры в телефоне, чтобы нормально прицелиться.

Уборщицы, вообще, должны смотреть на работодателя с таким явным презрением? Или она ждет оплаты? Чаевых? Господи, сколько вообще стоят такие услуги?

– Господи, – произносит она. – Выглядишь ужасно.

Вот это да.

– Ну? Ты меня впустишь или так и будем на пороге стоять?

Фиона. Этот гнусавый голос ни с кем не спутаешь. Почему-то я представляла ее худой белой девушкой, а не маленькой филиппинкой с характером. Теперь понятно, почему Фионы нет в контенте Хлои: она «не вписывается в образ».

Надо будет пройтись по всем, на кого подписана Хлоя, запомнить лица. И переписки перечитать тоже.

– Прости. Заходи.

Она заваливается внутрь.

– Ты заболела?

– Что?

– Голос странный.

– Правда?

Черт. Голос и манера – вот как вычисляют подделку, по крайней мере, так говорила моя тетя. Она могла зайти в дорогой магазин, одетая как бездомная, но, если держалась с надменностью элиты, могла вернуть украденную банку La Mer, наполненную дешевым кремом Nivea, без чека и уйти с двумя тысячами долларов. Это сработало пять раз, прежде чем La Mer изменила правила возврата покупок. Как ни отвратительно это признавать, возможно, придется взять у нее пару уроков. Смотреть больше видео Хлои, изучать ее интонации, ее манеру говорить и самое главное – привить себе ощущение собственного превосходства.

Но пока я сыграю на том, о чем Фиона знает. Я откашливаюсь.

– Похоже, я начинаю заболевать.

– Лишь бы не заразно. Я только что переболела мононуклеозом.

– Спасибо, что прислала уборщицу.

– В квартире, типа, буквально воняло трупом. Я бы сама откинулась, если бы еще секунду этим дышала. Ладно, я забрала наряд на завтра. Хочешь примерить? У меня еще есть время что-то подправить, если размер не подходит.

Она расстегивает чехол и показывает потрясающее платье из изумрудного шелка с вышивкой в стиле Ван Гога – по юбке растекается пруд с лилиями. Одним словом – дорогое. Такое надевают на красную дорожку.

Я киваю и уношу платье в спальню. Надеваю через голову. Оно легко проходит через бедра, лямки красиво ложатся на плечи. Оттенок драгоценного камня идеально подходит моей коже. Но, когда я пытаюсь застегнуть молнию, она поднимается всего на сантиметр и застревает. В талии великовато, а шелк совсем не тянется.

Фиона стучит в дверь.

– Ну как? Можно зайти?

– Нет!

– В смысле? Почему?

– Н-нет. Все нормально. Смотрится отлично. Просто идеально.

Я снимаю платье, откладываю его и надеваю свою одежду, прежде чем выйти. Улыбаюсь.

– Сколько оно стоит?

Возможно, придется его вернуть. К завтрашнему дню я точно не влезу в него, если только не случится чудо.

Она смотрит на меня как на идиотку. Будто я обязана это знать.

– Сестра умерла. Голова не работает, – я пытаюсь отшутиться, наливая себе воды.

Фиона вздыхает.

– Это кастом от Slate Stan. Скрученный вручную японский шелк из дикой шелковицы, вышивка ангорской шерстью. Цена – шестнадцать тысяч.

Я едва не давлюсь водой. Одно платье. Шестнадцать тысяч? Что, во имя всего святого на этой чертовой Земле, не так с этим миром?

– Но мы получили его бесплатно в обмен на пост в соцсетях на мероприятии Беллы Мари.

– И, эм, чисто гипотетически – а что, если я решу не надевать его завтра?

Она изумленно таращит глаза.

– Ну, – добавляю я, – если мне захочется другой вайб?

– Это платье сшито специально для тебя. Слейт не сможет его перепродать. Так что тебе придется заплатить. Но дело не в этом. – Она упирает руки в бедра и смотрит на меня в упор. – Ты что, не помнишь, через что нам пришлось пройти, чтобы он согласился принять твой заказ? Буквально месяцы уговоров! Это будет выглядеть отвратительно, если ты откажешься от своих слов. Слейт обожает вести себя как мудак и поливать грязью тех, с кем не поладил. Такой уж у него «аутентичный» бренд, – она закатывает глаза и показывает кавычки пальцами на слове «аутентичный». – Помнишь, как Джасмин Дэвис «отменили» после того, как Слейт прошелся по ней у себя в соцсетях? Она потеряла полмиллиона за неделю, и теперь ее спонсируют только какие-то странные дропшипперы³ с «Амазона». Вот почему все инфлюенсеры хотят с ним работать. Если он дает свое одобрение, это считается доказательством нашей «аутентичности».

Я и не знала, что выбор платья – такое серьезное дело. Что, черт возьми, не так с этими людьми? Мужчины, которых обвиняют в сексуальном насилии, не сталкиваются и с половиной такого давления.

– Но у меня умерла сестра. Он ведь поймет, правда?

– Может быть. Если ты не планируешь идти на мероприятие Беллы Мари. Но ты идешь, так что обязана надеть его платье. И ты точно не хочешь срывать мероприятие, потому что я только что подтвердила твое присутствие помощнице Беллы Мари. А в черный список Беллы Мари тебе точно не нужно.

Почему все так невыносимо сложно?

– Я приду. – Я стараюсь не выдать свое паническое состояние. Я не могу позволить какому-то платью меня погубить, когда у меня даже не было возможности толком пожить жизнью Хлои. – Я просто спросила… из любопытства.

Она медленно кивает.

– Ну, как скажешь. Кстати, у нас еще встреча с…

– Можешь все перенести? Хотя знаешь что… возьми выходной до вечера, – я буквально выталкиваю ее из апартаментов. – Оплачиваемый, конечно. Мне просто нужно немного побыть одной.

– Но это же с Джессикой Питерс…

Я захлопываю дверь у нее перед носом и бегу в спальню, уставившись на изумрудное шелковое платье.

Моя близняшка умерла, а я украла ее жизнь – что, возможно, является уголовным преступлением, – и при этом моей главной заботой сейчас оказывается необходимость влезть в платье.

16

У меня всего четыре часа до мероприятия Беллы Мари.

Глэм-команда должна приехать через тридцать минут, а я сижу на унитазе, борясь за жизнь уже несколько часов подряд. Без шуток.

Вчера вечером я нашла пылящиеся в кладовке диетические чаи Хлои. Она делала для них рекламные посты, но перестала, когда люди начали жаловаться, что она рекламирует средства для расстройства пищевого поведения.

Я заварила шесть пакетиков. Да. Именно шесть.

Знаю, знаю – ужасное решение. Я, скорее всего, убиваю полезные бактерии в кишечнике и ослабляю работу внутренних органов. Но я в отчаянии, ясно? Да что в этом такого ужасного? Это же просто слабительное.

Ладно.

Это, к чертям, просто жуть жуткая.

Я сижу на унитазе так долго, что, кажется, «Тото» уже навсегда отпечатался на моих ягодицах. Я обезвожена, вся в поту от сильных спазмов в животе, и все внутри горит огнем. Похоже, я сейчас заработаю геморрой. А может, и два.

Но ничего. Когда у меня на мгновение наступило облегчение, я взвесилась. Минус целых два с половиной килограмма! Наверняка это просто вода, которую я потом наберу обратно, но хорошо видно, как уходит вздутие в животе. И пока я ждала, когда же чай подействует, то нашла несколько комплектов утягивающего белья размера XXXS. Если надеть их слоями, научиться не дышать и прошептать пару молитв, возможно, я все-таки влезу в это платье.

Кто-то стучит в дверь.

Наверное, Фиона. Я смываю за собой, мою руки, щедро пшикаю все вокруг спреем с иланг-илангом и, пошатываясь, выхожу из ванной. Голова кружится. Я почти сутки ничего не ела.

Открываю дверь.

Фиона окидывает меня странным взглядом. За ее спиной визажист и парикмахер. Она поджимает губы и кивает.

– Постройнела. Хорошо. Я переживала, потому что вчера ты выглядела ужасно. Скорбь тебе не к лицу.

Она не церемонится.

Я смутно узнаю визажиста и парикмахера, поскольку раньше сталкерила Хлою и ее окружение в соцсетях. Но я все равно прячусь в спальне и лезу в «Инстаграм», чтобы освежить в памяти их имена. Визажист – Фернанда. Парикмахер – Ким.

Я возвращаюсь в гостиную и пытаюсь вспомнить, как вообще вести разговор, пока они раскладываются, а у меня крутит живот. Сажусь в кресло для макияжа и слушаю, как Фиона перечисляет, кто будет на мероприятии, – с кем мне стоит фотографироваться, кого лучше избегать, потому что их вот-вот «отменят» или потому что они (якобы) склоняют к чему-то несовершеннолетних фанатов. Тем временем Фернанда лупит меня спонжем, а Ким тянет спутанные пряди. Кажется, от боли я выдрала себе чуть ли не половину волос, пока сидела в туалете.

– О, и обязательно представься Айле Харрис.

– Айле Харрис?

Фиона показывает мне свой iPad. @iloveisla, 312 тысяч подписчиков. В био написано:

«Контент-креатор, мама-одиночка двух сильных черных девочек. Римлянам 3:23».

Я пролистываю ее ленту. Несколько рилсов с макияжем. Пара дерзких журнальных съемок. Живые фотографии с семьей. Лица детей она закрыла эмодзи, чтобы защитить от чужих взглядов.

– И что в ней такого особенного?

– Я разговаривала с другими ассистентками, и мы все уверены, что она станет новой Белладонной.

Сидя в туалете, я успела почитать про Белладонн. Насколько я поняла, у Беллы Мари есть привычка брать под крыло мелких инфлюенсеров. И у тех, кто попадает на ее орбиту, неизменно происходит взрыв популярности. Таких инфлюенсеров называют Белладоннами, потому что некоторые хейтеры считают эту группу токсичной, каким и является само растение. Они продвигают капитализм, избыточное потребление, культ внешности, нереалистичные стандарты красоты, продаются крупным брендам, в целом оторваны от реальности и так далее.

Этот термин в основном используется на токсичных форумах, где собираются сплетники, и пока не получил широкого распространения среди обычной публики. Похоже, Фиона узнала это слово и теперь постоянно использует.

Из любопытства я решила выяснить, когда Хлоя познакомилась с Беллой Мари.

Пять лет назад у моей сестры было 300 тысяч подписчиков на «Ютубе» и 71 тысяча – в «Инстаграме».

Через год после того, как ее якобы приняли в Белладонны, ее аудитория удвоилась. С тех пор ее соцсети показывали стремительный рост. Из неловкой, старающейся изо всех сил ютуберши Хлоя превратилась в настоящего инфлюенсера высшей лиги.

– Но почему Айла? – спрашиваю я.

Фиона складывает губы и брови так, будто хочет сказать: «Ну очевидно же».

– Эммелин?

Имя Эммелин мне знакомо по поискам в сети. @em94. Одиннадцать миллионов подписчиков в «Инстаграме» и пять миллионов в «ТикТоке». Она двоюродная сестра Беллы Мари, такая же светловолосая и худая, но вместо пронзительно голубых глаз у нее карие. Земные, а не небесные. Ее ниша – путешествия и мода. У нее есть подкаст, где она жалуется на свою роскошную жизнь, философствуя о якобы «озарениях» – выводах, к которым обычные люди приходят еще в подростковом возрасте. Я бы описала ее контент так: «я богатая и несчастная, но при этом красивая такой будто бы достижимой красотой, так что подписывайтесь, вы, простолюдины!» Она ведет отдельный аккаунт для своей собаки – Мэдлин, белого йоркширского терьера, который, судя по фото, с радостью вцепится вам в щиколотку просто ради удовольствия. У этой собаки двести тысяч подписчиков.

Недавно пользователи сети откопали ее старые расистские твиты, где она сравнивала меньшинства с животными и жаловалась на наплыв мигрантов. Я бы не сказала, что они ужасающие, – я вообще никого не критикую, – но читать их было очень неприятно. Позже она извинилась в видео, заливаясь слезами: «Это было восемь лет назад. Я была подростком. Я изменилась и продолжаю морально расти. Я ежедневно окружаю себя сильными людьми разных рас и во всем их поддерживаю. Я искренне сожалею о причиненной вам боли». Поклонники простили ее довольно быстро – вероятно, потому, что она невероятно красива, когда плачет. «Она молода, – писали в комментариях. – Это было восемь лет назад! Люди меняются!»

– Тебе стоит подружиться с Айлой, – говорит Фиона, – учитывая, что вы с ней единственные цветные в этой компании.

Я киваю, чем раздражаю Фернанду, которая в этот момент рисует мне стрелки. Я беззвучно прошу прощения.

Зависая на сабреддите /r/chloevansnark⁴, я узнала, что Хлою иногда критикуют за то, что она общается только с белыми. «Хлоя Ван Хейзен – типичный случай внутреннего расизма, – написал один из комментаторов. – Я ни разу не видела ее рядом ни с одним азиатом, хотя она живет в самом многонациональном городе на планете! Не говоря уже о том, что она встречается только с белыми мужчинами. Она буквально напрашивается, чтобы ее тело колонизировали. Наверное, жалеет, что не родилась белой».

Но эти упреки адресованы только Хлое. Никто не жалуется, когда Белла Мари выкладывает фото со своими подругами со скандинавской внешностью. Как будто к Хлое относятся строже, потому что она – представитель меньшинства и «должна быть одной из нас». Эти комментаторы – полные идиоты. Даже если биологически она азиатка, выросла она в белой семье. Ван Хейзены наверняка из тех, кто любит рассказывать, что их далекие предки приплыли на «Мэйфлауэре», демонстрируя тем самым якобы внушительную родословную, при этом лениво развалившись в поместьях, доставшихся им по наследству. С таким воспитанием неудивительно, что Хлоя вращалась исключительно среди белых.

И все же меня поражает, что Хлоя никогда не давала отпор этим комментаторам. Фиона – цветная, разве этого недостаточно? И наверняка у нее есть и другие друзья не из белых. По крайней мере, я надеюсь на это.

Я понимаю, что лазить по хейтерскому сабреддиту про Хлою не совсем правильно. Но остановиться невозможно. Каждый скролл, каждый злой пост выстраивают во мне башню болезненного любопытства, и каждый такой кирпичик лишь убеждает меня, что я была права, заняв место Хлои.

Эта кроличья нора затянула меня и выплюнула, заполонив сознание самыми безумными теориями заговора.

Например, о том, что Ван Хейзены усыновили Хлою только потому, что однажды сказали что-то расистское на пресс-конференции своей компании по зеленой энергетике. Что-то о том, что произведенные в США солнечные панели превосходят дешевые изделия, сделанные на Востоке. Эта оговорка обернулась для них кошмаром: китайские инвесторы отказались от дальнейшего участия в проекте. Учитывая, сколько средств Китай вкладывает в возобновляемую энергетику, они быстро поняли масштаб своей ошибки. Но, каковы бы ни были их политические взгляды, кто угодно уступит общественному мнению, когда из рук начинают утекать деньги. В итоге, стремясь доказать, что они вовсе не расисты, Ван Хейзены усыновили китаянку. Безумие, понимаю. Скорее всего, чистая выдумка: асоциальные фанатики всегда сочиняют унизительные истории.

Хотя, если судить по тому, что я вижу, у Хлои, похоже, и правда были не лучшие отношения с приемными родителями. Их последняя переписка датируется августом – полгода назад – и касается подтверждения присутствия на ужине. И все сообщения до этого звучат натянуто и странно формально. С тех пор – тишина. Они даже не попытались связаться после того, как в сети завирусилось видео с моей истерикой.

Где-то мне попадался пресс-релиз о том, что Ван Хейзены год назад ушли на пенсию. Может, они сейчас отдыхают где-нибудь в Таиланде, наслаждаясь отпуском и отсутствием связи с остальным миром.

Как бы там ни было, лучше нам не сближаться без надобности. Если кто-то и сможет понять, что я – не Хлоя, так это те, кто ее вырастил.

И еще кое о чем из прочитанного в сети мне надо бы расспросить Фиону.

Некоторые считают, что Белла Мари ежегодно в июне возит Белладонн в отпуск. Они отправляются на какой-то частный остров на неделю – за счет самой мисс Мельнибург.

Но вот что любопытно: казалось бы, эти жаждущие внимания инфлюенсеры должны были бы каждый час выкладывать сторис с роскошными видами, однако Белладонны всегда держат все в тайне. Подписчики впервые заметили это еще в тот год, когда «Инстаграм» запустил первые сторис: те, кто обычно непрерывно выкладывал в сеть всю свою жизнь, вдруг на неделю исчезли. Если копнуть глубже, становилось ясно, что многие их посты и видео в ленте были заранее запланированы. А спустя неделю молчания они возвращались с селфи – загорелые, сияющие, будто отдыхали на пляже под тропическим солнцем.

Будь речь о другом человеке, я бы списала это на очередную интернет-конспирологию. Но в этот раз я заметила, что в календаре Хлои на протяжении последних пяти лет в июне была занята одна неделя. И в этом году тоже.

– У меня мозг совсем не варит. Напомни мне про поездку в июне?

– Поездку в июне?

Я киваю.

– Куда мы в этом году едем? Осталась всего пара месяцев.

Она прищуривается.

– Это что, тест?

– Тест?

Фиона хмурится.

– В прошлый раз, когда я спросила про эту поездку, ты устроила мне разнос и сказала никогда больше не поднимать эту тему, иначе, мол, буквально меня убьешь.

Странно. Я думала, Фиона знает о жизни Хлои все. Это только разжигает мое любопытство.

– Ты прошла тест! – говорю я, вдыхая запах банановой закрепляющей пудры и стараясь, чтобы голос звучал нормально. – Поздравляю.

Фиона закатывает глаза.

– Джули тебя, конечно, знатно приложила.

17

Я сейчас обделаюсь.

И дело не только в диетическом чае. Ладно, может быть, немного и в нем тоже. Проблема в том, что я нервничаю.

Я сижу в такси и смотрю на площадку, которую арендовала Белла Мари для мероприятия.

Это шикарный отель с видом на Центральный парк. От меня пахнет лаком для волос, смешанным с Santal 33, и я едва дышу из-за трех слоев утягивающего белья, обхватившего талию. Но главное – вокруг будут люди, которые знали Хлою.

Зачем я вообще сюда приехала? Это ошибка. Мне стоило залечь на дно. Уехать в Швейцарию и навсегда переселиться в коттедж, пропагандируя аскетичный образ жизни, чтобы вообще больше ни с кем не пересекаться вживую.

Зачем я это сделала с собой? Я что, сумасшедшая?

Ну да. Наверное. Я ведь присвоила личность своей сестры после ее смерти. Как ни крути – это чистое безумие.

– Выходите, мэм? – спрашивает водитель.

Я делаю глубокий вдох, жалея, что рядом нет Фионы, которая помогла бы мне пройти через все это.

– Да.

Я открываю дверь и выхожу, чувствуя, как пульс гулко стучит в висках.

Перед тем как войти в здание, я делаю несколько успокаивающих вдохов. В своих Louboutin я передвигаюсь как великан. Папарацци ждут появления настоящих знаменитостей. Клянусь, я вижу кого-то, похожего на Арми Хаммера. Но его ведь «отменили» за каннибализм или что-то такое? Некоторые фотографы снимают и меня, выкрикивают мое имя – то есть имя Хлои, – будто я и правда знаменитость. Я неловко позирую, щурясь от вспышек, и поспешно проскальзываю внутрь.

Охранник сканирует приглашение на запуск линии Belle от Беллы Мари и указывает мне путь через огромный холл отеля, пахнущий дорогим Abercrombie, к лифту, отведенному для гостей мероприятия. В углу стоит парень в красной форме коридорного, его единственная задача – нажимать кнопки. Двери уже почти закрываются, как вдруг кто-то кричит:

– Подождите!

Профессиональный нажиматель кнопок послушно останавливает двери.

Подбегает запыхавшаяся женщина и, коротко поблагодарив его, принимается поправлять свое черное платье-комбинацию. Она проводит пальцами по светлым волосам и входит в лифт. Увидев меня, она картинно открывает рот, в зелено-карих глазах мелькает искорка: она меня узнала.

– Боже мой! Хлоя! – визжит она так громко, что от ее вопля, наверное, вот-вот треснет стекло. Даже кнопочник морщится. Она обнимает меня и целует в щеки, как будто мы француженки, оставляя после себя шлейф из сахара и бергамота.

– Ты! – взвизгиваю я, стараясь соответствовать уровню ее восторга и одновременно судорожно перебирая в голове список тех, на кого подписана Хлоя. Я просмотрела все сторис, чтобы хотя бы примерно понять, кто будет на мероприятии по хэштегу #getreadywithme⁵. Но, черт возьми, в этом мире слишком много светловолосых, с зелено-карими глазами и надутыми губами белых инфлюенсеров. Отличать их друг от друга – настоящий олимпийский вид спорта.

Двери лифта закрываются, и мы едем вверх.

Она окидывает мой наряд восторженным взглядом.

– Эта вышивка! Только не говори… ты в Slate Stan?

Я замечаю ее слегка неровные зубы, и все встает на свои места. Среди остальных инфлюенсеров с идеально ровными винирами ее улыбка очень даже запоминается.

@AngeliqueGray11. Полмиллиона подписчиков на «Ютубе» и в «ТикТоке» и миллион – в «Инстаграме». В био написано: «Автор бестселлера № 1 по версии NYT «Излечение десертом. Выжившая с КПТСР». Я читала статью о ней. У нее были жестокие родители, доводившие ее до истощения. Теперь она профессиональный кондитер и будто восполняет все то количество сладкого, которого была лишена в детстве. Впечатляет. Неудивительно, что ее ниша – выпечка и рецепты. В ее профиле также мелькают ролики с ее знаменитым мужем-хоккеистом, Соммером. Широкие плечи, точеная челюсть и взгляд, по которому сразу видно, что он перенес пару-тройку сотрясений мозга.

Но главное – считается, что она недавно вошла в круг Белладонн.

Я смеюсь, довольная, что смогла ее опознать, и демонстрирую платье, втягивая живот.

– Единственное в своем роде.

Она прижимает руку к сердцу.

– Я влюблена. Просто без ума. Ты выглядишь потрясающе. Невероятно. И твоя кожа! Это все твои корейские корни, да? Стеклянная кожа круглосуточно! Поделись секретом.

Я китаянка, еще пару дней назад я умывалась самым дешевым мылом Dove и использовала лосьон для тела вместо сыворотки. Теперь перешла на SkinCeuticals и La Mer.

– Все дело в Kare Kosmetics. – Я смеюсь, радуясь, что она не задает личных вопросов.

Она тоже хихикает. Истерически. Будто прекрасно понимает, что никто из тех, кто рекламирует Kare Kosmetics, на самом деле не пользуется их продукцией.

– Я просто без ума от тебя и твоего образа. – Она вдруг ахает, прижимая ладонь ко рту. – О нет! Какая бестактность! Я слышала про твою близняшку. Мне так жаль. Напомни, как ее звали?

– Джули.

Теперь это так легко сказать. Чувство вины больше не висит надо мной дамокловым мечом.

Джули Чан мертва. Джули Чан мертва. Джули Чан мертва.

Видите? Ничего.

В каком-то смысле ее действительно больше нет.

Я больше не она. И никогда не смогу снова ею стать. Джули Чан не вернется.

– Покойся с миром, Джули, – говорит Анжелик. – Я буду молиться за нее.

Хочется ответить: «Ты ее даже не знала». Но я коротко благодарю ее:

– Спасибо.

Двери лифта открываются, и в уши врывается живая музыка. Белла Мари наняла целый симфонический оркестр. Человек пятьдесят в смокингах играют классические аранжировки поп-песен. Я как будто попала в сериал «Бриджертоны». Огромный зал – очень светлый, с деревянной отделкой, украшенный бесчисленным количеством цветочных композиций. А еще тут есть бар с напитками. В центре – три длинных прямоугольных стола с золотыми канделябрами, примерно на тридцать мест каждый. В головной части зала – отдельный стол на десять персон. Почти как на свадебном приеме. Перед каждым прибором лежат карточки с именами, выведенными изящным каллиграфическим шрифтом. Слава богу. Они мне пригодятся.

Я бросаю взгляд на ближайшие карточки и замечаю, что некоторые из них предназначены для журналистов из крупных изданий – под именами указана их должность. От Vogue до Vanity Fair, от The New Yorker до Forbes – список бесконечный. И это не просто модные обозреватели или рядовые сотрудники: среди гостей – главные редакторы и президенты. У Беллы Мари обширные связи.

К нам подходит официантка с подносом золотистых бокалов шампанского.

– Хотите приветственный напиток? Это свежевыжатый лимонад на импортной воде из Виль-д'Авре. Ее предпочитала сама Мария-Антуанетта. У нас есть алкогольный и безалкогольный варианты.

Настолько все вычурно, что я и половины ее слов не понимаю. Но в любом случае последнее, что мне сейчас нужно, – это алкоголь. Уровень тревоги неизмеримо вырастет, а тонкая азиатская кожа покраснеет, как налитые кровью глаза разъяренного быка.

– Я, пожалуй, откажусь.

Она склоняет голову.

– Вы уверены? У нас есть безалкогольный вариант.

Я улыбаюсь.

– Уверена. Спасибо.

– Но все остальные берут по бокалу. Белла Мари настаивает.

– Нет. Мне не нужно.

Ее глаза расширяются – почти испуганно. Она переводит взгляд на Анжелику.

– Я возьму безалкогольный, – говорит та.

– Вы точно не хотите? – снова обращается ко мне официантка, передавая Анжелик бокал. – Напиток очень вкусный. Вы не пожалеете.

Господи. Настырная какая. Я беру бокал, лишь бы она отстала. И облегченно выдыхаю, когда она уходит к следующему гостю.

Анжелик поворачивается ко мне, и в ее глазах вспыхивает огонек.

– Хочешь секрет?

Она говорит это тихо, растягивая слова, и у меня от волнения начинает бешено колотиться сердце. Она что-то заподозрила? Поняла, что я не настоящая Хлоя? Женщина нарочно выдерживает паузу. Гул музыки за спиной нарастает.

– Я беременна.

Не знаю, чего я ожидала, но это явно не худший вариант.

Я смотрю на нее, пытаясь понять, как реагировать. Беременность не всегда бывает счастливым событием.

Она улыбается… вроде бы? Улыбка натянутая. Словно она пытается радоваться, но что-то внутри тянет ее вниз. Или я просто неправильно все поняла.

– Поздравляю?

– Спасибо. – Она кивает и отворачивается, голос звучит совсем тихо.

Ладно. Похоже, это все-таки не восторг. В груди поднимается сочувствие. Я едва знаю эту девушку, но почему-то становится за нее тревожно. Она такая милая.

Поставив бокал, я иду за Анжелик через стеклянные распашные двери на огромный балкон с видом на Центральный парк. Между обогревателями и аккуратно подстриженными вечнозелеными кустами стоят сотрудники и с готовностью предлагают взять наши телефоны, чтобы сфотографировать. Я изучила фирменные позы Хлои и стараюсь повторить их как можно точнее, и задача эта куда сложнее, чем кажется. Втягивать живот и при этом улыбаться – уже испытание на выносливость. Я выбираю лучшие снимки и отправляю Фионе на обработку. Та в ответ шлет палец вверх.

Анжелик ведет меня дальше, мы общаемся с другими инфлюенсерами. К счастью, она сама начинает разговоры с:

– О боже! Это же…!

И мне не приходится угадывать имена. Все узнают во мне Хлою.

Никто ничего не подозревает. Что… удивительно.

Не поймите неправильно – я не хочу, чтобы меня разоблачили. Но в то же время отчего-то грустно. Ни один из этих «друзей»-инфлюенсеров на самом деле не знает Хлою. Их разговоры – о рекламных контрактах, алгоритмах, сериалах, которые они смотрят, и очередных скандалах в соцсетях. Почти никто не задает мне вопросов – возможно, потому что они слишком поглощены собой, – а даже если и спрашивает о чем-то, то не моргнув глазом принимает любую выдумку.

В какой-то момент к нам с Анжелик присоединяются еще две Белладонны. Я сразу их узнаю.

Женщина с гладкими черными волосами – Келли Харт, @harts4kelly. Четыре миллиона подписчиков в «Инстаграме», двенадцать – на «Ютубе», тринадцать – в «ТикТоке». Ветеран соцсетей и одна из немногих блогеров, которых я смотрела еще в средней школе. Она начала снимать видео в четырнадцать лет в подвале у мамы и прославилась в семнадцать, показав, как завивать волосы утюжком. Следуя ее советам, я тогда подпалила себе прядь. Как и многие блогеры первого поколения, она со временем исчезла с радаров всех пользователей – в том числе и с моего. Потом она переключилась на реакционные видео – бесконечно повторяет: «Ого, это жесть» и пересказывает то, что происходит на экране, только громче. По сути, делает тупой контент для айпад-кидов. Но именно он вернул ей популярность и утроил аудиторию. Теперь на ней столько дизайнерских вещей, что она больше похожа на манекен в дорогом универмаге.

И еще – Лили Шмидт, бывшая актриса, снималась еще ребенком, потом стала инфлюенсером, @lilyschmidt. Четыре миллиона в «Инстаграме», два – на «Ютубе», один – в «ТикТоке». Два года назад она попала в заголовки, когда выпустила серию видео о том, как усыновила ребенка с синдромом Дауна, а затем «вернула» его, словно вскрытую упаковку «Тайленола». В слезном видео под драматичную бесплатную музыку она заявила, что не готова заботиться о ребенке с особенностями развития и что ему будет лучше в той стране, откуда она его «привезла». Через год она усыновила нейротипичную, то есть обычную, девочку из Таиланда по имени Венди. Теперь Лили снимает контент для мамочек.

– В последнее время, – говорит Лили, перебирая грязно-русые волосы, – я так устаю. Каждый день по расписанию. Тренировка в пять, встреча в семь, спонсорский бранч в одиннадцать, потом я снимаю влог до шести. И еще эти письма.

– О, эти письма! – стонет согласно Келли.

– У меня даже нет времени приготовить ужин для Венди. Слава богу, у меня есть две няни.

Анжелик выдыхает, качая головой:

– Я тебе сочувствую.

– Иногда я думаю, что хотела бы работать в офисе, простым клерком. Они заканчивают в пять вечера и живут своей обычной жизнью. А мы? Работа, работа, работа. Все время, каждую секунду. Люди даже не представляют, как это тяжело – быть нами.

– Вот именно, – подхватывает Келли, жуя мятную жвачку. Ее алые губы блестят, как силиконовые сосиски. – Попробовали бы сами один день пожить инфлюенсером.

Я приподнимаю бровь.

– Так тяжело, – вздыхает Лили.

– Поддерживаю, – говорит Анжелик.

Они все смотрят на меня.

– Да, – говорю я. – Конечно.

– У меня брат работает консультантом, – продолжает Келли, – и у него четыре недели оплачиваемого отпуска. И знаешь, что он делает? Отдыхает! А мы? Нам пришлось бы все это время снимать, фотографироваться на пляже, делать обзоры ресторанов. Ужас! Это так изматывает! У нас никогда нет отдыха от камеры. Кстати об этом.

Ее внимание внезапно переключается на меня, и меня сразу окутывает аромат мяты.

– Я заметила, что ты перестала постить. Это на тебя совсем не похоже, Хлоя. В смысле, у тебя умерла сестра. Ну как тебе отдых? – Три пары глаз направлены на меня, моргая с любопытством.

Жаль, что я поставила лимонад: можно было бы задумчиво потягивать его и выиграть время на размышления.

– Эм… нормально. Мне это было нужно.

– Хорошо. – Келли прищуривается. – Ну и славно.

Что-то в ней меня раздражает. Подозрение? Нет, не совсем. В ее словах есть колючая резкость, почти злость. У них с Хлоей что, был какой-то конфликт, о котором никто не знает?

– Я сняла видео, где на один день стала обычной кассиршей, – говорит Лили, перетягивая одеяло на себя – слава богу. – И, типа, это оказалось… ну, довольно легко.

– Я видела это видео! – восклицает Анжелик. – То, где ты отрабатываешь смену в «Макдоналдсе»?

Лили кивает.

– Да. Высшие силы ко мне благосклонны. Уже шесть миллионов просмотров. Хотя соотношение лайков и дизлайков… странное.

– Сейчас так много хейтеров, – говорит Келли.

– Очень много, – вторит Анжелик.

– Лично я, – продолжает Келли, – нашла это видео очень познавательным.

– Очень познавательным, – повторяет Анжелик.

Кто-нибудь, спасите меня.

– Я вообще не понимаю, почему кассиры, например, все время жалуются. – Лили звенит браслетами Cartier, размахивая руками. – У них все так просто. Ну пробить пару заказов, посчитать деньги, сложить что-то в пакет. Это же вообще можно делать, даже если у тебя нет мозгов. Иногда я думаю все бросить и пойти работать в «Мак»…

Музыка обрывается, и кто-то объявляет, что начинается ужин. Вот и славно. Еще минута, и я бы ткнула кому-нибудь пальцем в глаз, чтобы они точно поняли, в чем суть работы кассира.

Мы всей группой направляемся в главный зал. Я ищу свое имя на карточках, но Анжелик берет меня за руку и уверенно ведет к меньшему столу в начале зала.

Я уже собираюсь сказать, что это ошибка, что мне, наверное, нужно к остальным, как вдруг вижу свою карточку.

Но это еще не все.

Я сижу рядом с самой Беллой Мари. Через одно место от центра.

Как будто я ее лучшая подруга.

В моих «исследованиях» не было ни слова о том, что Хлоя и Белла Мари так близки.

Но эта карточка говорит сама за себя: уровень – «подружка невесты».

Как это вообще возможно?

Нужно было покопаться в деталях. Перерыть комнату Хлои, найти ее дневники, пролистать сплетни до сто двадцать восьмой страницы. Я совершенно не готова. Белла Мари сразу поймет: я самозванка. Все заметят, что со мной что-то не так. Какого черта я натворила? Почему меня сюда принесло?

Снаружи воют сирены полиции. Это за мной? Я вспоминаю тот визит с проверкой несколько лет назад. Враждебность, чувство безысходности. Тетя, кричащая на меня своим пронзительным голосом. К горлу подступает желчь. Спина покрывается потом. Загривок лижет жаркая волна. Я не могу дышать.

Я закрываю глаза и пытаюсь взять себя в руки. В темноте возникает лицо Хлои. Ее безжизненное тело, фиолетовые губы, налитые кровью глаза. Но теперь по коже ползают личинки, пожирая ее плоть. Ее зубы начинают стучать.

Клац-клац-клац.

Вдруг ее зрачки устремляются на меня. Черные, пустые. Она размыкает пересохшие губы и шепчет:

– Обман.

Она бросается на меня. Гниющие руки тянутся вперед. Пальцы впиваются мне в плечо.

Я вскрикиваю и вырываюсь.

Но передо мной не Хлоя.

Это Белла Мари.

1.Сеть «Инстаграм» принадлежит компании МЕТА, деятельность которой запрещена на территории РФ.

2.Олд-мани (Old Money, букв. «старые деньги») – это социально-экономический класс потомственных богачей, унаследовавших своё состояние. – Прим. ред.

3.Дропшиппер – это онлайн-продавец, который торгует товарами напрямую со склада поставщика, не закупая их заранее и не занимаясь доставкой самостоятельно.

4.Snark в названии сабреддита означает язвительный, насмешливый тон обсуждения; такие сообщества часто создаются для критического разбора жизни публичных персон.

5.Get Ready With Me (англ. «собирайся со мной») – популярный формат публикаций в социальных сетях, в котором автор показывает процесс создания макияжа, прически или подбора одежды в режиме реального времени.

The free sample has ended.