Read the book: «Собачий вальс»
Действующие лица
Генрих Тиле.
Карл Тиле.
Елизавета.
Александров, по прозвищу Феклуша.
Счастливая Женя.
Тизенгаузен Андрей Андреевич.
Ермолаев Дмитрий Иванович.
Иван, лакей.
Маляры.
Четыре действия; в третьем действии две картины.
Действие первое
За стеной поют песенку маляры. Песенка тихая, без слов, монотонная.
У письменного стола Генриха Тиле сидит его брат Карл, студент. Квартира новая, еще не вполне отделанная, и комната, в которой находится Карл Тиле, также не закончена. По назначению это гостиная, и уже в соответствующем строгом порядке расставлена новенькая мебель: кресла, полукресла, круглый стол перед диваном, овальное зеркало; но нет ковров, нет драпри и картин. И стоит посередине небольшой стол, накрытый для обеда. Все в комнате угловато, холодно, безжизненно – жизнь еще не начиналась. Слишком сильно блестит новенький рояль, но на пюпитре уже разложены ноты. Карл Тиле один; возится у стола с отмычкой.
Карл. Маляры поют. (Легким свистом вторит тихой песенке без слов. Затем негромко ударяет ладонью по столу и произносит:) – Так. (И еще два раза через равные промежутки сосредоточенно ударяет ладонью по столу, произнося:) Так. – Так. (После некоторой паузы:) Вот я сейчас открыл отмычкой стол у брата Генриха, искал денег, чтобы взять. Но нашел только двадцать пять рублей. Этого мало. (И снова равномерно и сосредоточенно ударяет ладонью:) Так. – Так. – Так. – Интересно: знает ли брат мой Генрих, – Генрих Тиле, – что я шулер, живу игрой, краду – ищу женщину, чтобы поступить к ней на содержание? Нет, не знает. Он не умный человек, брат мой Генрих. Нет. Нет. Теперь он подумает, что двадцать пять рублей украли маляры, или ничего не заметит, подумает, что ошибся. Брат Карл! – говорит он. – Брат Карл! Так. А мог бы я – если бы у Генриха были большие деньги, о, очень большие, конечно! – и если бы можно незаметно, о, незаметно, конечно! – мог бы я убить Генриха, брата моего Генриха Тиле? – Надо пройти по комнате. (Встает и два раза проходит по комнате взад и вперед: длинный, прямой, в длинном студенческом сюртуке, широко и деревянно висящем на выдавшихся лопатках. Гладко причесанную, лоснящуюся голову подпирает непомерно высокий темно-синий воротник. Лицо Карла сухо, несколько сурово, правильно и строго прилично. Снова садится у стола и трижды ударяет ладонью, произнося:) Так. – Так. – Так. – Маляры поют. Печальная песенка. Нет, тихая песенка. Я шулер, но я люблю печальное, а у брата Генриха нет вкуса, он бездарен. И новая квартира его ужасна. И есть в ней что-то, что располагает к преступлению. Маляры поют.
Слегка подсвистывает песенке. Слышит стук дверей в прихожей, голоса и, встав неторопливо, теми же прямыми шагами прохаживается по комнате. Входят: Генрих Тилей его сослуживцы – Ермолаев, Дмитрий Иванович, кряжистый человек русской складки, с большой бородой, и Тизенгаузен, Андрей Андреевич. Позади всех, счастливо и смущенно улыбаясь, идет Феклуша – таково его прозвище – товарищ Генриха Тиле по первым классам гимназия.
Тиле. Здравствуй, Карл. Как ты поживаешь?
Карл. Здравствуй, Генрих. Спасибо. А ты как?
Тиле. Благодарю, очень хорошо. Господа, вы все знакомы с братом моим Карлом? Карл, это мои товарищи по банку, весьма уважаемые мною люди.
Тизенгаузен. Здравствуйте, Карл Эдуардович.
Ермолаев. Ермолаев. Очень приятно познакомиться. Вы очень похожи на вашего старшего брата, чрезвычайно.
Тиле. О да, мы очень схожи. Славный парень, серьезный работник. А этот господин, Карл, называется Феклуша – ты уже познакомился? Он называется Феклуша. (Смеется.) Мы учились вместе в Петершуле1, и его выгнали из второго класса, и в жизни ему не повезло. Феклуша, тебя выгнали из второго класса, а? (Смеется.)
Феклуша. Из третьего, Генрих Эдуардович. По неспособности; поведения я был отличного.
Тиле. Он говорит: по неспособности! (Смеется.) И вчера я встретил его на Невском: был сильный дождь, и уже прошло двадцать лет, как мы расстались, но я его узнал. И он шел очень быстро. Ты бежал, Феклуша?
Феклуша. Дождь, Генрих Эдуардович, а я без зонтика. Бежал.
Тиле. И на сегодня я пригласил его к обеду. Но прошу извинить, господа, если обед будет не таков, каким желал бы вас угостить на моей новой семейной квартире. Это мой первый не ресторанный обед, и я не могу поручиться за опытность моей новой кухарки.
Ермолаев. Ну что вы, Генрих Эдуардович, какие могут быть извинения! Только бы мы вас не стеснили.
Тиле. О нет. Я рад.
Тизенгаузен. Какие извинения! Наоборот, я очень польщен, Генрих, что ты позвал меня к первому твоему не ресторанному обеду. Когда ты женишься и у тебя будет порядок, ты забудешь старого друга Андрея Тизенгаузена.
Тиле. У меня будет порядок, но я никогда не забываю старых друзей. Сиди спокойно и кури твою сигару.
Ермолаев (Карлу). Не вас ли я видел, Карл Эдуардович, на прошедшей неделе у Донона2? Вы сидели еще с каким-то офицером, кажется, гвардейцем, и барыней.
Карл (лжет). Нет. Я не бываю у Донона.
Тиле. Карл не может посещать таких дорогих ресторанов.
Ермолаев. Тогда я ошибся, простите. Но очень похоже.
Тиле. Нет, вы ошиблись, Дмитрий Иванович. Ну как же ты работаешь, Карл, я хочу слышать о твоих успехах.
Карл (лжет). Вчера я сдал второй зачет.
Тиле. О! Это хорошо. Ты – серьезный работник. Но не мешает ли вам эта песенка, господа, я снова ее слышу. Это поют мои маляры.
Тизенгаузен. Но это без слов! Я даже не подумал бы, что это называется песней.
Ермолаев (прислушиваясь). Нет, славно! Есть что-то такое… ямщицкое. Ведь мой отец ямщиком был, Генрих Эдуардович.
Тиле. И мне кажется, что хорошо. Хотя мой отец по происхождению швед, но я уже давно чувствую себя русским, и я это понимаю. Это – русская тоска.
Тизенгаузен. Хотя моя фамилия Тизенгаузен, но я даже не умею говорить по-немецки, я – русский. Тем не менее извини меня, Генрих, – я не понимаю, что это значит: русская тоска?
Тиле. О, это надо чувствовать.
Тизенгаузен. А ты чувствуешь?
Тиле. Сейчас – нет. О, теперь я так счастлив, что не могу чувствовать никакой тоски: русской, шведской, немецкой…
Все смеются.
Тизенгаузен. Вот это настоящие мужественные слова, Генрих! Но пока светло – не покажешь ли ты нам свою новую квартиру? Я умираю от любопытства, я хочу видеть, как ты вьешь свое гнездо: берегись, Генрих, я старый и опытный самец.
Тиле. Нет, ты меня не испугаешь, старый ворчун! (Смеется.) Я еще только счастливый жених, но ты увидишь, какой у меня строгий план. О, ты увидишь!
Ермолаев. Да, приятно бы взглянуть.
Тиле. Прошу вас следовать за мной. Карл, будь добр, посиди с моим Феклушей, пока я буду показывать. Пожалуйста, кури, Феклуша, папиросы на столе.
Выходят. Феклуша, стесняясь, берет папиросу. Карл зажигает и подает ему спичку, в то же время откровенно и холодно рассматривает его.
Феклуша (тянется к спичке). Очень благодарен, я сам…
Карл. Пожалуйста. Почему вас так нелепо зовут: Феклуша? Это женское имя.
Феклуша. Как вам доложить, Карл Эдуардович? Вероятно, за характер… Я всегда был несколько робок, склонен к слезам, а равным образом – излишне тороплив, поспешен в мыслях.
Карл. Почему – равным образом?
Феклуша. Так говорится.
Карл. Нет, так не говорится. Но сегодня вы не торопливы. Вы где служите?
Феклуша. Как вам сказать, Карл Эдуардович? В полиции.
Карл. Что такое?
Феклуша. Нет, нет, я в канцелярии градоначальника, по паспортной части. Генрих Эдуардович знают.
Карл. Много получаете?
Феклуша. Сорок рублей, ну с наградными и так вообще выйдет рублей девяносто. Сущие пустяки.
Карл. Большая семья?
Феклуша. Огромная.
Карл. А отчего вы не поступите в филеры3? Это выгоднее, вы могли бы зарабатывать.
Феклуша. Вы шутите! Как можно!
Карл. Нет, я говорю серьезно. Для провокации вы едва ли годитесь, но филером можно бы, не боги горшки обжигают. Сколько зарабатывает хороший филер?
Феклуша. Пустяки, дешевый заработок.
Карл. Нет – а хороший?
Феклуша. А если действительно хороший, то – огромные деньги, Карл Эдуардович! Ну раз вы так дружески, то сознаюсь, как перед отцом родным: пробовал, пытался, но…
Карл. Что же: но?
Феклуша. Не выходит, Карл Эдуардович! Способностей никаких нет, ни к чему хорошему не способен. То-то и несчастье мое, в том-то и осуждение судьбы, что – никаких способностей!
Карл. Никаких?
Феклуша. Ни малейших! Кругом, знаете, такое, что дай бы мне Господь истинный талант, я мог бы вполне обеспечить семью. А без таланта сколько ни бегай, сколько ни гомозись, лишней копейки не выбегаешь. Куда уж!
Карл. А вы, Феклуша, могли бы сделать или добыть – я не знаю, как у вас выражаются – добыть фальшивый заграничный паспорт?
Феклуша. Нет. Не сумею! Куда уж мне!
Карл. Но если постараться, имея в виду хорошие деньги?
Феклуша. А вам зачем?
Карл. На всякий случай всегда нужно иметь заграничный паспорт. – Нет, я шучу, конечно. Вы действительно бежали, когда вас встретил брат Генрих?
Феклуша. Вы смеетесь, Карл Эдуардович. Я, извините, не совсем понимаю ваш разговор.
Карл. Нет, Феклуша, я не смеюсь. Разве я похож на человека, который любит смеяться? Генрих просил меня занять вас, и я вас занимаю. Брат Генрих намерен покровительствовать вам?
Феклуша. Был бы безмерно счастлив! Они говорили, что оказывают денежную поддержку брату – это вам, Карл Эдуардович?
Карл. Мне. Но мне больше нравится говорить о вас, Феклуша. Скажите: когда вы были агентом, вам часто приходилось иметь дело с убийцами?
Феклуша. Убийцами?..
Разговаривая, входят Тиле и его гости. Тиле смеется.
Тиле. Ты поражен, старый ворчун? Позвольте отряхнуть ваш костюм, вы запачкали рукав, Дмитрий Иванович.
Карл. Я принесу щетку.
Ермолаев. Не стоит беспокоиться, право, пустяки.
Тиле. Нет, он принесет. Карл, принеси. Ну каково, господа? (Счастливо смеется.)
Ермолаев. Чудесная квартирка, Генрих Эдуардович.
Тизенгаузен. Да, ты меня поразил, Генрих.
Тиле. В столовой у меня будут обои под дуб; впоследствии я заменю их дубовой фанерой. Детская у меня, повторяю, выходит окнами на солнце, и в ней будет всегда светло. Это гигиенично и в Петербурге необходимо. К сожалению, в моем детстве я видел слишком мало солнца, и я хочу, чтобы у моих детей света было в изобилии. Солнце необходимо.
Тизенгаузен. Но ты так говоришь, Генрих, как будто у тебя уже есть дети, целая куча. Это самоуверенность холостяка, Генрих!
Тиле. Они будут.
Вошел Карл со щеткой.
Позвольте, Дмитрий Иванович. Карл почистит вам рукав. – Они будут, Андрей. Я уже приобрел детскую кроватку, через неделю она будет стоять на месте и ждать своего господина. (Смеется.)
Ермолаев. А когда свадьба ваша, Генрих Эдуардович?
Тиле. Через неделю будет готова квартира, через семнадцать дней, считая от нынешнего числа, будет свадьба. Сегодня с дневной почтой – минут через двадцать, к обеду, – я получу письмо от Елизаветы, где она сообщает мне точно о дне своего приезда. Елизавета поехала в Москву повидаться со своими родителями. Теперь эта комната, Андрей. Вот здесь будут ковры. – Здесь будут портреты. – В этих вазах у меня всегда будут живые цветы.
Тизенгаузен. Это уже роскошь, Генрих.
Тиле. Живые цветы не роскошь, Андрей. – Вот здесь, над роялем, будут две гравюры – пока я не имею средств на картины: голова Бетховена и известный «Концерт» Джиорджоне4. Ты смотришь, Феклуша?
Феклуша. Во все глаза.
Тиле (смеется). Он говорит: во все глаза! А вот здесь, Андрей, в этом углу будет стоять кресло, на котором я буду тихо сидеть, пока Елизавета будет играть мне Бетховена и Грига. Ты видишь: я уже положил ноты, по которым она в первый раз сыграет мне, пока я тихо буду сидеть на своем кресле. (Стряхивает пыль с нот и снова осторожно и любовно ставит их на место.) Но какая пыль!
Тизенгаузен. Это от рабочих, Генрих.
Тиле. У меня не будет пыли. – Ты имеешь рояль, Феклуша?
Феклуша. Откуда ж мне, Генрих Эдуардович?!
Тиле (смеется). Он говорит: откуда! Хочу сказать тебе, Андрей, что этот уголок, где я буду тихо сидеть и слушать – есть моя особенная радость.
Ермолаев. Квартира по контракту?
Тиле. Да. Контракт на три года с правом возобновления – я не хочу менять жилище через каждые три года. Да, Андрей, у меня ум сухой и практический, я не имею способностей к музыке, но я чрезвычайно люблю ее, как и брат Карл.
Карл. Но ты же сам играешь, Генрих.
Тиле. Что? Ты шутишь, Карл?
Карл. Ты забыл? Но ты имел большой успех в нашей детской.
Тизенгаузен. Так вот ты какой, Генрих Тиле! Мы думаем в банке, что ты только великолепный финансист, единственная голова для цифр, а ты, оказывается, умеешь обращаться с нотами. Ты Моцарт, Генрих!
Тиле (смеется). Не так важно, Андрей. Да, я вспомнил: это маленькая штучка, которую я играю двумя пальцами, меня мама научила, когда я был ребенком. Это называется весьма неприлично: «Собачий вальс».
Карл. Ты бы сыграл нам, Генрих.
Тиле (грозит пальцем). Но, но, Карл!
Тизенгаузен. Нет. Ты должен! Не правда ли, Дмитрий Иванович, он должен сыграть нам, иначе мы обидимся и уйдем.
Ермолаев. Вот какие у вас таланты, Генрих Эдуардович, не ожидал! А мы сидим в банке и не знаем ничего. Сыграйте!
Тиле (смеется). Но, но… вынужден, однако, сознаться, что Елизавете мой «Собачий вальс» очень нравится, очень!
Все смеются.
Карл. Итак, Генрих!
Тиле. Карл, ты насмешник. (Шутливо.) Но раз публика требует… (Садится за рояль, говорит шутливо-торжественно.) Прошу публику слушать внимательно: вот я сыграю «Собачий вальс».
Играет «Собачий вальс». Во время игры сидит очень прямо, серьезен, лицо неподвижно, как каменное, – но, кончив, разражается веселым смехом. Пока он за роялем, Карл рассматривает его холодно и внимательно, затем первый рукоплещет… Общие рукоплескания – но так как слушающих мало, звук разорван и жидок.
(Кланяясь шутовски.) Дамы и господа – ваш нижайший слуга! На бис ничего не могу сыграть, но, кто желает повторения моей музыки, тех прошу пожаловать через семнадцать дней на бракосочетание Генриха Тиле и девицы Елизаветы Молчановой. Тогда я еще раз сыграю. (Смеется и закрывает крышку рояля.)
Феклуша. В котором часу свадьба, Генрих Эдуардович?
Тиле. В половине восьмого, Феклуша. В половине восьмого, не опоздай! Но все это ты узнаешь из приглашений, которые уже печатаются.
Тизенгаузен. Ты счастлив, Генрих?
Тиле. О да, мой друг! Позволь пожать твою руку – но молча, молча, Андрей. Вот так. А теперь, господа, не чувствуете ли вы, что червячок после моей музыки шевелится сильнее? Он просит кушать. Карл, брат, пожалуйста, скажи моей новой кухарке, что через десять минут мы будем готовы проэкзаменовать ее.
Карл. Я иду. (Выходит и скоро возвращается.)
Тиле. Ты хочешь кушать, Феклуша?
Феклуша. Да, не помешает.
Тиле (смеется). Он говорит: не помешает! А коньячок видишь, Феклуша: это тоже не мешает?
Феклуша. А это очень даже не мешает.
Все смеются.
Тизенгаузен. Вы, вероятно, думаете, что друг вашего детства, Генрих Тиле, так-таки ничего и не пьет, кроме святой воды? Тогда вы очень ошибаетесь: он пьет коньячок.
Тиле (смеется). Он пьет коньячок.
Феклуша (смеется). Приятное занятие. Уж нечего, видно, таиться: при общей моей неспособности этот талант… (вздыхает) имею.
Ермолаев. Но вот удивительно, Генрих Эдуардович: восемь лет я вас вижу, и в ресторанах вместе бывали, и никогда не замечал вас выпившим.
Тиле (смеется). Разве?
Ермолаев. Никогда.
Тизенгаузен. И не увидите, Дмитрий Иванович, Это такая крепкая голова, какой еще свет не создавал.
Тиле. Ты думаешь? – Но ты прав. И скажу еще… Господа, звонок. Это почтальон и письмо от Елизаветы. Карл, прошу тебя…
Карл выходит. Тиле сдержанно волнуется.
Итак, ты любишь коньячок, Феклуша?
Карл (входя). Письмо из Москвы, заказное, распишись, Генрих. Здесь.
Тиле (расписываясь). Это я всегда просил, чтобы заказные. Вот двадцать, копеек почтальону, Карл. Так. Теперь нам пишут из Москвы… (Разрывая конверт.) Вы позволите, господа?
Тизенгаузен. Но разве можно влюбленному запретить? Читай, Генрих, нас здесь нет.
Тиле медленно и долго читает. При первых же строках бледнеет и постепенно бледнеет все страшнее. На него никто не смотрит, кроме Карла.
Ермолаев (тихо). Чудесная квартирка? Теперь такую вообще трудно сыскать.
Феклуша. Сейчас к квартирам и приступу нет, просто беда.
Тизенгаузен. У вас семья?
Феклуша. Огромадная!
Карл (громко). Тебе нехорошо, Генрих?
Все испуганно смотрят на Тиле. Он встает, делает два шага – не огромной силой молча бьет кулаком по обеденному столу. Падают бутылки и стаканы. Все вскакивают.
Генрих!
Тизенгаузен. Генрих!
Так же молча и с той же силою Тиле вторично ударяет по столу. Стоит молча, обводя всех красными глазами, как бы ища, на кого броситься.
Ермолаев. Воды ему…
Тиле. Не надо.
Тизенгаузен. Генрих! Милый мой Генрих! Что-нибудь ужасное?
Тиле. Нет, не ужасное.
Карл. Генрих, успокойся.
Тиле. Я спокоен.
Тизенгаузен. Нет, это что-нибудь ужасное. Милый мой Генрих! Мы здесь! Мы все твои друзья, Генрих!..
Тиле. Я должен извиниться, но обеда у меня сегодня не будет. Карл, скажи новой кухарке, что она может идти домой…
Карл выходит и вскоре возвращается.
Тизенгаузен. Ну какой там обед. Ты не должен заботиться о пустяках, Генрих.
Ермолаев. Какой обед, Генрих Эдуардович?
Тиле. Обеда сегодня у меня не будет. (Снова неожиданно ударяет по столу.)
Тизенгаузен (почти плача). О Боже мой! Какое несчастье, Генрих!
Тиле. Да? Я больше не буду. Вот очень странное письмо, Андрей. Здесь или написано не то, или я не умею читать письма. Прочти, Андрей, и скажи мне: быть может, я ослеп?
Тизенгаузен (читает). Нет, ты не ослеп, бедный Генрих. (Читает.) Нет, это невозможно.
Тиле. И там сказано это: я продолжаю любить вас?..
Тизенгаузен. Сказано, сказано, Генрих!
Тиле. Так. Значит, я не ослеп. И там сказано это: но по настоянию моих родителей я выхожу…
Тизенгаузен. О Боже: уже вышла, Генрих! Уже вышла!
Тиле. Уже вышла замуж за богатого человека. Как его фамилия, Андрей?
Тизенгаузен. Фамилии нет.
Тиле. Фамилии нет. Так. И какая подпись, Андрей?
Тизенгаузен (читает). «Твоя недостойная Елизавета».
Тиле. Недостойная Елизавета: так. Недостойная Елизавета. (Неожиданно и с силой бьет по столу.) Недостойная Елизавета!
Тизенгаузен. Но добрый друг мой, мой несчастный друг!
Карл. Генрих, мужайся!
Тиле. Я больше не буду.
Ермолаев. Да и не стоит, Генрих Эдуардович. Дело житейское, еще лучше невесту себе найдете.
Тиле. Я не буду. Но не находишь ли ты, Андрей, что это выражено с необыкновенной точностью: недостойная Елизавета. Кто? – недостойная Елизавета. Кто? – Генрих Тиле. И еще кто? – Недостойная Елизавета. Тебе не хочется смеяться, Феклуша?
Феклуша (испуганно). Нет, Генрих Эдуардович.
Тиле. И не надо. Я не допущу смеха. Но не находишь ли ты, Андрей, что и все письмо составлено в очень точных выражениях?
Тизенгаузен. Извини, Генрих, но, по моему мнению, мнению честного человека – это подлое письмо. Да!
Тиле. А по моему мнению, это просто очень точное письмо. Генрих Тиле любит точность, он во всю свою жизнь не ошибся ни в одной копейке, не сделал неверного сложения, не подчистил ни одной цифры, – и вот Генриху Тиле пишут точное письмо. И подписывают его: недостойная Елизавета. Но я хотел бы остаться один, господа.
Тизенгаузен. Но как же ты останешься один, мой бедный друг?
Тиле. Ничего. Я останусь один.
Карл. Хочешь, я побуду с тобою, брат?
Тиле. Нет, Карл, ты мне не нужен. До свиданья. Завтра увидимся в банке. – Карл, мне нужно сказать тебе два слова. (Тихо.) Карл, вот тебе деньги, пожалуйста, поведи этих господ в ресторан и угости их хорошим обедом.
Карл. Я могу пожать тебе руку, брат?
Тиле. Едва ли это зачем-нибудь нужно, но – пожалуйста. Крепче жми.
Карл. Я крепко жму.
Тиле (усмехаясь). Нет, еще крепче.
Карл. Я жму… Чего ты хочешь?
Странное соревнование в силе. Остальные смотрят с беспокойством.
Тиле. Изо всей силы! Жми еще.
Карл. Я крепче не могу.
Тиле. А я? (Нажимает.)
Тизенгаузен. Не надо же, Генрих, пусти его.
Карл. Генрих, пусти.
Тиле (усмехаясь). А я?
Карл (бледнея и корчась). Мне больно. Пусти. Ты сломаешь мне руку.
Тиле выпускает руку брата и смеется.
Тиле. Ты очень сильный, Карл.
Карл. Мне не нравятся такие шутки, Генрих.
Тиле (хмурясь). Извини, Карл. Это действительно нехорошо. Извини. До свиданья, господа. Дверь закрывается сама, я не выйду вас провожать. Еще раз прошу тебя, Карл, извинить меня.
Все нерешительно уходят, поочередно, с разным выражением, пожимая руку хозяина. Тиле остается один, ходит по комнате. Он высокого роста, грузный, в темном сюртуке с круглыми фалдами, в серых брюках, с твердой, крепко наглаженной складочкой – его обычный костюм. Все новое, крепкое, и так же новы начищенные ботинки на толстой подошве и высоких каблуках. Лицо Генриха Тиле правильно, смугло, корректно до суровости; глаза темные, малоподвижные. Короткие волосы и небольшие усы черны, как у южанина. Снова поют маляры… Тиле останавливается, вслушивается.
Что еще? Кто еще? Что там? (Слушает – и внезапно с яростью ударяет по спинке кресла.) Перестать.
Песенка продолжается, – тихая, печальная, монотонная. Тиле подходит к двери и кричит:
Эй, вы там! Перестать! Больше работать не надо! Ступайте домой. (Опять ходит по комнате, останавливается, снова ходит, с нетерпением посматривая на дверь.) Это называется: русская тоска. Какая чепуха: русская тоска. Разве есть еще шведская тоска? Ну тогда – у меня шведская тоска. Кто? – Генрих Тиле. Кто? – Недостойная Елизавета. А еще кто? – А еще Генрих Тиле, Генрих Тиле… о Боже мой!
Вздыхает, присвистывая, как при зубной боли. Двумя тенями в густейших сумерках тихо проскальзывают маляры: двое испуганных.
Постойте! Больше не надо работать, уже темно, ничего не видно, и скажите хозяину, что вообще не надо работать. Куда? Идите здесь, там нет никого. Дверь запирается сама.
Маляры уходят. Тиле бродит по комнате, заходя в неожиданные углы, постукивает в стену, словно ища какую-то забытую дверь. Постепенно сливается с нарастающим мраком.
Там нет никого, и здесь нет никого. Один. О Елизавета, Елизавета! Один. Теперь я могу все бить – ломать – бросать на землю (что-то бросает) – разрушать: и никто меня не остановит. Я могу убить все вещи. Вот рояль…
Под сильным ударом звенит рояль.
Как зазвенело. А если еще?
Снова удар, и снова звенит рояль.
Как звенит! А когда я ударил по столу, они испугались и закричали: Генрих, Генрих! Вероятно, я ударил очень сильно, у меня болит рука. Тогда закричали, а теперь никто и не закричит: я могу бить, – ломать – разрушать. Никто меня не остановит, я один. И я могу взять в столе револьвер, приложить к виску и выстрелить. Что тогда? Тогда буду до утра лежать на полу, потом кто-нибудь сломает дверь – кто?
Молчание.
Нет.
Молчание.
Нет! – Но она уже вышла замуж, Боже мой; Боже мой! Боже мой! Уже вышла, уже – уже – уже! Боже мой! Я этого не подумал. Что же мне делать, как я буду, как же я буду целую ночь – целую ночь? Она уже вышла – как же я буду целую ночь? Теперь еще рано, только что смерклось: как же я буду целую ночь! Елизавета… Лиза!..
Молчание.
Нет.
Молчание. Внезапное движение темной фигуры, торопливые шаги.
Но это невозможно! Я забыл: я нанял квартиру на три года. Это невозможно, это глупо, я не хочу! На три года. Мне стыдно. Я сделал детскую, но это не так стыдно. А квартира? Боже мой!.. – И на рояль я положил ноты. Ноты. Купил. Да – так что я думал? – Она играла бы, а я сидел бы тихо и слушал. Целовал ее руку. И может быть, так же стояла бы темнота, как эта, как сейчас. Ее нежную руку сейчас я взял бы и приложил к губам: как это делается? Вот так.
Безмолвие. И в темноте тихий тоскующий голос:
Какая долгая ночь, какая темная ночь. Лиза!..
Занавес
Действие второе
Та же обстановка, что и в первом действии; нет только обеденного стола. Ни единой черты не изменилось, хотя прошло больше года. Вечер. Горит электричество. У письменного стола сидит Карл Тиле и допрашивает слугу Ивана.
Карл. А когда возвращается домой брат Генрих?
Иван. Они обедают в ресторане и приходят домой часов в восемь; часов в девять опять уходят или в десять, а когда возвращаются, не знаю.
Карл. А ты сам когда уходишь домой?
Иван. В десять; иногда отпускают раньше.
Карл. Ты был на военной службе?
Иван. Так точно, Карл Эдуардович. Кавалерист.
Карл. А! Молодец! У тебя очень бравый вид, Иван, и ты отвечаешь толково. Молодец.
Иван. Рад стараться.
Карл. Молодец. Что ж, так каждый день он уходит?
Иван. Нет, раза два в неделю, а то дома сидят. А может, и уходят после десяти, только этого я не могу знать.
Карл. Правильно. Кто же у него бывает?
Иван. Никого.
Карл. Неужели?
Иван. Бывают только господин Александров, довольно часто.
Карл. Какой Александров? Из банка?
Иван (слегка улыбаясь). Нет. Они зовут господина Александрова: Феклуша.
Карл. А!.. Что же они делают?
Иван. Не могу знать, Карл Эдуардович.
Карл. Правильно: ты чудесно отвечаешь. Но что ты им подаешь?
Иван. Подаю коньяк.
Карл. Много?
Иван. Довольно достаточно. У нас его запас большой.
Карл. Так. Знаю я этого господина Александрова: смотри, Иван, чтобы как-нибудь шубу не унес этот господин Александров.
Иван (улыбаясь). Я уж смотрю, Карл Эдуардович.
Карл. Молодец. А вот что, Иван, вероятно, у тебя свой ключ от двери?
Иван. Так точно. У меня два ключа с черного хода, один запасной, на случай потери.
Карл. Правильно. А не можешь ли ты дать мне один ключ? Иногда я прохожу мимо после десяти, нужно зайти взять книгу, а отпереть некому.
Иван. Сомневаюсь.
Карл. Пустяки. Я не господин Александров, который может унести шубу. Вот тебе пять рублей.
Иван. Покорнейше благодарю, Карл Эдуардович. Но только сомневаюсь.
Карл. Пустяки! Вот еще пять рублей.
Иван. Извольте ключ. Но только в случае чего…
Карл. Конечно, я все беру на себя. Молодец! Люблю толковых людей: на-ка еще два рубля. Постой: это кто же звонит?
Иван. Господин Александров, надо полагать, больше некому. Извините. (Выходит, через короткое время возвращается; следом за ним является Феклуша.)
Иван (докладывает, улыбаясь). Господин Александров.
Феклуша (льстиво). Здравствуйте, Кард Эдуардович.
Карл ходит по комнате, не отвечает и как бы совсем не замечает Феклушу.
Генрих Эдуардович, вероятно, сейчас придут. Уже скоро восемь.
Карл молча ходит, потом останавливается перед Феклушей и смотрит на него в упор.
Карл. А вы мне ужасно надоели, господин Феклуша! Вот уже полгода я не могу зайти к брату, чтобы не наткнуться на вашу физиономию. Зачем вы здесь торчите? Вы служите в полиции, а я порядочный человек, студентки вы мне противны.
Феклуша. Что ж поделаешь, господин Тиле.
Карл. Он еще обижается: господин Тиле! Да, я господин Тиле, а вы когда-нибудь украдете шубу с вешалки, господин Феклуша…
Феклуша. Ей-Богу, я пожалуюсь Генриху Эдуардовичу! За что вы меня травите, за что со свету сживаете? Я хоть и в полиции служу, а я честный человек, у меня семья.
Карл. Он еще говорит о честности!
Феклуша. Ей-Богу, пожалуюсь.
Карл. А я скажу, что вы лжете. Кому из нас поверят, господин Феклуша? Мне скучно, я сегодня не выспался: солгите мне что-нибудь интересное.
Феклуша. Я не лгун, лгите сами.
Карл. И он еще грубит! Кажется, это у вас нет никаких способностей? Но это ужасно: быть бездарностью, глупцом, ничего не уметь – даже лгать. И при этом иметь огромную семью, сопливых детей и еще любить их, с нежностью вытирать им носы! Дурак! И при этом еще быть обидчивым, также иметь какое-то самолюбие… Самолюбие! И его – я это по бороде вижу, – наверное, бьет жена. Вас бьет жена, господин Феклуша?
Феклуша. Даже не желаю отвечать.
Карл. Вероятно, очень грязная женщина ваша жена; да и вы не особенно чисты, господин Александров: вы вызываете во мне отвращение. Почему вы просто не клоп? – Тогда вас можно было бы убрать очень легко, посыпав порошком, а теперь надо стесняться. Стесняться! Какая чепуха! (Молча ходит; снова останавливается перед Феклушей – до наглости близко.) Вы сердитесь? Не надо сердиться, честное слово! Я ведь шутил. Даже не хотите смотреть? – ну покажите ваши глазки. Я плохо спал сегодня, ночь провел с женщиной, и у меня нервы: понимаете, Феклуша, нервы! Это такая штука, при которой человек говорит всякие глупости.
Феклуша. Я не сержусь, но только зачем так обижать человека, Карл Эдуардович? Я вам ничего не сделал – грех, Карл Эдуардович!
Карл. Да, это нехорошо, я уже сознался. Скажите, душечка, что вы здесь делаете с братом Генрихом?
Феклуша. Ничего. Честное благородное слово!
Карл. Раз честное благородное слово, я преклоняюсь и молчу. Но что делает он? Каждый человек что-нибудь делает, что делает брат Генрих?
Феклуша. Не знаю. Честное благородное слово!
Карл. Генрих сидит дома, бросил кутежи и проводит вечера с таким странным субъектом, как вы. Вам не кажется, что Генрих сошел с ума – ну не совсем, а слегка?
Феклуша. Вот уж нет, вот уж не кажется! Это мы с вами скорее с ума сойдем, а не они!
Карл. Нет, с вами интересно. У вас очаровательные глазки, господин Феклуша, и если вы не форменный мошенник, то я, Карл Тиле, ничего не понимаю в мошенниках.
Феклуша. Вы опять?
Карл. Так вот какая комбинация, господин Феклуша: хотите заработать двадцать тысяч? Не можете представить? Так вот: уговорите брата Генриха застраховать жизнь в сто тысяч.
Феклуша. Не понимаю я вас, Карл Эдуардович, когда вы шутите, когда нет.
Карл. Но это же просто, как палец: всего сто тысяч – двадцать вам, восемьдесят мне как брату и за идею.
Феклуша. Но для этого же надо, чтобы он умер!
Карл смеется.
Карл. Комик!
Феклуша. Но отчего же он умрет? Что вы придумали, Генрих Эдуардович здоровый человек.
Карл хохочет.
Карл. Комик господин Феклуша! Вам надо в цирк, Феклуша: вы клоун.
Феклуша (вставая). Честное слово, пожалуюсь Генриху Эдуардовичу! Что же это! Что вы привязались ко мне, как сатана? Сатана!
Карл (равнодушно). Вы совершеннейший дурак, Феклуша. И от вас пахнет чем-то очень дурным: вы, вероятно, не знаете, что такое баня, господин Феклуша? Фи! Пойдите в баню, пойдите в баню, Александров, я дам вам полтинник.
Феклуша. Все скажу, вот увидите!
Карл (еще равнодушнее). Молчать. Вы мне надоели. Я буду ходить и думать, а вы извольте молчать и не мешать мне. Если вы скажете только одно слово или вздохнете погромче – один раз, беседуя со мной, вы позволили себе икнуть, невежа! – так если вы икнете только, я сегодня же сообщу брату Генриху, что вы подговаривали меня застраховать его и убить. Молчать.
Неторопливо ходит по комнате. Феклуша молчит. Стук двери в прихожей; несколько мгновений спустя входит Генрих Тиле.
Тиле. Здравствуй, Карл. Как ты поживаешь? Здравствуй, Феклуша, садись.
Карл. Спасибо, а ты как, Генрих?
Тиле. Не дурно. Давно вы здесь?
Карл. Порядочно.
Тиле. Ты за деньгами, Карл? Кажется, твой месяц еще не вышел.
Карл. Спасибо, Генрих. У меня еще достаточно; и, кроме того, я получил хороший урок.
Тиле. Можешь не стесняться, Карл: я намерен еще прибавить тебе двадцать рублей в месяц. Феклуша, на вчерашнем собрании постановили увеличить мое жалованье на тысячу двести рублей в год.
Феклуша. Да что вы! Поздравляю, от всей души поздравляю, Генрих Эдуардович.
Тиле. Правление ценит мои заслуги.
Карл. Я даже не поздравляю тебя, Генрих, так это естественно. Еще вчера я встретил Тизенгаузена, и он говорил мне, что ты стал идеален. Он утверждает, что никогда еще не встречал такого корректного, неуязвимого, совершенного работника. Тебя в банке все боятся, Генрих.
Тиле. О да, меня все боятся. Когда я прохожу по залу, они не смеют повернуть головы. Еще только вчера я выгнал двух служащих за неаккуратность. Да, меня надо бояться.
Карл. Конечно, меня ты не включаешь в это число? Я шучу, Генрих. Но вот о чем я намерен серьезно попросить тебя: здесь я разговорился с твоим другом…
Тиле. С моим клиентом, Карл. Так выражались римляне.
Карл. Извиняюсь: с твоим клиентом – и нахожу, что положение его ужасно: огромная семья, отсутствие средств, слабые способности…
Тиле. Дальше?
Карл. Мне деньги не нужны: будь великодушен, Генрих, отдай ему эти ежемесячные двадцать рублей. Я тебя серьезно прошу.
Молчание. Тиле внимательно смотрит на брата: тот корректен, серьезен и скромен.
Тиле. Хорошо. Хорошо! Феклуша, ты слыхал? Благодари же брата Карла, теперь ты имеешь от меня двадцать рублей в месяц.
Феклуша (растерянно). Ей-Богу, я уж и не знаю… Господи Боже!.. Благодарю вас, Карл Эдуардович. Не могу выразить, но от всей моей семьи…
Прослезился. Братья Тиле оба смотрят на него.
Карл (брату, тихо). Он волнуется. (Громко.) Итак, до свиданья, Генрих. Покойной ночи. Ты сегодня вечером дома?
Тиле. Нет, у меня есть свидание. Спокойной ночи, Карл. Дверь закрывается сама.
Карл уходит. Тиле хает, sou закроется дверь за Карлом. Насмешливо показывает рукою и лицом, лак захлопнулась дверь на ключ и громко хохочет. Феклуша с некоторым страхом смотрит на него.
Феклуша. Вы сегодня пили за обедом, Генрих Эдуардович?
Тиле. Я всегда пью за обедом. Если бы Карл не был мой брат, я сказал бы, что Карл – дурак. (Смеется.) Они прибавили мне тысячу двести! Они говорят, что я идеален! Феклуша – они в банке боятся меня!
Феклуша (льстиво смеется). Очень ловко, Генрих Эдуардович! Я даже удивляюсь, ей-Богу, как Вы это умеете* А это правда, что вы выгнали двух чиновников?
Тиле. Правда.
Феклуша. Все-таки жалко их. Семейные?
Тиле. Кто бы я ни был, но неаккуратности допустить я не могу. Они заслуживали быть выгнанными.
Феклуша. Генрих Эдуардович!.. А что двадцать рублей мне – это правда, вы не пошутили?
Тиле. Ты заяц, ты просто трусливый заяц, Феклуша! Нет, я не пошутил, и ты будешь получать двадцать рублей, – но недолго, недолго, Феклуша! (Смеется.) Эти глупые люди в банке боятся меня. Я хочу украсть у них миллион, а они меня боятся! Я хочу украсть миллион, а они говорят: Генрих Тиле безукоризненный работник, ок идеален. Разве это не смешно, Александров?
Феклуша (угрюмо). Не верю я этому, Генрих Эдуардович. Одни только слова для искушения, и больше ничего, извините, пожалуйста.
Тиле. Ты полагаешь, что я так честен?
Феклуша. Ничего этого я не полагаю. И что при вашем таланте вы вполне можете позаимствовать из банка не только миллион, а и два и сколько хотите, это я разделяю. Но…
Тиле. Украсть, Феклуша! Говори дружески: украсть.
Феклуша. И еще того хуже: украсть. Но какой смысл? Какой смысл, Генрих Эдуардович? Слезно прошу вас: объясните, не мучайте вы моей головы, не терзайте. Вот вам тысячу двести прибавили и еще скоро прибавят… Нет, Генрих Эдуардович, вы мой благодетель, но окончательно убеждаюсь, что вы просто так, играете со мной.
Действие третье
Картина первая
Ночь. Туман. Набережная одного из петербургских каналов. Мутный воздух светел от городских фонарей и неподвижен. Отчетливо видна на первом плане только чугунная решетка; за нею, где вода канала и та сторона – мглистый провал, бесформенное нечто, смутно намекающее на какие-то огромные дома. В нескольких окнах, разбросанных по шести-семи этажам, ночные огни, – слабые и неподвижные желтоватые пятна.
У чугунной решетки, полуоблокотившись на нее, стоят и разговаривают Генрих Тиле и Феклуша. Тиле курит сигару.
Тиле. Ты пьян, Феклуша, совсем пьян. У тебя зеленые глаза. Идем!
Феклуша. Не пойду.
Тиле. Хочешь, я позову извозчика? Тогда тебе не нужно будет передвигать ногами.
Феклуша. Не хочу.
Тиле. Я дам тебе еще коньячку.
Феклуша. Не хочу. Вы сами пьяны. Я не хочу на вашу квартиру, пустите меня. Я не хочу!
Тиле. Не кричи!
Феклуша. Я не кричу.
Молчание.
Пустите меня, Генрих Эдуардович, я на коленки перед вами стану. Хотите, я на коленки стану, пустите. А то опять закричу.
Тиле. Александров!
Феклуша. Я не буду. Зачем вы отыскали меня, Генрих Эдуардович? (Плачет пьяными слезами.) Я спрятался, и вы меня отыскали, я больше не могу. И в трактир не хочу, и коньячку вашего не хочу, я домой пойду, меня жена ждет.
Тиле. Ты пьян, Феклуша, не плачь, это глупо. Послушай: разве ты забыл, что ты хотел сделать? Вспомни – ну же! Вспомни: ты хотел выдать меня, когда я убегу с деньгами, и получить третью часть. Это сделает тебя богатым, ты будешь богат, Александров? Вспомни.
Феклуша. Ну и хотел, а теперь не хочу. Я с ума сошел с вашими картами, У меня живот подтянуло, как у гончей собаки. Все бегу, все бегу, а куда – и сам не знаю. Проклятый был тот день, когда я вас на Невском встретил… Обрадовался, товарища нашел!
Тиле. Да, это был проклятый день, ты вполне точно выражаешься, Феклуша. Пойдем ко мне, пойдем, у нас будет очень хорошо. Ты забыл? Зажжем все лампочки, я достану коньячку…
Феклуша. Не пойду. Вот мое последнее слово, Генрих Эдуардович.
Тиле. Зови меня Генрих.
Феклуша. Не хочу. Или вы бежите теперь же с вашим миллионом, или… к черту все это, к черту! К дьяволу!
Тиле. Хорошо, я убегу. Выпей-ка, Феклуша, это коньячок.
Феклуша. Откуда это? (Пьет из горлышка.) Здорово хорошо. А вы?
Тиле. Я тоже выпью. (Пьет.)
Феклуша (смеется). Хороши товарищи! Вот бы из вашего банка на вас посмотрели, до чего смешно, ей-Богу?
Тиле (тоже смеется). Они спят, Феклуша, и видят во сне, что Генрих Тиле занимается арифметикой. А Генрих Тиле пьет с Феклушей коньячок.
Оба смеются, покачиваясь.
Феклуша. А где мы? Я этого места не знаю. Где мы, Генрих Эдуардович?
Тиле. Это Екатерининский канал5. А это – туман, Феклуша. А это – вода. Хочешь плюнуть в воду?
Феклуша. Хочу. (Плюет.) А это что?
Тияе. Это освещенные окна в доме, который на том берегу. Кто-нибудь не спит. И он не спит.
Феклуша. А я думал, что мы одни только не спим. Еще коньячку нету, я бы выпил, мне холодно.
Тиле. Пойдем ко мне, я дам: там стоит такой круглый столик, Феклуша, и на нем коньячок и пуншик. Ты любишь пуншик?
Феклуша (все еще упрямо, но слабея). Не пойду. Или вы теперь же бежите, или… Отчего вы не бежите? Ну какой вы вор, ей-Богу, честное слово. Вот возьму, да в воду и брошусь, ей-Богу.
Тиле. О, какой ты хитрый, ты очень хитрый зверек, Феклуша. И все вы очень хитрые звери, и вы хотите быть хитрее Генриха Тиле, но нет! – Он вас обманет, Феклуша! – я шутил. Ты можешь гнаться и ночью и днем: ты не догонишь. Ты совсем сойдешь с ума, у тебя станут желтые глаза, ты будешь выть у двери, но ты не догонишь!
Феклуша. У меня и сейчас желтые глаза. И вы тоже пьяны.
Тиле. Ты глуп, Александров! Я не могу быть пьян. Я пью вот это (бросает бутылку в воду) – и оно становится огнем, оно горит как пламя. Во мне огонь, Александров!
Феклуша. Я бы двадцать раз убежал.
Тиле. О да. И ты двадцать раз убежал бы, и другой дурак двадцать раз убежал бы – и уже двадцать раз полиция поймала бы еще одного дурака! Но я терплю. Я думаю и терплю. О, я уже устал составлять планы и разрушать планы; но вот скоро у меня будет такой, которого нельзя разрушить, – и тогда я исчезаю. Ейн, цвей, дрей – фух! (Дует на пальцы.) Где Генрих Тиле? Исчез, извините, надел шапочку-невидимочку. Феклуша! Ты можешь догнать призрак?
Феклуша (жалобно смеясь). Вот я и опять как будто верю. Истинный вы демон-искуситель, Генрих Эдуардович! Я лучше домой пойду, ей-Богу.
Тиле. О, верь мне, Феклуша, пожалуйста, верь! У меня необыкновенная голова, которая все видит. Ты говоришь – это туман, а я говорю: нет, это крылья, на которых полетит Генрих Тиле. У меня необыкновенная голова, Александров: когда все спят, она думает. Что она думает? Все! О, какие сны я вижу, какой я счастливый человек, Александров! (Счастливо смеется.) Извини, пожалуйста, я тебя толкнул.
Феклуша. Пустяки, ну что вы, Генрих Эдуардович.
Тиле. Нет, это невежливо. Извини, Глупцы мне говорят: что вы делаете целыми днями, Генрих Эдуардович, вы всегда один? А мне не хватает дней и ночей, чтобы думать! – Думать! – Думать! Они везут меня к веселым женщинам как больного, которого надо лечить, и спрашивают: хорошо, Генрих Тиле? И я говорю: очень хорошо! Замечательный разврат! (Смеется.)
Феклуша (также смеясь). Хорошие женщины?
Тиле. Но ты же глуп, Феклуша, – разве мне эти женщины нужны? Три рубля, и я уже развратник, – глупо! Послушай: мне сейчас тридцать четыре года, я могу прожить еще столько же… и пусть я буду старик, это ничего не значит: папами в Риме делаются только старики, это ничего. И в Америке… или там, где я буду, где будет тот человек, который вылезет из глупой шкуры Генриха Тиле – в Америке я пущу в обращение мой миллион: о, я умею обращаться с деньгами! И у меня уже есть, я обдумал, все предусмотрел, и знаю десять комбинаций, которые через пять лет дадут мне сто миллионов рублей. Это хорошо: сто миллионов?
Феклуша. Что спрашивает!
Тиле. Нет, Александров, это плохо, но тысяча миллионов – это уже хорошо! Это уже можно жить. Это уже можно наслаждаться! Это уже можно иметь дворцы, покупать женщин, быть благодетелем идиотов, иметь собственного Генриха Тиле, который любит точность, – это уже можно наслаждаться! Я буду наслаждаться, Александров!
Феклуша. Нет, не хочу. Пустите меня, Генрих Эдуардович, голубчик! Зачем вы меня за руку взяли, пустите…
Тиле. Ты должен мне верить, Феклуша, старый товарищ! Должен любить меня, у меня необыкновенная голова – о Феклуша, Феклуша!
Феклуша. Ей-Богу, люблю, да люблю же!
Тиле (наклонившись к нему, тихо). Тихо, Александров: ты знаешь, что я, Генрих Тиле, – уже преступник? Да!
Феклуша. Разве уже? Наконец-то, слава Богу!
Тиле. Ты умеешь думать только про деньги? – нет, это не деньги. Это – женщины, это маленькие девочки, которые еще картавят: Генлих, Генлих! Это – убийство людей, это обман, предательство, насмешка, ложь, жестокость… И что еще есть? Что еще есть, Феклуша, чего бы не испытал Генрих Тиле?
Феклуша (слабо). Пустите.
Тиле. Сейчас, Феклуша, сейчас будет коньячок, ты любишь коньячок? Или пуншик? Милый Александров, я дам тебе пуншику, о да, сколько хочешь.
Феклуша. Опять пуншик? – Не хочу. (Грубо.) Когда вы все это успели? Врете вы все, у вас и денег на это нет. Не хочу слушать глупостей, вот и все.
Тиле (счастливо смеется). Я готовлюсь, ведь надо же все это уметь, понимать, как нас учили в Петершуле. Я готовлюсь, я рисую картины, я знаменитый живописец, Александров! И я свершил все!
Феклуша. Пустите.
Тиле. Молчать – или я брошу тебя в воду! – Я свершил все. Они, вот эти, они знают только тело преступления, – я, Генрих Тиле, проник в его душу. О, как я знаю душу убийства!
Феклуша. Я закричу городового.
Тиле. Молчи, дурак!
Феклуша (громко). Го…
Тиле зажимает ему рот. Легкая борьба и молчание, слышен только испуганный сап Феклуши и тяжелое дыхание Тиле.
Тиле. Но ведь я только шутил, это все совсем глупо, Александров. Я шутил, ты понимаешь? И теперь ты не будешь кричать, нет?
Феклуша. Нет. Я испугался отчего-то.
Тиле. Ну да, ну да: ты подумал, что я говорю серьезно, и ты испугался. Не дрожи так, не надо дрожать, не надо. Ты бедный зайчик, Феклуша, а я волк, да? (Смеется, стараясь казаться добродушным.) А, я волк, да?
Феклуша. Я очень люблю вас, Генрих Эдуардович, вы мой благодетель, и как же я могу кричать! (Всхлипывает.) Пустите меня, мне очень холодно, я могу сильно простудиться.
Тиле. Да, да, такой сырой туман, ты можешь простудиться, милый. Феклуша. У тебя такое слабое здоровье, милый Феклуша. Не надо дрожать, не надо, мы сейчас пойдем. Ты можешь идти или еще немного подождать? Я подожду.
Феклуша. Я сейчас.
Тиле. Ах, какой глупенький, маленький зверочек: он дрожит! Но мы его согреем горячим пуншиком, очень горячим пуншиком, и мы будем, наконец, музицировать! Ты хочешь музицировать, Феклуша?
Феклуша. Хочу. – Кто-то идет, Генрих Эдуардович, пустите мою руку.
Тиле (смеется). Это лесной царь, Феклуша: «…к отцу, весь издрогнув, малютка приник…»6 Кто еще идет? Кто еще хочет пугать моего зайчика? (Смеется) Это ничего: это дама в большой шляпе. Это прекрасная дама за пять рублей, и ты будешь сегодня Дон-Жуан!
Феклуша. Нет, не надо.
Тиле. Нет, надо, ты хочешь, ты хочешь, ты сам это говорил. Ну – улыбайся, улыбайся же, Александров, ты молодец!
Из тумана выплыла и остановилась женщина в большой шляпе с обвисшими мокрыми перьями.
Здравствуйте, прекрасная дама. Позвольте вас спросить, отчего вы гуляете одна в такую дурную погоду?
Дама молчит и приглядывается.
(Смеется.) Но не молчи же, Феклуша, надо быть любезным кавалером. Спроси ее. Ты же сегодня Дон-Жуан!
Женщина смеется и делает ручкой.
Женщина. Здравствуйте, дружки. Вы смеетесь или нет? Что вы тут стоите, над каналом, меня ждали?
Тиле. Она спрашивает: меня ждали? Ну же, Феклуша, отвечай ей. Это очень милая дама!
Феклуша. Что же ей отвечать, чудак вы, Генрих Эдуардович! Нанять извозчика, вот вам и все. Еще отвечать!
Тиле (в восторге). Вот это молодец! Это молодец!
Оба смеются. Женщина, подумав, вторит им.
Женщина. Вы пьяные? Отчего вы стоите над каналом? А я озябла, домой иду. Который теперь час?
Феклуша. Счастливые часов не наблюдают7. Генрих Эдуардович, что я сказал: счастливые часов не наблюдают!
Хохочет; Тиле также, похлопывает его по плечу.
Женщина. А если вы такие счастливые, так возьмите меня, – я тоже счастливая, ей-Богу! Меня подруги так и кличут: Женька Счастливая, ей-Богу! Я счастье приношу, которому со мной… меня все фалють. Пойдем, чего ж мы тут стоим, у меня курица на шляпе дождя боится!
Феклуша (хохочет). Счастливые часов не наблюдают. Что? А ты что думала, Женичка? Вот я тебе и сказал!
Тиле (одобрительно). Но, но, Феклуша, ты очень разошелся. Нам еще нужно спросить прекрасную даму: а какая ваша цена? Сколько стоит?
Женщина. Ну, какая там цена, глупости выговорите. Пойдемте, вот и все.
Тиле. Феклуша! Это ее Генрих Тиле спрашивал: а какая ваша цена? Сколько стоит? Он всегда боялся, что дорого!
Женщина. Ну, какое там дорого.
Тиле (смеется). Ну да – а он боялся! Но мы не боимся и берем вас, Счастливая Женя, теперь мы все счастливые.
Феклуша. Все! Она мне нравится, Генрих Эдуардович, возьмите ее. Женичка, а ты коньячок любишь?
Тиле. Конечно, берем, конечно. И коньячок будет; и горячий пушник будет – идем!
Женщина. А куда вы меня повезете? Я в чужое место боюсь.
Феклуша. Мы добренькие, Женичка, не бойся. Генрих Эдуардович, я ее под руку возьму? Женичка, вашу руку. У-у, какая ручка!
Тиле. Но ты совсем Дон-Жуан! Идем. И я буду ваш покровитель, идите же, милые дети, я за вами!
Идут. Генрих Тиле сзади.
Женщина. А куда мы?
Феклуша. Ты любишь меня, Женичка? Я добрый…
Набережная пуста. Туман. Ночь.
Занавес
Картина вторая
Продолжение той же ночи.
Когда, после быстрой смены, поднимается занавес, – глаз видит все ту же неподвижную, мертвую, незаконченную комнату с белыми пятнами все той же пустоты. Но освещена комната ярко, и на столе коньяк и фрукты, и за столом сидят и пьют: Тиле, Феклуша и Счастливая Женя. Выпито уже много, на столе беспорядок. Пьяный Феклуша без пиджака, в грязной рубашке и рваном жилете. У женщины небрежно полурасстегнут ворот. Но на голове все та же большая шляпа с мокрыми перьями. Тиле угощает.
Тиле. Выпейте еще рюмочку, Женя, я вас прошу. И скушайте вот эту грушу.
Женщина. Мерси, мне даже неловко. Сами угощаете, а сами ничего не пьете!
Тиле. Нет, я тоже пью. Прощу вас, за ваше здоровье, Счастливая Женя!
Феклуша. И я!
Женщина. Я буду пьяная. – Ну – за здоровье того, кто любит кого!
Пьют.
Лимончика пососать. А вы сколько же за квартиру платите?
Тиле. Тысячу двести.
Женщина. С швейцаром?
Тиле. О да! С швейцаром!
Женщина. Это недорого. И место у вас хорошее. Ну – что? Что ты меня дергаешь?
Феклуша. Женька, сними шляпу!
Тиле. Но, Феклуша, фи! Ты невежлив с дамой, ты должен ухаживать за ней, а не дергать. Фи!
Феклуша. Пусть она снимет шляпу, скажите ей. Женька, сними шляпу!..
Женщина. Вот далась ему эта шляпа! Пусть сохнет, говорю, на голове скорей просохнет, новой-то ты мне не купишь.
Тиле. И дергать за волосы!
Женщина. Он не больно. А тут такой серьезный разговор, а он заладил… Это недорого, тысячу двести, очень даже недорого. Но только комнат вы напрасно не сдаете, зачем им пустыми стоять. Стоят пустыми… ах, вы уже опять налили, скорый какой!
Тиле. За ваше здоровье.
Женщина. Мое здоровье как маслице коровье. Нет, ей-Богу, стоят пустыми. И хорошие комнаты, всякий возьмет, мало ли надо кому, а то стоят пустыми. Наклейте на парадном билетик зелененький: сдаются две комнаты…
Тиле. И притом с окнами на солнце: это очень важно.
Женщина. Ну, и с окнами на солнце, отчего же? Напишите и наклейте, швейцар и наклеит, вам и трудиться не надо. Вы кухарку держите или в ресторане обедаете?
Тиле. В ресторане. С кухаркой, знаете, столько неприятностей…
Женщина. Какая еще попадется, ну еще бы! И до чего вы, мужчины, жить не умеете, даже смешно смотреть на вас!
Тиле. Еще рюмочку.
Женщина. Мерси, уж не много ли будет! Лимончика пососать. Ты опять? Ах, какой же ты неотвязный – ну что тебе?
Феклуша. Ты со мной пришла, а не с ним. Велите ей, Генрих Эдуардович!
Тиле и женщина смеются.
Женщина. Да с тобой же, с тобой, а то с кем же! Ну, давай губки, я тебя поцелую, не сердись.
Феклуша. Не хочу. Ты меня должна любить, слышишь?
Тиле. Он ревнует. Александров, неужели ты ревнуешь?
Женщина. Так ты еще и ревнивый, скажите пожалуйста! Ах ты егоза!
Тиле. Он очень ревнивый зайчик!
Женщина. О? Ах ты дурачок, Феклушенька. Гляди, вот и товарищ над тобой смеется, думает: какой глупый, а еще борода как у козла. У-у, ты, козлик!
Треплет Феклушу за бороду, тот счастливо хохочет.
Феклуша. Пусти! Женька!..
Женщина. А вот и не пущу. Ты будешь меня ревновать? Ты будешь меня ревновать? – зайчишка ты этакий. Вот и пошутила немножко, а теперь можно я выпить. Пей, Феклушенька!
Тиле. Она тебя любит, Александров.
Женщина. Конечно, люблю, он веселый. Ну, – эка разиня, что же ты на скатерть льешь? Ты лить будешь, а за тебя потом скатерть стирать надо, ты осторожней будь, нехорошо. Налили мы тут у вас, извините.
Тиле. Пожалуйста, это ничего. Скушайте эту грушу, прошу вас. Отчего ты не кушаешь, Феклуша? Кушай.
Феклуша. Я кушаю. Он очень добрый, Женя, он очень добрый, да?
Женщина. Они нас угощают, а сами и не пьют.
Тиле. Ну что вы!
Феклуша. Я вас очень люблю, Генрих Эдуардович. Я его очень люблю, Женька, он добрый, я его хорошо знаю. Он говорит: Александров! – а я тут как тут. От него не убежишь. Нет…
Женщина. Ох, спина что-то заболела сидеть. Можно, я на диванчик сяду, где помягче?
Феклуша. И я!
Тиле. Конечно, я прошу вас! Александров, что же ты не помогаешь даме?
Женщина (пьяно смеется). А то я сейчас посуду прибирать начну. Ей-Богу, какая глупая! Другие что, а я, как напьюсь, так сейчас тарелки мыть, ножи, вилки прибирать! Умора! Намою мало, а набью – наколочу целую гору.
Тиле. Если это доставит вам удовольствие…
Женщина. Ну что вы, я еще не пьяна. Ох, хорошо! (Садится на диванчик.) А что ж, зайчишка, садись, я тебе сказочку скажу. Жил-был зайчик, длинные ушки до самой макушки…
Щекочет ладонь Феклуши, тот смеется и отнимает руку. Тиле издали смотрит на них, его молчание кажется им его отсутствием.
Феклуша. Ты меня любишь, Женичка?
Женщина. Да люблю, люблю, а то что же делаю? Жил-был зайчик…
Феклуша. Ты озябла?
Женщина. Теперь согрелась, а то совсем скисла. Погоди, я шляпку-то сниму. Надоела, ну ее к черту! Перья тоже! Я, миленький, с пяти часов мостовую-то гранила, тут и ты скиснешь!
Феклуша (смеется). А у меня пятеро детей, и жена опять беременна. Ей-Богу!
Женщина (также смеясь). Ах ты заяц! Да на что ж тебе столько? У меня один был, да и того в помойку бросила, а ты – пять! Девочки?
Феклуша. Три девочки, и мальчик, еще умер, Саша. Сколько это всего будет?
Женщина. Ну, конечно, девочки, эка добро. А у меня мальчик был, плюгавенький, недоносок…
Феклуша. Нет, ты сосчитай!
Женщина. Да зачем считать, чудак человек? Какой счетчик нашелся, своих детей по пальцам считаем. Брось!
Феклуша. Нет, ты это напрасно, Женя. Считать всегда нужно, а то забудешь. Погоди, я его спрошу… Генрих Эдуардович, сколько у меня детей, а?
Тиле закрыл глаза в молчит.
Женщина. Задремал, кажется, тише ты! Пусть поспит.
Феклуша. А ты его не боишься?
Женщина. Чего же мне его бояться? Это вы невежливы, а они очень вежливы, они мне очень нравятся. Тише, пусть поспит.
Феклуша. Вот он умеет считать, так считает!.. У него – миллион!
Женщина. Да что ты!
Феклуша (смеется). Я нарочно, я тоже хитрый. Он думал, что я прячусь, а я… Он умный, а тоже дурак большой, дурак.
Женщина. Поумнее тебя. Ты-то умен, я погляжу?
Феклуша. Я его обошел. (Смеется.) Он думал, что я прячусь, а я каждую ночь под окнами его стоял. Я все следы его обнюхал, от меня не убежишь, нет!
Женщина. Не кричи.
Феклуша. Я не кричу. Александров! – Ты у меня узнаешь Александрова, ты у меня запищишь. Я и плакать могу, я и плясать могу, если захочу, вот я какой. Вот возьму, руки на себя и наложу, тогда ищи Александрова. (В нос.) Александров!..
Женщина. Мели, Емеля, твоя неделя.
Феклуша. Нет, не Емеля, а ты мне не смеешь так, я тебе в морду дам!
Женщина. Какой сердитый зайчишка.
Феклуша. Нет, я не зайчишка. Я человек. Это он меня зайцем сделал, а я человек, у меня только способностей нет, а я человек. Во мне сердце бьется, я в Бога верую, а он нет. Какое он имеет право? (Плачет.) Я больше не могу.
Женщина. Ну вот! Чего не можешь-то?
Феклуша (плачет). Не могу я больше!..
Женщина. Перестань, надоело. А то засну, слышишь?
Феклуша. Поцелуй меня.
Женщина. То плакать, а то целуй его. На.
Феклуша. Не хочу. У тебя нос кривой: зачем ты пришла с кривым носом? Пошла вон отсюда!
Женщина. Сам пошел вон. Скажите! Не ты меня привел, ты и уходи. Зайчишка поганый!
Феклуша. Женька!..
Тиле (громко). Александров! Еще коньячку хочешь? Но, но – не драться, Александров! И не замахиваться!
Феклуша. Я не дерусь. Это она…
Тиле. Поссорились немножко? Это ничего, это пройдет. Выпейте коньячку, Счастливая Женя…
Феклуша (смеётся). У нее Нос кривой, Генрих Эдуардович. Ее черт к нам принес!
Женщина. А тебя кто? (Сердито надевает шляпу.)
Тиле. Ай, как не стыдно, Александров: ты обижаешь нашу гостью! Нет, нехорошо, Феклуша, – какой же ты мужчина?
Феклуша (смеется). Ее черт принес!
Тиле. Ну так ты должен его благодарить, Феклуша, а не сердиться. Если бы черт принес мне такую женщину, я бы сказал ему спасибо! И пожал бы его волосатую честную руку (хохочет), – о да: это была бы честная рука! Или ты думаешь, что у черта не может быть честной руки? Как вы думаете, Женя?
Женщина. И черти бывают разные, не одни люди.
Тиле (торжественно). Ты слышишь, Александров, глупец? Пей, освежи твой дурные мозги. Пейте, Женя, пейте больше, пейте скорее: скоро запоет петух! Моя ночь проходит, а я еще не видел ни одного моего сна. Пейте скорее, глотайте огонь! Вот я, Генирих Тиле, глотаю огонь. Смотрите: ейн, цвей, дрей! (Залпом выпивает большой стакан коньяку.)
Феклуша. И я! Смотрите, Генрих Эдуардович, и я!
Выпивает рюмку и кашляет; женщина, смеясь, колотит его по спине.
Женщина. И ты тоже!
Тиле. И он тоже! И все мы! Пейте скорее, я прошу вас, мои дорогие гости, я очень прощу вас: пейте скорее. Ночь идет быстро, но мы должны быть еще быстрее: понесемся как бешеные кони. Ты умеешь ржать, Феклуша?
Феклуша. Умею. Который час? Мне завтра на службу.
Тиле. Какая служба? Ты с ума сошел, Александров, – про какую службу ты говоришь? Ты забыл, Феклуша, старый товарищ, ты забыл – но ты служишь у меня!
Феклуша. Поплыл Феклуша! (Пьет.) Женя, пей!
Женщина. И то пью. (Смеется.) Вот погнали как на пожар.
Пьют, громко чокаясь.
Тиле. Женя, поцелуйте Феклушу. Феклуша, поцелуйте Женю.
Женщина. И пить и целоваться…
Тиле. Скорее. Я хочу видеть, как влюбленный мужчина целует влюбленную женщину: подумайте, что я этого никогда не видал. Ну?
Феклуша. Ну?
Женщина (целуя и смеясь). Вот. Прямо: Христос воскресе!
Тиле. Нет, еще крепче, еще горячее! Ага. Так!
Женщина (смеясь). Тоже чудак, не видал, как делается. Теперь мы с тобой, зайчик, как муж и жена: три раза почеломкались. Что, еще захотел? Ну, целуй уж, только усы вытри.
Феклуша. Я тебя люблю.
Тиле. Хорошо? О, я знаю еще одну штуку: сейчас мы все будем смеяться. Погодите, я одну минуту, одну минуту! (Быстро выходит в спальню.)
Женщина. Пьяна я, зайченька, вся комната перед глазами пляшет. (Смеется.) Что это он еще придумал, льстивый какой!
Феклуша. Поцелуи меня еще. У меня тоже все пляшет – смешно!
Женщина. Нет, будет. Дай я лучше тебя по голове поглажу… и волосики-то какие реденькие у зайчика, вороны ему выщипали. Тебе вороны выщипали, зайчик?
Феклуша. Вороны.
Слегка измененной походкой входит загримированный Генрих Тиле. На нем белокурый парик с плешью, широкая рыжая борода; щеки наскоро густо нарумянены. Останавливается и молча смотрит на удивленных женщину и Феклушу.
Женщина. Это кто? Послушайте!..
Феклуша. Позвольте, здесь никого нет… Кто это? Что вы смотрите? (Испуганно зовет.) Генрих Эдуардович, тут кто-то…
Тиле торжествующе хохочет.
Тиле (коверкая слова). Позвольте узнать, Генрих Тиле дома или уже убежал? Я англичанин, сэр Эдуард Томсон. Я рыжий.
Феклуша. Неужели?.. Генрих Эдуардович! У меня даже хмель соскочил, ей-Богу! Кто это, думаю, даже испугался! Да неужели?
Хохочет. Тиле и женщина тоже.
Тиле. Не узнал, Феклуша?
Феклуша. Да разве можно узнать? Ну и фигура, вот фигура, и борода рыжая! (Хохочет.)
Женщина. И еще плешивый, Господи! А плешь-то на что?
Тиле. Смотрите. (Измененной походкой под англичанина ходит по комнате, показываясь.)
Феклуша. Чудеса, совсем другой человек. Ничего не понимаю, с ума сошел. Да вы ли это, Генрих Эдуардович?
Тиле. Я. Я могу другую походку, я могу другой голос и все другое. Каждую ночь я надеваю это платье, смотрю в зеркало и хожу по комнате один. Я учусь, Александров, – теперь ты понял меня, глупец?
Феклуша. Вот это чудеса, это настоящее. Женька, ты видишь? Ему руку поцеловать мало, вот что я скажу!
Тиле (измененным голосом). Не хотите ли музику, почтеннейший господин Александров, и вы, прекрасная дама? Я музикант, к вашим услугам.
Феклуша. Хочу, давайте. Женя, музыка!
Тиле. Я знаменитый музикант. Слушайте, Феклуша, вот я сыграю вам «Собачий вальс». Слушайте! (Садится и с обычной чопорной манерой, подчеркивая ее, играет «Собачий вальс»; объясняет.) Это собачки танцуют. Маленькие, хорошенькие собачки! Ти-та-та!..
Феклуша. Собачки… ну, ну?!
Тиле. Так. Так. Их дергают за ниточку, им показывают кусочек сахару… та-та-ти-ти… А они поднимают ножку – так! Так! И танцуют – маленькие, глупенькие собачки. Так! Так!
Феклуша. И еще! Ну, пожалуйста, разочек!
Женщина. Еще! Еще!
Тиле. Нет. Довольно. (Быстро отходит от рояля; яростно смотрит на женщину и Феклушу и топает ногой.) Кто я?? О глупцы! Мне будут играть лучшие музыканты в мире, а я стану ногой, я раздавлю ногой их глупую скрипку и скажу: довольно! Я ногой стою на вашей глупой музыке – довольно! Прекраснейшие женщины упадут к моим ногам, и они будут целовать грязь моих подошв, а я стану ногой на голую прекрасную грудь и скажу: довольно! И она раздавлена, но она еще целует разбитыми губами: довольно! – крикну я. Довольно, глупая, ничтожная, недостойная… тварь!.. (С силой ударяет по роялю.)
Женщина. Ой, не надо! Лучше музыку.
Феклуша. Не надо, Генрих Эдуардович. Я боюсь! Лучше музыку, собачек. Пусть опять собачки…
Тиле. Собачки?
Феклуша. Да!
Женщина. Собачки!
Феклуша. Да! (Смеется счастливо.) Как их за ниточку, а они ножкой, ножкой. Мне хочется! (Сучит ногами.)
Тиле. Ножкой?
Феклуша. Да! Мне хочется!
Тиле. Да, да! (Смеется.) Ему хочется, ему хочется… Пусть будут собачки.
Женщина и Феклуша (просят). Собачки!..
Тиле (садясь за рояль, измененным голосом). Слушайте! Я знаменитый музикант, и вот я играю вам знаменитый «Собачий вальс». Танцуйте.
Играет «Собачий вальс». Феклуша, подняв обе руки и подражая танцующей собаке, плавно кружится на носках, танцует. Лицо его серьезно и благоговейно. К нему присоединяется женщина: подняв обе руки, кружится плавно, как во сне; и лицо ее также серьезно и внимательно. Обернув к ним рыжую голову и накрашенные щеки, широко показывая белые зубы, смотрит на них, хохочет и играет Генрих Тиле.