Read the book: «Кара чудесная»

Пролог

Дело мое полезное, хоть и по-своему — не каждый согласится с моей оценкой. Но это дело явно не то, на которое мать смотрела бы с гордостью.

Совсем не то.

Ветер бушевал и рвал кроны деревьев в палисаднике — отлично: нас не услышат. Ночь раскрасила черное полотно белой крапинкой — замечательно: нас не увидят.

— Подожди! — щупленькая рука схватила меня за капюшон. — Не так резко. Осторожно. На полусогнутых.

Я уже думал рвануть из укрытия за стеной пятиэтажки — быстро, шумно, чуть ли не с боевым кличем, — но мои живые тормоза пришли в действие. Бесподобно.

Я прислушался к шепоту напарника. С согнутыми коленями продвинулся вдоль стены, склонив голову — чтобы не встретиться затылком с решетками на окнах. Сбоку раздался гулкий удар, приглушенное шипение и проглоченное ругательство — шуршание листвы его зацензурило. Я хмыкнул: и этот парень с завидным постоянством говорит мне про осторожность?

Свет в окнах угасал — жильцы делали вид, будто ничего не видят и не слышат. Мы натянули балаклавы и окончательно сроднились с темнотой.

Звуки потасовки приближались. Квартет малолетних шкетов (ну как малолетних? Чуть младше нас) окружил худощавого паренька с длинными волосами — те, что подкрадывались со спины, зарились на синтезатор в чехле и, не надо гадать, прикидывали, за сколько его можно продать. Наивные. Паренек хоть и выглядел легкой добычей, но это не так — музыканты без боя свой инструмент не отдают. А у этого металлюги еще и козырь в рукаве имелся.

Только он об этом не знал.

Даже не догадывался.

— Каких берешь?

— Как обычно.

Я ускорился и, скрытый кустами, встал аккурат напротив парней, что выкрикивали такие слова, за которые мама мне бы всадила по самое не хочу. Я отдал длинноволосому пареньку должное — он сохранял спокойную мину при экстремально плохой погоде. Привык, наверное. Раз живет в этом районе, то не в первый раз сталкивается с обделенным умом сбродом.

Я посмотрел на своего напарника. Мы обменялись большими пальцами — и по едва заметному кивку вышли из тени, как хозяева двора.

Мои жертвы увидели Влада. Его жертвы и несчастный паренек — меня. Я заулыбался под маской и подмигнул ему. Шкеты проглотили языки и не успели предупредить друг друга. Монтировка в моих руках (обмотанная шарфом — я же не совсем кровожадный) и бита Влада идеально легли в их поясницы.

Крики и стоны малолетних преступников — любимейшая мелодия. Шок на их лицах и трясущиеся перед праведным возмездием коленки — услада для глаз. До чего же прекрасное чувство — ставить людей на место.

Мелочь превосходила числом, но мы с Владом крупнее, быстрее и вооружены. Один пацан, хватаясь за ушибленное место, пустился прытью, второй (и оба — мои жертвы) последовал его примеру. Я, малость, затосковал — думал, повеселее будет, — но уловил боковым зрением еще один повод пустить оружие в ход.

Прыжком я подобрался к металлюге, замершему, как статуя, и обрушил инструмент на руки, что уже тянулись к синтезатору.

Раздался хруст. Хулиган заверещал, как маленькая девочка. Длинноволосый вышел из оцепенения, нырнул за бордюр, на детскую площадку — и уже оттуда продолжил наблюдать, точно задаваясь вопросом: добро мы или еще бо́льшее зло?

Наверное, добро. Своеобразное. С кулаками.

Влад пригрозил битой прыткому пацаненку (сколько ему, лет четырнадцать? Куда родители смотрят?) — тот получил удар под дых, свалился мешком картошки и пополз, пополз, как слизень после грозы, роняя тщедушные слезки. Мой напарник махнул на него рукой и вновь взял на себя самую ответственную в нашем деле роль.

Паренек со сломанными запястьями замер в немом крике.

Кровавая пелена легла на глаза.

Я возвел над его головой монтировку…

Хрясь!

…и она столкнулась с деревянным стволом биты. Хлопья облупившейся краски взметнулись облачком серой пыли. Спортивный инвентарь получил боевую отметину, мой инструмент едва завибрировал в руках, как несбалансированная арматура.

— Хорош.

Полыхая и парясь в воображаемой кровавой бане, я столкнулся с холодными серо-голубыми глазами Влада. Он покачал головой.

— Пускай бежит и оглядывается по сторонам.

От адреналина в крови я дрожал. Сердце сочиняло умопомрачительный бит. Пот стекал по спине, кулаки чесались еще раз взмахнуть моим оружием и проломить и биту Влада, и голову маленькому засранцу. Он валялся в ногах, жалостливо стенал, поджимая раненные лапки, плакал, мамочку звал. Мерзкое зрелище, не откликающееся ни каплей сострадания.

Не надо мне, чтоб хулиганье боялось — мне надо, чтобы его стало меньше.

— Брат, — голос Влада смягчился, — он и так несколько недель не сможет д... др...

Он поморщился: я так и видел его кривящийся рот под маской.

Слепая ярость ослабила хватку. Я обезоружено поднял брови. Мать моя женщина. Я настолько потерял контроль, что мой стеснительный и почти безобидный друг взаправду собрался выразиться... просторечно?

— Дрочить?

Влад выдохнул — и в этом выдохе прозвучала такая благодарность, будто я голыми руками остановил несущийся на всех парах поезд. Меня прорвало на смешок. Ох уж эти приличные парни, гоняющие по вечерам шпану.

Я завел монтировку себе за шею, подмигнул напарнику и склонился над мальцом — едва ли старше ретировавшихся сокомандников. И зло, и горестно стало на душе. Дети совсем, а уже на кривую дорожку ступили. Нет у них, видимо, авторитета в семье, вот и ищут его, дешевый, на улицах спящего города.

Глазенки мальца, покрасневшие, побледневшие, выкатывались из орбит и взирали на меня так, словно перед ним не обычный парень в балаклаве и со строительным инструментом наперевес, а жнец в мрачном одеянии, что пришел по его душу.

Увы.

— Ты прав, гриб. Для него это хуже пробитой копилки.

Я схватил мелкого за плечо — он пискнул и закрыл лицо опухшими руками, — поставил на ноги...

— Пошел! И оглядывайся теперь.

...и отвесил того, чего ему явно не хватало — отцовского подзатыльника и материнского поджопника.

Еще секунды шкет взирал на меня так, словно ждал подвоха — пришлось шикнуть, и он убежал, сверкая пятками. Ничего не видящие, ничего не слышащие жильцы окружающих домов проигнорировали его грустную оду собственной боли и унижения.

Жажда крови окончательно отпустила. С чувством выполненного долга мы с Владом выдохнули и звонко схлопнулись ладонями. Хорошо поработали.

— Ты почти слетел с катушек, — с упреком сказал он мне.

— Зато мои тормоза сработали на ура, — я по-приятельски стукнул кулаком по его предплечью.

Влад усмехнулся и приподнял краешек балаклавы на переносице, чтобы надышаться свежим воздухом. За спиной друга раздался шорох, и мы с удивлением обнаружили, что металлюга все еще здесь — выглядывал из-за толстого ствола тополя. Чего-то ждал.

— Ты нас снимал? — Влад задал тот же вопрос, что и всегда на наших вылазках.

Длинноволосый выудил из кармана смартфон, нажал на кнопку блокировки. Экран продемонстрировал разряженную батарейку. Повезло, уговаривать удалять видео не придется. Мы не так уж давно в этом деле, только осваиваемся. Популярность нам пока не нужна.

— За что? — паренек кашлянул из своего укрытия. — В смысле, помогли.

— Мимо проходили, — мы синхронно пожали плечами.

— Вы всегда ходите с битой и... кочергой?

Я залился отчасти возмущенным хохотом. Так мой инструмент еще не называли.

— В каком уж районе живем. Иди с миром уже! — я взмахнул рукой и выставил большой палец. — Причесон, кстати, классный.

Он быстро кивнул и ушел, так и не распознав, сарказм это был или от чистого сердца. Да и я, признаться, тоже не понимал. Надирание задниц нагловатой шпане, самоуверенным воришкам и прочим негодяям всегда поднимает настроение — его сразу так много становится, что льется оно через край и я окатываю водой всех, кто рядом оказывается. Не потому что хочу — сдержаться не могу. Да и мне жаль, что ли? Пускай другие тоже улыбаются — мне только в радость.

— Ну что? По домам?

— Щас-щас. Дай насладиться моментом.

Я откинул голову и поднял ткань балаклавы на шее. Влад эйкнул и хлопнул меня по руке: заприметил камеру на ближайшем подъезде, мало ли, вдруг не для красоты. Вот облом! А так хотелось вдохнуть полной грудью и ощутить на лице остужающую ласковую прохладу! Самое то после с чувством выполненного дела!

Сомнительного, конечно. Хотя...

Я смотрел на своего напарника и вспоминал, как мама отреагировала на него тогда, девять лет назад. Заулыбалась, запричитала: «Худющий какой!» и с тех пор постоянно через меня выпечку передает. Засмущалась, слезу пустила, когда ее «тетей Розой можешь меня звать» не послушал и только полным именем, как бы сложно ни было, стал звать — Раушана.

— Хороший мальчик, — сказала она мне. — Воспитанный. Точно тебя ни в какие авантюры не затянет, как предыдущие твои дружки!

Он такой. Авантюры — это по моей части. Влад помнется, потревожится, кучу за и против приведет, да согласится — еще и с отдачей! Знала бы мама, что именно с этого щуплика все началось. И что за наводки на хулиганов именно Влад отвечает. Не сегодня только. Металлюге мы не соврали — взаправду просто рядом были.

И пускай не знает дальше. Она верит в черно-белый мир, только ее «черное и белое» — не добро и зло. Для нее все решает польза. «Займись делом, приноси пользу» — эту мысль вкладывали мне в голову с тех пор, как я начал что-то соображать. Ана1¹ и представить не могла, как это мной поймется — и лучшей ей остаться в неведении.

Меньше знаешь — крепче спишь.

Глава 1

Не всегда с дела удается уйти сухими. Это вчера хулиганы уровня начальной школы преступности попались — иногда и мы с Владом огребаем. Ничего серьезного, обычные синяки и ссадины, но каждую мама замечает — и в такие моменты ее строгие глаза разочарованно меркнут, а я свой стыд деть куда-нибудь пытаюсь, чтоб он меня не съел. Говорю: «Так, слово за слово и понеслось...» Вру ей наглым образом, отчего сильнее грызу себя. Знаю, что она за меня переживает — да иначе не могу.

Ни признаться, чем занимаюсь, ни отказаться.

Умывшись, почистив зубы и наспех впихнув в себя хлеб с маслом (мама отругала, что опять проспал и нормально не поел), я поцеловал ее в щеку и поймал в ответ добрую улыбку, от которой душа залилась соловьиным пением. Я нырнул в кроссовки и выбежал в подъезд. На крыльце уже поджидал Влад — весь при параде, как обычно. Светлые брюки с рубашкой наглажены, белые носки видавших «Конверсов» аж сияли под солнцем. Я засмеялся, увидев друга в очках.

— Здорово, гриб. А линзы где?

Он досадно щелкнул языком:

— И тебе салам. Посеял вчера одну. Лишних денег нет пока у родителей — до стипендии подожду.

Я понимающе промолчал. Влад нахмурил брови и, ругнувшись, снял очки и принялся протирать стекла краешком рубашки.

— Может, давай, одолжу?

— У кого? У Раушаны? — Влад, оценивая чистоту стекол, фыркнул. — Хорош, Тим. Ходил же я раньше постоянно в очках и ничего. Потерплю немного.

Очки у него обычные, без поляризации — дорогое больно удовольствие. Когда Влад на линзы перешел, радовался, что наконец солнцезащитные смог носить — и вот погода и обстоятельства сломали его имидж. Утреннее солнце светило Владу прямо в глаза, и меня позабавило выражение его лица — как будто кислятины наелся. Или…

— Ты прямо как в восьмом классе, когда решил, что больше не хочешь выглядеть, как ботаник. «Забыл», — я нарисовал кавычки в воздухе, — очки и потом на биологии щурился, чтоб надписи на плакате рассмотреть.

— Зато я тогда поднял руку! И ответил на вопрос. — Влад заворчал и важно отчеканил: — И не заржал со слова «вагина».

— Не заржал. Зато как раскраснелся... Да-да, вот так же!

Его щеки запестрели. Кровь и к моим щекам прилила, да незаметно этого, в отличие от Смирнова — он та еще бледная поганка.

— Иди в жопу.

— Маршрут заманчивый. Уточни, в какую?

Он толкнул меня в плечо, а я залился хохотом. Каждый раз, когда я подкалываю Влада или несу всякую ерунду, он закатывает глаза, хлопает себя по лбу и обреченно приговаривает: «И почему я с тобой общаюсь?». Это уже своего рода наш ритуал.

Мы подошли к остановке как раз, когда подъехал нужный автобус. Сели, устроились на свободные места в хвосте и зарылись в телефоны. Во время поездки мы обыкновенно показывали друг другу экраны, смеялись с мемов и снова листали свои ленты в соцсетях, давая передышку — друг другу, друг от друга. Анонсы свежих музыкальных релизов, желтуха о скандалах между блогерами и сообщения о вставших посреди улицы трамваем смешались в невнятную мозаику, в которой красными вспышками выделялись новости криминала — местного, регионального, мирового… один из пабликов, на который я подписан, публиковал фотографии без цензуры, предлагая любителям острых ощущений и темной стороны общества взглянуть на моря крови, лоскуты плоти, оторванные конечности и не прилизанные, как в кино, гримасы повешенных, убитых… и убитых убийц. Меж позвонков пробежал мороз, когда соседний город поднял руку и отчитался о бурной ночке.

«Мужчина 24 лет, в 2:35 по местному времени, обратился в больницу, куда его привезла девушка, которая, как позже выяснилось, призналась, что пострадавший совершил в отношении нее попытку изнасилования. По словам потерпевшей…»

Чем дальше в текст, тем ближе к горлу поднималась желчь. Кто-то слил фотографии травмы этого парня — и, стоило кровавому месиву между его ног попасться на глаза, как я резко свернул вкладку, заблокировал экран, будто это могло вычеркнуть увиденное из памяти, и уставился в окно, плотно прижав колени друг к другу. Мда уж. Не то чтобы подобные ублюдки достойны сочувствия и, уж тем более, размножаться в будущем… и все же.

Двигатель автобуса бурчал и вибрировал под сидениями так, что заднице становилось щекотно. Однотипные провинциальные пейзажи за окном преследовали всю долгую дорогу до колледжа. Тополиный пух витал в воздухе подобно снежинкам, ветер играл длиннющими косами берез и тревожил обновленную, сочную листву городских деревьев. Я потянулся показать Владу очередной мем со словами «О, ты!» и обнаружил, что друг мой прикорнул — еще чуть-чуть и захрапит.

— Проснись и пой, спящая красавица!

Он вздрогнул от смачного хлопка по спине и кое-как разлепил веки. А раньше подпрыгивал — привык уже.

— Выходить скоро.

— Угу, — Влад зевнул, расстегнул карман рюкзака и достал проездной. Я потер потные ладошки и, кашлянув, выпалил:

— А мелочи не будет?

— И это ты мне сегодня предлагал в долг дать? — друг фыркнул.

— У меня есть! — кровь прильнула к кончикам ушей, и я сложил руки на груди. — Просто... у меня только крупная.

— Да-да, — Влад хмыкнул и порылся в рюкзаке, в поисках своего худенького кошелька. С погрустневшими глазами он протянул мне монетки и слабо, неубедительно улыбнулся. — Да-да.

***

Формально, на пару мы опоздали. Фактически — пришли вместе с преподом; а значит, косяк не засчитан. Мы заняли свою парту, достали тетради (у Влада общая, с разделителями на каждый предмет и неоновыми закладкам, которыми он помечает термины, у меня — что под руку в продуктовом попалось). Вязкий, как мед, голос препода вещал об устройстве современных систем цифровой безопасности так сладко и плавно, что в сон уже склонило меня. А Влад, хоть и зевал во весь рот (того гляди порвется), но водил ручкой по клетчатым страницам.

Я написал под партой сообщение: «Разбуди, если захраплю» и отправил. Смартфон Влада проснулся, друг прочитал облачко текста на экране блокировки и, повернувшись ко мне, снисходительно кивнул. К моему отношению к учебе он тоже привычен.

Если моя мама в восторге от нашей дружбы, то матушка Влада долго не могла взять в толк, как мы сошлись. Мы с ним действительно как будто из разных миров пришли. Гиперответственный заучка и гиперактивный раздолбай, «без пяти минут малолетний преступник» (ха-ха), как про меня теть Лена за глаза говорила, а Влад передавал. По-другому смотреть на меня она стала где-то через полтора-два года после, когда Слава школу закончил. Помню то первое сентября и как изменилось отношение одноклассников к парнишке, что потерял щит в лице старшего брата. Я просто сделал шаг вперед, чуть загородив Влада — и на том все закончилось, не успев начаться.

Сколько-то я дремал, даже сон какой-то видеть начал: мы с Владом были на деле, магазинных воров лупили. Из Морфеева царства меня выдернул хлопок дверью и смена настроения колыбельной — в интонацию препода просочилась строгость, сдобренная остротой.

— Пожаловали-таки?

— Прошу прощения, Михаил Сергеевич, — ответил басовитый голос. — Пробки.

— Что ж, — препод потянулся, словно его же лекция на него снотворящим сиропом подействовала, — спасибо и на том, что добрался. Почтил своим визитом. — По рядам пробежался тихий смешок. — Проходи.

Опоздун приземлился за пустующую перед нами парту и достал из бананки свернутую трубочкой тетрадь.

— Но, раз проштрафился, то ответь на вопрос...

Сергеевич спросил что-то про различия двух антивирусов — я не вслушивался. Пытался разлепить веки и отмахнуться от образов неслучившегося сна. Матвей вертел ручку меж пальцев и красноречиво молчал.

— Тише тебе, Смирнов, — Сергеевич подпер двойной подбородок кулаком и ухмыльнулся, когда увидел поднятую руку Влада. — Знаю я, что ты знаешь. Дай и другим возможность блеснуть знаниями.

Полусонный, я покачал головой и усмехнулся. Скорее рак на горе свистнет.

Кровь пощекотала уши, когда новая волна застенчивых смешков прошлась по рядам, а друг незаметно ткнул меня под ребра. Ай. Это должна была быть мысль, но язык сказал твердое и безапелляционное «Не в этот раз».

— Рак на горе серенаду креветке споет, если ты ответишь, Айдаров, — отпарировал препод.

— Не слышал, чтобы раки пели. Вдруг певцы из них хуже, чем закуска?

Одногруппники осмелели и загоготали подобно гиенам. Влад накрыл краснеющее лицо руками, но плечи его подрагивали от смеха. А у меня голове картинка нарисовалась — раки собирают метал-группу с креветками на бэках и поют о Волжских просторах, сетях рыбаков, смерти в кипящей кастрюле и пивных похоронах. Я сглотнул щекочущий хохот и постучал себя по лбу. И что за мысли порой рождаются в этой черепной коробке?

— И что ты здесь делаешь, Тимур? — Сергеевич, покачивая головой, заулыбался. — Программиста из тебя не выйдет, а вот артист — пожалуйста! Аудитория уже есть, — он обвел взглядом нашу группу.

— Хлеб у Сабурова забирать не хочу.

— А что сразу — забрать?

Я неопределенно повел плечами.

— Да не хочу просто.

Препод несколько секунд всматривался в меня, после чего небрежно произнес:

— Все равно подумай. Юмор тоже своего рода система безопасности.

И сам ответил на вопрос, наконец отвязавшись от Матвея. Парень повернулся ко мне и моргнул — благодарно, как мне показалось. Мешки под его глазами серели, отливали зеленцой, почти повторяя цвет радужек и контур старой татуировки на правом запястье. Матвей сполз под стол, прилепил подбородок к яремной впадине и опустил веки такого же нездорового оттенка. Он пытался не заснуть, но точно хотел и старался выжить без энергетика, с которым заявлялся каждый день в течение этого года.

Пробки, значит? Не верю. Точно всю ночь кутил.

Препод вновь завел колыбельную, только в этот раз сон не пришел ко мне. Я плотно задумался над словами, что услышал.

Юмор — система безопасности. Я попытался уловить посыл, найти связующие элементы и состыковать их со своими смыслами и мироощущением, но получил какой-то комок из разноцветных проводов, который даже Влад не распутает, попади он ему в руки. Я слышал (и знаю), что юмор — это защитная реакция. А если есть резон защищаться, о какой безопасности может идти речь?

Влад спокойно себе конспектировал лекцию, пока я вырисовывал каракули на полях. Друг вполне мог отучиться в десятом и одиннадцатом, а потом с легкостью в вуз поступить, но пошел другим путем. Специальность выбрал осознанно — и эта осознанность сыграла с ним злую иронию. Я пошел за Владом чисто за компанию — с моей усидчивостью не потянул бы экзамены. И вот мы оба сидим на паре по цифровой безопасности — а вечером или когда вновь перехватим вызов, заступим в патруль. Найдем нарушителей покоя и на одну десятую процента избавим мир от угрозы, которая с покрытием Земли кабелями никуда не делась — реальной.

***

На большой перемене буфет обыкновенно заполнился голодными ртами. Нашествие студентов разных курсов проредило содержимое подносов и стеклянного прилавка — когда очередь дошла до меня, оставались только дешевые шоколадки и пара булок.

— Прости, Тимур, — вздохнула буфетчица Надя с сочувствующей улыбкой. — Все, что осталось. Свино-говяжьи, — она кивнула на обернутые тестом сосиски.

От досады мои губы поджались. Бегло взглянул на шоколадки и, несмотря на недовольное бурчание в животе, я выпросил только кофе.

— С тыщи будет?

Буфетчица глянула под кассу и покачала головой.

— Запишу тебя. Снова. — Женщина усмехнулась, загоняя меня в краску. — Не надо напоминать, что лето скоро?

Взяв стакан с растворимым кофе, я выставил перед собой ладонь и торжественно пообещал вернуть все долги. С процентом в виде нормальной шоколадки, а не того недоразумения с пластмассовым привкусом, что завозили на прикорм сотням студентов.

Гундеж, болтовня и смех разных тональностей и громкости плясали между бежевых стен, на которых местами облупилась краска. Через окна в грязноватую крапинку, оставшуюся после недавнего дождя, в буфет лился солнечный свет — он не бил, скорее, шлепал по глазам, будто дразнил и подначивал поиграть в салки с ним и зайчиками, что отскакивали от граненных стаканов. Будь здесь кошки, и зайчики, и луч получили бы желанное внимание. Но это буфет, наводненный преимущественно парнями с бездонными желудками и неиссякаемым запасом тем для обсуждений. Куда сейчас до созерцания?

С одного из столов помахал одногруппник — он закивал на свободные места, зазывая меня и плетущегося позади Влада присоединиться к беседе и трапезе без трапезы.

— Ничего не купил?

— Не хочу есть, — поправляя очки, пробубнил друг в ответ.

Та часть парней, что имела совесть посещать пары в мае, оживленно обсуждали, не собраться ли нам всем по завершению практик и экзаменов. Каждый выкидывал свое предложение и каждый приводил доводы «за» и «против».

— Может, бар?

— Не, давайте антикафе.

— Да ну вас! Дорого.

— Может, просто на пляж сходим?

И так далее. Я особо не вслушивался, понимая, что влезу в любой кипиш, кроме голодовки — сегодняшней мне надолго хватит.

— Короче, я напишу в беседу, все отпишутся и решим, че. — Староста зажевал остатки несчастной булки и с набитым ртом добавил: — С девчонками своими приходите, если им делать нечего.

— Или если кого-то одних не отпускают, — съехидничал Колян, короновавший себя главным шутом в группе (после меня, конечно). Правда, его репертуар обычно вызывает стыд, нежели смех. Одногруппник вцепился хитренькими глазами во Влада и, растягивая слова, завел пластинку: — А то кто-то выпал…

Смирнов, отпив кофе, твердо выдал:

— Меня никто на привязи не держит. Я сам так хочу.

Ухмыляясь, Колян покачал головой и зацокал. Влад закатил глаза, не зная, что и ответить, тем самым подстегнув меня опрокинуть шута. Постучав пальцами по стакану, я откашлялся и поставил локти на стол.