Read the book: «Разоблачение безразличия»

Пролог

Меня словно нет. Я живу, будто невидимка, — будто бабочка, которая так и не сумеет вылупиться из кокона. Каждое утро я встаю ровно в семь, выбегаю из комнаты квартиры, которую снимаю через квартал от Музея искусствоведения, и медленно совершаю утреннюю пробежку. Снова и снова я прохожу взад и вперёд мимо его массивных дверей — будто проверяю, не изменилось ли что-то за ночь. В 7:30 возвращаюсь, принимаю душ. На завтрак — булка с маслом и сыром, чашка зелёного чая, который я пью не спеша, прислушиваясь к тишине квартиры. Потом аккуратно собираю сумку, бережно укладывая учебники и тетради, и ровно в 8:20 выхожу в школу. В школе всё идёт как всегда: первый урок, обед, последний урок. Время летит быстро, почти незаметно, будто кто-то щёлкает переключателем, и день сменяется днём. Старшие классы кажутся мне последними мучениями перед чем-то неизвестным. Каждый год я перевожусь в новый класс, и в этом есть своя свобода: не нужно заводить друзей, не нужно поддерживать разговоры, не нужно лебезить перед кем-то в надежде заслужить доверие той или иной компании. Если ты ходишь один, молчишь и не привлекаешь внимания — ты свободен. Пусть эта свобода и пахнет одиночеством. Мои баллы по учёбе — в середине шкалы, общительность и любезность — полное отсутствие, а навык обаяния и вовсе на нуле. Моя дневная жизнь скучна и однообразна, день ото дня почти ничего не меняется. Но всё переворачивается, когда наступают выходные… и приходит ночь.

Ночная жизнь

Быстро собрав спортивную сумку, я сажусь на заднее сиденье такси. Пока машина преодолевает маршрут, я медленно натягиваю кислотно-зелёный парик и огромные очки, закрывающие пол лица. Поверх слишком узких джинсов накидываю сетчатую балетную пачку. Сменив коричневые носки на белые, прячу обычные ботинки в сумку и надеваю кеды Converse с зелёными флюоресцентными шнурками. Достав кожаную куртку, усыпанную шипами и стразами, легко набрасываю её на плечи, а под ней красуется только черный топ.Водитель заинтересованно косится в зеркало заднего вида.

— Костюмированная вечеринка? — решается спросить он, словно не отрывая взгляда от дороги.

— Типа того, — холодно протягиваю я, абсолютно не выказывая стеснения от слишком пристального ко мне внимания. Почти приехали. Я отсчитываю нужную сумму и заранее кладу купюры на соседнее от водителя сиденье — терпеть не могу прикосновений.

— Спасибо, остановите здесь! — тычу пальцем в сторону нужного здания.

Выхожу, закинув на плечо сумку с повседневными вещами.В лицо ударяет холодный городской ветер, растрепав искусственные зелёные пряди парика.Если вы смотрели «Восьмую милю» с Эминемом, вам знакома эта цитата: «Упоминание ни об одной другой улице Мичигана не вызывает такую бурю эмоций, какое вызывает упоминание об этой улице. Для каждого — от стриптизёрш и танцовщиц до проповедников, борющихся с ними, от бомжей до министров — улица 8 Миля остаётся самой печальной границей, разделяющей наши области обитания».

Но здесь не Мичиган. Здесь — центральная улица веселья и забытья, студенческий район, эпицентр моды: именно отсюда по всей стране расходится волна новых стилей, музыки и исполнителей. Если пару лет назад в каждом клубе гремела электроника, то теперь наступила эра постмодерна и хип-хопа — эпоха развязной жизни, пропитанной драйвом и бунтарством. Поскольку этот район центровой — мода приходит сюда быстрее всего: все последние новинки можно увидеть именно здесь.Вокруг — неимоверный наплыв туристов, вожделенные взгляды парней с метро-сексуальной внешностью, откровенные наряды девушек в ультракоротких юбках и шортах. Всё это проносится мимо, накрывая невидимой волной молодой, сочной энергии.Я вбегаю в здание через служебный вход. Огромный амбал на вахте, докуривая сигарету, одобрительно кивает мне и выпускает в воздух сладковатый дым с ароматом персика. Очередной приторный вейп.

— Зажги сегодня! — бросает он мне вслед.Выставляю большой палец вверх, словно говоря: разочаровывать — это не моё.Прохожу по длинному коридору, где свет периодически мигает синим. Минуя узкое помещение, иду дальше. Навстречу, чтобы так же выскочить покурить, выпархивает парочка танцовщиц в чересчур откровенных нарядах. Хихикая, одна задевает меня плечом.

— О, прости, Лина, — щебечет девушка.Вздрогнув, я отмахиваюсь рукой.

Я оказываюсь в светлом помещении, больше напоминающем бильярдную. Мне навстречу вылетает Владимир — администратор заведения, более известного как клуб М2.

— Лина, Санта доигрывает. Сегодня на тебя все надежды! В клубе толпа студентов — сделай так, чтобы им не захотелось уходить до утра и чтобы они снова захотели вернуться ночью!

Хотите услышать историю с самого начала? Садитесь поудобнее и берите попкорн.

Меня, наконец то, забрал к себе отец. Не выдержав того, как со мной обращалась мать, он решил полностью оборвать наше общение с ней. И откуда вообще взялось это высказывание, что все мужики — козлы? Точно не про него. Он был самым лучшим отцом в мире. До пятнадцати лет я была немой. Не произносила ни слова. Частенько я смотрела в зеркало и высовывала язык, будто пытаясь понять, зачем он мне вообще нужен. Врачи говорили, что это отклонение и, возможно, немота останется со мной до конца жизни. Узнав об этом, я могла подолгу сидеть и тихо рыдать, издавая лишь глухие мычащие звуки — отчего моё состояние выглядело со стороны ещё более беспомощным. Отец кружил вокруг меня, словно ястреб, готовый броситься на любую угрозу. Он исполнял все мои прихоти, не давая хандрить и впадать в уныние. В двенадцать лет он купил мне синтезатор. Нанял репетитора, и я стала заниматься дважды в день — просто чтобы как-то скрасить свои дни, дни девушки, которую я сама тогда воспринимала как инвалида. Позже я поняла, что моё спасение — в музыке. Извлекая звуки, я словно попадала в другой мир: мир собственных иллюзий и иного восприятия реальности. Учитель хвалил меня, говорил, что у меня выдающиеся способности и мне прямая дорога в шоу-бизнес. Но, заметив, что я совершенно не могу говорить, он перестал поднимать эти темы.В тринадцать лет я взяла в руки гитару. Плавно провела пальцами по струнам — и она бесповоротно завладела моим вниманием. Репетитор больше не был нужен: вместо него на столе появился самоучитель. Усердно тренируясь, к следующему дню рождения я добилась своего — на стене уже висела новенькая электрогитара. В четырнадцать меня захватили программы для обработки и редактирования музыки, создания ремиксов и минусовок. Я пропадала в них часами, собирая свои первые треки.А в пятнадцать пришло время, когда, по иронии судьбы, я наконец, заговорила…

Рок судьбы

Задув праздничные свечи, я загадала желание — то самое, что загадываю каждый год, о котором молюсь в церкви, которое снится мне чаще, чем обычные сны, которое всегда стоит перед глазами.«Хочу, чтобы у меня появился голос. Чтобы смогла говорить!»

Я вскинула ресницы.

— Поздравляю, Лина, — отец радостно обхватил меня за плечи.Закусив губу, я закивала.Ласковые руки отца нежно обвили мою шею, и тут к груди прикоснулся какой-то прохладный металлический предмет. Удивлённо ощупав его пальцами, я поняла — подвеска.Запрыгав на месте, я подлетела к зеркалу, чтобы получше рассмотреть подарок. Это было великолепное изделие: тоненькая цепочка из мелких звеньев, а посередине — скрипичный ключ, внутри которого блестел и переливался драгоценный камень, ловя каждый луч света.Я гладила подарок и не переставала смотреть в зеркало. Из отражения на меня глядела уже почти взрослая девушка: шоколадные волосы до плеч, алый, месяцем изогнутый контур губ, большие глаза под густыми ресницами. На щеках внезапно проступили ямочки — они появлялись только тогда, когда мне было по настоящему весело.Подбежав к столу, я быстро вычертила на бумаге: «Спасибо, папа! Он такой красивый! Если бы могла говорить — прокричала бы сто раз, что это самый лучший подарок в мире!»

Отец засмеялся:

— Это ещё не всё!

«Неужели?» — снова вывела я. Отец спешно схватил куртку, шарф и мою шапку.

— Одевайся, нам надо на улицу!

«Папа, сейчас почти половина первого ночи!?»

— Неважно!

Он быстро помог мне надеть куртку, неуклюже намотал шарф и накинул пальто. Схватив меня за руку, он вывел меня из дома и повёл в сторону детской площадки. Я непонимающе сжимала его ладонь, словно спрашивая: «Что за сюрприз?»

— Имей терпение, уже скоро!Спустив шапку мне на глаза, он мягко остановил меня на месте.

— Стой здесь. Сейчас.

Я нетерпеливо потёрла слегка замёрзшие руки.Недалеко послышалось шуршание — отец маленькими шажками словно собирал что-то в листве.

— Готово! — крикнул он и лёгким движением сдёрнул шапку с моих глаз.В глаза ударил яркий свет — такой, какой отбрасывает луна в полнолуние. По земле заискрилась дорожка, и сухие осенние листья вдруг обрели цвет. Казалось, они вот-вот могут вернуться обратно на ветки. Каждый ствол переливался и блестел в ночи. Каждая лавочка — и даже вон тот мусорный бак — словно ожил. Красные, синие, зелёные краски ворвались в этот мир, ворвались среди ночи в безмолвную темноту. Они окрасили этот сказочный островок детства, оживили всё вокруг, закрасили их одинокое существование. Яркие огни разливались во все стороны.Я чувствовала, как расширились зрачки от такого обилия света, как сердце бешено отбивало ритм, — а я даже не могла прокричать от счастья. Не могла сказать, как мне понравилось всё это, всё, что сейчас окружало меня, согревало душу и наполняло теплотой. Зарыдав, я издала пугающие, глухие звуки мычания. Отец встрепенулся и тут же прижал меня к себе.

— Лина, тебе не понравилось? Знаешь, сколько гирлянд пришлось купить папе? Как смешно он ползал средь бела дня, чтобы украсить этот участок? Как выпрашивал у соседа подключить к нему на час все эти приборы? — отец засмеялся сквозь выступившие на глазах слёзы и крепче сжал меня. — Пришлось купить отборную свинину! Представляешь, каков прохиндей — свинину ему подавай!

Я обхватила отца за куртку и продолжала рыдать, причмокивая, словно старушка.— Ну-ну, Лина, перестань. Когда у тебя будет парень, он сделает для тебя такой же подарок, и ты точно не будешь плакать навзрыд, а будешь улыбаться в его объятиях. Помнишь, как в той корейской дораме «Цветочки после ягодок»¹, когда главный герой ждал героиню — точно вот в таком месте? Я всхлипнула и остановилась.

— Ну, не смотри на меня так, и будет, — прочитал отец в моих глазах. — У тебя тоже будет всё как в сказке. Обещаю! Через два часа счастливого просмотра гирляндного городка мы станем свидетелями драки молодых парней. Отец полезет их разнимать — и получит сильнейший удар в голову. Роковая случайность вомнёт кость в висок, и мой отец скончается на месте.Обхватывая его окровавленную голову, я прокричу своё первое слово. Первый истошный крик младенца вырвется из моих уст.Первые крики отчаяния станут началом новой жизни. Первыми воспоминаниями, навсегда заставившими проклясть этот день. Этот мир и эту жизнь.Но желание получить голос не сопровождалось лишь потерей отца. Через пару недель под предлогом опеки приедет моя мать — и первое, что она сделает, изобьёт меня так, что я пролежу два дня, глядя в потолок с ломившим от боли телом. Позже, напившись, она будет демонтировать меня своим пьяным собутыльникам. Чудом мне удастся сохранить невинность, и всё закончится лишь побоями с их стороны. Но то чувство стыда и отвращения я запомню навсегда. Как они лапали меня. Как касались своими сухими шершавыми пальцами моего живота, ягодиц и груди. С тех самых пор прикосновения для меня стали как разряд тока в двести двадцать вольт. Как кнут, врезающийся в кожу. Как нож, медленно входящий в плоть.Слёзы больше не накапливались в глазах — они пропали, впитавшись где-то в глубине души. Я забыла, что умею говорить. Забыла, что могу начать новую жизнь. Слабый загнанный зверёк в клетке без выхода. Я хотела умереть. Сгинуть из этого мира.В очередной раз, когда мать наносила побои, я не сопротивляюсь и просто терплю. Она колотит меня костлявыми кулаками, не рассчитывая силу, винит меня во всех своих проблемах и бедах, причитает, что никогда не хотела так жить. Соседям объясняет, что я неуправляемая и не умею вести себя.

— Ты такая же тварь, как твой отец. Немая отродье. Из-за тебя у нас возникли проблемы в семье! Почему ты родилась такой ущербной!

Моя мать больна. Больна алкоголем. Больна душой. Больна телом.Нанеся последний удар по щеке, она ослабевает и падает на колени, рыдая в пьяном бреду.Я подхожу к зеркалу и вижу сине-зелёное существо с заплывшим глазом, рассечённой бровью, ссадинами и гематомами по всему телу.Почти мертва в отражении.Натягиваю куртку, просовываю ноги в тапки и медленно выхожу из дома.

Соседи, словно слепые, словно кроты, боялись предпринять хоть что-то. Отвернулись от подростка, от несовершеннолетнего ребёнка — отказали в помощи, обрекая его на гибель и деградацию.Впереди запестрила нужная мне вывеска.Я поднимаю безэмоциональный взгляд. Медленно проследую в здание. Спокойно приблизившись к скамьям, где ожидают своей очереди уголовники, воры, местные хулиганы и просто подвыпившие люди, устроившие дебош, я сажусь. Я вижу, как все эти люди, лишённые совести, уставились на меня. Вижу, как их лица исказились в ужасе. Вижу, как позже в их глазах проступило сожаление или боль.

— Боже, девочка, что случилось? — тут же подлетел ко мне сотрудник полиции.— Меня истязает мать… — с расстановкой произнесла я.

Это были те самые слова, освободившие меня от старой жизни навсегда.

Ночь во тьме, и при свете

Динамики выдали звук нарастающей музыкальной волны.

Свет в помещении погас. На стенах вспыхнули синие лучи, затем красные, затем зелёные.

Искусственный голос провопил: «Вы готовы!»

Сирена наполнила зал, отражаясь от стен и заставляя присутствующих зажимать уши, — но тут же рассыпалась в повисшей тишине.

Звук открывшегося пива донёсся до каждого. Я сделала большой глоток и поднесла микрофон к влажным губам.

— Ну что, сегодня зажигаем до утра! Выпустите желания своего тела, отдайтесь в объятия ритма и просто заполните зал своим присутствием! Вперёд!

Снова искусственный голос: «DJ Лина. Девушка, способная сделать любой трек незабываемой композицией. Уйти, не услышав её — невозможно! Растворяйтесь, танцуйте, кричите»

Плавными движениями я опустила пару кнопок на диджейском пульте, выкрутила звук почти на полную и дала залу ощутить силу смешения стилей.

Пританцовывая в такт, я словно безумная выкрикивала в зал дерзкие фразы — заставляя всех чувствовать прилив сил, подталкивая парней ближе подойти к девушкам, а девушек — сильнее крутить бёдрами. Мой голос отскакивал от стен, сплетаясь с музыкой, врывался под кожу каждому, щёлкал изнутри, заставляя двигаться быстрее.

Широкие очки, закрывающие мои грустные, безэмоциональные глаза, не давали понять, кто стоит перед ними, — все видели лишь человека, создающего драйв. Ярко накрашенные губы с каплями пива рассказывали о предпочтениях бывалого по их мнению диджея. Зелёные волосы не давали девушкам повода для обсуждений: они считали лишь себя объектами вожделения парней. А незамысловатая балетная пачка и вовсе вызывала смех, позволяя решить, что перед ними просто очередной фрик.

Весь мой образ — отражение моей души. Отражение моего разбитого сердца…

Мою мать лишили родительских прав. По делу избиения она отделалась лишь штрафом. Сначала я оказалась в детском доме, пытаясь привыкнуть к здешней обстановке. Но затем впервые за непродолжительное время мне повезло.

Меня взяла под опеку женщина с папиной работы. Только спустя время она узнала, что моя мать — тиран. Кажется, эта женщина была неравнодушна к моему отцу: посетив его могилу, она долго плакала, сидя возле холма.

Увидев безэмоциональное существо, в которое я превратилась, она просто притянула меня к себе:

— Бедная девочка…

Я не стала противиться и просто стояла, позволяя этой женщине пропускать сквозь меня маленькие разряды тепла. Её прикосновения не были мне неприятны — просто клетки сами отторгали это тепло.

Через пару недель я привыкла к ней. Она ненавязчиво следила за мной, не заставила жить со своей семьёй, а сняла мне маленькую квартирку в нескольких сот метрах от её дома. Каждый день она приносила еду и просто ставила контейнеры под дверью — не пытаясь пробиться в мой мир и уж тем более не притворяясь матерью. Стирала мои вещи и не ругала, когда я подолгу болталась на улице, снова и снова возвращаясь на ту самую детскую площадку.

Время шло, и вот мне исполнилось семнадцать. Именно тогда я и нашла эту работу.

Я сменила трек и открыла очередную бутылку пива.

— Отлично! — проорал мне из зала Лей.

Я снова выставила большой палец и продолжила покачиваться в такт, прижав наушники к одному уху.Став прилично зарабатывать, я вдруг поняла: может, это и есть моё призвание. Люди тащатся от моей музыки, я тащусь от того, как она звучит в этих широких стенах. Хозяева клуба — от растущей прибыли, арендаторы — от вовремя оплаченной аренды. Все довольны, все счастливы. Отыграв почти пять часов, я заметила, что клуб начал пустеть. Молодые люди подбирали запоздало пьяных подруг и уводили их прочь — чтобы продолжить там, где не нужно сдерживать вожделение. Кого то насильно выпроваживала охрана. А кто-то, тыча в меня пальцами, просто орал: «Крутая чика! Давай заводи снова свою шарманку!»

Персонал и хозяева клуба знали, что тут работает несовершеннолетняя, но скрывали это тщательно. На такой случай у меня был поддельный паспорт: я — Лена, 22 года, студентка колледжа, приехала из деревни. Вряд ли кто-то полезет проверять моё существование в этом шумном городе. Да и мой клоунский образ не давал ни малейшего шанса угадать мой настоящий возраст. Тётя знала, что я работаю в клубе. Она спокойно выслушала мои доводы и согласилась — с одним условием: чтобы я не ввязывалась ни в какие проблемы до совершеннолетия.Учёба шла нормально, посещаемость была в порядке. Общение со сверстниками не несло негатива и недоверия.Я уже собиралась уходить, когда меня снова окликнул Лей — парень, который и нашёл меня для этой работы.

— Лина, подожди.

Лей парень лет двадцати пяти, приятной внешности: слегка вьющиеся на концах кофейного оттенка волосы, несколько колец в ухе, спортивное телосложение, рост — больше ста восьмидесяти сантиметров. Он устраивал в нашем клубе тематические вечеринки, и получалось у него отлично. Остановившись, я чуть слышно прохрипела:— Чего?

— Пару новых треков к следующей неделе сможешь?

— Постараюсь! — сверкнув огромными очками, пробормотала я и пошла дальше.

— Лина, побольше слов!

— На сцене. Да. Ты же сам видишь. Я просто посадила голос.

Безразличие было моим вторым счастьем. Моим главным способом выходить из любой ситуации.Отказ, согласие, радость, огорчение — если всё это подавать с безразличием, смысл чувств теряется. Это как мороженое без молока: останется только лёд.Соблюдать дистанцию от людей — моё основное правило. И с ним я, пожалуй, останусь до конца.

Школа

Скоро я стала работать не только по выходным, но и в будни. Так и проходили мои дни: школа, работа, короткий, почти вымученный сон — и снова неудержимый марафон клубной музыки, где бас отдаётся в груди, а свет стробоскопов режет темноту на острые, рваные куски.

В воскресенье я, как обычно, отдыхала дома — если можно назвать отдыхом бесконечное листание ленты и погружение в чужие тусовки. Я подолгу сидела в интернете, просматривая видеозаписи с разных клубных вечеринок: ловила новые веяния, высматривала, как диджеи смешивают стили, как публика реагирует на переходы, как меняется энергия зала от одного трека к другому. Накачав парочку известных треков, я решила прослушать их досконально, разобрать по косточкам: возможно, получится удачно заремиксовать их вместе, вытянуть из них что-то своё.

Занятия в школе начинались ровно в девять утра. По дороге я успевала прослушать шесть треков, проанализировать каждый: выделить ударные, найти скрытые синкопы, представить, как наложу поверх них свой собственный ритм. Когда я погружаюсь в себя, вывести меня оттуда может разве что апокалипсис, внезапно случившийся прямо на тротуаре.

Пройдя в класс, я села за парту и, пока не прозвенел звонок, решила дослушать ещё один трек. Вокруг понемногу наполнялся класс: ученики заходили, хлопали дверьми, перебрасывались короткими фразами, кто-то смеялся слишком громко, кто-то нарочно громко шуршал пакетом. Я знала всех по именам, но абсолютно не представляла, кто какую нишу занимает в этом социально-подростковом улье — да и плевать мне было на это. Ещё семь месяцев, и о старшей школе можно забыть навеки, вычеркнуть её из жизни, как неудачный черновик.

На мою парту внезапно упал учебник. Я медленно подняла голову.

— Извини, выпал, — тихо прошептала новая ученица нашего класса. Кажется, она перевелась к нам три недели назад.

Она бережно схватила учебник и, неловко убрав прядь волос за ухо, прошла мимо. Если не ошибаюсь, её звали Ната. Высокая, красивая девушка с модельной внешностью: огромные европейские глаза, будто чуть удивлённо распахнутые, узкое, изящное лицо, длинные шелковистые волосы цвета мёда, струящиеся по плечам, и пухлые алые губы, которые словно не сочетались с её общей тихой, почти застенчивой манерой держаться. Имея такую внешность, она не пыталась выделиться из серой толпы нашего класса, не носила кричащих вещей и не старалась быть в центре внимания. Она просто тихо досиживала оставшиеся дни учёбы в старших классах — как и я.

Однако мужская половина нашего класса так не считала. Парни оглядывались на неё, изучали её фигуру, будто пытались запомнить каждый изгиб. Хулиганы подсвистывали с задних парт, когда она наклонялась за упавшей стиралкой, а те, кто считал себя джентльменами, каждый раз предлагали проводить её до дома — с таким видом, будто это их личный подвиг.

Может быть, она, как и я, хотела просто провести эти дни, не ввязываясь в школьную жизнь, наполненную мелкими интригами и тихой, вязкой ненавистью к тем, кто случайно оказался врагом.

Я едва заметно кивнула в ответ на её извинение и снова уткнулась в наушники, продолжая разбирать звучавший трек. В классе нарастал гул: кто-то спорил, кто-то громко смеялся, кто-то хлопал учебником по парте — всё это мешало сосредоточиться, разрывало тонкую нить, которую я пыталась удержать в голове. Учитель опаздывал уже на пятнадцать минут.

Внезапно в класс вошёл завуч. Я спешно вынула наушники и положила их на стол, стараясь выглядеть как можно более обычной ученицей.

— Ребята, учитель ваш заболел. Один урок можете погулять, затем будет биология!

В классе тут же послышались радостные возгласы, смех, кто-то даже хлопнул в ладоши. Одноклассники тут же понеслись кто куда: в столовую, на улицу, в коридоры, чтобы успеть прожить эти свободные минуты. Дождавшись, пока класс опустеет и стихнут шаги в коридоре, я медленно побрела по школьному коридору, чувствуя, как тишина становится почти осязаемой.

И почему сегодня у меня нет вдохновения? Никаких мыслей. Ни одна мелодия не приходит на ум, ни один ритм не ложится на внутренний пульс. Где такое место, где я смогу ощутить себя легко и беззаботно, где смогу заглянуть себе в душу и не встретить там направленных на меня удивлённых, оценивающих взглядов?

«Крыша», — пронеслось у меня в голове.

Место, где можно подумать в тишине, — в обнимку с прохладным, свободным ветром, под бескрайним куполом небесной синевы. Я давно отследила лазейку которая вела к незапертой двери на самый вверх.Оказавшись на бетонном перекрытии, я сразу почувствовала прохладный ветер, ворвавшийся в грудь, — свежий, осенний, пахнущий пожелтевшей листвой и далёким дымом. Тёплые солнечные лучи пробежали по коже, щекотнули мочку уха, коснулись щёк, словно невидимые пальцы. Музыка в наушниках нарастала, заполняя каждую клетку, пульсируя в висках, и я, поддавшись этому потоку, быстро подбежала к парапету, огораживающему крышу, — невысокому, почти символическому сооружению из старого, потрескавшегося бетона. Неуверенно поставила одну ногу на слишком узкий карниз.Боязнь высоты проходит, когда ты ищешь вдохновение. Я придвинула вторую ногу и, расправив руки, словно собираясь полететь, закрыла глаза. Ветер ударил в лицо, растрепав волосы, и на секунду мне показалось, что я стою над городом, над всем этим шумом, над школой, над своей собственной жизнью. Где-то внизу гудели машины, перекликались голоса, но здесь, наверху, всё это казалось далёким, нереальным, будто из другого мира.Неужели мне, наконец, удастся создать что-то от самого сердца. Что-то, что не просто звучит, а дышит, живёт, бьётся.

— Чокнутая, слезай! — слышу громкий, резкий голос, пробившийся сквозь потоки музыкального экстаза, насыщающего мои уши.

— Помирать ещё не время!

Но вырвать меня из моего мира может лишь…Бархатные, уверенные пальцы обхватывают меня за запястье — крепко, почти грубо — и одним рывком стаскивают из этого хрупкого, обманчивого рая обратно на землю. Первое, что я вижу, открыв глаза, — недовольный, пронзительный взгляд, сверкающие карие зрачки с золотистыми искрами, и соломенные, растрёпанные ветром волосы, слегка падающие на лоб. Лицо строгое, резкое, с плотно сжатыми губами.Ноги подкашиваются. Земля уходит из под ног, и я лечу прямо на человека, так бесцеремонно разбившего мою иллюзию. По телу проходят судороги, руки сводит в параличе, перед глазами вспыхивают белые искры. Темнота наползает, и я теряю сознание.

Трещина

— Что с ней?! — лицо обдаёт сладкий, прохладный запах мяты. Я морщусь и тут же поворачиваюсь на бок, чувствуя, как холодный бетон неприятно вдавливается в щёку.

— От испуга отключилась!? — к мятному запаху присоединяется тёплый, домашний аромат яблочного пирога, и от этого контраста меня слегка мутит. Отползаю немного назад, вскидывая тяжёлые ресницы, стараюсь избавиться от вязкого ощущения усталости и тупой, пульсирующей боли в голове. Перед глазами всё ещё плывёт, но постепенно мир обретает резкость.Передо мной на корточках сидят двое. Ната — новенькая одноклассница, — её красивое лицо склонилось надо мной, в огромных европейских глазах читается искреннее беспокойство. А рядом с ней — парень с равнодушным, почти скучающим выражением лица, словно ему совершенно неинтересно, жива я или нет.

— Эй, не нашла другого места для самоубийства? Показуху решила устроить? — грубо кидает парень, не меняясь в лице.

— Сева, перестань! — девушка шлёпает его по руке.

— Ей всё ещё плохо!

Парочка?! Я совсем забыла про излюбленное место влюблённых пташек, воркующих на крыше, куда не добираются чужие глаза и учителя.

— Говорю же — чокнутая. Ещё бы чуть-чуть, и лежала бы вон там лепёшкой на асфальте, — цедит сквозь зубы парень, кивнув в сторону парапета.

— Ты в порядке? — мягко спрашивает Ната, протягивая мне руку. Я испуганно одёргиваю плечо, отстраняясь от помощи, — рефлекс, не поддающийся контролю.

— В порядке. Я не собиралась умирать.

— Тогда, может, ты полетать хотела?! — не успокаивается Сева, и в его голосе звучит что-то среднее между сарказмом и раздражением. Быстро вскакиваю на ноги, скрутив шнур от плеера, сую его в карман и, не поднимая взгляда на ребят, собираюсь молча уйти. Подошвы кедов шуршат по бетону, и мне хочется лишь одного — оказаться как можно дальше отсюда.

— Постой! — кричит Ната мне вслед.Я останавливаюсь, не оборачиваясь.

— Я просто слушала музыку. Упасть с крыши было бы слишком просто для меня.Набираю шаг

.— Ты тут выронила кое-что. Забирать будешь? — раздаётся за спиной ленивый, чуть насмешливый голос Севы.Оглядываюсь на предложение. Силуэт высокой, худощавой фигуры с широкими плечами и аристократичным изгибом шеи, плавно переходящим в красивое, чётко очерченное лицо, светится в косых лучах осеннего солнца. В его правой руке, покачиваясь, переливается и сверкает маленький предмет. Я напрягаю зрение — и судорожно хватаюсь за шею.Пусто. Цепочки нет.В виски ударяет колкая, острая боль. Расстаться с этой вещью для меня равносильно тому, что потерять память навеки, стереть из головы единственное доказательство того, что меня кто-то любил.Скрипичный ключ, тихо покачиваясь в пальцах парня, словно зовёт меня — тонко, почти неслышно, но я чувствую этот зов каждой клеткой тела.

— Это моё! Верни быстро...— ору я, не сдержавшись, и собственный голос кажется мне чужим, слишком громким, слишком резким для того, кто привык молчать.

Парень выпучивает глаза и недоумевающе смотрит на свою спутницу, совершенно не понимая моего истеричного выкрика.

— Отдай мне, — протягиваю руку, чувствуя, как пальцы мелко дрожат. — Верни сейчас же!

— Тебя учили благодарности? — сжимая мою подвеску в кулаке, парень недовольно пронзает меня тяжёлым взглядом.— Может, ты и не собиралась прыгать, но мы, заметив странного человека, стоящего на самом краю парапета, проявили волнение за чужую жизнь. Проявили беспокойство. Оказали помощь. Простое человеческое качество — взаимопомощь. Слышала о таком?!

Ощутив на себе его гнев — горячий, почти физически ощутимый, — я опускаю глаза. Ната успокаивающе касается его плеча.

— Просто отдай ей. Она важна для неё.

Но парень, минуя девушку, подходит слишком близко ко мне. Так близко, что я снова чувствую мятный запах его дыхания и вижу каждую ресницу на его опущенных веках.

— Если бы у тебя на глазах умирал человек, ты так же равнодушно прошла бы мимо?! Уверен, высокомерие и тщеславие в тебе зашкаливают. Даже самые популярные личности в этой школе не позволяют себе такого. Девица, не знающая ни капли благодарности в своей жизни. На извинения отвечающая лишь тупым кивком головы. Запомни: как ты относишься к людям, так же «доброжелательно» будут относиться и к тебе. Сучка из тебя вышла отличная!

Парень кидает подвеску на асфальт. Тонкая цепочка звякает о бетон, камень, украшающий основание скрипичного ключа, с тихим, почти жалобным звоном отлетает в сторону, — и всё так же сверкает в лучах осеннего солнца, будто не понимая, что только что был предан.

— Ната, пошли, — окрикивает он девушку.Грубо задев меня плечом, парень устремляется к выходу. По телу снова проходит разряд — резкий, обжигающий, — но негодование и обида притупляют его, заглушают, как гром заглушает тихий звук.Девушка молча проходит мимо, сдержанно закусив губу, — и в её глазах, опущенных вниз, я замечаю что-то похожее на сочувствие. Но она ничего не говорит.Слышу, как за ними с глухим стуком захлопывается дверь.Падаю на колени и, словно в бреду, лихорадочно подбираю скрипичный ключ. Впервые за четыре года на моём лице выступают слёзы. Они катятся по щекам, горячие и непрошеные, и щёки становятся влажными от солёной, обжигающей жидкости. Тонкими, трясущимися пальцами судорожно перебираю порванную цепочку, пытаясь соединить разорванные звенья, — но они не держатся, выскальзывают, как и всё остальное в моей жизни. В горле предательски встаёт тугой, удушающий ком.

— Оставьте меня в покое! — словно молитву, снова и снова произношу я, обращаясь то ли к ушедшим, то ли к миру, то ли к самой себе.

Оглянись

Утерев слёзы рукавом, я вошла в класс. Пыталась вести себя как раньше — будто ничего не случилось, будто внутри не разверзлась тихая, но острая трещина. Перебирая в кармане звенья порванной цепочки, я села за парту. Металл был холодным и жёстким, и от этого становилось только горче.

До конца «пустого» урока оставалось пятнадцать минут. Мне хотелось, чтобы время наконец-то ускорилось, чтобы стрелки часов закрутились быстрее, пришёл учитель и начал свой монотонный рассказ о делении клеток — что угодно, лишь бы заполнить звенящую тишину в голове. Но время будто издевалось надо мной: тянулось, растягивалось, разжигая внутри непонятное, колючее волнение. Кончики пальцев всё ещё немели, а в горле по-прежнему стоял тугой ком, царапая изнутри каждый раз, когда я пыталась сглотнуть.

Я винила себя за всё сразу: за то, что пошла на крышу, за то, что ступила на тот узкий парапет, за то, что спустя столько времени невольно привлекла к себе внимание. За то, что вызвала эту резкую, почти обжигающую ненависть парня и невольно обидела новенькую, которая вообще ни в чём не была виновата.

Но сильнее всего душу теребило другое: я чувствовала, как в спину упирается чей-то взгляд. Взгляд, в котором могла быть и ненависть, и сожаление, и жалость, и презрение — я не знала, какой из них хуже. Оболочка невидимки, которую я так старательно носила, стиралась слой за слоем, обнажая мою настоящую, уязвимую личность.

Ната сидела через парту от меня. Она молчала и листала учебник, но я ловила её короткие взгляды, брошенные исподволь. Впервые за всё школьное время я столкнулась с людьми, которые, не зная обо мне и доли правды, уже сделали свои выводы — и оставили на моём сердце маленькие, но глубокие отметины.

Есть совершенно не хотелось. Аппетит исчез где-то между крышей и этим комком в горле. Но, пересилив себя, я всё же побрела в столовую — заняться всё равно было нечем. Музыка, которая обычно спасала меня от всего на свете, сейчас отошла на второй план, будто даже басы и ритмы не могли пробиться сквозь эту глухую тишину внутри.

Приметив свободное место за столом, я уселась и стала ждать, пока в столовой рассосётся очередь.

«Какой длинный день», — подумала я, подперев подбородок рукой.

Я просто смотрела в окно, надеясь, что сегодня наконец пойдёт дождь. Он всегда вызывал во мне странные, противоречивые чувства — одновременно тоску и уют. В дождливые дни хотелось закутаться в тёплое одеяло, пить горячий чай и позволять себе вспоминать. Вспоминать отца, наши красочные дни рождения, вкусные омлеты по утрам и еженедельные походы в музей, который теперь каждое утро маячил у меня перед глазами, как молчаливое напоминание о том, что было.

Не успела я окончательно спрятаться в этот хрупкий кокон воспоминаний, как передо мной вдруг появилась яркая, пёстрая обёртка с клубничными круассанами, пирожок с картошкой и бутылочка ванильного молока. Ната свободно присела за мой стол и разложила перед собой точно такой же набор.

— Пришла просить прощения, — сказала она настойчиво, но без напора. — Прости за Севу. Он… малость грубоват и всегда делает поспешные выводы. Я — Ната, новенькая. Пару недель перевелась. Если ты заметила, я учусь в твоём классе!

Девушка решительно ждала от меня хоть какой-то реакции, будто хотела, чтобы я не просто кивнула, а действительно её услышала.

— Лина, — тихо протянула я, надеясь, что этим коротким словом можно будет закончить разговор.

Но Ната улыбнулась, будто услышала не отказ, а приглашение, и тут же поспешила открыть моё молоко. Через секунду она придвинула бутылочку ко мне.

— С твоей подвеской… ммм… можно я возьму её? Отнесу в мастерскую — будет как новая. После урока я была на крыше и нашла твой камень, который выпал из основания. Дело поправимое. У меня сто раз рвались украшения.

— Не стоит, — сухо пробурчала я. — Оно бы всё равно когда-нибудь порвалось.

— Ты злишься? — мягко спросила она. — Сева у многих вызывает негатив. Но он не плохой.

«Конечно, — подумала я, — она будет его защищать. Это ведь её парень».

Осмелившись, я всё-таки взяла круассан. Аккуратно надкусила его, чувствуя, как сладкая клубничная начинка растекается во рту, и обильно запила молоком. Вкус был неожиданно хорошим — тёплым и простым, как будто кто-то на минуту вернул мне ощущение, что мир не обязан быть враждебным.

— Спасибо за обед, — сказала я, намеренно опуская всё, что касалось Севы и случившегося на крыше.

— Пожалуйста, — довольно протянула Ната. — Ты давно здесь учишься?

— В этой школе? — переспросила я, продолжая жевать.

— А ты разве не новенькая, как я?

— Нет. Третий год этой школы.

Девушка быстро захлопала ресницами, будто пыталась уложить в голове этот факт: столько времени я тут, а веду себя так словно только перевелась сюда.

— Неужели! — выдохнула Ната, будто сама не верила, что я оставалась невидимкой.— Знаю, со стороны выгляжу странно, — быстро проговорила я, словно боялась, что если остановлюсь, то больше не смогу выдавить из себя ни слова.

— Прихожу одна, ухожу одна. Друзей нет. Даже просто перекинуться парой фраз с одноклассниками для меня в тягость.

— Я не это имела в виду! — поспешно кашлянула Ната и элегантно прикрыла лицо ладонью, будто пыталась спрятать вспыхнувший румянец.

— Из-за моей внешности в других школах мне пришлось несладко. Парни заглядывались на меня и охотно бросали своих девушек. Частенько после уроков девчонки поджидали меня у выхода — каждый раз пытались «научить манерам». Я не раз видела свою кровь на асфальте. А ведь даже повода не давала. Но когда перевелась в эту школу, всё стало по другому. Здесь учится Сева, и… наконец всё прекратилось.Я потупила взгляд, давая понять, что не собираюсь раскрывать свою историю в ответ. Пусть это будет её откровение, а не обмен исповедями.Впервые за долгое время я так долго выслушиваю кого то и вообще общаюсь. Человек просто изливает мне душу, не требуя ничего взамен. Такое было лишь однажды — когда племянник тётушки ободрался об ветку и, всхлипывая, рассказывал мне всё подряд, будто я была его единственной аудиторией.Около нашего стола внезапно возникла мужская фигура. Парень уверенно опустил ладонь на столешницу, и я вздрогнула, будто от удара током.

— Ната, — позвал он, недоумённо скользнув по мне взглядом, словно не понимал, что я делаю за этим столом.

— Сэ, ты здесь?

Ната тут же встрепенулась. и уставилась на парня.

— Я уйду пораньше. Дядя повредил спину — надо ехать в больницу.

— Дядя?! — голос Наты дрогнул, в нём прозвучала настоящая тревога.

— Да, поскользнулся в бане.

— Боже… Конечно, иди! — почти проскулила она, уже мысленно уносясь вместе с ним.

— Ты… — он запнулся, будто хотел сказать что-то важное, но потом просто махнул рукой.

— Не волнуйся. Я дойду до дома сама. Всё в порядке. Беги.Парень заботливо посмотрел на Нату, потом, будто в попытке хоть както разрядить напряжение, игриво хлебнул её молоко и потрепал девушку по волосам.Я сдвинула брови, пытаясь скрыть раздражение, которое вспыхнуло где то под рёбрами. Могла бы спокойно пообедать с ним, раз уж он тут учится. А этот Сева… вызывал у меня однозначный негатив: сначала довёл до слёз, а теперь вот так бесцеремонно врывается к нам за стол. Двадцать первый век, в конце концов, — мог бы просто скинуть ей сообщение.И как только эта мысль скользнула у меня в голове, парень вдруг резко уставился на меня — уже не рассеянно, а с явным, почти цепким интересом, будто прочитал мои мысли и теперь пытался разгадать, что ещё прячется за моим безразличием.

— О, я Сева, — он протянул руку, будто хотел стереть неловкость одним жестом. — Прости за сегодняшнее. Вспылил. Когда-нибудь обязательно исправлю свою вину.

«На извинения отвечающая лишь тупым кивком головы», — снова пронеслись в голове его слова, царапая изнутри, как старая заноза. Если и сейчас просто кивнуть, он точно никогда от меня не отстанет — будет считать, что я проглотила обиду, что можно и дальше давить. А я не хотела ни этого, ни показной злости.

— Лина, — пересилив себя, я слегка коснулась его руки и тут же убрала ладонь, будто обожглась. И этого хватило: в груди спёрло дыхание, сердце заколотилось так, будто хотело вырваться наружу, а под чёлкой выступили крошечные капли пота.Парень искоса заметил моё состояние — не то чтобы с сочувствием, скорее с любопытством, будто пытался понять, из чего я сделана.

— Я не заразный, — бросил он с лёгкой усмешкой, чтобы сгладить неловкость.

— Ната, позвони, как доберёшься.

— Сэ, ты опять? Вспомни, что случилось утром! — в голосе Наты проскользнуло раздражение пополам с тревогой. Она явно не хотела, чтобы он снова всё решал сам, не слушая её.

— Пока, — парень махнул рукой, не став ничего объяснять, и исчез за дверью столовой, оставив после себя ощущение резкого порыва ветра, который всё снёс и ушёл.Обед закончился. Всё снова стало на свои места — или, по крайней мере, вернулось к привычному распорядку. Я погрузилась в своё обыденное молчание, старательно не думая ни о подвеске, ни о крыше, ни о том, как странно колотилось сердце от одного прикосновения.Хотя день всё равно запомнится надолго. Столько эмоций, сжатых в несколько часов, могли бы стать отличной почвой для новых треков: горечь, злость, неловкость, этот колючий стыд, который царапает изнутри. Можно было бы вытянуть из них резкие биты, рваные переходы, голос, звучащий будто сквозь помехи.Сложив учебники в сумку, я подняла глаза и заметила Нату — она стояла рядом с моим столом, теребя край рукава, будто собиралась с духом.

— Лина, — начала она дружелюбно, но в голосе слышалась лёгкая неуверенность, — может, пойдём домой вместе?

Класс был пуст, и только она ждала меня. Ната стояла у моей парты, держа перед собой рюкзак и нервно сжимая его ручки так, что костяшки побелели. Что это с ней? Волнение? Отчего такой угнетённый, потерянный вид? Дело во мне?Если подружусь с ней — прощай, моё одиночество. Мантия невидимки, которую я так старательно носила все эти годы, будет снята навсегда. Она возомнит себя моей подругой, начнёт делиться всеми проблемами, втянет в свои интриги. О моём ночном «пристрастии» рано или поздно узнают, и моё существование станет действительно никчёмным, жалким. Всего семь месяцев — неужели они не могли потерпеть это время и не переться на крышу... И вообще, зачем я ей? Эй, новенькая, у тебя есть парень, у тебя есть с кем поговорить!

— Мне надо в учительскую. Завуч просил зайти, что-то срочное. Ты иди одна, — слукавила я и незаметно почесала свой лживый нос, чувствуя, как где-то под рёбрами шевельнулся неприятный, липкий стыд.

— Хорошо, — протянула девушка, тихо вздохнув.

— Я поняла. Пока.

Похоже, из меня плохая актриса и она всё прекрасно разгадала. А фиг с ним — ведь именно этого я и добивалась. Чётко и просто. Хорошо, что она умная, не стала настаивать. Нет, правда — не хочу ничего иметь ни с ней, ни с её бесцеремонным парнем, который кидает чужие вещи об асфальт и читает мораль, будто сам без греха.

Подождав минут пятнадцать, я наконец вышла из класса. Думаю, за это время Ната уже была далеко. Хоть мне и было безразлично — встретится она мне или нет, — неловкость всё же присутствовала где-то глубоко, в самом тихом, тёмном углу души, куда я старалась не заглядывать.Поменяв обувь, я закрыла школьный шкафчик и вышла из здания.На улице смеркалось. На небо медленно, будто нехотя, опускалась тьма, приглашая бледную луну занять её законное место. Территория школы была пуста — ни голосов, ни шагов, ни привычного гомена толпы у ворот. Похоже, даже учителя сегодня решили уйти пораньше.Я посмотрела на часы — чёрт, половина шестого. И надо было так долго копаться в раздевалке. Перейдя на бег, я решила срезать путь и обежать школу с торца здания. Вот уже и нужный поворот. Сейчас вправо — и ещё успеваю на 546-й автобус.Глухой удар. Ещё один. Всхлип. Тихий стон. Снова удар — тяжелее, злее. Сдавленное, захлёбывающееся рыдание.Сердце пронзает разряд, я останавливаюсь как вкопанная и поворачиваю голову на звук. Серая кучка людей, окружившая одну единственную жертву. Истерзанная, припавшая на колени, она скорчилась в кругу жестоких мучителей, пытаясь стать как можно меньше, исчезнуть, провалиться сквозь землю.Светлая с утра одежда сейчас окрашена алой, липкой кровью. Телесные колготки исчерчены грязью и тёмными полосами от чужих подошв. Она судорожно закрывает лицо руками, мужественно снося удары, которые сыплются на неё один за другим, — по спине, по плечам, по рукам, которые она выставила вместо щита.

— Тебе стоит выбирать парней, которых кадришь! Строишь из себя скромную, а сама та ещё мразь. Ещё раз увидим тебя виляющей задницей — снова проведём урок! — летят в её адрес грубые, ядовитые оскорбления, и каждое слово звучит как удар хлыста.

Моя мать систематически избивала меня — разными способами. Руками, ногами, первым, что попадалось ей под руку. На заживление ран уходило около недели, на лечение синяков — около десяти дней. Боль и ломота от нанесённых побоев сравнима с зубной ноющей, тянущей болью, которая не отпускает ни на секунду. Ушибы не так болезненны, если ты упал или поранился случайно. Хуже — когда побои тебе наносит человек, вкладывающий всю ненависть и злобу в каждый удар. Словно побив, он сможет изменить мир, стереть ненавистного человека, стереть его воспоминания и саму его жизнь.Но разница лишь в том, что моя мать была алкоголичкой, лишённой разума и совести, затуманенной ядовитым градусом. А те девушки, окружившие Нату, — здоровые, мыслящие существа, не познавшие всех радостей жизни, не подарившие этому миру новой жизни, — думают, что вправе рушить чужую.И снова у меня предательски выступают слёзы. Я вижу себя — лежащую в крови, просящую о помощи, — а множество глаз проходят мимо, опуская головы и пряча взгляды. А ведь я такая же. Такая же, как Ната.

Выпускаю из рук сумку, не осознавая себя, бросаюсь на кучку агрессивных девушек. Расталкивая одну за другой, я не помню себя от ярости — слепой, обжигающей, вырывающейся откуда то из самых тёмных глубин. В руках оказывается клок волос одной, ногтём прочерчиваю по щеке другой, не нуждаясь в объяснениях, просто защищая человека, который не мог защитить себя сам. Тяжёлая рука сталкивается с моим носом — снова ощущаю привкус собственной крови, всё такой же горькой, металлической на вкус. Отмахиваясь, получаю другой удар — по затылку, и мир на секунду взрывается белыми искрами. Слева прилетает удар в плечо, и я падаю рядом с Натой, на колени, на холодный асфальт. Она плачет, не в силах встать, и её слёзы капают мне на руку.Тяжёлая нога прилетает в глаз. Боль вспыхивает ослепляющей, белой вспышкой. Отдышавшись, я встаю — и что есть мочи ору во весь голос, словно безумная, сбежавшая из дурдома, кричу так, что срываются связки, что воздух рвёт грудь изнутри.Девушки вздрагивают и отстраняются в сторону, ошарашенные этим диким, нечеловеческим рёвом, к которому они явно не были готовы.

— Чокнутая! Чё орёшь?! Валим отсюда, пока эта дура не подняла шум! — выкрикнула одна из них, и толпа, сбившись в серую, суетливую массу, быстро скрылась за поворотом, оставив после себя только запах дешёвых духов и горькое эхо их слов.Униженные, но не побеждённые — или, по крайней мере, не сломленные до конца — мы с Натой остались вдвоём посреди опустевшего двора. Ветер шевелил мусор у бордюра, а воздух был холодным, почти стылым, будто стыдился того, что только что здесь произошло.

Я интенсивно отряхивала коленки от пыли и мелких камешков, но это не помогало — кожа всё равно саднила, напоминая о каждом ударе.Хватаясь за живот, Ната медленно, с трудом поднялась с земли. Её движения были неловкими, скованными болью, будто тело не хотело слушаться. Она хромала на одну ногу, подбирая мою сумку, а потом бережно, почти осторожно протянула её мне.

— Спасибо-о-о, — голос у неё дрожал, дребезжал, как натянутая, готовая порваться струна. — Прости. Тебе не надо было лезть.

— Поэтому ты и хотела пойти вместе? — я вытерла губу, ссаженную об асфальт; во рту снова появился металлический привкус.

— Думала, увидев незнакомого человека, они бы не стали лезть. Ты же ничего им не сделала! — прошептала она, и слёзы, снова потекли по её лицу, оставляя на щеках тёмные, неровные дорожки.

— Почему не сказала Севе? Ты ведь знала, что это происходит! — слова вырвались резче, чем я хотела, но я не могла их удержать. Внутри всё ещё кипела злость — не на Нату, а на эту несправедливость, на то, что кому то приходится прятаться и надеяться, что «просто не заметят».

— Неужели мне всегда держаться за него?! — всхлипнула Ната, и в этом всхлипе было столько усталости, столько обиды, что он прозвучал громче крика.

— Вечно быть для него обузой. Он не телохранитель, не собака поводырь!

— Он твой парень, — почти прокричала я, чувствуя, как внутри снова поднимается волна возмущения. — Он должен защищать тебя!

— Он не парень мне! — истерично выкрикнула в ответ Ната, будто эти слова жгли ей горло, будто она годами пыталась их проглотить — Он мой сводный брат!