Read the book: «Тень за спиной. Степной гамбит»

Пролог

Есть сны, которые невозможно забыть. Они, как клеймо, въедаются в твою кожу и остаются с тобой навсегда.

Сегодня мне снился такой сон. Я проснулась в холодном поту от своего собственного крика. Горло сводило судорогой, и я задыхалась. Я боялась прикрыть глаза. Я боялась вновь вернуться в этот леденящий душу ужас.

Мне снилось, что я нахожусь в каком-то странном тронном зале. Чёрно-белый пол, похожий на гигантскую шахматную доску. Великолепные, высокие своды. Шикарные, хрустальные люстры. Они так ярко сияют, что слепят глаза.

Я стою на белом квадрате. Боюсь шевельнуться. Мне кажется, что если я даже вздохну, этот ослепительный зал рухнет.

Впереди — трон. На нём — женщина. В белом шёлковом платье. Лица не разобрать – серая размытость, а на голове — съехавшая набекрень корона.

Она смотрит на меня. Я не вижу глаз, но кожей чувствую этот пристальный, выжигающий взгляд.

А потом… по её шее резко, толчками потекла кровь…

Яркая, алая кровь. Она струится по белому шёлку, пачкая платье. Капает на мрамор… Кап. Кап. Кап.

Я отчётливо слышу этот звук. Меня потряхивает от увиденного. На ватных ногах я делаю шаг вперёд. Но могу идти только по белым клеткам. Чёрные недоступны. Шаг. Ещё один. Ближе. Ещё ближе к трону. Вглядываюсь в это жуткое лицо…

О, Боже! Что же я вижу? Это я! На троне сижу я, собственной персоной!

Удар в груди. Взрыв в голове. Удушье. Нечем дышать. Недостаточно воздуха. Сердце упало в пятки, потом ударило в горло…

Я резко проснулась, рывком сев на постели. Ужас охватил меня. Я дрожала. И ничего не понимала.

Немного огляделась. В комнате серый, холодный рассвет. За окном шуршат шины, город живёт своей обычной жизнью. Но меня всё ещё потряхивает. Этот кошмар как будто не остался там, во сне. Он будто пробрался в мою реальность.

Кровь… Я судорожно проверяю шею и руки… Чисто. Но этот ядовитый страх уже пробрался в меня. Я пытаюсь отвлечься, перевожу взгляд на зеркало и комод. Из темноты на меня смотрят мои любимые жемчужные серьги-капли, сиротливо лежащие на бархатной подставке. Про себя замечаю, что они похожи на застывшие слёзы.

Что это? Что происходит? Что это за сон? Что всё это значит? Для чего мне весь этот кошмар?

Возможно, это предупреждение! Возможно, это игры моего воображения! Возможно, это просто сон! И ничего более.

А возможно, что-то грядёт! И оно неизбежно и уже очень близко. Оно неотвратимо, как тень, которая прямо сейчас дышит мне в спину.

Я вдруг поняла, что этот сон — не просто игра уставшего мозга. Это предупреждение. Моя кровавая метка в какой-то игре. И эта игра уже началась. А я не знаю правил этой игры. Но я уже в ней.

И я, похоже, пока пешка. Но если захочу стать королевой, то мне конец.

Глава 1. Вне зоны доступа

— Прекрати, — тихо, но твёрдо приказала я себе.

Кошмар постепенно отступал, уползая обратно в тёмные углы сознания, туда, откуда явился этой жуткой ночью. Я поднялась с постели, стараясь не делать резких движений, дошла до ванной комнаты и несколько раз плеснула в лицо прохладной, почти ледяной водой. Это немного помогло прийти в себя. Капли стекали по коже, унося с собой остатки липкого ночного ужаса.

Из зеркала на меня смотрела Кира Кирилловна — владелица успешного салона, человек дела, привыкший к чётким планам, жёстким графикам и разумным обязательствам. В моей жизни всё всегда было разложено по полочкам. Я совершенно не привыкла к подобной мистической чертовщине, но в последний месяц отлаженная, выстроенная годами реальность словно проверяла меня на прочность, подкидывая одну необъяснимую загадку за другой.

Сначала начались эти странные, изматывающие звонки. Мобильный оживал в самое разное время — то глухой ночью, то в разгар рабочего дня. Номер на экране никогда не определялся, оставляя вместо цифр безликую надпись. Стоило снять трубку, как на том конце провода слышалось абсолютное, зловещее молчание. Никто не отвечал, не угрожал и ничего не требовал. Тишина прерывалась лишь чьим-то тяжёлым, размеренным дыханием.

Сначала я спокойно ждала пару секунд ответа, раздражённо бросая в динамик короткое «Алло», а затем отключала вызов. Я пыталась убедить себя, что это глупая случайность, технический сбой на линии или чья-то дурацкая шутка. Но звонки упрямо повторялись, изо дня в день, становясь пугающей закономерностью. Каждый раз после такого безмолвного сеанса связи внутри всё равно оставался неприятный, тревожный осадок, который никак не удавалось заглушить рациональными доводами.

А затем к телефонному сталкеру добавился этот странный незнакомец.

Высокий, белобрысый, с пугающе знакомым взглядом — нежным, глубоким и почему-то бесконечно печальным. Он не пытался подойти, не искал повода заговорить или познакомиться. Он просто возникал на самой периферии зрения, словно безмолвная, полупрозрачная тень. Сначала мелькнул на противоположной стороне улицы возле моего салона, когда я парковала машину. Затем я заметила его силуэт на стоянке у супермаркета среди сотен других людей. Вчера он точно так же стоял у моей любимой кофейни, провожая меня долгим взглядом.

Из-за постоянного стресса и недосыпа мне порой казалось, что этот мужчина — лишь плод уставшего, перегруженного заботами воображения. Настоящий фантом, рождённый расшатанными нервами. Но он появлялся снова и снова, заставляя сердце болезненно замирать. Хуже всего было то, что его лицо казалось мне смутно знакомым. Где же я могла видеть его раньше? В какой прошлой жизни пересекались наши пути? И почему от одной мысли о нём внутри всё сжималось от глухой, необъяснимой тоски?

Я тяжело вздохнула, прогоняя нахлынувшие мысли, и вернулась на кухню. Механически сварила крепкий чёрный кофе. Насыщенный горьковатый аромат немного заземлил, вернул привычное чувство контроля. Я подошла к большому окну и сделала первый глоток, глядя на постепенно просыпающийся город. В бледных утренних сумерках улицы казались удивительно пустыми, чистыми и мирными. Двор был залит ровным серым светом, редкие деревья стояли неподвижно. Никаких преследователей под окнами, никакой мистики, никаких скрытых угроз. Вокруг расстилалась самая обычная, понятная жизнь.

«Просто переутомление, Кира. Обычный кризис от груза обязательств и расшатанные нервы», — повторила я свою успокоительную формулу, пытаясь настроиться на рабочий лад. В конце концов, сегодня предстояло решить массу текущих задач в салоне, и поддаваться глупым предчувствиям было непозволительной роскошью.

Мои попытки вернуть душевное равновесие резко прервал звонок мобильного. Телефон на столе зажужжал так внезапно, что я едва не выронила чашку. Вздрогнув, сделала шаг вперёд и посмотрела на экран. Сердце сжалось в ожидании очередного «Номер неопределен», но на дисплее высветилось короткое, до боли знакомое: «Мама».

Она звонила нечасто. Гордая. Независимая. Даже когда ей было плохо, предпочитала молчать. Несколько лет назад не стало папы, и эта потеря подкосила всю семью. Мама замкнулась в себе, заскучала в нашем старом доме, и я, как могла, старалась поддерживать её — созванивалась каждую неделю и навещала при первой возможности.

Но в этот раз из динамика донеслась непривычная, пугающая слабость. Мама говорила тихо, медленно, с трудом переводя дыхание. Ей внезапно и сильно нездоровилось. Заслышав этот уставший, родной голос, потерявший прежнюю силу, я мгновенно отбросила все посторонние мысли. Мистические сны, анонимные звонки и загадочный блондин на улицах города тут же отошли на второй план, показавшись глупыми и ничтожными перед лицом реальной, осязаемой беды. Мой внутренний режим контроля переключился на максимум: сейчас нужно было думать только о мамочке, которой требовалась помощь.

Нужно было срочно ехать. Прямо сейчас. Отложить все важные дела в салоне, раздать быстрые указания сотрудникам по телефону, собрать дорожную сумку с самым необходимым и отправляться в путь. Туда, где прошло моё детство. Туда, где среди жарких степей стоит старый, родительский дом. Туда, где меня ждёт мама.

Я аккуратно положила телефон обратно на кухонный стол. Взгляд скользнул по его гладкой поверхности, но мысли уже были далеко. Приготовив удобный дорожный костюм, в котором было комфортно двигаться и не жалко провести долгие часы в пути, я тут же набрала своего администратора. Времени на долгие разъяснения не оставалось, нужно было действовать чётко и быстро.

— Кристина, добрый день. Я срочно уезжаю к маме, как минимум на неделю. Салон полностью на тебе, — мой голос звучал ровно, транслируя привычную уверенность, хотя внутри всё ещё ворочался холодный комок ночного кошмара. — Все текущие вопросы с поставщиками текстиля и ключевыми клиентами решай в рабочем порядке. Если возникнут заминки с логистикой, привяжи к процессам моего сына, он в курсе основных моментов. В случае совсем уж непредвиденного форс-мажора — сразу звони в любое время.

— Хорошо, Кира Кирилловна. Поняла. Не переживайте, пожалуйста, — отозвалась трубка исполнительным, собранным голосом Кристины. — Всё сделаю, за процессами прослежу. Маме вашей скорейшего выздоровления.

Заверив администратора, что ситуация под контролем, я отключилась и быстро раскидала оперативные задачи детям. Сына я настойчиво попросила присмотреть за домом и за его взбалмошной младшей сестрой. Моя дочь, несмотря на то что сама уже была взрослой и воспитывала двоих детей, в быту по-прежнему оставалась эгоистичной и непредсказуемой. На моё телефонное объявление: «Я уезжаю к бабушке, буду на связи» — она выдала лишь привычное, короткое и совершенно безучастное: «Угу», — явно не отрываясь от экрана своего планшета. Её вечные капризы и истеричные нотки в голосе давно стали знакомым фоном, но сейчас мне было не до воспитательных бесед. Главное — все предупреждены и тылы прикрыты.

Следующим шагом я заказала билеты на межгород. К счастью, в последние годы этот сервис работал безупречно: маршрутные такси забирали пассажиров прямо от порога дома и довозили точно до нужного адреса. Это было невероятно удобно — никакой необходимости тащиться через весь город на душный автовокзал с тяжёлыми вещами. Комфортабельные микроавтобусы с кондиционером и плотной тонировкой стёкол делали многочасовую поездку вполне сносной, почти приятной, даже в самую сильную жару. Я оформила бронь по телефону и узнала точное время: машина должна была подойти к дому через пару часов.

До отъезда нужно было всё успеть. Я собрала лёгкий дорожный багаж — за годы ведения дел научилась упаковывать жизнь в одну сумку за считанные мгновения. Папка с документами, зарядные устройства, книга в мягкой обложке – мой тайный оракул, наушники, всё для гигиены и ухода, и конечно же дорожную подушечку на шею. Механически проверила всё ли выключено, плотно заперла все окна, проверила холодильник. Убрала в морозилку масло, сыр, ветчину, запечённое мясо, а из сырокопченой колбасы и огурца собрала бутерброды в дорогу. Яблоки, крекер и конфетки тоже сложила в пакет с перекусом. Гостинцы. Что взять маме на угощение? Коробки шоколадных конфет, зефира и семейных конфет «Ласточка» взяла из запасников. Этого добра всегда было много. Пару банок икры и сырокопченую колбасу, бутылочку ликера, бальзама и коньяка. По чайной ложечке в кофе по утрам, говорят, что для здоровья полезно.

Всё. Теперь точно всё. Нет. Ещё обувь. Несколько пар обуви. И головной убор.

Времени хватало, чтобы не суетиться и не забыть ничего важного. Получился приличный багаж. Дорожная сумка на колесиках, пакет с перекусом, пакет с гостиницами, мой рюкзачок и дамская сумочка.

Когда микроавтобус затормозил у подъезда, я уже стояла на улице. Устроившись на своём месте у окна я полностью была готова к дальней дороге.

Глава 2 Почти детективная история

Дни плавно перетекали один в другой, заполненные долгими разговорами и смехом. И вот, когда в очередной раз мы устроились пить чай на террасе, в густой тени виноградных лоз, мама вдруг решила рассказать о своей молодости. О том, как они впервые встретились с папой.

Почувствовав важность момента, я незаметно активировала диктофон. Экран погас, телефон остался лежать на столе дисплеем вниз — абсолютно бесшумный, скрытый свидетель. Я собирала эти записи уже несколько лет: случайные обрывки воспоминаний, старые семейные байки, мелодии её собственного сочинения. Я верила, что когда-нибудь этот материал превратится в книгу. Или просто останется в семье как живой голос, который можно будет включить, когда мамы не станет.

В минуты таких откровений она преображалась. В ней просыпался удивительный, магнетический артистизм. Мама то сыпала едкими шутками, то принималась негромко напевать свои песни — необычайно красивые, с тягучей степной мелодикой. Но стоило мне едва заметно потянуться к телефону, как её внутренняя сигнализация мгновенно срабатывала. Она не видела экран. Она чувствовала.

— Нет, нет! Не смей меня записывать! — резко оборвала она саму себя.

В её глазах мелькнул странный, почти панический страх. Мама тут же поднялась и быстрыми шагами ушла в дом, спасаясь в полумраке гостиной. Там она привычно забилась в своё любимое кресло и упрямо замолчала, словно захлопнула шкатулку с тайнами.

Я взяла телефон и пошла следом, тихо ступая по прохладному паркету.

— Ну мам, ну не обижайся. Давай, рассказывай дальше, — я устроилась на подлокотнике соседнего кресла, готовая терпеливо убаюкивать её бдительность, лишь бы продвинуться чуть дальше по этой карте чужого прошлого.

В этот раз мама действительно ничего не заметила. Цифровой индикатор диктофона беззвучно отсчитывал секунды, и я почувствовала мимолётный, едва уловимый укол совести. Впрочем, я тут же оправдала себя: эта запись нужна нам всем. Мне, сестре, будущим внукам. Это была моя попытка спасти семейную память, которая так безжалостно стирается с годами.

А мама, поддавшись воспоминаниям, продолжала свой рассказ:

— Знаешь, ведь на момент встречи с твоим отцом я уже была замужем, — на её губах промелькнула слабая, загадочная улыбка.

— Да? Не может быть, — я подыграла ей, тоже улыбнувшись. — И как же тебя угораздило?

Я поддерживала беседу, хотя давно знала ключевые факты её биографии. Но я готова была слушать эту историю бесконечно. Мама никогда не повторялась: каждый раз один и тот же сюжет обрастал новыми, противоречивыми деталями и странными эмоциями. Словно она пыталась заново переписать собственное прошлое.

В гостиной было прохладно. На плечах у мамы лежала её любимая шаль из тонкой шерсти — с крупными, расходящимися по кругу цветами, напоминающими ритуальный хоровод. Это была знаменитая «Молитва». Я отлично помнила эту серию: мы успешно продавали её в «Посадских мотивах» несколько лет назад. Но мамин экземпляр был уникальным, коллекционным — глухой тёмно-синий фон и серебристо-серые бутоны, отливавшие металлом. В полумраке комнаты ткань смотрелась как лунный свет, упавший на ночное небо. Наброшенная на плечи, шаль казалась живой, колышущейся тенью, которая бережно охраняла мамины секреты.

Я смотрела на эту шаль, и в моей голове параллельно маминому голосу уже выстраивался новый коммерческий проект. Из таких платков, если взять самые тёмные, глубокие тона, можно создать потрясающие меховые манто. Или укороченные болеро с благородной меховой окантовкой. Наглухо тёмная шерсть, серебристая норка — и никаких лишних украшений, только сложный рисунок крупных цветов, визуально перетекающий с ткани на ворс. Для осенней премиум-коллекции это было идеальное решение. Я сделала мысленную пометку: записать концепт и отправить Кристине в салон, как только появится сеть.

— Он был юристом и работал в прокуратуре, — продолжала мама, и её мимолётная улыбка окончательно погасла. — Молодой, статный, перспективный. Весёлый был… Ох, как же сильно я его любила. Правда, жили мы в одном доме с его семьёй: его матерью и незамужней сестрой.

В этот момент выражение её лица резко изменилось, потемнело, словно на него упала физическая тень от безрадостных воспоминаний. Тонкие пальцы сильнее сжали края шерстяной «Молитвы».

— Две гадюки. Настоящие змеиные головы, — в мамином голосе прорезалось такое негодование, что мне стало не по себе. Было заметно, как до предела напряглось её тело, как одеревенела спина. — Когда муж был дома, они буквально щебетали вокруг меня, изображали святых. Но стоило ему уйти на службу, начиналось бесконечное шипение. Пакостили за спиной, а ему потом выдавали перевёрнутую с ног на голову ложь. Наплетут с три короба, и он возвращался домой уже чужим. Начинал обижаться на меня. А эти злыдни продолжали плести свои интриги, день за днём, методично уничтожая наш брак.

— Я и в родительской семье чужой была. Там меня тоже не слишком-то жаловали. Но это отдельная история, дочка, — добавила мама тихо, и я почувствовала, какая боль спрятана в этих словах.

Мама замолчала, уставившись в одну точку на полу. Нахлынувшее прошлое явно душило её.

— Я столько натерпелась от этих поганок. Вот где всё человеческое зло приютилось, — вдруг произнесла она каким-то мёртвым, тихим, абсолютно непривычным для неё голосом, от которого у меня по коже побежали мурашки. — Да чтоб места этим змеищам в раю не хватило! — выплюнула она с застарелой, зловещей досадой.

На её лице промелькнула пугающая судорога — запоздалое негодование исказило губы в страшной усмешке. В прохладной гостиной мгновенно стало неуютно. На журнальном столике у окна лежала закрытая шахматная доска. Папа когда-то учил меня играть на ней. Казалось, будто кто-то чужой совсем недавно хотел начать партию, бережно приготовил поле, но так и не решился открыть крышку. Я скользнула по полированному дереву взглядом и поспешно отвела глаза.

И ровно в этот самый момент в соседней комнате что-то с грохотом рухнуло.

Я отчётливо вздрогнула. Мама осеклась на полуслове и медленно повернула голову на звук. Удар был гулким, тяжёлым — так падает не книга и не диванная подушка. Так падает вещь, которая неподвижно стояла на своём месте годами и вдруг решила сорваться именно сейчас, подчиняясь какому-то невидимому, пугающему сигналу.

— Что это? — спросила я, чувствуя, как холодеют пальцы.

— Не знаю, — мама равнодушно пожала плечами. — Наверное, карниз. Или оконная рама. Дом старый, тут всё на честном слове держится.

Я поднялась с кресла и заглянула в соседнюю комнату. На полу, возле старого комода, лежала массивная деревянная рамка с семейной фотографией — той самой, где мы были запечатлены все вместе: папа, мама, я, брат Фёдор и сестра Мила. Этот снимок стоял на комоде десятилетиями, к нему никто не прикасался. И вот — он упал. Удивительно, но толстое стекло не разбилось. Портрет просто лежал на паркете лицом вверх, и мы из своего благополучного прошлого смотрели прямо на меня сегодняшнюю.

— Ничего страшного, — громко сказала я, скорее для самой себя.

Я бережно подняла рамку, вернула её на место и поёжилась — в комнате вдруг стало ощутимо прохладно. Или это у меня внутри что-то оборвалось? Словно упавшая фотография была не просто случайностью, а очередным предупреждением. Только я пока не понимала, что оно означает. Внутри снова заскребли кошки. Обострившаяся за годы ведения бизнеса интуиция тихонько зашевелилась, сигнализируя об опасности, но я не стала делиться своими предчувствиями с мамой. Молча вернулась в гостиную и снова опустилась в глубокое кресло.

— А дальше-то что, мам? Где же ты папу встретила? Ты ведь обещала рассказать, — я намеренно задавала вопросы, пытаясь увести её от разрушительных, дурных воспоминаний о первом браке.

— Ой, как же… встретились… Да только сначала сынок у меня родился. Фёдором его назвали…

Я замерла, почти перестав дышать. Мой старший брат, который не дожил до своего сорокалетия всего несколько месяцев. Мы с сестрой по-прежнему поминали его каждый год, в один и тот же апрельский день, и каждый раз не могли сдержать слёз. Мама годами избегала любых разговоров о нём — слишком глубока была эта рана. А тут вдруг сама произнесла его имя. И её измученное лицо мгновенно потеплело, посветлело, словно очистившись от яда прошлых обид.

Мамин голос как-то сразу стал легче, а на губах появилась мягкая, непривычная улыбка. Я несказанно обрадовалась этой внезапной перемене, но предпочла промолчать, боясь неосторожным словом спугнуть её хрупкие воспоминания.

Мой старший брат Фёдор. Человек, чьё имя в нашем доме долгое время было под негласным запретом.

Я до сих пор отчётливо помнила его образ: высокий, красивый, неизменно весёлый. Перед глазами вставали огромные карие глаза в обрамлении пушистых ресниц, россыпь веснушек на переносице и жёсткие, чёрные как смоль волосы. В эту минуту он будто невидимо встал за нашими спинами, на мгновение разогнав сгустившуюся в комнате тьму.

— Однажды моё бесконечное терпение лопнуло. Не выдержав этой ежедневной нервотрёпки, я решила бежать, — продолжила мама, и её голос снова стал жёстким. — Всё готовила в строжайшем секрете. Собрала документы, припрятала деньги, самые необходимые вещи. Выждала момент, когда дом опустел, схватила сыночка в охапку и рванула из этого ада куда глаза глядят, в чём была. Больше всего я боялась, что муж нас найдёт. У него был тяжёлый, мстительный характер.

В маминых интонациях снова отчётливо проступили горечь и застарелая досада. Она комкала в пальцах край синей шали, словно пыталась задушить в ней свои воспоминания.

— Я ведь любила его до безумия. Верила каждому слову, а он не смог защитить меня от собственной семьи. Даже когда родился наш мальчик, ничего не изменилось. Интриг и яда стало только больше…

Мама слишком глубоко погружалась в этот ментальный омут, и мне стало по-настоящему страшно за её рассудок. Лицо её побледнело, а дыхание стало прерывистым.

— Мам, всё в порядке? Пожалуйста, не волнуйся, — не выдержала я, готовая силой прервать этот опасный поток откровений.

Но она едва заметно повела рукой, требуя тишины, и глухо продолжила:

— В тот день я вернулась с прогулки раньше времени. Тихо зашла в дом и случайно услышала на кухне голоса свекрови и золовки. Они обсуждали меня. Говорили, что от меня нужно избавиться как можно скорее. Выгнать или извести, а ребёнка забрать себе. Вот и весь их план. Мой муж работал в прокуратуре, у него везде были огромные связи. Они бы легко выкрутились, а меня стёрли бы в порошок. Вот так бывает, доченька. Всё вроде бы при мне — и молодость, и статус, а счастья нет. Один сплошной кошмар.

— Через пару дней после того разговора я и сбежала, — мама горько усмехнулась. — Прыгнула в первую попавшуюся электричку и поехала куда глаза глядят, прижимая к себе испуганного ребёнка. Я сразу сообразила: ни к друзьям, ни к родственникам соваться нельзя, он найдёт нас в два счёта с его-то связями. А потом мне уже общие знакомые пересказали: когда муж вернулся со службы и понял, что мы исчезли, схватил охотничье ружьё и в ярости бросился прочёсывать город. Но след наш уже простыл.

Мама вдруг странно, пугающе повеселела, и на её лицо вернулась та самая артистичная, лёгкая маска, от которой у меня по спине пробежал мороз.

— Вот ведь мамкин сыночек, чёрт его дери… Всё поломали змеищи поганые. Да ещё и сынка хотели отобрать… Даже не знаю, как он их не пристрелил тогда от злости. Мне рассказали об этом потом, через несколько лет, — она продолжала говорить, методично обнажая самые глубокие, кровоточащие раны своей прошлой жизни.

Вечером, когда мама наконец уснула, я долго сидела на террасе в полном одиночестве. Виноградные листья над головой едва слышно шелестели, ловя редкие вздохи ночного ветра, а где-то на окраине посёлка лениво лаяла собака. Я смотрела на бездонное степное небо. Звёзды здесь, вдали от городского смога, казались пугающе яркими, близкими и холодными.