Read the book: «Язык цвета. Все о его символике, психологии и истории»

Deep Color: The Shades That Shape Our Souls

Keith Recker

© 2022 by Keith Recker

Published Under License

Originally published in the English language by Schiff er Publishing, Ltd.

© Кириллова Ксения, перевод с английского, 2024

© ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Посвящение

Я посвящаю эту книгу Джеймсу Мону и дочери Кэтрин, которые всегда поддерживают меня и помогают двигаться дальше, а также моим родителям, Брук и Биллу Рекерам, и благодарю их за их бесконечную любовь и поддержку

Благодарности

Для начала я поблагодарю моего редактора и подругу Линду Лигон. Создание книги было похоже на исполнение сонаты для фортепиано в четыре руки, и я глубоко признателен ей за профессиональную помощь и участие. Я также благодарен дизайнеру Майклу Синьорелле, ответственному за авторские права на изображения Карен Брок, редактору Кэти Брайт, замечательным сотрудникам издательства Schiffer и их руководителю Питу Шифферу. Каждый внес свою лепту, и для меня было честью работать с вами.

Я благодарю волшебницу Меррилл Грин за ее предисловие, а также за внимательное прочтение сырых глав. Гейб Гомес, Марк Экслер, раввин Джеффри Майерс, Жасмин Уильямс, Шон Фрэнсис, Трейси Батон, Тони Уитфилд и Лоури Симс также прочитали некоторые части текста, были очень терпеливы и дали множество полезных советов.

Друзья, живущие далеко от меня, несмотря на трудности последних двух лет, также давали мне столь необходимые поддержку и энергию. Особую благодарность я выражаю Джейн Рид, Карен Гиббс, Клэр Смит, Пенни Пилкингтон, Лизе Оттанелли, Тому Граулу, Патрику Патрисону, Сьюзен Рейнольдс, Марку Уэлшу, Джеймсу Салаизу, Анник Либби, Ким Сейберт, Джуди Эспинар, Сюзанне Сагг, Шерри Донгия, Вере Ванденбош, Клэр Хертель, Мэри Энн Уайз, Мири Парк, Катарине Кухарич, Биргитте де Вос, Ноа Хилсенрад, Линдси Мерингер, Питеру Спелиопулосу, Ли Эделькорт, Филиппу Фиммано, Коллин Ньюэлл, Стейси Тессейман и покойному Фредерику Алькантару. Среди тех, кто находится не так далеко, я хочу отметить Скотта Феча, Рика Сориа, Кирка Фордхэма, Майка Чеварра, Рика Хокинберри, Эвана Айелло, Джоша Хагена, Тодда Кратофила, Эли Ауна, Бонни Пальму, Банни и Киару Хиггинс, Хейтама Абдул-Баки, Джереми Майкла, Кевина Рекера, Марджори Рекер и Кирстен Рекер.

Мой деловой партнер, Джастин Матэйс, заслужил особую благодарность за то, что он как истинный друг тактично терпел мою невнимательность в течение последнего года. Поступала так и вся наша рабочая семья в журнале TABLE, за что я им безмерно признателен.

Эта книга выросла из вопросов учеников школы Winchester Thurston в Питтсбурге, и я благодарю их и их преподавателей английского языка Кристин Ковачич и Мэтта Бахнера за возможность поговорить с ними. Я говорю спасибо всем учителям, которые зажгли мою любовь к учебе, особенно тем, кто стал моими друзьями: Джиму Дэниелсу, Кейт Линч, Ричарду Эносу, Мардж Пирсон, Бетси Шмидт, Полу Граймсу, а также замечательному Киту Паренту, регулярно занимающему мои мысли.

Предисловие

Джозеф Альберс. Этюд. Посвящение квадрату: Хвойное дерево. 1958.

Что может быть важнее, чем книга о цвете? Для подавляющего большинства из нас зрение является основным способом восприятия окружающего мира, и именно цвет придает ему точность, а также насыщает и позволяет ощущать все тонкости и сложности видимого.

Цвет обладает огромным диапазоном эмоционального содержания, вызывая ассоциации с личным опытом. Моя детская комната с ее золотисто-желтыми стенами излучала счастье. Воспоминания о голубых омутах глаз моего отца, напоминающих своим цветом океан, всегда будут пробуждать чувство безграничной любви и успокаивать мой разум, создавая ощущение простора, как это случается во время медитации. В моем школьном гардеробе благодаря фамилии и своеобразному чувству юмора матери преобладали разнообразные оттенки зеленого. Мне потребовались десятилетия, чтобы избавиться от отвращения. И все же раннее погружение в мир различных цветов, наполненных энергией, вероятно, стало причиной того, что я всю жизнь стремилась к большему.

Меня завораживали сияющие красные цвета Марка Ротко¹, визионерский синий Ива Кляйна², темно-пурпурные петунии Джорджии О’Кифф³ и вся чудесная палитра Сони Делоне⁴. Я испытывала благоговейный трепет, стоя перед мощными черными формами Роберта Мазервелла⁵. Это то, что называют «возвышенным»⁶ в абстрактном искусстве: здесь мы можем выйти за пределы личного, за пределы физического и увидеть метафизическое. То, что каждый наблюдатель привносит в картину, и есть ее смысл. То, что происходит в цветовой памяти, – своего рода алхимия. Она служит катализатором, который вызывает резонанс, открывает разум, заряжает эндорфинами и пробуждает сознание.

Цвет обладает силой трансформации. Как и многие другие, я почувствовала себя выздоровевшей эмоционально благодаря терапевтическим розовым оттенкам, представленным Марком Джейкобсом после трагедии 11 сентября, а во время пандемии ту же роль сыграли сияющие и светящиеся желтые цвета Пьерпаоло Пиччоли в коллекции Valentino. А недавно покинув город и переехав в сельскую местность, я открыла для себя, насколько целительной и восстанавливающей может быть зелень «лесных ванн». Тьма вдруг отступила, и все озарилось светом!

Я профессионально занимаюсь прогнозированием цветовых тенденций с 1980-х годов. Обладая опытом и знаниями в области истории моды и истории западного искусства, я с удовольствием расшифровываю культурные коды и распознаю определенные закономерности и цикличность, чтобы делать интуитивные прогнозы, касающиеся моды, дизайна и розничной торговли. И все же я восхищаюсь размахом работы Кита Рекера – «Глубокий цвет» открывает перед нами более обширную панораму источников и значений цветов, чем мои собственные работы. Его захватывающее путешествие – откровение, подобное естественному развитию человеческого воображения.

Кит проникает в самую глубь, копается в пластах истории и опыта, мифов и памяти, перепрыгивая через время и пространство, чтобы раскрыть суть цветовых кодов. Его поток идей соединяет архаику с современностью, сталкивает метафизику и модернизм, выстраивает схемы и комбинирует контексты.

В главе о синем цвете автор наслаивает и собирает в единое целое смыслы – от личного до культурного и универсального, и позволяет им расходиться, словно круги на воде: она охватывает религию, миф, цвет неба, рабочие классы, королевскую власть и аристократию, розетки победителей, этикетки пивных бутылок, особую науку окрашивания джинсовой ткани, техническую и социальную историю джинсов, ковбоев, Марлона Брандо, Джеймса Дина, депрессию, талисманы, отгоняющие несчастье, воздушную перспективу, сумерки и, помимо всего прочего, внешний вид и будущее нашей планеты.

Размах исследования вызывает головокружение – и я веду речь только об одной главе, – но мы легко справляемся с ним, потому что Кит избегает заумной теории и чванливой академической риторики. Язык, который он использует, постоянно стимулирует читателя, поскольку никогда не бывает рутинным или ленивым, благодаря чему стиль повествования оказывается весьма захватывающим. Он кажется непринужденным и радостным, и настолько убедительным, будто это обычный разговор, но одновременно информационно насыщенным. Каждый узнает что-то новое из этой книги и будет удивлен некоторым вещам, но, мне кажется, важнее всего то, что читателю предоставлена возможность наслаждаться тем, что автор предлагает пытливому уму.

«Глубокий цвет» следует определенным правилам. Книга не удаляется от реальной жизни, не пересекает границы «царства фантазий и воображения». Возможно, главное, что можно о ней сказать, – что она политическая. Кит не пытается избежать упоминаний о том, какую роль играют слова «черный» и «белый» в расовой политике. В действительности же он не стесняется показывать пальцем: в главе о черном цвете рассказывает об истории рабства и его прямой связи с современным расизмом, о Тринадцатой поправке к Конституции США⁷, движении за гражданские права Мартина Лютера Кинга, «Власти черных», «Черных пантерах»⁸ и Black Lives Matter⁹. Но автор осознает, что политика глубоко проникла и в остальной спектр. В главе о розовом цвете Кит напоминает нам о розовом треугольном значке, который нацисты использовали для идентификации определенной категории заключенных, об инверсии значения и восстановлении этого треугольника организацией ACT UP, о роли розового цвета в сохранении неравенства в оплате труда мужчин и женщин, об организации Code Pink¹⁰, банде Гулаби¹¹ и движении Pussyhat¹². Он рассуждает о связи желтого и антисемитизма; в главе о красном – о женоненавистничестве и «культурных табу вокруг менструации»; а в главе о фиолетовом – о происхождении сленга.

Восприятие цвета субъективно. Мы не можем с уверенностью сказать – вспомним проблему, над которой десятилетиями бьются искусствоведы, теоретики и философы, – какие именно цвета видел Ван Гог, когда смотрел на подсолнухи. Повествование Кита пронизано его личными ассоциациями – от страстной любви его бабушки к фиолетовому цвету до переживаний по поводу черноты туннельной гробницы Ньюгрейндж в Ирландии, недоверия к красному цвету, увлечения розовым как символом протеста и восхищений желтыми цветами в саду.

Кит понимает, что цвет помогает людям найти общий язык. Это то, что объединяет нас. Один из самых увлекательных аспектов книги – исследование цветов, к которым представители самых разных культур возвращались снова и снова и находили для них схожие ассоциации. Например, автор прослеживает использование красной охры в Южной Африке, Северной Европе, Юго-Восточной Азии, Австралии и Южной Америке на протяжении сотен тысяч лет. Более того, он раскидывает свои сети так широко не для того, чтобы подкрепить какой-то интеллектуальный аргумент, а чтобы позволить читателям осознать нашу общность и подтвердить место в истории. Это нужно, чтобы, по словам Кита, «уверенно стоять на ногах в континууме человечества».

На последующих страницах Рекер вполне уместно ссылается на «язык цвета». «Глубокий цвет» не просто исследует его – книга практически написана на нем. Это выдающееся достижение.

Меррилл Грин

Футуролог в сфере цвета и трендов

Введение

Мифы мыслят в людях без их ведома¹³.

Клод Леви-Стросс

Франтишек Купка. Диски Ньютона (Этюд к «Фуге в двух цветах»). 1912.

Большую часть своей карьеры – самую интересную – я провел, размышляя о цвете: убедительном, поэтичном, загадочном – о том, откуда он берется, как применяется в ремесленном творчестве, коммерческой продукции или студийном искусстве, какие сочетания могут пользоваться спросом на рынке, какие тенденции виднеются на горизонте и какие оттенки манят лично меня. Я наслаждался каждой минутой работы с крупными и мелкими розничными сетями США, ремесленниками, художниками и дизайнерами по всему миру, а также с мировыми авторитетами в области цвета, включая Pantone, WGSN и Ассоциацию цвета США. Но именно несколько небольших групп любознательных подростков вдохновили меня на более глубокое изучение цвета, чем когда-либо прежде.

За несколько лет до пандемии COVID-19 меня попросили прочитать лекцию о цвете и коммуникации для учеников старшей школы Winchester Thurston в Питтсбурге, штат Пенсильвания. Кристин Ковачич – моя подруга, с которой я общаюсь уже несколько десятилетий, – преподавала там английский язык и посчитала, что погружение в тему цвета станет ценным дополнением к разбору риторических приемов в разделе по медиаграмотности¹⁴. Она предупредила меня, что вопросы учеников будут глубокими и что они станут ожидать развернутых ответов. Я чувствовал, что обязан тщательно подготовиться.

Когда ребята заняли места в аудитории, на лицах некоторых из них читался скепсис, на других – отстраненность, а на третьих – нетерпение. Кое-кто был одет так, словно пытался таким образом заявить о себе, а другие, казалось, следовали общим трендам. Но почти все прислушались к моим словам, когда я сослался на два статистических исследования, проведенных Институтом цвета Pantone: 93 % решений о покупке основываются на визуальной информации, и 85 % этой информации связано с цветом. Важнейшая роль зрения была переосмыслена нами. Старые поговорки вроде «Видеть – значит верить» наполнились новым содержанием; доверие к тому, что мы видим, побуждает нас делать выбор, и цвет часто находится у руля, когда мы движемся по пути от восприятия к решению.

Мы говорили о том, что многие простые цветовые послания вытекают из физического опыта. Пышная зелень лесной листвы может вызывать ощущение хорошего самочувствия во время прогулки на природе, а мимолетное сияние голубых сумерек – чувство тоски. Насыщенные шоколадные коричневые тона обещают приятные вкусовые ощущения. Красные цвета клубники или вишни напоминают о терпкости и сладости. Подобные ассоциации – часть информации, которую мы всегда носим в себе, поскольку они являются ориентирами, направляющими нас к желаемым результатам. Однако иногда эти воспоминания используются в коммерческом контексте, чтобы обещать что-то, чего на самом деле не существует. Не всякий «шоколад» является шоколадом, но умелое использование цвета в оформлении упаковки способно побудить нас поверить, что смесь химических веществ и красителей, спрессованная в форме конфет, доставит нам такое же удовольствие, какое мы могли бы получить от натурального продукта.

«Это просто маркетинг», – сказал один из учеников. Да, именно так! Маркетологов (хотя кто-то может сказать, что все мы большую часть времени что-то рекламируем) учат быстро доносить до потребителя позитивную информацию, способствующую покупке. Цвет – мощный инструмент. Однако не все, что завернуто в зеленый, является здоровым или натуральным. Не все белое – чистое и нетронутое. И не все, что блестит, – золото. Цвет дает обещания, но не всегда они выполняются. Перефразируя Клода Леви-Стросса, можно сказать, что мифы о цвете воздействуют на наше сознание (и кошельки) без нашего ведома.

В ходе обсуждения мы выяснили, что цвет – это нечто более сложное, чем напоминание, скажем, о любимом вкусе мороженого или солнечном дне, и он играет важную роль скорее на социальном, чем на коммерческом уровне. Культурные послания закодированы в цветах, и они могут быть настолько укоренены в нашем мышлении, в подсознании, что мы часто не замечаем их или не отслеживаем их влияние. Например, красный может использоваться для возбуждения аппетита на нескольких уровнях. Черный запугивает властью и авторитетом. Розовый традиционно считается мягким и женственным. Корпорации, такие как Facebook¹⁵ и X, пытаются применять в своих целях синий цвет, ассоциирующийся с надежностью и стабильностью.

Я проиллюстрировал каждую из тенденций с помощью упаковок и продуктов, которые сейчас можно увидеть на полках магазинов и в Интернете. Я увидел, как над группой молниеносно загорелась пресловутая лампочка осознания.

Хочу ли я купить этот флакон духов, потому что его красная упаковка соблазняет меня, говоря о сексе и желании? Убеждает ли меня глянцевая, сильно стилизованная, выполненная целиком в оттенках черного реклама конкретной марки мобильного телефона, что это мое решение, и он подходит мне как по внешнему виду, так и по характеристикам? Создан ли «миллениальский розовый» для того, чтобы ослабить мою защиту и усыпить бдительность, заставив что-то приобрести?

Многие студенты оказались потрясены мыслью о том, что их постоянно убеждают действовать, думать о чем-то, делать выводы с помощью цвета… и это происходит на бессознательном уровне. Очень быстро родились глубокие вопросы:

Как черный может быть признаком власти и авторитета, когда с его помощью описывают людей, исторически не имевших доступа ни к тому, ни к другому? Как желтый может одновременно ассоциироваться с солнечным светом и антисемитизмом? Если красный – цвет коммунизма, то почему к нему обращается Республиканская партия в США? Что говорят миру оттенки моей одежды?

Пора принять вызов и ответить обстоятельно, честно и ссылаясь на источники, доступные к самостоятельному изучению.

Спустя несколько месяцев после нашей последней беседы Кристин сообщила мне, что какие-то идеи все же укоренились в сознании студентов:

Ученики еще несколько дней обсуждали твою лекцию. Постановка вопроса и быстрое, интенсивное знакомство с цветами и их значениями заставили их почти мгновенно овладеть знакомой тебе риторикой, и эти знания и умения остались с ними. Как только они увидели, что цвет имеет значение, то уже не могли не замечать подобного в дальнейшем, и я с замиранием сердца наблюдала, как молодые люди «ловят брошенный им мяч» и бегут дальше, рассуждая о том, почему и как определенные оттенки используются в различных контекстах. Эффект оказался безумно быстрым – таким же, как при изучении языка методом погружения. Позже на занятиях студенты начали собственные активистские кампании и готовили подходящие маркетинговые материалы, и все до одного обращались к цветам намеренно и осмысленно – будто у них теперь есть цветная линза и с ее помощью они могут интерпретировать мир.

Обмен был взаимно плодотворным; изыскания, проведенные, чтобы обосновать идеи и ответы на тему того, как используются цвета в истории, культуре, обществе и искусстве, в итоге вылились в книгу «Глубокий цвет». Все исследования и анализ, положенные в ее основу, дали мне возможность выйти за пределы дизайна, маркетинга и творчества и проникнуть гораздо глубже. Цвета, как и звуки, означают только то, что люди позволяют им означать. Так же как языки различаются в зависимости от культуры, значения цвета могут быть очень разными для разных социальных групп и меняться с течением времени. Но точно так же, как и во всех языках слова служат для выражения важного человеческого опыта – например, «мать», «отец», «ребенок», – цвета часто соотносятся с особыми категориями, носящими мультикультурный и даже универсальный характер. Я не хочу перегружать эту метафору, но стоит сказать, что возможно существование абсолютно противоположных значений. Слово «хорошо» воспринимается определенным образом как ответ на вопрос «Как дела?» и почти противоположным в контексте ссоры, а красный может символизировать страсть и красоту в одном контексте, в другом – грех и распущенность, а в третьем – королевскую власть. Как заметил один из учеников Winchester Thurston: «Это сложно».

Настолько же сложно, насколько сложны люди. И настолько же глубоко и достойно изучения. Размышляя о полюсах смысла, заложенных в каждом из основных цветов, мы должны стремиться к всеобъемлющему мировоззрению мифа, где то, что мы наблюдаем, и то, что мы чувствуем, находятся в равных условиях. Эмоции и факты, борьба и надежда, темное и светлое, позитивное и негативное закодированы и выражены символически через цвет. Но даже в эпицентре такого сложнейшего водоворота существует согласованность. Например, красный имеет множество смысловых слоев, но не означает вообще все. Он не используется для обозначения природных элементов, скромности, смерти, низкого статуса или спокойствия. Для этого есть другие цвета. В рамках собственной вселенной значений красный движется от позитивного к негативному, от жизни к убийству, от страсти к войне, от праздника к кровопролитию. Взятые вместе все оттенки видимого спектра, как и весь корпус историй, мифов и общепринятых фактов той или иной культуры, дают полное представление о том, что общество считает важным. Обратив внимание на те значения, что мы придаем цветам, можно осознать, кто мы есть на самом деле.

На своем пути я, конечно, столкнулся с некоторыми препятствиями. Некоторые из затронутых в данной книге тем вызывают споры. Общество и политика не чужды цвету, и было бы малодушием с моей стороны уклониться от обсуждения. В то же время я признаю, что мое я – призма, через которую я вижу мир, – является продуктом определенного времени и места. Я шестидесятилетний белый американский мужчина, представитель верхушки среднего класса со слишком большим багажом академических знаний – наряду с серьезной любовью к античной истории, уважением к науке и благоговением перед художниками и другими творческими личностями, мой взгляд на вещи неизбежно ограничен и неполон. Как бы я ни надеялся, что предложенные здесь мысли интересны, проницательны и полезны, я не претендую на энциклопедичность или абсолютную осведомленность.

Из-за ограниченности времени и ресурсов я оставлю без внимания определенные идеи и источники, – что расстроит одних читателей, точно так же, как включу темы и связи, которые вызовут гнев у других. Заранее прошу прощения за подобные ограничения, вызванные тем, что я просто человек. Разговор о том, как различаются наши взгляды, задаст новые направления исследований, и я с нетерпением жду возможности сделать это с теплотой и взаимным уважением.

Как работать с книгой

В книге предпринята попытка расшифровать смыслы цветов радуги, выделенных Исааком Ньютоном в XVII веке (а также черного, белого и розового), как можно глубже погрузившись в то, как мы их используем (правильно или неправильно). От древних цианобактерий, самых ранних биоинженеров нашей планеты, до следов красной охры в ранних человеческих поселениях по всему миру и до горячего протестного розового в недавнем движении Pussyhats – цвет рассказывает истории об окружающем нас мире и о нас самих: от первобытной тьмы Бытия и Ригведы¹⁶ до черных нарядов городских модниц; от оттенков, транслирующих, чего мы хотим, до тех, что показывают, чего мы боимся; от того, чем мы восхищаемся, до того, что мы порицаем.

Что произойдет с вами, если вы продолжите перелистывать страницы и «погрузитесь» в радугу?

Возможно, вы обнаружите, что расшифровываете сообщения, которые цвет передает каждый день через средства массовой информации и коммерческие источники, через поп-культуру и искусство, через литературу, а также через одежду окружающих людей. В наши дни изображения являются основными движущими силами коммуникации, а цвет во многом их подпитывает. Вы можете обнаружить, что готовы подвергнуть сомнению его убеждения и обещания, но вы также способны влюбиться в какое-либо из этих посланий, потому что понимаете, к чему они ведут.

Будь вы художником, ремесленником, дизайнером, писателем, фотографом, создателем пиротехнических шоу или творческим человеком, работающим в каком-либо другом жанре, в памяти всплывает разговор с коллегой-автором Мелани Фалик. Она сказала, что лучшее, что можно сделать с такой книгой, – прочитать ее, а потом забыть. Воспринимайте информацию, но плавно и постепенно. Пусть зароненные мной семена расцветут в вашем сознании в нужное время. Я надеюсь, что каждый найдет что-то ценное в «Глубоком цвете» и кто-то из вас почерпнет несколько прекрасных и питательных идей, которые позволят поднять всех нас на новый уровень вдумчивого, искреннего восторга, как произошло со мной, когда школьники слушали меня и задавали вопросы. Красочное будущее, созданное с заботой и с глубоким пониманием выборов, формирующих его, – то место, где мы все хотим оказаться. Мы все должны работать сообща, чтобы попасть туда.

Кит Рекер

Сьюикли, Пенсильвания

Черный

Швейцарский психолог Герман Роршах собирал данные о психологическом состоянии пациентов с помощью их эмоциональных реакций на чернильные кляксы.

Энди Уорхол. Роршах. 1984.

Черный цвет – цвет перевертыш. Смерть или плодородие? Траур или самостоятельность, власть или покаяние? Полное отсутствие или наполненность до краев? Как один из первых двух цветовых терминов, вошедших во все языки¹⁷, черный глубоко символичен и означает все сразу. И даже больше.

В виде древесного угля, поглощающего световые волны, притягательная сила черного цвета использовалась в каменном веке авторами наскальных росписей наряду с красной охрой и другими минеральными пигментами, когда они создавали рисунки всевозможных зверей и «палеоселфи» в виде отпечатков рук и фигур из палочек. Начертанные в мерцающем свете костра черные следы древесного угля словно танцуют взад-вперед по метафизической пропасти между жизнью и смертью, изобилием и голодом, фактами и магией. Нас очень долгое время привлекал черный цвет.

Проходя более 30 лет назад сквозь туннель гробницы Ньюгрейндж¹⁸ (Ирландия), я стал свидетелем еще одного способа, с помощью которого древние творцы исследовали силу тьмы. Обойдя массивные резные камни, опоясывающие большой курган, я вошел в гробницу и, сгорбившись, двинулся по узкому коридору. В 60 футах (18 м) от входа находится помещение с тремя глубокими нишами. В центре каждой из них располагается плоский каменный бассейн, где, возможно, хранились кости умерших. Пока гид объясняла, что известно о дальних источниках камней возрастом около пяти тысяч лет – более древних, чем Стоунхендж, – она выключила свет. В темноте мы слушали ее описание того, для чего людям нужна была гробница. В ключевой момент она щелкнула еще одним выключателем, чтобы показать нам, насколько точно выложенный камнем световой люк направляет рассветные лучи в день зимнего солнцестояния в центр залы.

Зачем нужно было прилагать столько усилий, чтобы принести свет во тьму? Похоже, это было место, где люди размышляли о жизни – и реальной, и загробной, – изучая, как ее финал может не быть концом. Достаточно лишь луча надежды – бледного, как ветреный рассвет самого короткого дня, – чтобы извлечь жизнь из смерти. И если подобное возможно, то тьма не является абсолютной и неизменной. В ней гораздо больше нюансов. Так она завораживает гораздо сильнее. Тогда конец – просто момент перед началом.

Темные начала

Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною…

Книга Бытия

И тьма над бездною. Эти поэтические слова передают суть первозданного черного цвета. Перевод древнееврейского слова tehom, «глубина», здесь означает состояние полной темноты. Бесконечное небытие. Никакой информации для восприятия органами чувств. Ничего, что можно было бы понять. Нечего желать. Не о чем судить, незачем действовать, не с чем бороться и не к чему приспосабливаться.

Нам, людям, живущим в ярком мире, наполненном образами, запахами, вкусами, осязанием, звуками и эмоциями, эта глубокая и бесформенная пустота может показаться пугающей. Здесь нет места для нас, нет возможности для чего-то похожего на жизнь – желанной или нет. Ужас и страх рождаются внутри при мысли о том, что мы столкнемся с «мраком, сокрытым мраком в начале», описываемом в Ригведе (10:129). Однако можно взглянуть на него и под другим углом.

Древнегреческое слово, обозначающее первозданную тьму, – χάος, хаос, – происходит от еще более древнего праиндоевропейского корня со значением «зиять, быть широко раскрытым». Изначально хаос обозначал просто пустоту – отсутствие. Человеческое стремление заполнить ее, бороться с ней, тенденция видеть в ней угрозу, начиная с XVII века, добавили слову такие коннотации, как «беспорядок», «беда» и «путаница». Хаосом мы с готовностью называем как спальню типичного подростка, так и аэропорт, переполненный расстроенными владельцами билетов, чьи рейсы были отменены из-за снежной бури, и политическую демонстрацию, вышедшую из-под контроля из-за гнева участников, или того, что, к сожалению, остается на поле боя, когда туман войны рассеивается.

Однако мы также можем рассматривать изначальную тьму как абсолютное совершенство. Если вы верите в вездесущую Божественность, как делали авторы и переводчики Книги Бытия, то должны признать, что Бог действительно присутствует, созерцает темноту, готовясь превратить небытие в то, что мы воспринимаем как Вселенную. Нашу Вселенную. Если вы придерживаетесь научного объяснения реальности, вы также можете воспринять совершенство сверхплотного, сверхтемного, сверхгорячего стазиса чистой энергии, который существовал примерно 14 миллиардов лет назад до разрушительной аномалии, известной нам как Большой взрыв. Черный цвет обладает большим потенциалом.

Кто из нас не медитирует, не молится, не бегает, не пытается излечить себя работой, искусством, едой или выпивкой, чтобы достичь – все же слишком коротких – проблесков сбалансированного, устойчивого, мощного состояния, о котором говорит тьма бездны, неподвластной человеческой воле, мелким замечаниям, возвышенным устремлениям или низменным потребностям? Является ли абсолютная тьма, существовавшая всегда, чем-то плохим? Даже этот невинный вопрос навязывает возможность человеческой оценки и суждений, делает нечистым абсолютное, идеальное, платоновское ничто. И тогда оно перестает быть абсолютно черным. Оно окрашивается цветом вашего вопроса.

И хоть мы не можем визуализировать момент перед тем, как появилось время, многие культуры выразили свои представления о нем в оттенках непроницаемой тьмы.

Тайны беременности стали более понятными, когда люди взглянули на нее через призму науки и наблюдений. Леонардо да Винчи. Человеческий зародыш в утробе матери. Конец XV – начало XVI века.

Жизнь зарождается во тьме

Наши древние предки поклонялись богиням-матерям не просто так: они понимали, что жизнь зарождается во тьме утробы, именно в ней плод набирается сил и накапливает энергию. Тьма защищает жизнь, пока та не будет готова появиться на свет.

Фигурки эпохи палеолита, такие как знаменитая Венера Виллендорфская¹⁹, передают благоговение древних мастеров перед животворящей силой женщины. То же самое можно сказать и о глиняных сосудах, чьи изгибы напоминают изгибы беременной и чье вместительное нутро, скрытое от глаз, является символом чуда человеческого сотворения.

Космологические²⁰ теории разных стран мира часто помещают зарождение жизни во тьму, похожую на утробу матери. В древней вавилонской истории о сотворения мира два первозданных существа, Апсу и Тиамат, пребывают в совершенном темном стазисе, пока не пробуждаются, чтобы дать начало жизненному циклу. В космологии индейцев акома²¹ все начинается с сестер-близнецов, растущих бок о бок во тьме. Древние китайские истории о сотворении мира описывают инь и ян как идеально сбалансированные дуальности, которые постепенно созревают, защищенные во тьме яйца эмбрионального космоса в течение 18 тысяч лет.

Безмолвно прорастающая жизнь сквозь темную плодородную почву также связывает черный цвет с энергией плодородия. В Египте, где жизнь людей зависела от темных почв на берегу Нила, насыщаемых отложениями во время ежегодных наводнений, черный наряду с зеленым был цветом жизни. Считалось, что выращиваемая пища зарождается в драгоценной почве и затем прорастает. Осирис, один из главных богов Древнего Египта, отвечающий за воскрешение и возрождение, часто изображался с черной кожей, а иногда с зеленой. Его возвращение к жизни после того, как он был убит своим братом, Сетом, сформировало его уникальное восприятие мира: он увидел смерть, и победа над ней стала играть огромную роль. История Осириса часто пересказывается с помощью предметов, изобилующих сочетанием черного и зеленого цветов, найденных в погребальных принадлежностях периода Нового царства, встречаются среди них и «глиняные и деревянные грядки для растений в форме Осириса, наполненные черной землей из Нила и засеянные прорастающими семенами»²².

Темнота ночи

Когда темнота заполняет небесный свод сине-черным цветом, наша шишковидная железа вырабатывает мелатонин – гормон, готовящий ко сну. Поскольку он расслабляет нас, сладкое уединение темноты может побудить нас к интимной близости, прежде чем мы погрузимся в дремоту.

Во сне клетки восстанавливают митохондрии, очищают кровь от мусора, а мысли и переживания обрабатываются и упорядочиваются. Сон необходим для функционирования разума и тела, и большинство поддаются этой потребности – с благодарностью и без сопротивления – после наступления темноты.

 
Сон, распускающий клубок заботы,
Купель трудов, смерть каждодневной жизни,
Бальзам увечных душ, на пире жизни
Сытнейшее из блюд…
 

Уильям Шекспир

Однако мы не всегда спим крепко, и часто темнота кажется далеко не сладкой. По мере того как мозг реорганизует впечатления от прожитого дня, из глубины души может подниматься на поверхность старая информация, и недавние эмоции рискуют смешаться со старыми травмами. Так возникают тревожные чувства и даже кошмары, вызывающие настолько яркие и тревожные переживания, что их ужасы способны задерживаться в нашем сознании надолго после пробуждения. У каждого есть воспоминания о том, как он пробуждался от плохого сна, испытывая шок и удивление, а до 8 % взрослых людей испытывают подобное на регулярной основе. Причины могут быть как психическими, так и физическими. Непроработанные травмирующие события дают о себе знать, и даже гормоны, стресс, сахар, алкоголь и различные препараты могут нарушить ночную работу мозга. Просто поспать – на самом деле совсем не просто.

Ночь – словно палимпсест, запечатлевший остатки дня, памяти и бессознательных импульсов, это то время, когда мы вытаскиваем на поверхность наших внутренних демонов.

Никола Самори. Происхождение глаза. 2011.

Никто не находится вне черной коллективной тени человечества²³.

Карл Юнг

Неужели именно здесь, на неподвластном времени фундаменте плохих снов, кошмаров и ужасов, идея спокойной, умиротворяющей темноты уступает место монстрам под кроватью или злобным демонам, посланным, чтобы изводить нас? В эпоху психоанализа, кажется, именно наше бессознательное хранит множество темных, вызывающих дискомфорт образов. Карл Юнг разделил их на две категории: те, что возникли на протяжении нашей жизни, и те, что уходят корнями в общий коллективный опыт. Ночной кошмар – способ вступить в контакт с широкими, культурно укоренившимися мифами и образами, или областями личного прошлого, или даже гранями собственной личности, которым мы не хотим (или не можем) противостоять и не готовы прорабатывать сознательно. Неизбежные стычки с нашей теневой сущностью окрашивают черноту ночи страхом, злом и ужасом, а иногда омрачают и день унынием и отчаянием. Возможно ли, что мы сами порождаем в себе подобное?

Вероятно, как и в Книге Бытия, энергия находит убежище в непостижимой тьме. Мы можем рассматривать наши личные тени как нечто, что заставляет нас двигаться вперед. Именно погрузившись в темные недра духа, рождаются герои и героини. Орфей бросает вызов смерти, отправляясь в путешествие в подземный мир теней, а Белль из «Красавицы и чудовища» переживает страх и плен в темном замке. И в том и в другом случае персонажи сумели справиться с мифическими испытаниями, сохранив добродетели и не дав себя сломить, как и бесчисленное множество других героев мифов, легенд и даже реальной истории.

Тень, которая может упасть на отношения человека с Божественным, была названа «темной ночью души» в XVI веке святым Иоанном Креста²⁴, покровителем мистиков и созерцателей. Он боролся, стараясь преодолеть пропасть депрессии и сомнений, которые ставили под угрозу его продвижение к мистическому единению с Богом. Три века спустя святая Тереза из Лизье описала похожий путь в книге «История одной души». Ее текст напоминает нам о том, что борьба с тьмой – будь то вопрос веры или противостояние повседневным обстоятельствам – может разворачиваться каждый день, просто быть скрыта от других.

Темная ночь души наступает непосредственно перед откровением. Когда все потеряно и все кажется тьмой, тогда приходит новая жизнь и все, что необходимо.

Джозеф Кэмпбелл

Джозеф Кэмпбелл²⁵ подбадривает тех, кто переживает темные времена и подвержен мрачным чувствам: «Черный момент – это момент, когда настоящее послание о трансформации уже готово прийти. В самый темный миг загорается свет». А со светом «приходит… все, что нужно…», включая полный, ничем не ограниченный спектр цветов. Возможно, нам придется прикрыть глаза, пока мы привыкаем к рассвету, который следует за темнотой, но каждый, кто пережил подобный сдвиг в оттенках, запомнит, как желанен первый свет. Несмотря на то, какую роль тьма играет в создании условий для прорыва, мы не обязаны вспоминать о ней с теплотой.

Глубокий траур

Созвездья погаси и больше не смотри

Вверх. Упакуй луну и солнце разбери,

Слей в чашку океан, лес чисто подмети.

Отныне ничего в них больше не найти²⁶.

Уистен Хью Оден. Похоронный блюз. 1936 г.

Скорбь – особенно мрачный оттенок тьмы – «темная ночь души», вызванная неопровержимым фактом потери и тенистым лабиринтом траура. Переживать утрату и учиться жить без партнера, родителя, ребенка или близкого друга – процесс, уникальный для каждого человека. Часто нелинейный и цикличный, иногда затяжной; порой скорбь непредсказуема: запах, музыка, профиль незнакомца, переходящего улицу, могут внезапно перенести нас из дневного света во тьму. Кажется, что процесс адаптации начинается заново, пусть и на короткое время. Скорбь, тесно сплетенная с депрессией, одета в черный цвет – по крайней мере, в европоцентричных обществах – начиная с XIV века.

Считается, что связь между черным цветом и трауром зародилась в Древнем Риме, где существовала традиция тоги pulla. В отличие от тоги pura, традиционного одеяния граждан империи мужского пола, которая изготавливалась из тонкой натуральной шерсти бледных оттенков (белый или близкий к белому цвет достигался в прачечной усилиями сукновала²⁷), тога pulla производилась из натуральной шерсти темных оттенков, возможно, окрашенной в еще более темные тона. Темно-коричневая или темно-серая ткань соответствовала термину pulla – от pullus, латинского слова, означающего «темный или черноватый цвет»²⁸. В классическом мире чрезмерное проявление скорби не считалось частью нормального социального функционирования, и тогу pulla носили только на похоронах или в домашней обстановке²⁹. Римско-католическая церковь сохранила ассоциацию между черным и смертью, и теперь он является литургическим цветом для похорон, празднования Великой пятницы, Дня всех усопших и других случаев, когда нужно скорбеть.

Адам Фасс. Без названия (из серии «Мой призрак»). 1999.

В XIX веке главной тканью, из которой шились траурные одеяния, был креп. Изготовленный с использованием токсичных химикатов, он мог провоцировать болезни.

Шелковый траурный ансамбль, 1870–1872.

Скорбь и утрата настолько тесно сопряжены с депрессией, что «Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам» (DSM-5) не только признает их сосуществование, но и называет горе потенциальным триггером для крупных депрессивных эпизодов. Пролонгированная реакция горя – состояние, признанное в DSM, – может выражаться в деструктивном поведении, а иногда и приводить к самоубийству.

Риски, связанные со скорбью и горем, носят как психический, так и физический характер. Американская медицинская ассоциация признает реальность синдрома разбитого сердца, симптомы которого идентичны симптомам сердечного приступа. Из этого сложного переплетения души и тела вырастают многочисленные мрачные мифы и легенды о горе – например, о самоубийстве прекрасной царицы Алкионы, бросившейся в море, когда Морфей, бог сна, сообщил ей о гибели царя Кеика в кораблекрушении. Несмотря на то что боги обвинили эту пару, посмевшую сравнить свою любовь с любовью Зевса и Геры, в гордыне, муж и жена были превращены в морских птиц, ищущих пару в сезон спокойных морей – зимние дни, которые были позже названы по имени Алкионы – halcyon days.

Была и другая королева, запомнившаяся тем, что оплакивала супруга. Роман королевы Виктории с принцем Альбертом Саксен-Кобург-Готским завершился свадьбой в 1840 году, и за 17 лет их страстных отношений родилось девять детей. Как и большинство романов, их отношения переживали бури, но они вместе управляли семьей и страной на протяжении чуть более 20 лет, до его смерти в 1861 году в возрасте сорока двух лет.

Следующие 40 лет Виктория провела в трауре, скорбя по дорогому Альберту. Находясь на вершине социальной иерархии Британской империи, королева задавала тон придворной жизни и моде и влияла на сложную психологию эпохи. Ее угрюмое, возможно, даже чрезмерное вдовство усилило и без того сложные траурные обычаи, что повлияло не только на многие общества по всему миру.

Образ викторианской вдовы был проработан особенно тщательно. Черный креп – гофрированная шершавая шелковая ткань, прошедшая термическую обработку, – повсеместно использовали вдовы с достатком. Также применялась бумазея – менее дорогая смесь шерсти и шелка. Матовая поверхность обеих тканей поглощала свет, подчеркивая скорбь женщины, обязанной носить только черное в течение года и одного дня. Столько же вдова не могла посещать никакие общественные мероприятия и должна была завершать свой строгий образ длинной черной вуалью, закрывающей голову и лицо.

Фаза, называемая полутрауром, длилась еще около шести месяцев, когда допускалось ношение оттенков серого, сиреневого и пурпурного, а также разрешалось надевать одежду с вышивкой и декоративной отделкой. Среди состоятельных людей появился целый перечень траурных украшений, куда входили гагат – драгоценный камень, получаемый из окаменевших хвойных деревьев, а также оникс, мореный дуб и несколько черных веществ искусственного происхождения, таких как гуттаперча и вулканит.

Затем следовала четверть траура, в ходе которой оттенки одеяний постепенно осветлялись; она завершала двух-трехлетний период скорби после кончины мужа, для других родственников были установлены более короткие траурные периоды. Мужчины в целом были менее обременены выражением скорби: вдовцу полагалось соблюдать глубокий траур в течение всего шести месяцев и даже меньше, если он снова женился до конца срока.

Поскольку хранить траурные одеяния в доме считалось дурной приметой, соответствующий гардероб должен был каждый раз шиться с нуля, когда умирал один из членов семьи. Неудивительно, что текстильные компании, портнихи и розничные торговцы, специализировавшиеся на траурной одежде, черных плюмажах из страусиных перьев, темных каретах и других аксессуарах, сколачивали целые состояния. Многие семьи, для чьего бюджета поддержание внешнего вида становилось непосильным бременем, оказывались перед незавидным выбором: обойтись без еды и других предметов первой необходимости или столкнуться с порицанием соседей, вызванным несоблюдением дорогостоящих обычаев.

Черный креп был непомерно дорог до тех пор, пока в 1890-х годах обычаи не начали меняться. То ли устав от жизни в черных одеждах, то ли обеспокоившись воздействием откровенно токсичных химикатов, используемых для окрашивания ткани³⁰, Александра, принцесса Уэльская, отказалась носить креп, когда оплакивала смерть своего старшего сына в 1892 году, а затем снова – после кончины свекрови, королевы Виктории³¹ в 1901 году. Конец Викторианской эпохи ознаменовался ослаблением многих строго соблюдаемых правил, и среди них были те, что касались ношения черных одеяний.

Маленькое черное платье

Именно Габриэль Шанель, как правило, отдают должное за то, что она вывела черный цвет из темноты с помощью платья, которое появилось в американском издании Vogue в октябре 1926 года. Сшитая из черного крепдешина, модель 817 плавно ниспадала от плеч до талии, где слегка расширялась в свободной манере блузона, характерной для бескорсетных платьев-чарльстон. Единственный декоративный элемент – шевроны из складок ткани – привносил динамичность эпохи джаза.

Месяц спустя французский Vogue прозорливо назвал платье «униформой современной женщины»³². Вскоре оно стало считаться модным эквивалентом автомобиля Ford: все бы хотели иметь его, а черный превратился в стандартный цвет. За почти столетие, прошедшее с тех пор, культовое «маленькое черное платье» адаптировали к современным реалиями множество дизайнеров – у каждого десятилетия было свое. Его неизменная актуальность означает, что практически нет таких шкафов, где мы бы не нашли хотя бы одно, а также то, что в какой-то момент в XX веке черный цвет, как и предсказывал Vogue, оказался неотъемлемой частью современного гардероба.

Однако когда-то женщина, одевающаяся в черное, шокировала публику. В Европе конца XIX века считалось, что светские дамы, носящие черное вне траура, выходят за рамки дозволенного. На картине Джона Сингера Сарджента «Портрет мадам Икс», 1884, портрете американской эмигрантки Виржини Амели Авеньо Готро в черном платье, внимание сосредоточено не только на внешности героини, но и на социальной тревоге, вызванной ростом количества независимых, самостоятельных женщин, которые чувствуют себя комфортно в своей физической форме. На этом полотне зритель практически не видит никаких традиционных добродетелей – мадам Готро не излучает никаких эмоций, свойственных матерям, сестрам, дочерям, женам или святым.

В викторианских траурных украшениях часто сочетались черные камни и пряди волос умершего.

Если чернота вдовьего траура была лишь легким напоминанием о том, что женщина не является девственницей, то платье героини намекает на это во весь голос. Оно не выглядит ни скромным, ни покорным, ни траурным. Его цвет – чувственный, интимный цвет черной ночи, а вырез довольно сильно выставляет напоказ бледную кожу мадам. Удлиненные линии шеи и рук, намек на затененное декольте, подчеркивающее вырез платья, даже положение левой руки – все это явно сигнализирует о чувственности, что подтверждается образом жизни Готро. Ее внебрачные связи, а также шокирующее в то время использование лавандовой пудры, призванной подчеркнуть бледность, и хны для улучшения цвета волос широко обсуждались в парижской прессе. Картина Сарджента напоминает нам – то, что не прикрыто черным платьем, может быть важнее, чем сам наряд. Вечный спор о том, насколько низким должен быть вырез и насколько высоким подол, производит особенный эффект, когда речь идет о черном цвете, позволяя сосредоточить внимание не на самом платье, а на той, на ком оно надето.

Одновременно с этим по другую сторону Ла-Манша черноокая британская красавица Лилли Лэнгтри³³ в платье, отделанном кружевом, соблюдающая полутраур после кончины брата, захватила лондонское общество, добилась успеха на сцене и неоднократно побывала в свадебной часовне. Она также внесла свой вклад в то, чтобы одежда в черном цвете стала считаться шикарной, а не только траурной. Прекрасная Анна Каренина, одетая в черное на балу вместо более сдержанного лавандового, привлекает внимание графа Вронского и заставляет развиваться сюжет романа Льва Толстого 1878 года о браке, неверности и о том, к каким рискам приводит нарушение правил.

На исходе XIX века черные одеяния покрывали (или, напротив, обнажали) не только плечи профессиональных красавиц. Эффективные синтетические анилиновые красители, изобретенные в 1856 году и позволившие получить устойчивые к стирке вещи, способствовали появлению практичной полностью черной униформы для женщин, работающих в магазинах и богатых домах. И когда она стала нормой в большинстве стран Европы и США, черный цвет также стал основным элементом рабочего класса. Изучение его возможностей в контексте траурной одежды дало результаты, достаточно интересные и красивые для того, чтобы их можно было воплотить в других нарядах, – и то же самое произошло и с черной униформой. Появились самые разнообразные вариации маленьких элегантных платьев с относительно простыми деталями, способные пережить интенсивную носку и многократные визиты в прачечную.

После Первой мировой войны и последовавшей за ней пандемии испанского гриппа улицы наводнили женщины в трауре и в рабочей униформе, и в продаже появилась огромная масса черной одежды. Она превратилась в неотъемлемую часть жизни и хотя по-прежнему несла на себе груз скорби, но все больше и больше ассоциировалась не только с функциональностью, но и с силой и самостоятельностью. Даже в условиях повсеместного мужского доминирования, ограниченных прав и дискриминационной практики женщины, получающие зарплату и прокладывающие себе дорогу, были фигурами независимыми и сильными. Вычурная женственность «Прекрасной эпохи»³⁴ казалась слишком декоративной и пассивной для женщин, которым в XX веке нужно было налаживать собственную жизнь. Хорошо сшитое маленькое черное платье Габриэль Шанель 1926 года как нельзя лучше соответствовало моменту, возможно, потому что она была одной из тех, кому хотелось жить дальше. В какой-то степени она и сама носила траур после ранней смерти капитана Артура «Боя» Кейпела, богатого британского игрока в поло, с которым у нее были страстные любовные отношения.

На фотографии Коко Шанель запечатлена в 1935 году в одежде и аксессуарах собственного дизайна. Она сыграла важную роль в развитии женской моды в XX веке благодаря использованию удобного хлопкового трикотажа, практичных форм, роскошных деталей и классического черного цвета.

После бедного детства, часть которого прошла в сиротском приюте, управляемом монахинями Святейшего Сердца Иисуса, Коко не могла сидеть сложа руки и ждать, пока жизнь все решит за нее. Монахини научили девочку шить и, возможно, своими черно-белыми одеяниями показали ей холодную красоту черно-белого гардероба, в то же время прочно укоренив мысль о том, что нет ничего необычного в том, что женщины руководят обществом. Используя навыки шитья и работая с черным, белым и другими свежими и незатейливыми нейтральными цветами, Шанель сделала себе имя, известное каждому и по сей день. По общему мнению, Мадемуазель, как ее трепетно называли на протяжении десятилетий, близко к сердцу принимала идею женского авторитета: она железной рукой управляла ателье и бутиками.

С Коко на посту главного дизайнера и исполнительного директора бизнес превратился в глобальную силу в области моды, ювелирных изделий, ароматов и вообще доминировал в вопросах трендов. После ее смерти в 1971 году состояние некогда бездомной сироты составляло 100 миллионов долларов – на сегодняшний день это примерно 670 миллионов долларов. Ее маленькое черное платье остается эталоном – и никакое другое не смогло занять его место.

Как и в случае с сексом, каждое поколение считает, что именно оно открыло черное платье. Баленсиага обращался с ним как со скульптурой. Диор переосмыслил его, добавив осиную талию и пышные юбки в послевоенном стиле New Look. Грейс Келли вернулась к простому силуэту в фильме 1954 года «Деревенская девушка»³⁵. Одри Хепберн в черном коктейльном платье с вырезом на спине от Юбера Живанши пошла по более радикальному пути в фильме 1961 года «Завтрак у Тиффани»³⁶. Донна Каран подарила нам уверенность открытых плеч в 1993 году, а Версаче в 1994 году едва смог удержать платье с помощью золотых булавок. В XXI веке Вера Вонг предложила использовать детали из прозрачного материала, а Ральф Руччи однажды отделал черное платье колючей проволокой из узловатой кожи. Японские дизайнеры продолжают исследовать визуальные эффекты наслоения теней на плиссированных, лоскутных и войлочных черных платьях.

С этим бесконечным парадом нарядов возникает соблазн поверить, что мы продолжаем жить в модной вселенной, созданной Шанель. Настойчивый призыв двигаться дальше оказывается совместимым с чувственностью, весельем, интеллектом, красотой и многим другим. Кажущийся бесконечным потенциал черного цвета как символа возможностей – всего того, что вот-вот произойдет – по-прежнему остается в силе. Шанель была бы довольна тем, что мы по-прежнему видим ее автором этой главы в истории черного цвета: «Я ввела в моду черный. И он господствует, потому что черный затмевает все»³⁷.

Это маленькое черное платье со смелым вырезом на спине было создано Юбером Живанши для Одри Хепбёрн, снимавшейся в ленте «Завтрак у Тиффани» в 1961 году.

Элегантные мужчины

Однако на арене мужской одежды пристрастие Шанель к черному цвету в повседневной одежде не являлось чем-то новым или экзотическим. Когда Бальдассаре Кастильоне, граф Казатико и посол из Урбино при папе Льве X, написал книгу Il Cortegiano («Придворный»³⁸) в 1528 году, в некоторых частях Европы уже укоренилась тенденция на мрачную сдержанность в мужских костюмах. В обсуждении того, какие одеяния следует перенять из конкурирующих стилей Испании, Франции и Германии, Кастильоне советует выбрать «средний путь» и не потворствовать ни тщеславной кичливости, ни блеклой строгости. Такая элегантность, продуманный баланс во всех вещах является портновским идеалом мужского образа Кастильоне: умный, опытный, красноречивый, скромный и способный хорошо справляться со своими обязанностями в любых обстоятельствах.

Если не принимать во внимание праздничные наряды, то идти по этому «среднему пути», о котором говорит граф, лучше всего было в черном. «В одежде черного цвета я нахожу больше изящества, чем в любой другой. А если и не черная, то пусть все-таки в ней преобладают черные цвета. <…> В остальное же время предпочитаю, чтобы она выказывала ту сдержанность, которая так идет испанцам; ведь внешнее часто свидетельствует о внутреннем»³⁹. Портрет Кастильоне 1514–1515 годов кисти Рафаэля демонстрирует, что он придерживался того, что проповедовал: его со вкусом подобранная черная одежда дополнена серыми и белым оттенками.

Хотя у нас может возникнуть соблазн трактовать слова графа так, будто бы одежда воспринималась как способ выражения себя, а не просто как обозначение ранга, но на самом деле иерархическая природа европейского общества того времени не позволила бы разделить эти идеи. Да, наряд отражал личное настроение и вкус, но также указывал на класс, а зачастую и на профессию. Почему же Кастильоне считал черный цвет подходящим выбором?

Черные рясы

Черный цвет играл важную роль в католической церкви, где означал покаяние. За что? Конечно, за грехи, совершенные сознательно, но также и за саму человеческую природу, которая, согласно догме, несет в себе первородный грех. По определению церкви, быть человеком – значит быть грешником (исключением является Дева Мария). Потому что всегда есть в чем каяться, всегда есть повод отнестись к телу и душе со смирением, чтобы принять низшее положение человечества по отношению к Богу. Черный цвет – своего рода коленопреклонение как перед недостатками, так и перед обязанностями людей.

В ранней католической церкви монахи и рядовые священники предпочитали неприкрытую простоту неокрашенных шерстяных волокон, хотя упоминания черного паллия или мантии встречаются у раннехристианских святых Иустина Философа (100–165) и Мартина Турского (316–397), что указывает на глубокие корни черного цвета.

Когда в 529 году святой Бенедикт Нурсийский (480–547) основал свой первый монастырь, одеяния монахов были сшиты из шерсти естественного белесого и серого цветов. Он считал, что одежда должна быть произведена из скромных, доступных материалов. Однако «второй Бенедикт» внес некоторые изменения. Святой Бенедикт Анианский (747–821) был уполномочен императором Священной Римской империи реформировать монашескую жизнь в Западной Европе. Частично его усилия касались одеяний, и монахов-бенедиктинцев стали называть «черными монахами» из-за темных ряс, ношение которых было предписано новыми правилами. Бенедиктинское аббатство в Клюни, насчитывавшее около двух тысяч населенных локаций, стало известным центром обучения и культуры, а черная одежда благодаря бенедиктинцам приобрела некоторые ассоциации с «башней из слоновой кости». Темные и объемные академические мантии родились из связи мира науки с религией.

На пике популярности бенедиктинцы обзавелись меховыми нарядами для сохранения тепла, штанами для упрочения скромности и нижним бельем для улучшения гигиены. В XII веке реформы цистерцианцев отвергли все вышеперечисленное во имя возвращения на путь святого Бенедикта Нурсийского⁴⁰. Некоторое время бенедиктинские черные и цистерцианские белые рясы выясняли разногласия в переписке, каждый орден объяснял собственные и критиковал порядки другой стороны. Оба ордена существуют до сих пор, как и сутаны.

Бенедиктинцы были не единственным монашеским орденом, обратившим внимание на черный цвет. В 1255–1256 годах папа римский Александр IV созвал несколько небольших групп, живших в религиозной изоляции в Тоскане, чтобы сформировать нищенствующий орден Августинских братьев. Его члены одевались в длинные, подпоясанные черные рясы, традиционные для объединившихся отшельнических общин. Как и бенедиктинцы, августинцы влияли на образование, и их авторитет рос.

В XVI веке черный стал цветом роскоши, вкуса и власти при дворах как Италии, так и других стран. Аньоло Бронзино.

Портрет Бартоломео Панчиатики. Около 1540–1545.

Инициатор реформации Мартин Лютер (1483–1546) сохранял отвращение к черной одежде монаха-августинца даже после разрыва с Ватиканом. Портрет работы мастерской Лукаса Кранаха Старшего. Около 1532.

Почти три века спустя облаченный в черное августинец по имени Мартин Лютер коренным образом изменил христианство. Изучение Библии и трудов покровителя ордена, Блаженного Августина, постепенно привело богослова к тому, что он стал оспаривать роскошь и авторитет церковной иерархии и даже саму природу душеспасения. В 1517 году мужчина прибил на двери Замковой церкви в Виттенберге список язвительных критических замечаний в адрес католических практик, и его «95 тезисов» положили начало Реформации. Отлученный от церкви папой Львом X в 1521 году, Мартин Лютер отделился от древней религии, и раскол между протестантами и католиками, ставший источником смертельных конфликтов, вспыхивающих на протяжении веков, до сих пор является одной из главных особенностей современного христианства.

Когда Лютер отошел от католицизма, он забрал с собой черную августинскую рясу, Библию и собственные убеждения. Черный цвет также присутствует на личной печати, созданной для него в 1530 году, и символизирует умерщвление плоти, призванное очистить сердце – тернистый путь, который, по мнению Лютера, необходимо пройти душам, ожидающим, когда Бог раскроет свои намерения. Черный символизировал несколько отстраненное отношение к земным вещам, устанавливая пространство между владельцем и искушением.

Его ряса, известная как ряса Лютера, позже была упрощена кальвинистами и стала сдержанной и благородной женевской мантией⁴¹, а цвет сохранился в протестантском движении как символ постоянства и серьезности, а также траура, выступая связующей нитью с католической церковью. Протестантские черные одеяния попали в Новый Свет вместе с пилигримами и пуританами XVII века, чьи проповедники и судьи носили их как нечто само собой разумеющееся – хотя и не только их. Несмотря на иллюстрации, созданные в XX веке и изображающие ранние празднования Дня благодарения, пилигримы были слишком бедны, чтобы иметь много черной ткани, а пуритане, даже будучи «детьми Реформации» Лютера, носили больше цветной одежды, чем допускают современные стереотипы. Кроме того, хотя их намерения идти простым и прямым путем, возможно, достойны восхищения, отрицание не всегда является путем к здравию души или избавлению от грехов.

Демонстрация власти

Как отметил Кастильоне, испанский двор славился пристрастием к черному цвету. Все начинается с Филиппа, герцога Бургундского, который в 1419 году объявил траур по своему убитому отцу. Он никогда не переставал носить черный, ставший знаком его сыновней преданности, а также свидетельством религиозности, серьезности намерений и сильного характера. Стоит отметить, что, как это часто бывает, видимое и настоящее часто не соответствуют друг другу, если учесть, что у него было 18 незаконнорожденных детей и он вел роскошную жизнь, будучи правителем одного из самых богатых западноевропейских государств того времени. Тем не менее Филипп известен как Филипп Добрый.

Внучка правителя Мария вышла замуж за представителя Габсбургов и привезла с собой черный гардероб. Ее внук, Карл V, коронованный императором Священной Римской империи в 1530 году, являлся также испанским монархом и, таким образом, управлял первой империей, владения которой простирались по всему свету и над которой, как говорили, никогда не заходило солнце. Придворные и чиновники Карла V везли за собой по миру черный как цвет власти и влияния, призванный, по образцу Филиппа Доброго, продемонстрировать честность и веру.

Габсбурги, правящие Испанией, признавали черный цвет цветом благочестия и власти, распространяя его влияние по всему миру. Тициан (Тициано Вечеллио).

Император Карл V. Современная копия с оригинала XVI века.

Черная кожаная одежда, символизирующая жесткость и бунтарство, была (и остается) важной частью гардероба панков. На этом фото, сделанном в 1987 году, британский панк запечатлен в лондонском районе Ковент-Гарден.

Однако гардероб испанского двора на самом деле проецировал иное послание. Карл V был главой государства, формировавшего и поддерживавшего жестокую, убийственную колониальную политику под началом вице-королей и других чиновников, поскольку Испания устанавливала господство над коренными народами по всему миру и извлекала из этого огромные богатства. Тот факт, что великолепные, блестящие черные ткани были дорогими в производстве и сложны в уходе, повышал привлекательность этого цвета среди богатых и влиятельных людей.

Влиятельная роль черных одеяний как за кафедрами, так и в креслах политических властителей дошла и до растущего купеческого класса Западной Европы, о чем свидетельствуют портреты уверенных в себе северных бюргеров и преуспевающих южных банкиров. Рабочие также носили много черного – зачастую менее дорогие вариации дамаста и бархата. Списки вещей умерших, найденные в Венеции, Флоренции и Сиене, говорят, что в XVI и XVII веках более 40 % одежды всех ремесленников было черного цвета⁴², что делало ее чем-то вроде униформы среди совершенно разных классов и людей с разными целями в жизни.

Случайность ли, что рост популярности черной одежды и становление гуманистического мировоззрения эпохи Возрождения происходят в одно и то же время? Помогает ли ношение черного как-то отделить нас от порой едва уловимых, порой буйных, порой катастрофических изменений мира природы? Способствует ли осознанию того, что мы находимся в центре открывающихся возможностей, ограниченных лишь масштабами нашего воображения и усилий? Провоцирует ли чувство независимости и обособленности друг от друга? А от господствующих правил? Или ношение черного – своего рода щит, закрывающий то, что находится внутри нас, играя роль своеобразной стены уединения?

За последние сто лет различные группы населения воспринимали черный цвет как способ выразить стремление к переменам или, по крайней мере, как символ обособленности и отличия. Camicie nere⁴³ в фашистской Италии под руководством Муссолини и немецкие войска СС использовали черный цвет в качестве символа могущества, несущего преступные и катастрофические последствия. После Второй мировой войны бит-поколение⁴⁴ выразило усталость от мира в черных водолазках. Панк-рокеры в черных кожаных штанах и куртках, казалось, отталкивали общество, стоявшее на их пути, в сторону – как и некоторые другие более радикальные представители, например приверженцы садомазохизма во время сексуальной революции 1960–1970-х годов. В 2018 году знаменитости надели черное, чтобы выразить поддержку организации Time’s Up – группе, борющейся с сексуальными домогательствами в индустрии развлечений и на рабочих местах в целом.

В легко заметной униформе есть что-то глубоко полезное даже для тех, кто нарушает правила и стремится к переменам – особенно если она черпает свою символическую энергию из мощного спектра черного цвета. Японская икона моды Ёдзи Ямамото, можно сказать, резюмировал его привлекательность, когда пытался объяснить свою почти (пусть и не совсем) полную преданность этому цвету: «Он скромный и высокомерный одновременно <…> Черный может поглотить свет или придать вещам резкость. Но прежде всего заявляет следующее: “Я не беспокою вас, а вы не беспокойте меня”»⁴⁵.