Read the book: «Святые не спят»

Глава 1

Воск свечи, добела раскаленный,

Заливает пустые глазницы.

Вязкий шепот в тумане рожденный.

Улетает за жизни границы.

Глава 1.

13 ноября, 1893 год, Париж, Франция

«Если услышишь Пса — не отвечай. Молись.»

A. D., 1889

Мокрое платье облепило тело словно ледяной, сочащийся влагой саван. Ткань намертво прилипла к груди и бедрам, мешая сделать хотя бы один полноценный вдох, а промокший подол тяжелыми путами обвился вокруг лодыжек.

Селеста с мясом рванула на себя входную дверь, ворвалась в комнату и с грохотом захлопнула её, отсекая ярость ливня. Она не обернулась. Даже когда в дверь что-то зычно ударилось с другой стороны, Селеста лишь сглотнула ком, застрявший, словно кость поперек горла. Она знала, кто это был.

Прижавшись лопатками к сквознящему дереву, она судорожно сделала вдох. Сердце колотилось так бешено, что удары отдавались в висках тупой болью. Волосы превратились в грязные, мокрые плети; холодные струйки заползали за шиворот, прочерчивая по спине дорожки невыносимого, бьющего в озноб холода. Её трясло.

Но весь этот дискомфорт перекрывал ужас, который она принесла с собой в комнату. Теперь он сосредоточился в одном-единственном предмете, зажатом в её пальцах.

На конверте тёмным, как запекшаяся кровь, воске печати отчетливо выделялся герб — звезда, переплетенная с цветком, и изящные инициалы D. M.

Пытаясь унять дрожь в коленях, Селеста бросилась к туалетному столику. Одним неловким движением она смахнула на пол груду старых документов — листы с сухим шелестом разлетелись по паркету. Второпях Селеста сломала печать, болезненно задев кожу под ногтем, и развернула плотный лист.

В лицо ударил приторный, удушливый аромат чужих духов. Он был настолько густым, что мгновенно заполнил тесную комнатку. Селесте показалось, что этот запах осел у неё на языке мерзким, маслянистым привкусом. На секунду её повело в сторону. Только сейчас она заметила, как вокруг темно, и как беспомощно трещит камин в углу, не способный согреть эти стены.

Оперевшись испачканной в воске рукой о край стола, она жадно вчиталась в чужие слова.

«Мадемуазель Дюваль,

Мне стало известно о невосполнимой потере, которую недавно понесла ваша семья. Примите мои самые искренние соболезнования.

Ваш отец, господин Огюст Дюваль, незадолго до кончины просил меня позаботиться о вас, если в том возникнет крайняя нужда. Он был человеком редкого ума, и я имела честь знать его многие годы.

Обстоятельства более не позволяют мне откладывать это решение. Я желаю предложить вам место компаньонки в моём доме. Шато де Вальруа остро нуждается в человеке, которому я могла бы полностью доверять. Мне рекомендовали вас как особу безупречного характера и образования.

Жалованье будет более чем достойным, оно позволит вам полностью обеспечить благополучие вашей семьи.

А потому, милая Селеста, если вы ответите согласием, траурная карета будет ожидать вас у порога в следующий понедельник, на рассвете.

Я искренне надеюсь, что вы примете моё приглашение.

С глубочайшим уважением,

Элеонора де Монфор».

Селеста не дышала. Она перечитала строки раз, другой, пока буквы не начали расплываться перед глазами, превращаясь в черные нити.

Её взгляд намертво прилип к имени отца. В груди, прямо под стягивающей ребра тканью платья, заворочалась глухая, уродливая злость. Рука сжалась, сминая край плотной бумаги. Элеонора де Монфор... На слуху были десятки имён торговцев, стряпчих и старых должников отца, но эту фамилию она не слышала из его уст ни единого разу. Никогда.

Девушка обернулась, ища глазами хоть какое-то опровержение этой лжи, и уставилась на старое кожаное кресло в углу.

Комната казалась неестественно пустой и вытянувшейся, словно со смертью Огюста Дюваля из неё выкачали весь воздух. На спинке кресла всё еще висел его тёмный, поношенный пиджак. Селеста сделала шаг назад и вцепилась пальцами в сукно. Она уткнулась лицом в холодную ткань, отчаянно пытаясь уловить знакомый запах табака и старых книг.

Ничего. Пиджак пах только сыростью и мертвечиной.

Лицо исказилось от подступивших слез, но заставила себя выпрямиться. На секунду сознание помутнилось, но взгляд, направленный на письмо, возвращал к реальности.

Ради Этьена. Жалованья хватит, чтобы вытащить мальчика из нищеты и оплатить его обучение. Чего бы ей это ни стоило.

Селеста медленно повернула голову к темному окну, за которым бесновался ливень.

Понедельник уже завтра.

Попытка выдавить улыбку была провалена, губы едва слушались. Она убрала с лица прилипшую прядь и, не выпуская послания, оттолкнулась от стола.

Мокрый подол платья тяжелым хвостом потянулся по полу, оставляя на паркете темный след. Селеста вышла в узкий, погруженный во мрак коридор. Здесь холод стоял такой, что изо рта вырывался слабый пар. Каждый шаг давался с трудом — ткань облепила бедра, половицы стонали под ногами так громко, словно старый дом пытался её удержать. Селеста остановилась у приоткрытой двери соседней комнаты, перевела дух и только тогда переступила порог.

Здесь было чуть теплее. Этьен лежал на узкой кровати, уткнувшись в раскрытую книгу. В полумраке его тонкий профиль казался пугающе похожим на отцовский.

— Этьен, милый, — её голос сорвался, но она тут же сделала его мягче. — Как ты? У меня… у меня хорошая новость.

Мальчик оторвался от страницы. В его широко раскрытых глазах отразилась тревога. Селеста протянула ему послание. Пальцы крупно дрожали, плотная бумага тихо зашуршала в тишине.

Этьен осторожно перехватил лист. Пока брат вчитывался в замысловатые строки мадам де Монфор, Селеста подалась ближе. Её ладонь потянулась к его голове, зарылась в мягкие волосы, нежно поглаживая. В этом жесте была вся её инстинктивная, почти материнская потребность защитить его, удержать рядом.

Селеста обвела взглядом комнату. В дальнем углу сиротливо пустовала вторая кровать — отцовская. Теперь на ней, словно погребальные холмики, высились аккуратные стопки сложенных вещей Огюста. На прикроватном столике замерла шахматная доска. Фигуры были расставлены посреди неоконченной партии, словно последний ход прервала сама смерть.

Чуть выше, на пыльной полке, теснились массивные словари и старинные трактаты на латыни. Отец часами сидел здесь с Этьеном, переводя эти тексты. Теперь от них осталось лишь тяжелое, давящее молчание.

«Tempus narrabit», — время покажет. Так отец любил отвечать на вопросы о будущем. Латынь он успел передать лишь старшей дочери. До Этьена очередь так и не дошла.

Селеста проследила за реакцией брата, всё еще читающего послание. Чернила на бумаге давно высохли, но девушке казалось, что удушливый аромат духов мадам де Монфор уже отравляет и эту комнату, лишая их последнего прибежища.

На низкой тумбочке покоились карманные часы, застывшие в то самое утро, когда Огюста не стало. Они ушли вместе с хозяином, заморозив стрелки на пороге его вечности. Теперь этот мертвый механизм казался зловещим напоминанием о том, что в их доме замерло вообще всё.

У кровати Этьена стоял письменный стол с лакированной поверхностью, отражавшей скудный свет из окна. На нём лежали раскрытые учебники, перья и листы, покрытые аккуратным, строгим почерком. Он бредил географией, каждый день часами просиживая над картами. На полях пожелтевших атласов теснились его заметки и рваные стрелки маршрутов, а в коробке под столом, пахнущей сыростью, тускло поблескивал фарфор минералов.

Мальчик отложил роковое письмо, и тень от занавески рассекла его лицо надвое.

— Этьен? Всё в порядке?

Ответа не последовало. В углах комнаты сгустилось ожидание; старый дом затаил дыхание, наблюдая за ними. Наконец, эту паузу прервал сухой голос мальчика:

— Ты же не поедешь.

Селеста опустила глаза, чувствуя, как к горлу подступает противный ком. Когда успел исчезнуть тот беззащитный ребенок, который прятался в складках её юбки во время грозы? Сейчас перед ней сидел слишком быстро повзрослевший человек.

По бледной щеке покатилась одинокая слеза, оставив за собой дорожку. Селеста порывисто обняла брата, будто пытаясь защитить его и себя от дома, манящего к себе.

— Хотела бы я сказать, что не поеду, — она перевела взгляд на злосчастный листок. — Но ты же сам всё понимаешь, Тен… Иногда у нас просто не остаётся выбора.

Этьен промолчал.

Селеста понимающе отстранилась и подошла к окну. Узкий подоконник, местами облупившийся от въевшейся сырости, обжёг пальцы холодом. Сквозь стекло, затянутое серой дымкой дождевых капель, Париж казался размытым, утопающим в грязной акварели. Бесконечный ливень смывал привычные очертания тесных улочек. Там, внизу, изредка проплывали конные экипажи с хмурыми кучерами, а старые дома теснились друг к другу так плотно, словно пытались спрятаться от этого вечного, удушающего сплина.

— Селеста… — беззащитно, совсем по-детски позвал мальчик. — Ты правда собираешься оставить меня?

Он подошёл со спины, робко взял прохладную руку сестры и прижался к ней щекой, зажмурившись, будто это могло остановить неизбежное.

Селеста оцепенела. Осторожно переплетя свои пальцы с его, она с трудом выдавила едкое оправдание.

— Я ненадолго. Жалованье мадам де Монфор позволит нам наконец-то вылезти из долговой ямы. А потом… — девушка оттянула слабую, горькую улыбку, оборачиваясь к нему, — мы купим тебе самый лучший, настоящий глобус. Из цельного дерева.

Этьен не ответил на улыбку. Он поднял на неё свои лихорадочно блестящие глаза и тихо, с пугающей взрослой уверенностью произнёс:

— В такие дома не ездят ненадолго.

В ту же секунду черное небо за окном разорвалось слепящей вспышкой молнии. Свет на мгновение выхватил из темноты их бледные лица, и почти сразу квартиру сотряс оглушительный удар грома. Тонкое стекло жалобно задребезжало под яростным порывом ветра. Казалось, какая-то бесплотная, зловещая сила по ту сторону настойчиво бьется в стекло, пытаясь до них дотянуться.

Селеста отшатнулась от окна. В комнате внезапно стало нечем дышать.

— Понедельник уже завтра, — прошептала она. — Мне нужно собрать вещи.

Селеста опустилась на колени рядом с его кроватью, мягко убрала золотистую прядь со лба брата и легко коснулась губами мягкой кожи.

— Всё будет хорошо. Я обещаю.