Read the book: «Сапфиры»

Пролог

19 мая 1943 года

Поздней майской ночью к дому подъехал автомобиль, осветив желтым рассеянным светом коричневый камень фасада. Когда фары погасли, а под колесами перестала шуршать подъездная дорожка, дверь автомобиля открылась, и из салона выпрыгнула невысокая девушка, прикрывая пшеничные завитые пряди бархатной широкополой шляпкой глубокого синего цвета в тон неприлично облегающего платья, в котором не принято торопиться. Только девушку это не останавливало – все еще сияя персиковым румянцем, ее щеки горели, а на глаза наворачивались слезы. Улыбка не сползала с ее лица до самой двери, пока она, мельтешащими шагами, стараясь не издавать лишнего шума, скрылась в глубине дома. Напоследок она одарила водителя автомобиля воздушным поцелуем.

Джозеф схватил отправленный поцелуй и прислонил его к гладко выбритой холодной щеке, не спуская томного взгляда с возлюбленной. Даже когда ее хрупкая фигура полностью растворилась в густой темноте коридора, он отчетливо чувствовал ее разгоряченное дыхание, а в ушах звучало биение ее сердца. Он знал, что сейчас она проскользнет в свою комнату, захлопнет дверь и подбежит к окну, чтобы проводить уезжающий черный «Астон Мартин», в салоне которого все еще витал запах ее цитрусового парфюма с металлическими нотками. Этот аромат плотно въелся в обивку кресла, напоминая Джозефу о том, как еще пару часов назад Сесиль, поджимая стопы, испуганно смеялась от рева мотора. И о том, какую ошибку он совершил, встретив ее.

– Как хрупка человеческая жизнь, – словно мяч для гольфа, бросил он в лобовое стекло, и лицо его прежде, чем погаснуть озарилось удрученной ухмылкой. – Но как великолепна! Я и забыл, каково это.

7 ноября 1942 года

Утренние солнечные лучи мягким светом озарили просторную спальню, где на кровати крепким сном спала Сесиль. Солнце коснулось кончика ее носа, отчего она поморщилась и с головой спряталась под одеяло.

Джозеф, услышав шелест шелковой ткани, встал из кресла, в котором провел всю ночь, не сомкнув глаз, и закрыл окно гобеленовыми шторами, погрузив комнату в легкий полумрак. Его пальцы еще какое-то время не отпускали плетеную текстуру ткани, словно пытаясь запомнить ощущения от прикосновения. Бросив взгляд на торчавшую из-под одеяла руку, он поспешил покинуть спальню.

Есть ему не хотелось, к тому же он всячески оттягивал момент приема пищи, занимая себя всеразличными заботами. Точнее сказать, Джозеф душил свою потребность и старался не думать о наступающем голоде, воспринимая постоянное давление в грудной клетке как нечто, с чем ему придется мириться всегда. «Вечно и бесконечно», – шелестело, как листья на ветру, в его голове. Теперь к этому прибавилась новая переменная – Сесиль.

Джозеф прошел на террасу арендуемого им дома и проверил почтовый ящик. Опустошив его, он вернулся в дом и расположился на стуле, перебирая почту руками, пока в его голове с той же отточенностью движений перебирались воспоминания предыдущего года. Ему казалось, что он уже почти научился жить с новым Джозефом, хищным и жаждущим – он практически усмирил его пылкий нрав, как на его пути встретился ветер, разрушивший так старательно выстраиваемую им башню вокруг самого себя. Почти как в сказке про трех поросят, только в его версии этой сказки волк возводил дома, чтобы защитить мир от волка.

Он бегло смотрел на рукописный текст с адресантами и откладывал в сторону все те, что подписывались неаккуратным, почти неразборчивым почерком, где каждая буква будто бы сломалась, прежде чем появится на бумаге. Джозеф откладывал их до тех пор, пока в его руке не оказался всего один конверт. Задержав на адресе взгляд, он поставил конверт на столе, а остальные спрятал в кармане своего пиджака. И все же мысли его не покидала их первая встреча: он уже почти ощутил запах угля на вокзале и услышал шум толпы, как тихий скрип двери, раздавшийся за спиной, вернул Джозефа в неприметную гостиную. Он обернулся, и его лицо озарила легкая улыбка, больше похожая на ухмылку.

– Ты уходил на охоту? – сонным голосом произнесла Сесиль и облокотилась о косяк.

Джозеф полностью развернулся к ней и опрокинул голову на ладонь, рассматривая струящийся сарафан. Он хотел соврать ей, сказать, что сыт, однако, взглянув в ее глаза, не смог – остатки человеческого держали его в узде, которая в скором времени обещала его задушить.

– Нет, – сипло ответил он. – Я оттягиваю… Силли, я не хочу, чтобы ты была свидетелем того, как… – он отвернулся к столу и схватил письмо. – Тебе пришло от сестры письмо. Это важнее.

– Так нельзя, Джозеф, – Сесиль покачала головой. – Ты мучаешь себя. Может быть, и мне стоит отказаться от еды?

– Ты сравниваешь то, что сравнивать нельзя.

– Как и ты.

Сесиль подошла к столу и взяла письмо из его рук. Джозеф невольно дернулся, но тут же скрыл пальцы в кармане пиджака, где зашелестели другие конверты. Сесиль перевела настороженный взгляд на пиджак, но тут же отвела его, переключившись на письмо.

– Надеюсь, там не будет плохих новостей, – с улыбкой произнесла она. – Я прочту в комнате, не хочу тебя смущать своим присутствием.

– Ты не смущаешь меня, – запротестовал Джозеф.

– Пока ты голоден – еще как, – она сжала письмо в кулаке. – Я не буду слушать, что здесь происходит, поэтому иди.

– Ты так спокойно говоришь об убийствах.

– Корова была тех же мыслей, сеньор Робертсон, только оказалась на тарелке в итоге. К тому же, чем меньше ты ешь, тем опаснее мне находиться рядом с тобой, и ты пренебрегаешь этим.

– Хитро, – Джозеф прищурился. – Но меня этим не пройдешь.

– Тогда я объявлю бойкот, – Сесиль недовольно фыркнула и топнула ногой. – Я не буду с тобой говорить и покидать свою комнату до тех пор, пока ты опасен для меня.

– Силли, не надо.

– Ничего не знаю, – Сесиль громко хлопнула дверью в спальню и закрыла дверь на ключ, оставив Джозефа наедине с самим собой.

От громкого щелчка на его лице проступила тяжелая ухмылка. Он все еще помнил, каково быть человеком, в отличие от той, что сотворила это с ним. Если бы он тогда не испугался последствий для своей семьи, то избавил бы мир от этого зла, не знающего ни сострадания, ни границ. Однако теперь все, что ему оставалось, – либо повиноваться инстинкту и наставлениям Сесиль и прослыть окончательно монстром, либо же довести себя до изнеможения и безумия, причинив ей боль.

– Не оставила мне выбора, – Джозеф поморщился и, поднявшись со стула, расправил пиджак. Он тихо подошел к двери и громко проговорил: – Я скоро вернусь, Силли.

Но она ничего не ответила. Она ответит только, когда он вернется. Когда он станет менее человечным, чем сейчас. Инстинкты заставляют вампиров пить кровь людей, но вместе с тем отнимают у них все то, что когда‑то делало вампиров людьми. Рано или поздно Джозефа настигнет эта участь – этот процесс неотвратим. Сама мысль об этом вызывала в нем неприязнь к его новой природе.

Скрытый от дневного света под зонтом, шляпой и плащом, Джозеф за время своего пребывания в деревне успел прослыть молчаливым чудаком, и, как бы ему ни хотелось, редкие любопытные взгляды часто преследовали его. Спасал только комендантский час, который он нарушал так часто, что патрульные уже перестали обращать на него внимания.

Почти десять лет он учился заново существовать и старался не убивать. Он пил кровь умерших людей в течение года, пока в один день его кожа не полопалась, а разум не затуманила лихорадка. Это было в 1929 году: тогда мертвого оказалось найти проще, чем живого, особенно в приграничных зонах. И он вновь послушал Эмилию, которая бросалась жизнями, словно покерными картами, беззаботно и расторопно растрачивала ресурсы. Джозеф перестал искать мертвецов, но каждый раз выбор жертвы заканчивался для него экзистенциальным ужасом. Пока еще он был способен его чувствовать. Пока еще он мог и радоваться. А когда он практически смирился, появилась Сесиль – она напомнила ему о том, что он все еще способен любить. Только это оказалась изначально проигрышная партия: Джозеф поддался эгоистичному наваждению и теперь не знал, в какой угол спрятаться. Только и прятаться особо не хотелось.

Как выбирать того, кому суждено сегодня не вернуться домой? Джозеф окинул взглядом женщину с девочкой, спешившей куда‑то. Оставить кроху сиротой или обречь мать на вечное горе? Джозеф помотал головой и глубже зарылся в поднятый ворот плаща. Нет, он не позволит себе такое. Чаще всего он выбирал одиноких, больных и пожилых – тех, кого бы поймал волк, будь они оленем. Только в месте, где он вынужден находиться, население и без того уменьшилось: многих забрала война. Здесь, на юге Франции, в крошечной неприметной деревушке, остались те, кто все еще надеется на то, что все закончится и многие вернутся в свои покинутые в спешке дома, чтобы вновь строить и возобновлять жизнь на руинах прошлого – болезненного и горестного. Разве мог он позволить себе лишить кого‑то этой эфемерной мечты? Как оказалось, мог.

У небольшого дома, ставшего временным прибежищем для прихожан разрушенной в соседнем поселении церкви, стояла старушка, державшаяся за забор сухой шершавой рукой.

– Мсье, – окликнула она его хриплым голосом. – Не подскажете, как мне найти здесь пастора? Говорят, он уже прибыл.

Джозеф приблизился к сгорбленной старушке и вежливо склонил голову.

– Прибыл, я проведу вас, – он протянул ей руку, сняв при этом кожаную перчатку. Солнечные лучи обожгли ладонь, но Джозеф и бровью не повел.

– Благодарю, – старушка бодро вложила свою руку в его холодную зудящую ладонь. – Надеюсь, успела.

– В самый раз, мадам…?

– Жизель Моррет, – старушка улыбнулась. – А вы?

– Мсье Робертсон к вашим услугам, – Джозеф с горечью усмехнулся. – Пройдемте, а то боюсь, что мы не застанем пастора.

– Конечно‑конечно, вы правы. Я так торопилась, боялась опоздать.

– Все успеется, – тихо ответил Джозеф, крепче сжав теплую пульсирующую ладонь.