Read the book: «Можно не притворяться»

© Маловски К., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Плейлист

XOLIDAYBOY – Моя хулиганка

Сектор Газа – Лирика

Tanir, Tyomcha – Похожа на дождь

Тима Акимов – Наплевать

Nirvana – Come As You Are

Мачете – Нежность

Nebezao, NЮ – Если бы не ты

Limp Bizkit – Behind Blue Eyes

ALON – Самый плохой

Иванушки International – Младшая сестренка

Damien Rice – Chandelier

NЮ – МИ-6

Скриптонит – Это любовь

Город 312 – Останусь

Aerosmith – Crazy

White Lion – Cry for Freedom

Глава 1. «Антивалентин»

Арина

Стою в нерешительности у входа в ночной клуб. Переминаюсь с ноги на ногу, освещаемая подсветкой красной мерцающей вывески. Бушующий на улице февраль так и подталкивает меня сильными порывами ветра зайти внутрь. Ведь там тепло и, скорее всего, не так серо и уныло, как у меня в душе. А в душе у меня сплошной монохром. Яркие краски отсутствуют. Ничего не радует.

Уже полгода как я прячу за слабой улыбкой и порой спонтанными поступками свое истинное состояние и отношение к происходящему вокруг меня.

А ведь сценарий этого вечера мог быть совсем другим. Мы были бы вместе. И в этот день, четырнадцатого февраля, в День всех влюбленных, наслаждались бы объятиями друг друга. Как это было год за годом на протяжении пяти лет.

Но сегодня этот праздник не вызывает у меня никаких эмоций, кроме очередного напоминания, что к клану влюбленных я уже не отношусь. Я одинока. Все потому, что меня бросили. Предали. А мои чувства растоптали и выкинули, как ненужный мусор.

Мы встречались с ним еще со школы. Он был моим первым, и казалось, что будет единственным. С его помощью я училась любить, училась принимать любовь. Вокруг него одного крутился мой мир. Но в один «прекрасный» момент он остановился.

«Я больше ничего к тебе не чувствую…»

Вы когда-нибудь слышали в свой адрес подобные слова? Безэмоциональные. Отдающиеся в груди жгучей волной безысходности и бессилия.

Помню, как смотрела в его глаза, а они были пусты. В них больше не было того огня, который раньше зажигался при виде меня.

Помню, как коснулась его руки, но не почувствовала ответных мурашек. В тот момент он уже был другим. Не моим. Чужим.

Помню, как, в надежде услышать отрицательный ответ, прошептала пересохшими губами: «У тебя кто-то появился?» Никогда не забуду, как он молча посмотрел в мои глаза. А я догадалась, что означал тот взгляд, сопровождающийся неловкой тишиной. Он всегда так делал, когда хотел мне что-то сказать, но боялся обидеть, разочаровать.

Помню, как он наконец выдал одну-единственную эмоцию. Виноватую улыбку уголком губ. Типа: «Прости. Я не хотел. Так получилось».

Только тогда, когда вешалки в шкафу в нашей квартите опустели, я поняла, что это точно конец.

Сколько было пролито слез в подушку от непонимания, вопросов и боли. Как мне было трудно тормозить себя в порыве позвонить, написать, зайти на его страничку в соцсети, посмотреть его фотографии, чтобы получить хоть какие-то ответы. Тяжело было осознавать, что он больше не со мной. В отличие от меня он продолжал жить и улыбаться. Он был счастлив. С другой. Но самое больное было – это узнать, что он периодически осчастливливал других еще тогда, когда официально встречался со мной. А не решался разорвать отношения только потому, что я из любимой девушки превратилась в удобную, с нужными родственными связями. Зачем подрывать доверие моего отца, когда тот относился к нему как к родному сыну? Обеспечил работой и жилплощадью.

Но, как оказалось, если свербит в одном месте, даже все привилегии не остановят кое-кого безжалостно разбить сердце дочери потенциального тестя.

И вот спустя полгода после расставания я смотрю на разбитое сердце на афише, приклеенной на дверь ночного клуба. Вечеринка под названием «Антивалентин» в самом разгаре.

Сжимаю замерзающими пальцами пригласительный билет, который мне на лекции украдкой подсунула одногруппница. Читаю написанное крупными буквами в «шапке» текста: «Влюбленным вход воспрещен». Чуть ниже: «Тебя тошнит от валентинок, конфет и плюшевых мишек? Ты одинок в этот день? Ты разочаровался в любви? Тогда мы ждем тебя!»

Да, я одинока, я разочаровалась в любви. А большого плюшевого медведя, подаренного бывшим на мой прошлый день рождения, я продала, а деньги перевела в благотворительный Фонд помощи бездомным животным. Тут сразу несколько плюсов: и от пылесборника избавилась, и собачкам с кошечками помогла, и девочке, которая стала обладателем огромной мягкой игрушки, подарила радость.

Может, мне самой себе пора уже подарить эту самую радость? Шагнуть в эту дверь? Просто отвлечься от угасающих воспоминаний? Добавить красок? Пусть пока только красных и черных, согласно заявленным цветам вечеринки.

Отвлекаюсь от раздумий, обращая внимание на тормозящую возле клуба машину, из салона которой доносятся громкие басы.

Тачка дорогая, а понты дешевые.

Двигатель глушится вместе с музыкой. Друг за другом вальяжно, не торопясь, из машины выползают два молодых человека. Один из которых – водитель, парень с достаточно броской внешностью за счет коротких дредов синего цвета. Он с позерством прикуривает от зажигалки, исторгающей пламя высотой с палец. Его друг, приятель, брат, сват разговаривает по телефону, что-то эмоционально доказывая невидимому оппоненту.

Неужели эти тоже «брошенки»?

Пришли сюда залечивать душевные раны? Да что-то не похоже. Но раз уж они здесь, то чем я хуже?

Пока борюсь с последними сомнениями в голове, мимо меня проходят вышеупомянутые два товарища. Дредастый кидает на меня взгляд, значение которого непонятно. То ли интерес, то ли насмешка. Последнее скорее всего, ведь цвет моих волос тоже синий.

* * *

Захожу в клуб после очередного настойчивого аудиосообщения от одногруппницы Жанны:

«Ну ты где??? Я для тебя тут такую штуку застолбила! А еще нас ожидает шампанское».

Жанна – не то чтобы прям моя близкая подруга. Я вообще знакома с ней относительно недавно, так как она перевелась в наш вуз и в нашу группу в начале учебного года. Как раз когда у меня произошел разрыв отношений. Как оказалось, Жанна тоже переживала расставание. На почве сердечных страдашек мы сразу нашли общий язык.

А сегодня Жанна решила меня вытащить из дома, чтобы не дать сидеть в одиночестве в такой день и покрываться плесенью самобичевания.

Вечеринка «Антивалентин», организованная нашим универом только для своих студентов, встречает меня красно-черным оформлением в виде бесконечного количества воздушных шаров в самых различных композициях, забойной музычкой и на удивление совсем не упадническим настроением студентов, облаченных во все черное. По забавному ободку с мигающими сердечками на пружинках нахожу в толпе пышную шевелюру Жанны. Та тут же уводит меня в один из залов, в котором не так многолюдно, поэтому сложно не заметить в специально отведенном месте подвешенные к потолку пиньяты в форме сердца.

– Одна из них сегодня твоя. Та, которая под номером «2». Напишешь на ней фамилию бывшего. А дальше – полет фантазии. Бейсбольная бита прилагается, – Жанна дает мне руководство к действию.

Усаживаемся за барную стойку, разливая по бокалам заждавшееся нас шампанское. Разговоры на отвлеченные темы, веселенькие песенки, которым мы подпеваем, игривые взгляды симпатичного бармена и градусы алкогольного напитка под сырную нарезку делают свое дело. Я слегка хмелею и раскрепощаюсь.

После выпитой бутылки шампанского Жанна покидает меня под предлогом, что ей нужно кое-кого найти. А я решаюсь воспользоваться ее щедрым предложением выплеснуть эмоции на бумажном сердце и подхожу к символу любви под номером «2».

Беру в руки маркер. Старательно вывожу по шероховатой поверхности пиньяты: «Ковердяев». Каждая буква отзывается внутри глухой болью и отчаянием. Ведь не раз примеряла эту фамилию на себя. Мечтала о счастливом беззаботном будущем, о не за горами маячащей, само собой разумеющейся свадьбе. Может, и прав был мой папа в своем наставлении: «Запомни, доченька, женщина должна вести себя с мужчиной как сука».

Вот только я не сука. И никогда ей не была. Эту роль в нашей паре с успехом играл за меня Ковердяев.

Чувствую себя слегка неловко с битой в руке. Но, наблюдая за тем, как хрупкая девушка по соседству, абсолютно не стесняясь присутствующих, с азартом колошматит сердце из папье-маше, решаю от нее не отставать. Первые удары выходят смазанные и неуверенные. Крепче сжимаю пальцами лакированную рукоятку биты. Разминаю шею и плечи. Замахиваюсь еще раз. Удар. Глухой звук «бух!» и громкие аплодисменты в мою честь, которые только раззадоривают. Удар. Еще и еще. Перед лицом всплывает образ Ковердяева.

«Счастья тебе».

Бух!

«С другой».

Бух!

«С другими».

Бух!

«Прочь из моей головы. Ты недостоин там быть».

Бух!

«Хватит отравлять мои мысли».

Бух! Бух! Бух!

На бумажном сердце появляется вмятина.

Как символично.

Бью точечно по ней. Когда уже вхожу в кураж, у пиньяты с хлопком прорывает дно, и оттуда цветным месивом выбрасывается конфетти, осыпаясь мне на ноги. Прерывисто дышу, стряхивая пестрый мусор с обуви. Облизываю губы. Сдувая прядь с лица, опускаю биту.

Меня, как эту пиньяту, прорвало. Стало легче. Если бы еще проораться дали возможность, подобная любовная терапия была бы очень действенной.

Прислонив к стене орудие расправы с воспоминаниями о болезненном прошлом, возвращаюсь за опустевшую барную стойку, если не считать двух девчонок через пару-тройку стульев от меня, то ли от радости, то ли от горя налегающих на алкоголь.

– Жестоко ты с ним, – оборачиваюсь на незнакомый мужской голос.

Глава 2. Неожиданный собеседник

Арина

Недоуменно хмурю брови, разглядывая того, кто ко мне обратился.

– Я имею в виду, с этим сердцем, – парень предпринимает попытку пояснить слова.

– Мне простительно, – усаживаюсь поудобнее, закинув ногу на ногу. – Внутри меня плещется игристое. А тут все так совпало: бита и сердце. Пусть бумажное. Кого-то не смутило и с человеческим так поступить. Причем голыми руками и на трезвую голову.

– Тяжелое расставание?

Пожимая плечами, тяну с ответом. Стараюсь не совсем уж в наглую рассматривать зачем-то заговорившего со мной, уже мелькавшего перед моими глазами молодого человека с короткими синими дредами. И дело не в экстравагантной прическе и выделяющемся из общей темной толпы внешнем виде. Его глаза… Еще там, на улице, я заметила, что они у него какого-то нереального голубого цвета. Как морская лазурь.

– Понимаю. Проходили, – обладатель этих самых глаз, обрамленных красивыми длинными ресницами, присаживается справа на стул, положив на барную стойку телефон в массивном чехле.

– Ты бы попробовал, помогает немного, – киваю в сторону «стошнившей» конфетти пиньяты, намекая на рядом висевшее, никем еще нетронутое бумажное изваяние в форме сердца.

– Тут, знаешь, в чем дело… Не я бы писал на этой хреновине чью-то фамилию, а наоборот, писали бы мою.

Он озвучивает бармену заказ.

– Твою? Ты был инициатором расставания?

– Да.

– И каково это? Так поступать… – А мой неожиданный собеседник почему-то начинает вызывать во мне интерес.

У него еще и уши проколоты. У входа в клуб я на это не обратила внимания.

Разворачиваюсь в его сторону, подпирая рукой лицо.

– Наверное, в глазах моей бывшей я выглядел тогда как последняя скотина. Возможно, до сих пор выгляжу. Но это временно. Она мне еще потом скажет спасибо.

– За что? За то, что ты ее бросил?

– За то, что был честен с ней. А честность в отношениях на сегодняшний день штука редкая.

– Ты честно ей рассказал, что изменял?

В какой-то степени мне становится любопытно узнать мотивы человека, который в делах амурных занимает диаметрально противоположную сторону.

– А я не изменял. Не в этом дело. Я просто понял, что со мной она тратит время в постоянных ожиданиях. Я слишком погрузился в себя, в свои увлечения. Мыслей о ней становилось все меньше. А это неправильно.

Из-за выпитого шампанского не впадаю в подозрительные раздумья, почему этот дредастый решил со мной, по сути, незнакомой девушкой, разоткровенничаться. Может, ему надо просто выговориться? Как и многим в этот вечер.

– Мы бы все равно разошлись, – продолжает он. – С таким-то моим образом жизни. Только позже. Со скандалами, претензиями и ненавистью.

– Ты хочешь сказать, что то, как ты с ней поступил, сейчас не вызывает у нее ненависти к тебе?

– Это первичная реакция. Она сменится другой, – отпивает чай из поставленной перед ним чашки.

– Какой?

– Благодарностью.

– Даже так. Как самоуверенно, – непроизвольно наклоняюсь к нему ближе, ощущая притягательный древесно-пряный аромат мужского парфюма.

– Возможно. Но когда она встретит другого парня, который не будет считать ее привычной и удобной, она скажет мне: «Спасибо тебе, Чехомов, что не мурыжил меня годами, а дал возможность быть по-настоящему счастливой».

– Как благородно с твоей стороны.

– А ты считаешь, если любовь прошла, надо мучить себя и другого человека? А потом с рваными волосами во всех местах разбегаться, собирая по квартире вещи и крича в спину проклятия о потраченном времени, ушедшей молодости и нереализованных планах?

Кого-то, видимо, тоже прорывает. Ну пусть говорит, я послушаю.

– Сколько вы были вместе?

– Чуть-чуть не дотянули до двух лет.

– Немало.

– Немало… А если бы я не решился поставить точку, это могло бы продолжаться и сейчас, – задумчиво вертит кружку в руках. – Но мы, парни, всегда пожинаем плоды своего отношения к девушке. Женская сущность – это рикошет. Если у нас все погасло, то вскоре погаснет и у вас. Вопрос времени. Вот я это время просто ускорил, пока мы не утонули в невысказанных обидах и, как следствие, равнодушии.

– Ты точно ей не изменял? – зачем-то уточняю. Хотя это и не мое дело.

– Если ты не знала, люди расстаются не только из-за измен. Но если тебе по какой-то причине так важен мой ответ, повторюсь, нет, не изменял. Признаю, я иногда вел себя как мудак, но не настолько, – тянется за салфеткой. Рукав его свитшота чуть задирается, и мне выпадает честь лицезреть на правой руке чернильные завитки татуировки, уходящие под одежду. – Так что пусть она открывает мир других мужчин, выбирает. – Начинает что-то складывать из салфетки. – На мне одном, таком хорошем и классном, мир не заканчивается. Есть гораздо лучше и достойнее.

– Ты так легко об этом говоришь. Как будто так просто взять и забыть человека. Вычеркнуть из жизни, в которой он долгое время занимал не последнее место.

– Думаешь, мне этот шаг дался безболезненно? Типа я не переживал? Да я сто раз взвесил все «за» и «против». Но как только озвучил свою позицию, сразу как груз свалился с плеч. – В его руках после оригами-манипуляций появляется бумажная ласточка.

– И вот теперь ты познаешь мир других девушек, – наблюдаю за тем, как ласточка «приземляется» рядом с его телефоном.

– Я очень избирателен. Сейчас я свободен как птица. Никого не мучаю. Никто не считает меня центром вселенной. А это тоже ответственность, между прочим. Ответственность соответствовать чьим-то представлениям и требованиям, не имеющим порой с тобой реальным ничего общего.

– А как быть тем, кто оказался в статусе «свободен как птица» не по своему желанию? Тем, кого просто выкинули в этот статус?

– Если тебя, как ты выразилась, выкинули… Ну и хер с ним, с тем, кто этот выбор сделал. – Выдерживает паузу, как будто с грустью о чем-то задумывается. – Есть такое выражение: «Если ты не можешь изменить ситуацию, измени свое отношение к ней». Вышла из отношений? Больно, обидно, неприятно, да. Пострадай, поплачь, выплесни эмоции. Это нормально. А потом соберись, подними голову и иди дальше. Поверь, в одиночестве есть свои плюсы.

– Какие?

– Ты никому не делаешь мозги, никто не делает мозги тебе.

В одиночестве ты делаешь мозги сам себе, раз за разом съедая себя изнутри жалостью. В том числе и той, которую ты читаешь в глазах окружающих.

– Да, мы ослаблены, но не сломлены, – одновременно с произносимыми словами собеседник что-то печатает в телефоне.

– Звучит как тост.

– Предлагаю за это выпить, – «гасит» телефон, продолжая держать его в руках, а взгляд переводит на меня. – Я угощаю.

– Ты честный, благородный, да еще и щедрый.

– О-о-о, ты еще многого обо мне не знаешь, – выдает многозначительно.

Подзывает бармена и делает заказ на два безалкогольных коктейля. А я мысленно ставлю ему плюсик за то, что не пытается меня споить.

Едва перед нами как по мановению волшебной палочки появляются высокие запотевшие стаканы с чем-то разноцветным, мой дредастый собеседник по фамилии Че… Че… (ой, да какая разница, хоть Чебурашкин) рассеивает фокус внимания, который до этого момента был сосредоточен только на мне. Смотрит куда-то за мою спину, как будто с кем-то здоровается еле заметным кивком.

Что касается меня, с одной стороны, непривычно получать подгоны в виде халявного напитка от незнакомого парня. С другой – может, пора прекращать анализировать и просто постараться расслабиться в этот вечер?

– Как тебе коктейль? – обращается ко мне, когда я одним махом осушаю чуть ли не полстакана.

– Ничего такой, – смакую. – Сладенький.

– Сладенький? – хмыкает дредасто-голубоглазо-ушипроколотый, сдерживая улыбку. Вот тут его эмоция кажется мне подозрительной.

Прислушиваюсь к ощущениям. Вроде ничего необычного не чувствую. На свой страх и риск, игнорируя трубочку, выпиваю еще.

– А, как по мне, твой коктейль какой-то хуевый.

– Что, прости? – давлюсь очередным глотком.

– Ты на кубики льда посмотри.

Отзываясь на его предложение, пытаюсь поддеть их трубочкой, что дается мне с трудом, так как в стакане плавают еще кусочки фруктов и листочки мяты. Но буквально через пару секунд я замечаю, что лед в моем стакане не в форме кубиков, а в форме мужского полового органа.

– Это какая-то шутка? – недоверчиво поднимаю глаза сначала на бармена, затем на следящего за моей реакцией любителя угостить девушку халявным коктейлем.

– Нет. Тут не веселиться надо, а плакать. Ведь ты рассталась с парнем, а значит, теперь можешь увидеть члены только в коктейле, – улыбается насмешливо. Следит за тем, как меняется моя мимика. – С таким выражением лица ты себе парня не найдешь, – добивает, выдержав паузу. – Помаши ручкой вон туда, – указывает мне направление.

Оборачиваюсь. На нас наведена камера телефона.

Глава 3. За мной последнее слово

Арина

Телефон удерживается в руках еще одного парня, ранее мелькнувшего перед моими глазами. Того самого, который эмоционально разговаривал на улице.

Это что за дружеский подряд?

– Панк, ты совсем охренел? – доносится за моей спиной. Узнаю в этом возбужденном возгласе, перекрикивающем негромкую музыку, Жанну. – Ты кого тут разводишь?

– А она неприкасаемая? – намекая на меня, разворачивается спиной к барной стойке и укладывает на нее локти, сверкнув уже из-под обоих рукавов свитшота элементами тату.

«Интересно, он под одеждой весь разрисованный?» – врываются в мою голову совсем не те мысли.

– Она моя подруга, – Жанна встает между нами и принимает воинственную позу «руки в боки».

– Я успел заметить, – дредастый в ответ самодовольно расплывается в улыбке.

– Так, во-первых, – вмешиваюсь в ни фига не понятный мне диалог, глядя на Жанну, – перестаньте разговаривать обо мне в третьем лице. Во-вторых, – теперь приколачиваю взглядом провозглашенного Панка, – че ты там успел заметить?

Меня сейчас вводит в ступор даже не сама эта бредовая ситуация с коктейлем, камерой телефона и неожиданным фактом знакомства Жанны с синеволосым человечком, сколько резкая смена его настроения и выражения лица. Сидел такой со мной, душу изливал. Сама серьезность. Сама честность. Само благородство. Я чуть ли рот не открыла, как заслушалась.

Мои аплодисменты! Какая актерская игра! «Оскар» в студию, срочно!

А теперь расселся, блин, как хозяин положения. И взгляд такой победоносный.

– Арин, пошли отсюда, – шипит Жанна, касаясь моей руки.

А этот снова забавляется. Беззвучно смеется, обнажив идеально ровные зубы. Надо заметить, улыбка у него красивая. Вот только я сейчас нахожусь в стадии «медленного закипания», и мне совсем не до оценки его обаятельности и привлекательности. Да и несимпатичен он мне совсем. И вообще, не прекратит сейчас сушить зубы, я ему этот коктейль с ледяными членами вылью за шиворот. Может, хоть охладится немного. А то жаром собственного превосходства того гляди снесет со стула.

– Подожди, Жанн, я забыла ручкой в камеру помахать, – вспоминаю про «сам себе режиссера», еще не сложившего свои полномочия.

Подзываю рукой. Тот с нескрываемым воодушевлением подходит, продолжая смотреть то на меня, то в телефон.

– А привет можно передать?

Он кивает в ответ. Наклоняясь, приближаюсь к дредастому. Сейчас запах его парфюма мне не кажется таким притягательным.

– Как там твоя фамилия?

– Чехомов, – ничуточки не смущается вторжения в его личное пространство. Даже глазом голубым не моргнул, только изогнул бровь.

Возвращаюсь в вертикальное положение и выхватываю телефон из рук безвестного оператора. Разворачиваю экраном к себе.

– Чебурашкин, – настал мой черед язвительно усмехаться, так как не наблюдаю бег секунд на дисплее, – передай своему другу: факир был пьян, фокус не удался.

– Чего? – звучит в унисон от парней.

– Кое-кто забыл нажать «play».

– Эдик, ты в своем репертуаре, – прыскает от смеха Жанна.

– Да как так-то? – Телефон для подтверждения моих слов оказывается в руках своего хозяина.

– С тобой в разведку не пойдешь, – человек с фамилией на букву «Ч» обращается к другу. Не торопясь, сползает со стула, прихватив телефон в массивном чехле. Достает из заднего кармана джинсов крупную купюру и, не ожидая от бармена сдачи, расплачивается за коктейли. – Пошли.

– Панк, задание не засчитано, – Жанна светится ликованием.

– Ты эйфорию поубавь, – щелкает пальцем по одному из мигающих сердечек ободка на ее голове. – А то от радости посинеешь. Будешь как твоя подружка. Как там ее зовут, – мажет по мне взглядом, – Арина?

– На себя посмотри, смурфик, – парирую, прищурившись. – И ты бы поторопился в своих модных кроссовочках, – изображаю пальцами бег в сторону выхода, – а то я битой еще не разучилась махать.

– Люблю, когда девушка умеет за себя постоять.

– Я за себя еще и полежать могу.

– Догадываюсь, какая сейчас твоя любимая поза. Когда ты лежишь на спине, а сверху… – прицыкивает со вздохом сожаления, – никого нет.

Раскаляюсь еще сильней, так как он снова бьет по больному. Ведь, несмотря на то, что я не делилась с ним подробностями своей личной жизни, он догадался, почему я здесь. Да и причину моей расправы над бумажным сердцем он озвучил еще в самом начале нашего разговора.

– Накинул вариант из личного опыта? – знаю этого Панка от силы минут двадцать, а он меня уже успел выбесить. Индюк напыщенный.

Он мне хочет что-то ответить, стреляя в упор ледяным взглядом, но Жанна действует на опережение:

– Панк, признай поражение и свали, а то конкурс «Мисс и мистер «Антивалентин» начнется без тебя.

– Мы ослаблены, но не сломлены, – повторяя свое гениальное умозаключение, забирает с барной стойки сложенную из салфетки ласточку и передает ее мне в руки. Подмигивает, проходя мимо, показывая тем самым, что последнее слово осталось за ним.

– Мне кто-нибудь объяснит, что это было? – разворачиваюсь к Жанне, занявшей освободившийся соседний стул, как только нас покидают тот, кто этот стул пригрел, и тот, кому не удалось все это заснять.

– Жвачку? – предлагает мне вместо ответа.

Зрительным посылом намекаю Жанне, что с темы она не соскочит, и я жду разъяснений.

– С чего бы начать… – та вздыхает, заворачивая пластинку жвачки обратно в фольгу.

– Начни с того, кто это вообще был?

Уже более многозначительным зрительным посылом затыкаю бармена в его попытке спросить, что мы желаем.

Спасибо, обслужил уже. Сам допивай свой членистый напиток.

– Тот, кто тебе присел на уши, это был Панк, – Жанна виновато скребет ногтем по поверхности барной стойки.

– Сразу вытекает следующий вопрос: почему Панк? Не похоже, что он относится к этой субкультуре. Так как кто-то явно ошибся причесочкой. Ему бы матчасть подучить, чтобы соответствовать образу. В кожу, там, упаковаться, с заклепками и булавками. Расплести синие кусты на голове и сделать нормальный панкушный ирокез.

– Не, не поэтому он Панк. Я в их компании сравнительно недавно, с конца осени где-то. И всех подробностей возникновения его прозвища не знаю. Но, похоже, это как-то связано с его поведением.

– «Я у мамы бунтарь», так, что ли?

– Типа того.

– А имя по паспорту у этого бунтаря есть?

– Есть. Вадим.

«Вадим… – мысленно обращаюсь к нему по имени. – Нет, не подходит ему это имя».

– Допустим. А второй кто?

– Эдик, его лучший друг. И напарник в таких делах.

– В каких таких?

– Устраивать пранки.

– Панк устраивает пранк? – усмехаюсь. – Как оригинально звучит. Он сам догадался угостить меня подобным коктейлем? – вспоминаю про стакан. Заглядываю внутрь. Лед растворился.

Все как в жизни: член был, да и сплыл.

– Это была моя идея. То есть я ему дала такое задание. Но речи конкретно о тебе не шло. Просто о рандомной девушке. Почему выбор пал именно на тебя, это мне еще предстоит узнать. Он у меня за это получит. Нашел на ком ставить свои обольстительные опыты.

– И что, часто ведутся?

– Почти всегда. А потом они видео с пранками выкладывают в Сеть, собирают просмотры. Кто-то им даже донатит.

Отдать должное, тактика у Панка правильная. В случае со мной он подобрал нужные слова. Историю поведал, как прикинулся рыцарем, пожертвовавшим личным счастьем во благо счастья прекрасной дамы. Да и что говорить, я прониклась его речами. Но ведь не факт, что он сказал мне правду.

– А что там у него на личном фронте? Он мне заливал, что расстался с девушкой по своей инициативе.

– Есть такое. Теперь завидный жених. К нему выстраивается целая очередь девчонок, – Жанна наклоняется ко мне. Загадочно шепчет на ухо: – Я сама не видела, но говорят, что тело у него просто отпад. А верхняя часть – вся в татуировках.

– А нижний этаж? – зачем-то начинаю визуализировать, хотя никогда не видела парня, у которого много татуировок на теле.

– И тут не знаю, я не видела его без одежды.

Невелика потеря.

– Значит, он любит поприкалываться, – разговариваю сама с собой, усаживая переданную мне ласточку на кромку стакана. – А над ним самим часто шутят?

– Нет такого сумасшедшего, кто бы стал с ним связываться.

Ну, кому-то надо быть первым.

– А как Панк относится к своему внешнему виду? – В моей голове созревает план.

– Очень трепетно. Особенно к обуви и прическе. Пунктики у него такие.

Зря Вадюшка ко мне подсел, ой, зря. У меня после расставания эмоциональный фон еще до конца не восстановился. А Панк, воспользовавшись моим состоянием, решил потешить самолюбие? В детские игры какие-то поиграть? Только вот его шутка для меня вышла не очень приятная. Но он сам озвучил: «Если не можешь изменить ситуацию, измени свое отношение к ней».

– Ты мне, кажется, жвачку предлагала. Гони сюда, – раскрываю перед Жанной ладонь. Через пару секунд на ней оказываются две пластинки. – Где там будет проходить конкурс «Мисс и мистер «Антивалентин»?

– На втором этаже. Уже, наверное, начался.

– Чебурашкин участвует?

– Он в списках.

– Пойдем поболеем за него, что ли. Только камеру на телефоне не забудь включить. Кое-кто в нее приветы передавать будет.

Сейчас мы посмотрим, за кем будет последнее слово.

Глава 4. Теряешь хватку

Вадим

Сегодняшнее теплое весеннее утро обещало быть для меня прекрасным, так как я его благополучно проспал. А все потому, что вчера зависали допоздна с Эдиком на его хате. Мы могли бы с ним похвастаться, что проводили вечер в компании милых дам, но… Нет, в какой-то степени так оно и было. Только дамы были не с нами в комнате на диване, а в телике. Мы пили с другом пиво и смотрели сумо, причем женское. Случайно наткнулись на этот вид единоборств среди бесчисленного списка каналов. И засосало. Фоном Эдик, как обычно, жаловался мне на бывшую, которую и бывшей-то назвать можно с натяжкой. Так, года три назад лайкнули друг друга по-пьяни. Потом встречались несколько раз. Как итог, двадцатилетнему тогда Эдику та самая девушка, с которой он особо ничего не планировал, сообщила: «Ты скоро станешь папой». Другу пришлось пересмотреть дальнейшие планы на жизнь и поступить как настоящий мужик, который готов был нести ответственность за свои поступки и удовольствие. Он предложил выйти за него замуж. Но ему отказали. И вот теперь мать его двухлетней дочки выходит замуж за другого, и, как выяснилось, она снова в положении. После таких новостей Эдику был просто необходим бесплатный вечерний курс психотерапии в виде моих ушей, пива и коренастых сумоисток, которые неплохо отвлекали нас от извечных вопросов: «Кто виноват?», «Что делать?» и «Что этим девушкам вообще надо?»

Сейчас я сижу на своей кухне в гордом одиночестве. Наконец-то выспавшийся. И настроение ниче такое. Единственное, что немного раздражает, так это слепящее глаза и пробивающееся сквозь панорамное окно яркое мартовское солнце.

И так как в универ теперь можно смело приезжать только к третьей паре, я особо никуда не тороплюсь. Уплетаю на припозднившийся завтрак омлет и салат, собственноручно приготовленные. Бездумно просматриваю видосы новостной ленты в телефоне.

– Вадим! – даже через наушники слышу визгливый голос Милены. – Я к тебе обращаюсь!

Вечно появляется откуда ни возьмись.

Я думал, что дома никого нет, поэтому не стал париться над порядочностью внешнего вида, нацепив на себя только спортивки. Оказывается, есть.

Нажав на паузу, вынимаю беспроводной наушник из уха. И, не отрывая глаз от экрана телефона, произношу безэмоционально:

– Внимаю.

– Ты можешь на меня смотреть, когда я с тобой разговариваю?!

Нехотя исполняю просьбу. И не могу удержаться от комментария:

– Килогерцы уменьши. Я не воспринимаю ультразвук.

– Ты это слышал?! – игнорируя мою реплику, она продолжает возмущенно на меня смотреть. Так напряжена, что, того и гляди, линзы очков в элегантной оправе треснут.

– Что именно? – запихиваю последний кусок омлета в рот.

Поесть спокойно не дадут.

– Вера хочет сделать себе татуировку!

– И что?

На самом деле для меня это не новость. Сестра со мной всем делится. Но для Милены, которая всегда все узнает самая последняя, сделаю вид, что я тоже не в курсе.

– Как – и что?! Ей пятнадцать лет!

– И что? Ее тело – ее дело, – встаю из-за стола, собираю грязные тарелки и загружаю их в посудомоечную машину.

– Она же девочка! – За моей спиной снова переходят на писк.

– А ты хоть спросила, что она хочет себе набить и где? – разворачиваюсь к источнику шума.

– Нет!

А я знаю. Ласточку на лопатке. Как у меня. Только не такую большую, поменьше. Таким образом хочет «укрепить силу крови силой чернил». Да куда уж больше. У нас с Верой и так очень тесная родственная связь.

– Так вот спроси, прежде чем кудахтать, – обхожу Милену сбоку. – «Ко-ко-ко», – пародирую ее излишнюю, на мой взгляд, эмоциональность.

Тянусь через весь стол за телефоном. Вверху экрана замечаю уведомления о новых лайках под видео, которому чуть больше месяца. Усмехаюсь, вспоминая свои бурные эмоции. Ведь в тот вечер, стоило мне поправить приземлившуюся на голову нелепую корону мистера «Антивалентин», как тут же ко мне подошла Жанна с хитрющим огоньком в глазах. И она. Синеволосая Арина. Я сразу попал в ловушку женского обаяния, которая заключалась в ее поведении и в грации ластящейся ко мне кошечки. Из-за этой ее резкой смены гнева на милость первый раз в жизни меня подвела чуйка, и я не заметил подставы.

– Пришла тебя поздравить, – промурлыкала.

– Даже биту не захватила? – заглянул за ее спину.

– Да ладно, что уж я? Юмора не понимаю? Мы с тобой вообще как-то неправильно начали наше знакомство.

– Ты считаешь?

– Конечно, – она гипнотизировала меня улыбкой. – У тебя глаза такие красивые, а эта прическа перетягивает на себя все внимание.

В ту секунду, не знаю, как такое было возможно, но я вспомнил слова мамы. Она часто говорила мне в детстве: «Вадюша, знай, тебя можно полюбить за одни только глаза». А ведь голубой цвет глаз передался мне именно от нее. Эмоция от памятных ощущений перекрыла мою бдительность, и я позволил Арине дотронуться до волос. А дальше…

Дальше воспоминания приходится прервать, так как в меня снова прилетает претензия от Милены, продолжающей следить за моими действиями. Она не понимает, чему я ухмыляюсь, как дурак, ведь со мной пытаются вести серьезные беседы:

– Это все твое влияние! Сначала Вера, глядя на тебя, волосы выкрасила в яркий цвет, теперь это! – Намекает на тату.

– «Это» еще не случилось, – блокирую телефон. – И скажи спасибо, что она вообще у тебя спрашивает разрешения.

Хоть ты ей и не мать. И мне тоже.

– А насчет цвета волос: главное, что у человека в голове. Ты вон блондинка крашеная, и ничего, как-то живешь с этим.

Мой подкол снова проглатывается. Потому что Милена знает, стоит ей только мне ответить, я еще десяток сверху накидаю. Так что лучше сделать вид, будто не расслышала.

– Не удивлюсь, что скоро в ее кармане найду сигареты.

– Для начала перестань лазить по чужим карманам. Меньше знаешь, крепче спишь, – уже собираюсь уходить из кухни, давящей фиолетовыми стенами, как в голову залетает мысль, которой я решаю закончить с Миленой разговор: – И прекращай перекладывать погрешности в воспитании Веры на меня.

– Ты должен подавать пример. Ты старший брат! – скрещивает руки на груди, не боясь измять дорогую блузку.

– А ты кто?

Ответ Милены застревает у нее в горле. Глотает воздух, словно рыба на суше. Всегда внезапностью этого вопроса застаю ее врасплох.

– Если ты стремишься к тому, чтобы называться ее матерью, так старайся быть ей не на словах, для галочки, а на деле. Настрой с Верой коммуникацию. У нее возраст сейчас такой. Сложный. Ее изнутри распирает от всего происходящего вокруг. Среди всех живущих в этом доме, кроме Веры, именно ты женского пола. Именно ты можешь помочь ей найти ответы на какие-то девчачьи вопросы.

– Я… я, – запинается, нервно поправляя очки, – помогаю…

– Да? Хреново ты помогаешь. Тебя больше заботят ее оценки, чем то, что действительно для нее важно.

– Вера окончит школу через два года! Что может быть важнее оценок?

– А я тебе отвечу словами Веры, – стараюсь держать себя в руках, так как меня вымораживает то, что мне приходится озвучивать элементарные для возраста моей сестры вещи. – «Как подобрать удобный лифчик?», «Что делать, если я разрешила себя поцеловать мальчику, а он на следующий день прикидывается, что со мной не знаком?» И вот еще: «Кому звонить, если я испачкала на уроке алгебры юбку во время месячных и реву в школьном туалете, потому что надо мной посмеялись одноклассники? И почему первый, о ком я подумала, кто может мне помочь, это мой старший брат, а не моя названая мать?»

– Вера мне не говорила… – чуть слышно произносит Милена.

– А ты и не спрашивала. Ты тогда встретила нас расспросами: «Вадим, почему ты привез Веру раньше времени из школы? Нельзя прогуливать уроки! Что скажет ваш отец?!» Вот только Веру нужно было спрашивать не про отца, а про ее состояние.

Лицо Милены с идеальным дневным макияжем застывает в недоумении. Вот чем она меня раздражает, помимо всего прочего, так это тем, что я не могу понять, бывает ли Милена когда-нибудь настоящей. Не такой, какой ее хочет видеть мой отец. А такой, какой она хочет быть сама. Обычной. Неидеальной. Со мной. С Верой.

А то такое ощущение, будто она на протяжении уже почти десяти лет стремится получить золотую медаль за наше воспитание, при этом находясь в постоянном напряге. Эмоциональном и физическом.

– Ты не беспокойся, – пытаюсь смягчить интонации, – я-то, как старший брат, ей помогал, помогаю и буду помогать. Только я парень, и у меня немного другой взгляд на вещи. И разговор порой короткий с теми, кто Веру даже в мыслях попробует обидеть. А вот тебе я дам маленький совет: не веди себя как старая, умудренная опытом бабка, прожившая жизнь. Тебе всего сорок. Между нами не такая уж гигантская возрастная пропасть. Поэтому не забывай иногда опускать себя на землю, поближе к нам, к молодежи. Но со мной пытаться дружить не надо. Со мной уже поздно. А вот Вере будь, пожалуйста, подругой. Прекращай изображать бурную материнскую деятельность, только чтобы отец тебя похвалил, когда ты будешь отчитываться перед ним о ее успеваемости. Будь проще, и она к тебе потянется. И запомни, это самые мудрые и добрые слова, которые ты услышишь от меня в свой адрес, – разворачиваюсь спиной к Милене и следую на выход.

– Футболку надень, пожалуйста, – голос Милены слегка подрагивает, – ко мне подруга должна вот-вот прийти.

Помню-помню, как эта ее подруга увидела меня как-то по пояс голым, когда я открывал ей дверь в наш дом. Стояла, разглядывала меня с открытым ртом, как картину. Да я и есть картина в какой-то степени.

– Хорошо, – спокойно соглашаюсь, так как уже устал от словесных пикировок.

– И еще, – а вот со мной продолжают разговаривать. Но уже не возмущаясь, а вполне себе сдержанно. Я бы даже сказал, осторожно. – Возможно, мое мнение тебе, как всегда, не важно, но с этой прической тебе намного лучше. Серьезнее выглядишь.

– Спасибо. Хотя для меня твое мнение действительно не важно, – всегда говорю Милене то, что думаю. Вот бы и она почаще делала то же самое.

Сваливаю наконец из кухни. Бессознательно провожу рукой по волосам. Буквально на днях снял дреды и подстригся. После того инцидента с жвачкой в моих дредах я был готов незапланированно попрощаться с волосами, но мой мастер с золотыми ручками, Катюха, провела реставрацию. И в итоге я спокойно отходил с дредами почти месяц, хотя мое самолюбие было задето. Чтобы меня, как лоха, развели… Да еще кто? Девчонка, которая вдобавок ко всему успела потоптаться по моим кроссовкам, пока я в ахере стоял и наблюдал, как Жанна снимает нас на телефон?

«За мной последнее слово, понял?» – горячо прошептали мне тогда на ухо.

Понял. И это, и то, что: «Теряешь хватку, Вадим, теряешь хватку…»

Глава 5. Грустные воспоминания и хорошие новости

Вадим

Собираясь в универ, в гараже прогреваю тачку. Под убаюкивающее жужжание мотора рассматриваю бережно укрытую чехлом и одиноко стоящую в углу «железную птичку». Мою девочку. Мою «Хондочку».

Ничего-ничего, сейчас начнется сезон. Высохнет асфальт, и мы с ней будем мчаться, рассекая ветер, куда глаза глядят. А то уже и шлем, и защитный комбез покрылись пылью за зиму.

Да и я покрылся пылью. Заржавел. Мне хочется поскорее проснуться от анабиоза. Выйти из этой зимней спячки. Почувствовать жизнь, свободу, скорость, адреналин.

На стене рядом с мужской экипировкой, предвкушающей мотодвижуху, грустно висит женская. А грустит она потому, что ее в этом сезоне никто не наденет. Покупал защиту специально для моей бывшей девушки, Ульяны, хоть она и не разделяла мое увлечение. Пару-тройку раз выезжала летом со мной за город, и все. Да и какого-то восторга в ее глазах я не видел от такого досуга. Ульяна больше была домашней девочкой. В том смысле, что предпочитала проводить время со мной наедине. Не питала симпатии к моим друзьям. Не любила с ними тусоваться. Не могла найти общий язык даже с Эдиком. Считала его шутки не смешными, а его самого – бабником.

А я не хотел навязывать Ульяне общение с людьми, с которыми ей по каким-то личным причинам было некомфортно. Даже если это были мои друзья. Я тоже, мягко говоря, недолюбливал ее подруг: скучные, пресные и до зубного скрежета правильные девочки – дочки богатых родителей.

Эти самые подруги, в свою очередь, навешивали Ульяне на уши: «Посмотри на его внешний вид, он же еще не вышел из подросткового возраста», «Он несерьезный», «Он вульгарный» (это типа я матом ругаюсь). Посмотрите-ка, какие нежные фиалки. А вот как только видели меня без футболки, так сразу аргументы «против» волшебным образом заканчивались.

Соглашусь, трудно продолжать мыслительный процесс, когда начинается слюновыделительный.

Поэтому, как говорил мой дед: «Не пизди-ка ты, гвоздика, что ты розою была». Не нужно строить из себя скромняжку.

В подтверждение своих слов скажу следующее: как-то раз самая тихушная паинька из подруг Ульяны пыталась, сидя за столом в баре, залезть рукой ко мне в штаны, когда слегка перебрала с Б-52. Одновременно томно отвешивала комплименты, вгрызаясь в меня взглядом с поволокой: «Ты за последнее время так похужал и возмудел, – ик! – то есть похудел и возмужал». Ульяне я об этом инциденте говорить не стал, чтобы не травмировать ее психику, но именно тогда я окончательно составил мнение о ее подругах.

Однако я же не с ними встречался, а с Ульяной, поэтому и закрывал на все это глаза. Потому что… любил ее, наверное. Искал в ней забытые, недостающие мне тепло и заботу. Она же с ролью «всепонимающей и не обращающей внимание на все мои недостатки» неплохо справлялась. Но в какой-то момент скверный характер Панка, притупленный флюидами влюбленности, вырвался наружу. Я осознал, что мы слишком разные и как-то неправильно друг на друга влияем. Она меня тормозит, сдерживает, а я ее подавляю, мучаю. В отношениях всем должно быть хорошо. А со мной Ульяна стала забывать, что такое эмоциональный комфорт.

Понял, что ей нужен не такой, как я, а домашний мальчик. Чтобы он не страдал фигней, «записывая глупые видосики в своей не менее глупой компании», а вечерами валялся с Ульяной в обнимку на диване. Чтобы она не переживала за него, как за меня, живой он приедет после ночных покатушек, или уже можно обзванивать все больницы. Чтобы Ульяна не расценивала длинные гудки в телефоне или бесящее «Абонент недоступен» как знак, что с ним что-то случилось. Чтобы ей, сидя у окна, не приходилось вслушиваться в вечернюю суматоху улиц, пытаясь распознать приближающийся гул мотоцикла.

Со мной Ульяна была в вечном ожидании. Ждала шаги по комнате. Ждала, как под тяжестью моего тела прогнется кровать. Ждала, когда ее обнимут мои холодные после улицы руки. Ждала, когда я прошепчу: «Я дома».

Ждала. Ждала. Ждала.

Но меня не надо ждать. Со мной надо быть. Растворяться в эмоциях, адреналине. Я не домашний мальчик. Я люблю риск. И тут либо его со мной разделяют, либо нет.

Ульяна не хотела его испытывать, а я перестал сдерживать напряжение, копившееся внутри меня. Тогда в отношениях с ней во мне перегорела лампочка, а новую я вставлять не захотел.

В кармане куртки осторожно пытается обратить на себя внимание гитарное соло рингтона. Кайфую несколько секунд, дожидаясь плавного вступления хрипловатого вокала Курта Кобейна. Пропевая вместе с ним первые строчки, отбиваю по бедру ритм ладонью. Только потом достаю источник звука из кармана.

– Вадь! – захлебывается эмоциями Вера, как только я отвечаю на звонок.

– Что там у тебя случилось? – Чувствую, что обращение сестры наполнено скорее воодушевлением, чем тревожностью. – Ты сейчас где? – Смотрю на часы. – На репетиции?

Не устаю восхищаться ей. Отличница. Красавица. Да еще и обладательница актерского таланта. С младших классов Вера посещает школьный театральный коллектив, который за свою скольки-то-там-летнюю деятельность неоднократно получал Гран-при различных конкурсов и фестивалей.

– Да, на репетиции, – пытается отдышаться, а я слышу на заднем фоне приглушенные голоса. – Я тебе звоню вот по какому поводу. Нас сейчас перед прогоном собрал Алексей Анатольевич. Оказывается, Оксана, которая должна была играть роль Констанции, вчера сломала ногу. Вместо нее на эту роль ставят меня. Ты представляешь?! – Голос сестры звучит возбужденно, она как будто сама до конца не верит в то, что только что мне озвучила.

– Ого! – В три буквы укладываю реакцию. Хотя на языке вертятся совсем другие три буквы, более эмоционально окрашенные. Но при сестре стараюсь не материться.

Я понимаю весь испуганный восторг Веры. Если она теперь Констанция, это означает, что ей в пару достается не кто иной, как одиннадцатиклассник Максим. Он же Д'Артаньян. Вера два года безответно пускает по нему слюни. Он – первая влюбленность, которая никак не выходит из ее головы. Хотя, как по мне, Максим – самовлюбленный смазливый придурок, которому корона главных ролей резко увеличила чувство собственного величия. Он два года назад сыграл Ромео, так полшколы в него и втрескалось. В том числе и моя сестра.

– У нас ведь, помимо диалогов, еще и танец совместный, и поцелуй. Мамочки… – Вера замолкает, глубоко выдыхая. – Ты бы меня сейчас видел. Я красная как помидор. От волнения умру просто.

– Давай уж там не умирай, ни один парень того не стоит, – открываю ворота гаража.

– Это так ответственно, – Вера как будто меня не слышит из-за бури эмоций. – Выступление уже через три недели… Хорошо, что я знаю слова.

– Когда ты знаешь, что сказать – это вообще замечательно, – залезаю в тачку. Достаю из бардачка солнцезащитные очки.

– Как думаешь, я справлюсь? Все-таки одна из главных женских ролей.

– Ты всех порвешь актерской игрой. Даже не сомневайся.

– Твое мнение по отношению ко мне слишком субъективно.

– Сам Алексей Анатольевич тебя утвердил, так? Значит, он считает, что именно ты этого достойна, – глядя в зеркало заднего вида, пытаюсь одной рукой нацепить на себя очки. На улице солнце палит жестко. – Из тебя получится самая красивая Констанция. У Максика просто не будет шансов устоять.

– Хватит прикалываться. Он вообще меня не замечает.

– Схвати его за задницу.

– Что?!!

– Стоишь такая за кулисами позади него, ожидая своей сцены. И как бы невзначай хвать его. Потом можешь ему сказать, что это вышло случайно.

– Дурак ты, Вадь, – Вера выдает слегка обиженно.

– Зато он обратит на тебя внимание как на девушку. Я б точно обратил.

– Ага, и что бы ты подумал в этот момент? «Больная какая-то?»

– Я б подумал: «Хм, а почему я ее раньше не замечал?»

– Тебя наслушаешься… – резко прерывает со мной разговор, что-то кому-то выкрикивая. Затем продолжает: – Все, я побежала, перерыв закончился.

– Беги, актриса, – отключаю звонок.

Выезжаю задним ходом из гаража, наблюдая, как автоматически закрываются ворота. Как только выворачиваю на дорогу, солнце начинает лупить в лобовое, но меня спасают «авиаторы».

По пути в универ обдумываю сказанное мне Верой. Она молодец. Я ей горжусь. Но, если быть честным, никак не могу привыкнуть к тому, что она уже не маленькая девочка. К тому, что она уже не всегда ко мне прислушивается. К тому, что ей уже может кто-то нравиться из мальчиков. Что для кого-то из них она каждое утро стала прихорашиваться: то юбку наденет покороче, то губы накрасит поярче. Украдкой от Милены, конечно.

А я вообще пока не представляю какого-то парня рядом с сестрой. Все они ушлепки, недостойные рядом с ней проходить и даже дышать. Недостойные пользоваться ее наивностью, скромностью и добротой. Не только к людям, но и к животным. Причем о том, что Вера – волонтер Фонда помощи бездомным животным, она не кричит на каждом углу. В ее классе об этом знает только самая близкая подруга. Сестра даже меня подсадила на благотворительность. Куда, думаете, идут деньги, задоначенные с наших пранков? Не нам в карман, а на корм и лечение бездомных песиков и кошечек.

Вон одну кошку вылечили и пристроили. Сестра недавно принесла ее в наш дом и слезно умоляла оставить ее у нас. А я, отец и Милена не смогли отказать Вере в ее благородных порывах не бросать на произвол судьбы милое беременное создание. В итоге кошка, которую мы назвали Сосиской, признала хозяина почему-то именно во мне. Не отходит от меня ни на шаг, когда я дома.

«Вот за что ты меня любишь, животное? – часто спрашиваю у нее, почесывая пушистый подбородок. – Это Вера спасла тебя от возможности оказаться на улице. Не я. Я вообще ничего для тебя не делаю, разве что кормлю иногда. И делю с тобой постель. Но ты меня и не спрашиваешь, просто приходишь и ложишься у меня в ногах».

Вот за это я Сосиску и уважаю. Ведет себя как настоящая женщина. Так с нами, парнями, и надо поступать. Не надо спрашивать у нас разрешения. Пришла, легла рядом, обняла и давай усыплять вибрациями шепота. Чтоб отключились мозги и включилось кое-что другое.

На дисплее телефона высвечивается сообщение от Эдика. Читаю, спустив очки на нос:

Эдик

Отгадай, кого занесло в наш корпус? Саму Арину Цейц. Вот составил ей компанию в столовой, угостил кофе с пироженкой. А то у нее еще две пары. Да и грустная какая-то сидит. Даже не отвечает на мои подколы.

Строчу ему в ответ:

Вадим

Узнай между делом, какие у нее пары и в какой аудитории.

Эдик

Принято-понято.

Да что ж за день такой сегодня. Одна новость лучше другой.

Раздавая звук в колонки, встроенные в дверцы и в переднюю панель машины, включаю с телефона ту саму песню, которая поставлена у меня на рингтон. И, улыбаясь слепящему солнцу, предвкушаю неожиданную встречу.

Глава 6. Приглашение

Арина

Перед парами, пытаясь окончательно проснуться, сонно плетусь по высохшим тропинкам парка за выгуливающим меня Байком. Байк – мой пес. И по утрам именно он меня выгуливает, а не я его.

Если вы в ранние часы увидите бодро вышагивающую, несмотря на возраст, рыжую дворнягу среднего размера, виляющую хвостом, и нечто, отдаленно напоминающее девушку, на ходу клюющую носом, то это, скорее всего, Байк и я.

Сейчас надо погулять с ним подольше, так как из универа вернусь только во второй половине дня. Еще и переться в самый дальний корпус в городе. Пары у нас там проходят редко, и вот сегодня тот самый случай.

Провожая взглядом пробегающих мимо бодреньких бегунов, в очередной раз прихожу к мысли: если бег – не совсем мое средство поутру поднять зад с кровати, то выгул собаки – верный способ. Так как для себя ты найдешь десяток отмазок: не та погода, не тот день недели, ретроградный Меркурий, банальная лень. А вот пританцовывающий от нужды домашний питомец, бегающий с высунутым языком из твоей спальни в прихожую и обратно, не даст тебе расслабиться.

Я люблю Байка. Он борец с моим плохим настроением и депрессивными мыслями. После того как я рассталась с Ковердяевым, мне было невыносимо тоскливо возвращаться в пустую квартиру, подаренную нам моим отцом. Было дико засыпать и просыпаться в одиночестве, на кухне варить кофе только на одну кружку. Не видеть в ванной на полочке второй зубной щетки, а в шкафчике – лосьона после бритья. Я так обожала его запах. В прихожей не наблюдать мужской обуви, а на вешалке – мужской одежды.

Сложно привыкать к новым условиям жизни, когда порушены твои привычные.

Но выбора у меня не было, приходилось подстраиваться. Как-то мне попалась в соцсети группа Фонда помощи бездомным животным. Была бы моя воля, я бы всех кошечек и собачек забрала к себе. Несмотря на сложную судьбу каждого питомца, в их глазах, обращенных к нам, всегда столько тепла и надежды. А ведь именно мы их до таких ситуаций и доводим. Но животные – не игрушки, которые можно сдать, продать, подарить, когда наигрался. Выкинуть, когда в них больше нет нужды. Мы в ответе за тех, кого приручили.

Сначала я помогала фонду материально. А потом увидела его. Рыжее чудовище с самой очаровательной улыбкой на свете. У пса заканчивалась передержка, и его нужно было срочно куда-то пристроить. Так у меня появился Байк. Мы постепенно возвращали друг друга к жизни. Внутренне. Внешне мы тоже изменились. Байк заметно прибавил в весе, улучшилось состояние его шерсти. А я сменила прическу и цвет волос. Давно хотела синий. Но Ковердяев не воспринимал с энтузиазмом мое стремление быть ярче, в этом плане он был консерватором. Зачем что-то менять, когда его во мне и так все устраивало?

Да. Так устраивало, что иногда приходилось менять меня на разных девушек с совершенно разной внешностью.

Вот зачем я про него вспомнила? Сонное состояние как рукой сняло.

Байк останавливается около упавшего дерева по своим собачьим делам, а я достаю телефон из поясной сумки, чтобы посмотреть время.

Ковердяев

Привет. Как ты?

В моих глазах начинает троиться от неожиданности входящего сообщения. А если быть точнее, от абонента, приславшего его. Моргаю, надеясь, что показалось. Нет, все на месте. Смахиваю сообщение, не прочитав.

В голове пролетает злобная мысль: «Что ему от меня надо?»

Не видно, не слышно было полгода. А тут… Я, конечно, сама молодец. Надо было его давно удалить из друзей или кинуть в черный список, чтоб не мелькал в ленте. Но и он по отношению ко мне таких шагов не предпринимал почему-то. Видимо, чтобы была возможность поступить так, как сейчас. Но вот вопрос: «Зачем ему это? Чтобы что?»

Байк дергает меня за поводок, возобновляя движение, а у меня телефон, сжатый в руке, жжет пальцы.

Ну вот за что он так со мной? Потоптался уже на моих чувствах, на моих воспоминаниях, на ложном ощущении, что я – его единственная. Я верила ему. Но доверие склеить так сложно… И вот сейчас своим «как ты?» посыпает солью рану, которая только-только стала заживать.

Байк, словно чувствуя наполняющую меня растерянность, начинает тереться лохматым боком о мою ногу, размахивая хвостом, будто пропеллером.

– Байк, – чешу его за ухом, – остановись, ты сейчас взлетишь. А я не хочу, чтобы ты улетал. Я без твоей поддержки не справлюсь.

Пишут тут всякие.

У меня даже слов нет, как описать эту ситуацию. Нет вариантов, как поступить. Оставить без ответа? А не будет ли это признанием, что мне еще больно, еще цепляет?

Жанна то ли в шутку, то ли всерьез неоднократно советовала на кого-нибудь переключиться. Так новые эмоции, неважно какими они будут, перекроют старые негативные.

Легко сказать: «Переключиться». На кого? Можно подумать, нормальный парень сам со мной столкнется лоб в лоб.

* * *

После первых пар на большой перемене в университетской столовой ко мне неожиданно подсаживается оператор «с кривыми руками» – Эдик. Молча, но не без подозрения реагирую на его появление. Обвожу глазами пространство в поисках очередной подставы. Его партнера по хахашенькам – Чебурашкина – не наблюдаю. Нигде не мельтешит яркое синее пятно его торчащих волос. Может, спрятался где-то в засаде.

Хотя у меня сейчас такое днищенское настроение, что пусть хоть полнометражный фильм снимают с моим участием… Мне все равно.

Эдик, кажется, начинает со мной заигрывать. Разводит на вялый разговор. Даже угощает кофе с пирожным. Удостоверившись, что в бодрящем ароматном напитке ничего подозрительного не плавает, а кусок медовика имеет вполне себе стандартную форму, напоминающую треугольник, а не какой-нибудь человеческий орган, не без удовольствия приступаю к приему пищи. Одновременно с этим приходится делать вид, что с интересом слушаю болтовню Эдика. А сама в голове гоняю мысли: «Ответить на сообщение Ковердяева? А что? Все, что я о нем думаю? Так я о нем старалась не думать и не вспоминать…»

После лекций по социологии выхожу из аудитории. Пропуская вперед одногруппников, топчусь на месте. Роюсь в рюкзаке в поисках бальзама для губ. Как только пропажа находится, не поднимая головы, застегиваю рюкзак и делаю шаг вперед, внезапно врезаясь в кого-то в кипенно-белых кроссовках.

– Господи! – вылетает машинально.

Бальзам для губ выпадает из рук, укатываясь в сторону.

– Нет, это всего лишь я, – обладатель кроссовок отзывается с усмешкой.

Пронзив хитрецой голубых глаз, наклоняется за «беглецом». А мне открывается обзор на чрезвычайно привлекательную, облаченную в черную джинсу мужскую gluteus maximus, что в переводе с латинского означает: «большая ягодичная мышца».

– Держи, – выпрямляется.

– Тебя без «сибирской тайги», – выхватывая бальзам из его пальцев, кручу им над своей головой, – и не узнать.

– Помнится, кто-то очень старался меня от нее избавить.

Рассматриваю Чехомова. На этот раз его прическу: открытый лоб, коротко стриженные виски, едва заметную небрежность темных волос. Весь такой примодненный, куда деваться.

– Чтобы у тебя так стояло, ты каким-то средством пользуешься?

Он прекрасно понимает, что я имею в виду его прическу, а точнее, приподнятую от корней и зачесанную назад челку. Но появляющаяся на его губах надменная улыбка предвещает ответ с оттенком пошлости:

– Чтобы у меня стояло, я никаким средством не пользуюсь.

Закатываю глаза и обхожу Чебурашкина сбоку, забрасывая лямку рюкзака себе на плечо.

– А-ри-на, – неожиданно по слогам звучит мое имя за спиной, – Цейц, – и моя фамилия с раздражающим растягиванием звука «ц» на конце. – Что вы забыли в нашем храме кафедры «Экономики автомобильного транспорта»? Насколько я осведомлен, у вас немного другая специальность.

– А вы приложили усилия, чтобы осведомиться? – Мне даже оборачиваться не надо, так как кое-кто равняется со мной, благоухая ароматом парфюма по правую руку от меня. – Похвально.

– Узнать твою специальность было не так-то сложно, – разворачиваясь спиной, шагает задом наперед, – все-таки с Жанной учишься в одной группе.

– А мою фамилию?

– Как-никак ты у Жанны в друзьях. Правда, пришлось гадать между трех Арин. Не думал, что это имя так распространено. Но все-таки я остановил выбор на той, чья фамилия Цейц. Кстати, у тебя там старая аватарка? Цвет волос другой. Ты, оказывается, брюнетка.

– Ты, оказывается, тоже… брюнет. И вообще, зачем ты проводил такой тщательный анализ моей личной странички? Нечем было больше заняться?

– А может, я хотел устроить на твой аккаунт массовую атаку?

– Каким образом?

Тормозим около окна, из которого солнечные лучи, как прожектора, направляют на нас теплый свет. Из-за этого в глазах Чехомова появляется еще больше искорок.

– Под тем видео, где ты занимаешься вандализмом моих дредов, в комментариях было очень много вопросов про тебя. «Кто такая?», «Как зовут?» Честно, еле сдержал себя, чтобы не слить твои данные всем на обозрение.

– Ждешь от меня благодарности за твою сдержанность?

Многозначительно молчит, но его эмоции говорят сами за себя.

– Не дождешься, – снова обхожу его сбоку, надеясь, что он за мной не последует.

– Я с тобой еще не закончил. – А кое-кто не сдается.

– Сегодня всем от меня что-то надо, – бубню себе под нос. – Вот у тебя что за причина?

– Мне просто скучно.

– Вон те девушки на диване, которые в тебе уже протерли дыру, тоже скучают. Может, пора отправиться к ним? Избавите друг друга от этого пассивно-психического состояния.

– Я и эти девушки знакомы. Как-то с ними избавлял себя от пассивно-психического состояния. Мне не понравилось.

Сворачиваем в лестничный проем. Останавливаемся.

– Что, сразу с двумя?

Опять многозначительное молчание, и эти раздражающие эмоции.

– Чехомов, – оборачиваемся на голос откуда-то сверху. – Я скоро забуду, как ты выглядишь, – на лестнице стоит преподавательница лет сорока пяти в брючном костюме темно-вишневого цвета. Этот цвет отлично сочетается с тоном ее помады на увеличенных уколами губах.

– Алена Юрьевна, – Чебурашкин снова обнажает в улыбке идеально ровные зубы, – такого, как я, вы не забудете.

– Это точно. Почему сегодня не явился на лекции? Что у тебя на этот раз? – приподнимая ярко очерченную бровь, спускается по ступенькам. – Бабушку долго через дорогу переводил?

– Нет. Проспал. Всему виной вот эта красотка, – Чехомов нагло обнимает меня за талию. – Вы ж, как никто, понимаете – молодость, гормоны.

Скидываю его руку, а он лишь ухмыляется:

– Только вы, Алена Юрьевна, не ревнуйте. У нас с ней ничего серьезного. Так, друг друга от скуки спасаем.

– Позволь в таком случае и мне тебе подкинуть безудержного веселья. Спросишь у старосты темы к семинару и все лекции к следующему занятию мне предоставишь. Ну как, повеселее стало?

– Обожаю женщин с чувством юмора.

– А я вполне серьезно, Чехомов, – произносит со сталью в голосе. – Это девушки ведутся на твои глаза, а на экзамене по моему предмету их магия не поможет. Я понятно изъясняюсь?

– Весьма.

– Так что хотелось бы на следующем занятии тебя увидеть. И услышать.

– Какая женщина! – Чехомов провожает Алену Юрьевну взглядом, когда та проходит мимо.

А я, воспользовавшись тем, что он отвлекся, спускаюсь по лестнице.

– Кстати, а где Жанна? – Он от меня не отстает. – Куда пропала? Вчера на встречу с нами не пришла. Лепила какие-то отговорки.

– Она плохо себя чувствует.

– Воспаление хитрости?

– Если только от тебя передалось.

– Нет, мы с Жанной не настолько близки, чтобы друг другу что-то передавать.

Выходим на третий этаж. Приковываем к себе взгляды студентов.

Вот что он за мной плетется?

– Надеюсь, у нее ничего серьезного?

– Недомогание. Периодическое. Бывает.

– А, я понял, у нее начались ваши женские штучки.

– Какой догадливый.

– Я их называю «неделя минета».

– Фу, какой ты отвратительный, – а ведь я понимаю, о чем он.

– Это правда жизни, че.

– У тебя ко мне все? – Торможу возле своей аудитории. – Ты же куда-то шел?

– Сделаю тебе одно предложение и уйду.

– У тебя десять секунд. И тогда ухожу я.

– Приглашаю тебя поучаствовать со мной в гонке.

Глава 7. Ответ. Знакомство. Шлем

Арина

Поучаствовать с ним?

– А, понятно. Очередной прикол? – Недоверчиво вглядываюсь в лазурные глаза. – Это поэтому меня Эдик обрабатывал в столовой? У тебя с ним какое-то личное состязание?

– Какое еще состязание? – На лице Чехомова на секунду проскальзывает искреннее удивление. Если он вообще способен на искренность. – Чего он тебе заливал?

– Пытался меня развеселить. Осыпал комплиментами. И, по-моему, звал меня вечером для поднятия настроения на какую-то гонку. Я не особо его слушала, если честно.

Замешательство и направленный в мою сторону взгляд чуть потемневших глаз из-под насупленных бровей.

– Привет, Панк, – здороваются с ним мои одногруппницы, сворачивая мимо нас в постепенно заполняемую студентами аудиторию.

– Здоро́во, – на них даже не обращается внимание. – А ты, значит, грустишь? – А это уже адресуется мне.

– Не твое дело, – тут же вспоминаю про виновника моей грусти. Чтоб ему икалось.

– Ладно, – беззаботно отзывается Чехомов, убирая руки в карманы. – Что ты Эдику ответила?

– Сказала, что подумаю.

– Когда девушка так отвечает, это в большей степени означает «нет», иначе бы она сразу согласилась.

– А тебя мой ответ Эдику обрадовал или расстроил?

– Мне все равно.

– То есть ты совсем не азартный человек?

– С чего такие выводы?

– Ты же сам только что пригласил меня, как я понимаю, на ту же самую гонку. Разве не в твоих интересах, чтобы я пошла именно с тобой?

– А это не мой интерес, а Жанны.

Теперь на моем лице проскальзывает удивление. И не секундное. Мимикой показываю, что мне требуются разъяснения.

– Я не выполнил ее задание, когда подсел к тебе тогда в клубе. Я проиграл. Поэтому теперь всего лишь исполняю ее желание. А именно, приглашаю тебя поучаствовать со мной в гонке.

– То есть это даже не прикол и не искренний порыв провести со мной сегодняшний вечер?

– Нет, поверь, у меня есть с кем его провести.

Кто б сомневался.

– То есть я могу отказаться?

– Конечно. Моя задача была лишь пригласить, но выбор за тобой. – Вот тут я вижу, что Чехомов действительно начинает скучать. Разглядывает свои кроссовки, словно произведение искусства. Как будто поставил галочку, пригласив меня. Потерял интерес. И просто ждет моего отказа.

Но мне же надо его немножко помучить.

– Ты мальчик терпеливый?

Отрывается от лицезрения обуви, не понимая, к чему я веду.

– Могу предположить, что да, – отвечаю за него. – Значит, подождешь моего ответа. Узнаешь его после лекции, – скрываюсь от его взгляда, стреляющего в упор, за дверями аудитории.

* * *

Пока слушаю заунывные речи преподавателя по зарубежной литературе, обдумываю события первой половины дня.

Кое-кому я так и не ответила на сообщение с утра. А вот кое-кому мне вдруг очень захотелось написать прямо сейчас. Под партой, положив телефон на колени, украдкой строчу Жанне:

Арина

Не знаю, чего ты там мутишь за моей спиной, но ответь: что там за гонки и в чем подвох пойти на них с Панкушкой-Вадюшкой?

Жанна

С Панкушкой-Вадюшкой?.

Так он все-таки тебя пригласил? Молодец.

Я нетерпиливо печатаю:

Арина

Ближе к сути моего вопроса.

Тут Жанна выдает «лестницу» из предложений:

Жанна

Что за гонки не скажу.

Узнаешь все сама.

А подвоха никакого нет.

Просто приятно проведешь время.

Я б сама с удовольствием приняла участие.

Но я в данный момент лежу в позе эмбриона.

Закинулась таблетками и не хочу, чтоб меня кто-нибудь трогал.

На что я ей задаю вопрос:

Арина

И ты предлагаешь, чтобы вечером потрогали меня, я так понимаю?

Жанна

Смени обстановку, старушка. А разрешать или запрещать касаться своего тела, решать тебе.

Какие все сегодня щедрые. Выбор мне предоставляют.

Кому-то касаться моего тела пока не время. Не готова я к этому. А вот прислушаться к совету Жанны, переключиться и попытаться получить новые эмоции, думаю, стоит.

А побесить кого-нибудь можно засчитать за получение новых эмоций?

После лекции, специально задержавшись в аудитории, одна из последних выхожу в коридор.

Думала, что он забил. Нет, стоит, подпирая стенку. Но не один. В обществе какой-то пергидрольной блондинки.

– Ты сильно расстроишься, если я соглашусь пойти? – нагло врываюсь в их милое воркование.

– Пойти с кем? С Эдиком? – ухмыляется.

– С тобой.

Улыбка тут же сходит с его лица.

– Заедешь за мной вечером. Адрес спросишь у Жанны. Всего хорошего, – хлопаю по плечу.

Уф-ф. А плечо-то как из гранита. Качается, что ли?

Отдаляясь от Чехомова и его блондинистой мадемуазель, не оборачиваюсь, так как знаю, что на этот раз за мной никто не последует.

* * *

Чебурашкин

Выходи

В сообщении без лишних предисловий обозначает мне мои действия абонент, которого я вбиваю в телефон как «Чебурашкин».

Не Панком же мне его величать. Не дорос еще в моих глазах.

Дав наставления Байку, чтобы хорошо себя вел и не скучал, выхожу из квартиры.

Легкое волнение внутри меня из-за неизвестности сегодняшнего вечера куда лучше, чем ставшие привычными пустота и уныние из-за затянувшего однообразия, в которое я сама себя загнала за последние полгода.

Узнаю припаркованную у подъезда машину Чехомова, из салона которой снова долбят басы. Замечаю девочку-подростка с розовыми волосами, выглядывающими из-под легкой вязаной шапки, на переднем пассажирском. Так как это место уже занято, у меня отпадает необходимость рассматривать вблизи недовольное лицо Чехомова, сидящего за рулем. Я и через зеркало заднего вида смогу это сделать, если понадобится.

Чудненько.

– Привет, я Вера, – между сидений протягивают мне миниатюрную руку с розовым маникюром, как только я устраиваюсь на своем месте. Отмечаю про себя просторность салона.

Мужского приветствия мне слышать не приходится. Зато в-трубочку-уши-сворачивающую музыку выключили. Только за это низкий поклон не проронившему ни звука водителю, как будто набравшему воды в рот или наевшемуся кое-чего.

– Арина, – здороваюсь в ответ с улыбающейся мне Верой.

Улыбка у нее красивая, искренняя. И кого-то мне напоминает. Как и ее лицо. Сколько ей лет? Четырнадцать-пятнадцать? Вера очень миленькая. Но, как по мне, немного переборщила с тональником, на бледном фоне которого выделяются темно-карие глаза, угольные брови и коричневая помада на губах.

Зачем весь этот боевой раскрас в столь юном возрасте?

– Клевый цвет волос, – она продолжает со мной разговаривать, как с давней подружкой, – в следующий раз в такой же покрашусь.

– Только предупреждаю, когда синий смывается, волосы приобретают зеленоватый оттенок.

– Знаю, Вадя тоже как-то ходил как водяной.

– Синички, – подает голос тот, кого только что назвали Вадей. Хотя ему больше пошло бы Гадя. Потому что именно как Гадя он себя и ведет, – может, в тишине поедем? Вот не улыбается мне ваше бабское щебетание слушать всю дорогу.

– Не ругайся, – Вера ласково гладит его по плечу. Разворачивается к лобовому. – Мы уже замолкаем.

А мне вот молчать совсем не хочется.

– Чехомов, – водитель дергается от внезапности произношения мною его фамилии, – скажи, ты когда волосы красил в синий цвет, тоже в фольгу сидел завернутый? Я бы на это посмотрела. Ладно, девушек в салоне в таком виде застать, но вот парней…

Вместо ответа в салоне включают музыку. Негромко. Очередной намек заткнуться прозрачен как слеза.

Довольная, откидываюсь на спинку, устраиваясь поудобнее. Рукой касаюсь чего-то прохладного и круглого.

Я как бы догадываюсь что это, но на всякий случай уточняю:

– Это что? – приподнимаю моего неожиданного «соседа», чтоб Чехомову было его видно в зеркале заднего вида.

– Шлем, – безэмоционально.

– Чей?

– Моей бывшей. Но сегодня он твой.

– Зачем?

– Для гонки. По правилам заезда в целях безопасности ты должна быть в шлеме.

Это что за заезд такой намечается, мне кто-нибудь ответит?

Волнение внутри меня усиливается.

Глава 8. Ваша карета подана

Вадим

Как про шлем услышала, сразу будто проглотила язык. Поджала губы. Отвернулась. Думает о чем-то. Молча. Вот и славно. Мне уже хочется поскорее приехать на место, отстреляться, порадовать сестру, после всех развезти по домам и завалиться к Эдику. Заодно спросить у него без посторонних глаз, чего это он к Арине подбивал клинья? Понравилась, что ли? Не, симпатичная, спорить не буду. Попка зачетная. Да и вообще… Губы пухлые. Нос аккуратный. Цвет глаз приятный. Теплый. Медово-ореховый. Грудь… Где-то там она должна быть. Я заметил ее очертания под худи. Могу предположить навскидку, что размер небольшой. Такой, знаете, который помещается в мужские ладони.

В мои бы точно поместилась.

Так, сруливать надо с этой темы. Не я, а друг в эту речку свои удочки закидывает. Ему можно. Он в активном поиске. А я в активном похуе.

У меня на эту весну и лето немного другие планы. Не романтические. Немного другими планы были и на этот вечер.

Со мной, как и в прошлом году, в гонках должна была участвовать Вера. И как только сестра узнала, что мне пришлось променять ее на другую девушку, дома вместе с мешающейся под ногами кошкой Сосиской не давала проходу.

«Симпатичная?», «Когда ты успел с ней познакомиться?», «А вы уже целовались? Признавайся», – сыпались в мою сторону вопросы. И аргументы, что я не по собственной воле впрягаюсь во все это, не работали.

«Да ладно, нравится она тебе, так и скажи», «Мне-то можешь признаться», «Я же вижу, как глаза горят», – не унималась сестра, следуя хвостиком до самой моей комнаты, занимающей половину мансардного этажа.

– Это мужская граница. Маленьким девочкам вход воспрещен, – пропустив кошку, захлопнул перед Верой дверь.

– А ты хоть помнишь, когда последний раз сюда заходили взрослые девочки? – глухо донеслось от мелкой занозы, прежде чем я услышал, как она стала спускаться по лестнице.

– И вот пусть скажет мне за это спасибо, – погладил заметно округлившийся, вибрирующий мурчанием бок Сосиски. – Кто-то из нас двоих должен подавать Вере пример, раз ты не подаешь, гулена.

На что кошка лишь довольно прищурила глаза, прижав к голове маленькие ушки.

Нет, я, конечно, тоже «погуливаю». На сексе я крест не поставил. Но, чтобы не рушить в глазах сестры образ хорошего мальчика и избежать лишних вопросов от отца и Милены, встречи с девушками у меня после расставания с Ульяной происходят исключительно на их территории либо в квартире Эдика, когда тот на работе. А домой я планирую привести лишь ту, с которой буду строить серьезные отношения. Когда-нибудь.

И вот прямо сейчас со мной в машине, не считая сестры, едет та, с которой еще даже дружеские отношения не нарисовались.

А это все Жанна, которая скинула мне вчера телефон синеволосой подруги:

Жанна

Я придумала тебе наказание. В завтрашней гонке ты участвуешь с Ариной. Вот ее телефон. Звонишь. Приглашаешь. И, пожалуйста, будь с ней душкой, а не душным.

Я оттягивал момент приглашения до последнего. Вообще не до нее было. Не хотел ей ни писать, ни звонить. Но обеденные новости Эдика о том, что птичка сама прилетела в наш корпус, заставили меня, окрыленного подвернувшейся удачей, сильнее давить по газам. Мчаться в универ и добиваться ее отказа. Потому что именно на отказ я и рассчитывал.

Только расчет у меня получился неправильный.

Как итог: одна сидит по левую руку от меня, уткнувшись с наушниками в телефон. Страницу своего краша Максимки, наверное, вдоль и поперек штудирует. Музыку его слушает. Какую-нибудь слезодавильную и трусовыжимающую попсу.

Другая – позади меня. Шлем обняла, как родного. Могу представить, о чем она думает. Но держится стойко. Не выпрыгивает из машины на полном ходу. Не задает лишних вопросов.

Вот блин, как накаркал. Задает.

– Я дико извиняюсь, – любопытная голова появляется между сидений. – А что у тебя в машине поздним вечером делает несовершеннолетняя девушка? – кивает в сторону Веры.

– Она моя сестра. Есть еще вопросы? – пресекаю дальнейшие расспросы.

– А-а-а, – тянет. Затем выдает короткое: – Нет. – Но буквально через пару секунд не выдерживает: – Вот этот ангел – твоя сестра?

– А я, по-твоему, кто? – На секунду отвлекаюсь от дороги, встречаясь с ней взглядом.

– Надеюсь, тот, кому можно доверять. Иначе другого объяснения, что я делаю в твоей машине, не знаю.

– Чтобы успокоить твою надежду, скажу вот что: ты можешь иногда не верить моим губам, но вот мои глаза никогда не врут.

– По глазам Вади всегда можно понять его состояние и настроение, – просыпается от пубертатных воздыханий Вера, – когда он рад, когда ему хорошо, они у него голубые-голубые; когда безразличен или огорчен – сероватые как пасмурное небо; а вот когда злится – «уходят» в зелень.

– А по глазам твоего брата можно понять, способен ли он непреднамеренно покалечить человека?

– Это как?

– Мне как бы предстоит с ним гонять на мотоцикле, – стучит кулаком по шлему в доказательство своих слов.

Опережаю Веру с ответом:

– А кто тебе сказал, что гонка будет на мотоциклах?

– Тогда я ничего не понимаю. – Арина хмурит брови и одновременно с этим соблазнительно кусает губы.

– Гонка будет на…

– Молчи, – мягко прошу сестру не рушить интригу. – Мы уже почти приехали.

Подъезжаем к стоянке молодежного центра. Сам центр уже закрыт, но нам и не он нужен, а спортивная площадка за ним. Выходим из машины. Вера чуть ли не в ладоши хлопает, предвкушая соревнования. Убегает к скучающему и заждавшемуся нас Эдику, припарковавшемуся через три машины.

А я, открывая багажник, достаю шлем, бережно упакованный в чехол.

«Миссис Мардж Симпсон», не вдупляя, че происходит, наблюдает за моими действиями.

– Значит, гоняешь на мотоцикле, – делает вполне логичный вывод.

– Нет, в шлеме я играю в шахматы.

– Что еще ты делаешь в шлеме? – язвит в ответ.

– Сексом занимаюсь. Чтоб головой не удариться в порыве страсти.

– Какой у тебя фетиш, однако. Наверное, и носочки не снимаешь, чтобы ножки не замерзали.

– А то. Две пары. Чтоб наверняка.

– А ты в этом деле все на себя в двойном экземпляре надеваешь? – переходит на провокацию.

– Конечно, – подыгрываю. – Я – за генитальное здоровье. А ты? – наклоняюсь к ее лицу.

Стойко выдерживает мой буравящий взгляд. Даже не моргает. Странно. Не многим удается и пары секунд выстоять. Говорят, мои глаза как черно-белая вращающаяся гипнотическая спираль. Либо затягивает, либо заставляет отвернуться.

– Ну вы идете? – Вера вклинивается между нами, сжимая пальцами роликовый шлем с забавными монстриками. Эдик обещал ей такой подогнать и слово сдержал. Молодец. – Надо успеть сделать взнос и выбрать транспорт. А то достанется, как в прошлом году, развалюха с неповорачивающимися колесами.

– Мне никто так и не намекнет, что за транспорт нас ждет? – Цейц держит в руках шлем, как драгоценную вазу.

Да не помнется он от нежных объятий. Но такое бережное отношение к экипировке я оценил.

– Что ж не намекнуть хорошему человеку, – закрываю машину с брелка сигнализации. – За тысячу рублей.

– Панк, меркантильная ты душонка. – Эдик, подойдя к нам, заигрывающе подмигивает Арине, а мне протягивает руку, на которой через ремешок болтается строительная каска.

Согласно требованиям безопасности и ради зрелищности, защита на голове должна быть. А какая – полет фантазии и возможностей.

– Я ж не для себя, а для благого дела стараюсь, – пропускаю подкол друга мимо ушей. – Собираю деньги всеми доступными способами.

В этот вечер слишком много загадок для одной синеволосой особы.

Что ж она так сексуально кусает губы. Нервничает, когда находится в неведении?

– Эта гонка – благотворительная, – Вера приоткрывает завесу тайны. – Проводится Фондом помощи бездомным животным. Участники заездов делают взносы, а зрители могут пожертвовать столько, сколько посчитают нужным. Все деньги пойдут на стерилизацию кошек. Мы потом в нашей группе отчитаемся за полученные и потраченные средства.

– Так ты – волонтер фонда? А я думаю, почему мне лицо твое знакомо…

Не цепляюсь за озвученную Ариной догадку. Оставляю ее и сестру позади, а сам шагаю с Эдиком по направлению к спортивной площадке.

Мы замечаем, что предполагаемую трассу для сегодняшних соревнований обозначили дорожными конусами и автомобильными покрышками. Уличные фонари вместе с дополнительным освещением дают на нее хороший обзор. Народ, загнанный сюда кличем социальных сетей и сарафанным радио, топчется под негромкую музыку, доносящуюся из портативных колонок.

– После гонки все в силе? Забуримся к тебе? – обращаюсь к Эдику.

– Как тут все закончится, я отъеду на полчасика. У меня неожиданно нарисовался интим.

– С кем?

Случайно, не с…

– Сейчас увидишь. Вон расхаживает с клетчатым флагом. Она нам будет давать старт гонки. Длинноногая, – вздыхает воодушевленно. – Не думал, что бывают волонтеры с такими ногами.

– Ну даешь. Ей хоть восемнадцать есть?

– Я тебе больше скажу: она старше меня.

– Как ты ее подцепил?

– Я тут вообще ни при чем. Это меня подцепили.

– Ага, ее доброе, взрослое и заботливое сердце, наверное, перепутало тебя с потерявшей хозяина собакой.

– С кобелем, – хмыкает. – А если серьезно, то, когда она при разговоре узнала, что я – тату-мастер, прямым текстом предложила проверить устойчивость кушетки в моем кабинете. Заодно попросила проконсультировать по поводу тату. Обещала показать то место, где планирует ее набить.

– Ты думаешь, на основное дело, разговоры после и консультации с показами труднодоступных мест вам хватит полчаса?

Эдик с загадочной улыбкой на губах почесывает затылок.

– Ладно, как освободишься, наберешь. – Подходим к импровизированному столу регистрации. – Мне все равно девушек с цветными волосами потом развозить по домам, – вытаскиваю из кармана бомбера купюру крупного номинала и красного оттенка. Передаю худощавому парню в бейсболке: – Сдачи не надо.

Получаю взамен жетон с номером «21». Знаковая для меня цифра, приносящая удачу.

Эдик тоже получает жетон за взнос. Разглядывая догоняющих нас Веру и Арину, высказывает мысль:

– Ты реально отвезешь ее домой, и все? Никакого продолжения? – перехватывает мой вопросительный взгляд: – Панк, ты, походу, нюх на красивых девчонок потерял.

Ниче я не потерял. Ни нюх, ни зрение. Я ж не слепой.

– Арина сама сядет к тебе в машину… – поясняет вполголоса. – Если бы не моя длинноногая нимфа, я бы сам с ней… – не договаривает, начиная ржать.

– Затухни, – толкаю друга локтем в бок, так как к нам приближаются наши напарницы по гонкам. – Подержи, – передаю Цейц свой шлем. – И стой тут.

Через пару минут возвращаюсь, управляя, на первый взгляд, вполне себе крепким, а не разваливающимся на ходу средством передвижения:

– Ваша карета подана.

– Тележка из супермаркета? – В ошалевших карих глазах читается неподдельное удивление. – Ты серьезно?

Глава 9. Гонка и просьба сестры

Вадим

– Нет, шучу. Сейчас сгоняю за массажным креслом, – шатаю тележку из стороны в сторону, проверяя на устойчивость. – Залезай.

– Я, по-твоему, кто? Мешок с картошкой? – Арина аккуратно укладывает шлемы на рядом стоящую скамейку.

Оставляю в покое транспорт. Подхватываю на руки в миг остолбеневшую от моих наглых объятий Цейц, приподнимая над землей.

– Судя по весу, примерно так оно и есть, – констатирую результат внезапного взвешивания. – Может, чуть больше.

– Отпусти, – цедит сквозь зубы, но руку инстинктивно закидывает мне за шею.

Я отпускаю, точнее опускаю. Бережно. Прямо в тележку.

– Усаживайтесь поудобнее. Чувствуйте себя как дома. Можете снять лифчик.

– Какие познания о женском комфорте.

– А правда, что, – снова наклоняюсь к ее лицу, – когда девушка снимает туфли на высоком каблуке после тяжелого трудового дня, этот балдеж можно сравнить с оргазмом?

Мне показалось или Арина немного растерялась? Но по-прежнему смотрит мне в глаза и не моргает, лишь на секунду опускает взгляд.

– А ты надень каблуки, потом расскажешь, – вскидывает подбородок.

Хотелось развить тему дальше, но к нам в прямом смысле подкатывает Эдик, в тележке которого, весело болтая ногами и улыбаясь во все зубы, сидит Вера.

– Эдик, у нее открыта нижняя часть лица, так что будь аккуратнее. Я доверил тебе самое ценное. Шлем нормально пристегнут? Не болтается? – Проверяю его плотную посадку на голове сестры. – Под попу что-нибудь подложи, – снова обращаюсь к другу. – Не дрова же будешь везти.

– А под мою попу никто ничего не собирается подкладывать? – Арина, сменив позу, с ногами забирается в тележку и скрещивает руки на груди.

– После гонки, как придешь домой, можешь подложить под нее мужские коленки. Все синяки как рукой снимет.

Скривив губы в беззвучном ругательстве и выжигая меня глазами цвета темного шоколада, демонстративно начинает снимать с себя кожанку.

– Леди, успокойтесь. Давайте отложим стриптиз на потом. Не май месяц, – сам же в эту секунду расстегиваю молнию бомбера, надетого поверх толстовки. – Моими коленями ты, я так полагаю, не горишь желанием воспользоваться, – начинаю складывать бомбер. – А я не могу допустить, чтобы на твоей попке остались отметины, как от решетки-гриль. Это будет с моей стороны как-то не по-мужски, – передаю что-то, напоминающее подушку, и тут же озвучиваю тихо, чтобы слышала только она, пришедшую в голову шутейку: – Ты же не котлета, и жарить я тебя не собираюсь.

– Слушай ты, кулинар, – а вот Арина отвечает достаточно громко. – Это я сейчас из тебя сделаю котлету. Отбивную. И тебе даже шлем не поможет.

– Кстати, о нем, – забираю со скамейки предназначенный для нее шлем.

Надеваю его на синеволосую голову. Садится как влитой. Касаясь пальцами покрывающейся мурашками шеи, регулирую застежки. Защелкиваю.

А она в косухе и в шлеме неплохо смотрится.

Такая покорная сразу. Взгляд через открытый визор сменяется с гнева на милость, а точнее, на храбрящуюся растерянность. Меня прошибает от чистоты ее реакции, ведь Арина не совсем понимает, что будет дальше, а виду старается не подавать. Дело не в гонке как в кратковременном развлечении для публики, а в том, что она со мной не так хорошо знакома, чтобы доверять свою если не жизнь, то целостность и сохранность. Но сидит же. И ждет.

Интересно было бы увидеть ее эмоции, если бы я предложил ей со мной проехаться на мотоцикле в качестве «второго номера». Как бы тогда она на меня посмотрела?

Панк, че опять за сахарная вата в голове? На тебя, помимо карих глаз, еще сестра и друг уставились. Поэтому вытряхни унылый ванилин из мыслей. Как планировал одиночное катание в этом сезоне, так и планируй дальше. А дешевый выпендреж в качестве предложений девушкам: «Не хотите ли прокатиться на моем железном коне?» – оставь прыщавым мальчикам, которые мотоцикл для этих целей и покупали. А у тебя цели совсем другие, не забывай.

Неторопливым шагом, поскрипывая колесами тележек, следуем к скоплению таких же «гонщиков» у точки старта.

Проводится жеребьевка. Мы с Цейц оказываемся в первой тройке. Вера с Эдиком – в последней седьмой.

По сигналу организатора участники первого заезда передними колесами тележек встают на исходную линию. Зрители, а в их числе – мамочки с детьми, которых не удалось загнать домой после вечерней прогулки, подбадривают аплодисментами.

– Команды готовы? Поднимите руки!

Лениво поднимаю правую руку.

– На старт. Внимание…

Длинноногая-пассия-Эдика-на-одну-ночь-или-один-раз взмахом флага в черно-белую клетку одновременно с возгласом «Марш!» дает старт.

Понеслась душа по кочкам!

Бегу со всех ног в кроссовках с хорошей амортизацией. С трудом вхожу в повороты – противозаносная система «болида» работает хреново. Но радует, что не только у нас. Всех пытается выкатить за пределы трассы. Хоть эта гонка по большей части развлекательная и шуточная, но вот адреналинчик у меня все равно подпрыгивает настоящий.

А это вы меня еще не видели на мотоцикле. Тогда адреналин просто прет из всех щелей, притупляя чувство самосохранения.

Петляю по трассе, стараясь с ювелирной аккуратностью не задеть строительные конусы. И, самое главное, не опрокинуть «груз», вцепившийся пальцами в бортики тележки, обклеенные оградительной красно-белой лентой.

Вспоминаю фразу, которую часто повторял про себя в школьные годы во время так нелюбимых мною легкоатлетических эстафет: «Пять минут позора – и конец твоей дистанции».

Последний вираж оказывается самым коварным. Борюсь с аэродинамикой как могу, теряя драгоценные секунды.

Но к финишу все равно прибегаю первым. Торможу в развороте. Как только окончательно останавливаюсь, непроизвольно кладу руки на плечи Арины в качестве поддержки и в знак того, что для нас гонка закончилась. Ведь по-любому зажмурила глаза. Это я все видел и контролировал, а она лишь подчинялась моим маневрам.

Чувствую, как на мои руки ложатся теплые ладони. Замираю от такого простого, неожиданного и, вот тут я че-то не понял, приятного прикосновения.

Быстро разрываю тактильный контакт. Расстегиваю шлем. Пальцы не перестает глючить фантомными ощущениями.

Это всего лишь женские руки. Они даже не стратегических мест коснулись. Че за кисельная реакция такая?

Подхожу к Арине спереди. Стопорю ее неумелые самостоятельные попытки избавить голову от шлема.

– Не вытаскивается, – она обреченно дергает зажим ремешка.

– Ты просто не умеешь вытаскивать, – непроизвольно улыбаясь от двусмысленности фразы, помогаю ей.

– Мы первые? – с надеждой и без какого-либо подкола интересуется у меня, приводя в порядок примятые шлемом волосы.

– Естественно.

– Любишь быть первым? – Опираясь на руки, прикидывает, как будет выбираться из тележки.

– Я предпочитаю быть единственным, – снова без разрешения, придерживая за талию, вытаскиваю ее, как маленького ребенка, из ускользающей под ногами решетчатой конструкции.

Отсмотрев следующие заезды без каких-либо особых эмоций, в последнем седьмом – болеем за Эдика и Веру. Бегун из друга выходит такой себе. Слишком долго возится в поворотах. Зато старается соблюдать аккуратность, следуя моим наставлениям. А вот сестра у меня бесстрашная. Ее мотает по тележке из стороны в сторону, а она заливается смехом, заряжая позитивной энергией все вокруг. Но лично их паре это не помогает, и они свой заезд проигрывают. А мы с Ариной по итогам сравнения финишного времени всех участников оказываемся победителями гонки, опередив на доли секунд двух парней в спортивных костюмах. Как потом объяснила нам Вера, тоже волонтеров фонда.

Выполнив желание Жанны и долг перед сестрой в виде участия в этой развлекухе, на стоянке со словами «на созвоне» прощаюсь с Эдиком около его машины. В нее с минуту на минуту подсядет длинноногая причина нашего с другом недолгого расставания и его получасового удовольствия.

Прикидывая, что сначала отвезу сестру, так как это территориально ближе, а потом высажу молчаливо сидящую позади меня Цейц, завожу тачку.

Как только притормаживаю около нашего с Верой дома, сестра намекает, чтобы я тоже вышел.

– Тебя до кроватки надо, что ли, проводить? А кто-то говорил, что уже взрослая девочка и ночных чудовищ не боится, – на улице снимаю с розоволосой головы сестры шапку.

– Ва-адь, – подпрыгивая, Вера забирает свою вещь. – У Арины что-то случилось, – громко шепчет.

– В смысле?

– Как я поняла, ей кто-то написал сообщение, когда ты прощался с Эдиком у молодежного центра, – кидает взгляд в сторону машины, где за тонированным стеклом сидит объект нашего разговора. – Она с таким потерянным лицом смотрела на экран телефона. У меня даже сжалось сердце. Я ее спросила: «Что-то не так?» – а она лишь покачала головой и выключила телефон.

– И что ты предлагаешь, сердобольная ты моя?

– Ну не знаю. Развесели ее как-нибудь.

– Развеселить? Я, по-твоему, клоун?

– Вадь, мне надо тебя учить, что нужно сделать, чтобы девушка начала улыбаться?

– Ну-ка, просвети.

– Выслушать и угостить чем-нибудь вкусным.

– А почему это должен делать именно я? Вон, зови ее в гости и болтайте, веселитесь в твоей комнате сколько влезет.

– Уже поздно. А я маленькая девочка, и мне пора спать. Еще учебники на завтра собирать, – слова Веры размазываются демонстративной зевотой.

– Как ты быстро переобуваешься, – даже не беру во внимание, что завтра выходной и кому-то в школу не надо. – Я вообще-то собирался к Эдику.

– Твой Эдик никуда не денется. А красивая грустная девушка из твоей машины может и упорхнуть.

Вера видит, что ее аргументы не срабатывают. Поэтому добавляет запрещенное:

– Ты ж знаешь, как я тебя люблю? Сделай это ради меня. Пожа-а-алуйста, – хлопая глазами, смотрит на меня с мольбой и надеждой. Актриса, ни дать ни взять.

Я сегодняшний вечер (хотя бы его остаток) проведу так, как сам хочу? А не так, как от меня этого хочет кто-то другой?

Глядя на сестру, а потом на машину, понимаю, что, видимо, нет.

Глава 10. Бесплатные советы от Панка

Арина

Он написал. Снова. Пять букв в одном коротком вопросе. А ведь я на предыдущий ему еще не дала ответ. Даже не отметила как прочитанный за весь день, хотя в Сети была. Это же должно было что-то для него значить? Нет?

Зачем стучаться в закрытую им же дверь? Зачем напоминать о себе, когда он сам своими руками все разрушил, своими ногами ушел из нашей квартиры, а наши жизни по собственной воле превратил в параллельные прямые? О какой точке пересечения сейчас может идти речь?

Он охладел. Потух. Отпустил в неизвестность. Оттолкнул в темноту. Растоптал мое доверие. Отравил изменами все мои чувства. Перечеркнул нашу историю, а затем шлифанул ее ластиком, чтоб не осталось и следа. Вот только следы он мне все-таки оставил. Как в душе́, так и в теле. Такие, которые потом пришлось лечить у гинеколога. Но здесь моя совесть была чиста. Он-то был у меня единственный, а вот я у него нет.

Так вот зачем, спустя полгода забвения и тишины, написывать мне грязными, лапающими других девушек верхними конечностями? Что? Зачесались грязные нижние? Или это какой-то новый вид садизма? Внезапным камбэком удостовериться, что не забыла?

Может радоваться. Не забыла.

Ни внешние изменения, ни мнимые внутренние не помогли мне до конца забыть ту едкую боль, которую он причинил мне.

А вот что я стала забывать, так это мужское тепло. Оно особенное. Уютное. Бархатное, как морская пена. Его нельзя сравнить с объятиями родных, друзей или собаки. Оно другое, заставляющее дрожать каждый волосок и танцевать каждую мурашку.

Мужской запах тоже другой. Головокружительно вкусный, проникающий флюидами в подкорку, оставляющий там свои якоря и метки, ровно как взгляд, касания и поцелуи любимого человека.

Их нельзя ни с чем сравнить.

А мне так и подавно. Все самые первые проявления любви я отдала Ковердяеву. Робкие, неумелые, постепенно набирающие опыт, искренние – все ему. А он мне взамен – нож в спину и сверкающую пустоту в сердце.

И сдается мне, что кое у кого сверкающая пустота – в мозгу. Раз он решил, что я попадусь на его пока не понятные мне уловки и снова пойду с ним на контакт.

Почему сразу не отправила Ковердяева в черный список? Да я выпала из реальности на какое-то время. Какие социальные сети? Я там не появлялась толком. Аватарка и то столетняя. Да никто там обо мне и не вспоминал. До сегодняшнего дня.

А я ведь по большей части согласилась на гонку в обществе Чехомова, чтобы переключиться, забыться, не вспоминать и не думать. Мне это даже почти удалось. До момента, пока не пришло второе злополучное сообщение от Ковердяева. И тогда все мои впечатления от сегодняшнего вечера тут же слились в эмоциональный унитаз.

Машина трогается с места. А я даже не заметила возвращения Вадима после того, как он проводил Веру.

Вера… Хорошая девочка, добрая, искренняя, пока еще не испорченная переменчивостью возраста и не всегда позитивным влиянием сверстников. А, может, и кого постарше.

При разговоре с Верой выяснилось, что мы с ней мельком встречались, когда я забирала Байка с передержки. Но так как что я, что она выглядели тогда немного по-другому, в этот раз сразу друг друга не узнали. И вот, оказывается, Вера не только волонтер фонда, но и ко всему прочему сестра Чехомова.

Как тесен мир.

Чехомов… Не подумала бы, глядя на него, что он способен на такую заботу по отношению хоть к кому-то. Лично я в его взгляде постоянно ловлю какую-то надменность и усмешку. А весь его внешний вид так и скандирует с воображаемым транспарантом, что он «бэд-бой-клевый-такой».

Сейчас в машине стараюсь на него не смотреть. Больше воспроизвожу его образ по памяти, разглядывая в лобовое стекло тонущий в сумерках город.

Итак, Панк. Прическа вроде бы небрежная, а вроде и специально уложенная, не поймешь. Широкие брови, движениями которых он так часто пользуется в мимике. Губы… По-мужски красивые, выразительные губы, с которых порой срывается что-то завуалированно-пошлое и редко адекватное. Проколотые уши со стильными небольшими кольцами из темного металла смотрятся органично. Очерченные скулы. Крепкие плечи. Одежда как с иголочки. В основном темных цветов. Кроссовки с идеально белой подошвой (начищает, что ли, каждый раз перед выходом из дома?)

А еще его голос. На бархатно-низкой частоте. А еще его запах… А еще…

– Приехали, – неожиданно произнесенное слово с переднего водительского разворачивает мои мысли на нужный маршрут. А то я свернула явно куда-то не туда.

– Ты ошибся адресом, – изучаю через тонированное стекло яркую вывеску, – я не в кафе «Вафельки от Вареньки» живу.

– Знаю. У меня нет топографического кретинизма. Улицы пока еще не путаю.

– Тогда почему ты здесь остановился?

Глубокий вымученный вдох и такой же разворот в мою сторону.

– Захотелось тебя угостить.

– Снова подсунешь мне что-нибудь в форме чего-нибудь, а из-за кустов выбежит Эдик с телефоном?

– Эдик сейчас занят более приятными делами, в отличие от некоторых.

– А «некоторые» – это, значит, ты?

Молчит. Опускает брови. Хмурится. Следовательно, подбирает слова.

– Отвези меня домой и не мучайся.

– Ты одна живешь? – Чехомов резко меняет направление разговора.

– Хочешь напроситься на чай?

– Не в этот раз, – произносит с интонацией, похожей на «вот еще». – Просто хочу убедиться, что тебе, как переступишь порог квартиры, некому будет вытряхнуть свои душевные переживания.

– А с чего ты взял, что у меня есть какие-то переживания?

По мне же не видно? Не?

– Будем считать, что я умею читать мысли.

– Тогда вот эту мою прочитай, – замолкаю, концентрируясь на посыле в его голубые глаза.

– Сейчас ты посылаешь меня на хрен.

Угадал!

Понимает по моему офигевшему выражению лица, что справился с поставленной задачей.

– Ну так что, с кем живешь? – Не отстает.

– Одна. С собакой, – уныло признаюсь.

– Собака, конечно, тебя выслушает. Но как поступить, к сожалению, не подскажет… – снова вымученный вдох: – Ладно, – глушит двигатель и отстегивает ремень безопасности, – будем считать, что я хочу отблагодарить тебя кофе и вафлями за проявленное мужество и стойкость в гонке.

– Я вообще ничего не делала, старалась просто тебе не мешать.

– Иногда лучшая помощь – как раз не мешать. На выход, – командует.

– Зачем ты это делаешь? Это же не входит в программу исполнения желания Жанны?

– Можешь думать, что это мой личный порыв.

Я бы послала Чехомова на хрен не только мысленно, но и вслух с его благодарственной акцией «Накорми вафлями и напои кофе ближнего своего». Но где-то в глубине души мне не хочется возвращаться домой. Знаю, меня там ждет Байк. Да, он выслушает. Уткнется в мои колени холодным мокрым носом. Пожалеет взглядом. Вот только жалости мне сейчас не надо. Ни от кого. Эффект от нее всегда краткосрочный, сменяющийся воющей, надрывной тоской в пустой душе и такой же квартире.

Поэтому, наплевав на собственные сомнения, сажусь за столик кафе и жду, когда Чехомов перестанет заливаться соловьем с девушкой за кассовой стойкой и оформит наконец у нее заказ.

Он ей всю свою жизнь от момента рождения до сегодняшнего дня пересказывает? Что так долго?

Отлучаюсь в дамскую комнату помыть руки. Когда возвращаюсь, меня уже ожидает что-то горячее, ароматное, вкусное и красивое. И это я не о Чехомове. Хотя он, надо признаться, хорош собой, вкусно пахнет, такой теплый и…

– Я надеялся, что ты сбежала, – держит в руках аппетитный рожок в крупную вафельную пупырышку. Достает из сливочной начинки, посыпанной яркими m&ms, кусочек киви и, дернув бровями, отправляет его себе в рот.

…И он неимоверно меня бесит.

– Надежды имеют свойство обламывать того, кто надеется, – присаживаюсь напротив.

– Ты разбиваешь мне сердце, – проводит кончиком языка по верхней губе, чуть испачканной сливками.

– А оно у тебя разве есть? – С трудом перевожу взгляд с его губ на медленно двигающийся в мою сторону поднос, на котором стоит стакан с манящим теплотой кофе. А рядом – призывающая гастрономической соблазнительностью вафля с шоколадным кремом, орехами и карамельной соломкой.

– Ты меня раскусила. Я железный человек со стальным стержнем.

– А стальной стержень – это черта характера или часть тела? – С хрустом откусываю соломку.

Давится вафлей. Теперь я двигаю ближе к нему его стакан с кофе. Чехомов, откашлявшись, запивает.

– Налегай лучше на «Шоколадное безумие», – в ответ на застывшее в моих глазах непонимание уточняет: – Это я не о себе. Это название твоей вафли.

Какое он безумие: шоколадное или нет, я, к счастью, никогда не узнаю.

– А твоя как называется? – Выковыриваю из крема крупный фундук. Пробую на зуб и на вкус.

– «Взгляд Халка».

Да, он знал что выбирать. Взгляд у него и правда убийственный, соглашусь.

– Давай рассказывай, – выдает без лишних предисловий после того, как мы в десятиминутной тишине расправлялись с кофе и вафлями.

– Что рассказывать?

– Что там у тебя случилось, – отламывает вафельную пупырышку. – Могу познакомить тебя с рубрикой «Бесплатные советы от Панка».

– Не думаю, что ты тот человек, от которого мне нужны советы. Даже бесплатные.

– Почему же? Я не твоя подружка. Я не заинтересованное в твоей истории лицо. И, в конце концов, я парень. А мозг у парней и у девушек устроен по-разному. Да и опыт какой-никакой у меня имеется. Может, чем смогу помочь, что подсказать.

Не думала, что наш разговор может затронуть эту тему. Сомнения и недоверие борются внутри меня с желанием с кем-то поделиться. Даже с ним.

– Если не хочешь говорить, просто разберемся со всей этой вкусняхой, и я отвезу тебя домой.

– Мне написал бывший, – желание выговориться побеждает.

– А вот это уже интересно.

– Второй раз за день… Спустя полгода он вдруг обо мне вспомнил.

Чехомов допивает кофе, ставит стакан на опустевший поднос. Отодвигает его от себя. Наклоняется вперед, укладывая локти на стол:

– Знаешь, как мой дед говорил в подобных случаях?

– Как?

– «Всплыло, как говно по весне».

– Очень точное описание, – с усмешкой улыбаюсь.

– А что написал, если не секрет?

– С утра было: «Привет. Как ты?»

– Ты ему ответила?

– Нет. Даже не прочитала. Пока не прочитала…

– Понимаешь, – задумывается, – его сообщение – это как дохлого ежика потыкать палочкой. Типа: «Эй, ты там жив еще или нет?»

– Вот я себя и ощущаю этим самым ежиком. То ли жив, то ли мертв. Не понятно. Гадко и противно.

– А во втором сообщении что было?

– Задал вопрос: «Спишь?»

– Как оригинально, – теперь с усмешкой улыбается он. – Ответь: «Сплю. И, слава богу, теперь не с тобой». – Громкий смех за столиком в углу зала заставляет Чехомова на секунду прервать со мной зрительный контакт. – Хотя лучше ничего не отвечай. Любой ответ – это завязка диалога. А он этого и ждет. Ты хочешь с ним общаться?

– Нет, – не сомневаюсь ни на секунду.

– Значит, не отвечай.

– Зачем ему вообще все эти поползновения? – негромко задаю вопрос даже не Чехомову, а скорее самой себе.

– Как вариант, у него сейчас на личном не все гладко. А ты проверенная, по его мнению, кормушка. И неважно, опять же, по его мнению, что вы расстались какое-то время назад.

– Он же сам сделал все, чтобы мы разбежались. Его никто за ручку не водил мне изменять.

– Да он щедрый.

– В смысле?

– Один член, а дарил многим, – пытается разрядить обстановку. – Может быть, сейчас своим тупым котелком он понял, что с тобой было не так уж и плохо. Возможно, даже лучше, чем с какой-то другой. Поэтому и посматривает снова в твою сторону, ожидая, что все простишь, забудешь и побежишь к нему, такому офигенному.

– Это же как надо себя не уважать, чтобы подобное простить?

– Вот и забей болт на правила этикета. Проигнорируй его сообщения. Заблочь его везде. Человек и всплывшие воспоминания о нем доставляют тебе душевный и моральный дискомфорт?

Киваю.

– Значит, в топку и его, и воспоминания. Улыбайся врагам назло.

– А может, я не хочу улыбаться. Не хочу прикидываться, что у меня все хорошо.

– Можно не притворяться. Можно просто дать себе шанс быть счастливой. Но для начала надо избавиться от балласта прошлого. А твой бывший и все, что напоминает о нем, – это и есть балласт, – нагло, но аккуратно ворует орешек из моей вафли. – Еще немного мудрости моего деда: «Иногда, чтобы летать, нужно сбросить весь груз».

Пока я раздумываю над умными изречениями Чехомова-старшего, младший застает меня врасплох очередным вопросом:

– Ты же сейчас свободна?

– А тебе-то что с того?

– Хочу, чтобы ты поняла, твое одиночество в данный момент – это не признак неудачи: что ты вся такая никакая, никому не нужная и прочие прилагательные – отголоски женской неуверенности. Не надо думать, что каждый парень будет поступать с тобой так же, как твой бывший-долбозвон. Одиночество для тебя сейчас – крутой этап. Ты открыта для новых встреч, знакомств. Не обременена какими-то вяло текущими или болезненными отношениями. Ты можешь делать то, что тебе нравится. Ходить туда, куда хочется. И ни у кого, заметь, не надо спрашивать разрешения, никого ставить в известность, не ждать чьего-то одобрения.

– А возможно встретить такого человека, от которого не надо будет ждать одобрения и разрешения и который будет с тобой разделять твои интересы?

– Конечно, возможно. – Опять задумывается. – Только лично я такого человека пока не встречал…

* * *

Выходя из кафе, не торопимся залезать в машину. Чехомов закуривает, а я снова начинаю размышлять.

Странное окончание бесконечного дня, наполненного самыми разными эмоциями и событиями. Странный разговор о личном. И странно адекватный собеседник – Чехомов.

– Тебе надо перекрыть негативные эмоции чем-то спонтанным, – его лицо скрывается за завораживающим переливанием сигаретного дыма. – Сделать что-то, что сама от себя не ожидала бы никогда.

А почему бы и да?

Подхожу к нему ближе.

Да простит меня Чехомов, но для спонтанного поступка я использую его.

Глава 11. Не хотеть дружить/Хотеть увидеться

Вадим

Рассматривая светящиеся буквы вывески кафе «Вафельки от Вареньки», впускаю в легкие никотин. Раздумываю над откровениями Арины. Хоть в моем сердце и свистит ветер, заглушающий проявление эмпатии к происходящему вокруг, это не мешает мне ощущать испанский стыд за поведение некоторых особей мужского пола, которые позволяют плохо себя вести с красивыми девушками: любящими, доверчивыми и честными, готовыми потратить на них свои лучшие молодые годы.

Уходя – уходи. Не нужно продолжать растаптывать осколки сердца, которое сам же некогда и разбил.

Не спорю, для этого надо иметь хоть какое-то мужество. А бывший Арины его, видимо, даже не нюхал, не то чтоб испытывал. Мудак, одним словом.

Выдаю Арине в качестве поддержки финальную пламенную речь о спонтанном поступке, после которой она молча ко мне подходит и пристально всматривается, немного изогнув бровь. От ее неожиданной близости глубже затягиваюсь сигаретой, которую потом вынимаю изо рта. Медленно выпускаю дым чуть в сторону. Не сводя глаз с ее губ, непроизвольно облизываю свои, вмиг пересохшие.

Наклоняю голову вбок для удобства продолжения предполагаемых действий, вот только ее манящие губы моих касаться не торопятся. Лишь по щеке обманчиво скользит теплое, сладкое, кофейно-шоколадное дыхание, а легкие забиваются цветочным ароматом женских волос. Грудная клетка с трудом пропускает застывший вдох, когда Арина прижимается к моей щеке своей. Я предательски цепенею, пытаясь разгадать ее следующий шаг.

– Говоришь, сделать что-нибудь спонтанное? – Проникновенный жаркий шепот в ухо рассыпает по коже охлаждающий град мурашек.

Манная каша, Панк, какая же ты манная каша… Поплыл от одной только перспективы ворваться языком в этот хулиганистый, провоцирующий рот.

Но хочется же… Тем более она сама напрашивается… И вроде как намекает.

Прикрываю глаза, в порыве сделать все сейчас самому. Но Арина опережает…

Она…

Хватает. Меня. За. Задницу.

Бережный «хвать», и ее правая рука задерживается на моей ягодице.

Вмиг прихожу в себя. И от ее внезапного прикосновения, и от того, что забытая сигарета начинает жечь пальцы.

– Извини, это вышло случайно. – Арина заглядывает в мои распахнутые от неожиданного поворота событий глаза. Наигранно-смущенно пожимает плечами. – Просто у тебя, Чебурашкин, такая соблазнительная задница в этих джинсах. Так что ты сам виноват, – подавляя улыбку, отстраняется, лишая меня своего деликатного захвата, притягательного тепла и запаха.

Облом по всем фронтам. И не поцеловали, и никотиновой дозы лишили, так как сигарета истлела до фильтра, пока я был под влиянием женских чар.

Стою, мысленно обтекаю. Второй раз. Второй раз я теряю бдительность. А трезвость ума размениваю на возможность обманчивого секундного удовольствия. И с кем? С Цейц? Сегодня компанию с ней мне вообще навязали. И если бы не Эдик со своими внеплановыми консультациями, перетекающими в затянувшийся получасовой секс с длинноногой волонтершей на рабочей кушетке, я бы зажигал в его квартире с какой-нибудь другой девушкой. Возможно. А возможно, и нет.

– Сделать и сказать тебе такое – от себя я этого точно не ожидала. – Арина, поежившись, прячет руки в карманы кожанки.

– Ну хоть помогло? – Достаю зубами еще одну сигарету из пачки. Прикуриваю. За этими несложными действиями пытаюсь скрыть растерянность, мягко выражаясь.

Стараюсь сохранить эмоционально непрошибаемое лицо и не дымить в сторону Цейц, так как замечаю, что запах дыма ей неприятен.

– Когда в моей руке была твоя упругая ягодичная мышца, мысли о бывшем меня покинули.

– Надо будет рассказать Вере, когда она немного подрастет, эту житейскую мудрость: «Хочешь забыть парня? Взгляни на задницу другого».

Хотя, помнится мне, что-то подобное я Вере и советовал. Не дожидаясь ее взросления.

– Твою я только потрогала. Я ее не видела, не обольщайся.

– Это легко исправить. Могу показать. Но только по-дружески, – искренне улыбаясь, распахиваю спереди пассажирскую дверь.

– Так мы с тобой теперь друзья? – Арина, игнорируя мой жест, самостоятельно открывает заднюю пассажирскую с намеком, что сядет в салон именно с этой стороны, а не рядом со мной.

Вот что ей ответить?

Мама учила меня в детстве предлагать свою дружбу хорошим девочкам и тем самым защищать их от плохих мальчиков. Вот только я сам не сахар. И кто защитит их от меня?

– Можешь считать, что да, – снова скрываю истинные эмоции за сигаретным дымом.

– Надо отметить красным кружочком этот день в календаре. Сам Панк предложил мне дружбу, – стреляет в меня сарказмом.

Замолкаем. Думаем каждый о своем. Стоим у открытых дверей машины, выпуская из салона тепло.

– Отвези, пожалуйста, меня домой, – голос Арины звучит устало. – Уже поздно, а мне перед сном еще надо выгулять Байка.

– Твою собаку зовут Байк?

– Да. А что?

Вместо ответа мотаю головой и делаю очередную затяжку. Просто интересное совпадение: один из переводов слова «байк» с английского языка означает «мотоцикл».

– Сейчас докурю, и поедем.

Прежде чем сесть в машину, Арина снова оставляет за собой последнее слово:

– Учти, дружбу с тобой я пока не приняла.

Дружить со мной или нет, она еще думает. Вы посмотрите-ка на нее. Хулиганка…

* * *

Давненько маленькие детские ручки не отрабатывали на мне парикмахерские навыки. Лет десять назад, а то и больше, я безропотно подставлял голову для смелых экспериментов с моими волосами сестре. Мне и хвостики делали, и косички умудрялись плести, и непродираемый шухер, в котором однажды застряла массажная расческа, на голове начесывали. На какие жертвы я только не шел, чтобы занять чем-нибудь интересным Веру и увидеть на ее лице довольную улыбку от проделанной работы.

Теперь же я терпеливо жду, когда закончатся разноцветные резиночки и заколочки из набора юной модницы – дочери Эдика – Гели. Именно она сейчас суетится вокруг меня, спотыкаясь о раскиданную на полу яркую бижутерию. Кукольная голова с блестящими искусственными волосами (она же манекен для причесок) лежит без дела в стороне и косит на меня лиловым глазом с молчаливой претензией.

«Извини, Бетси (именно так зовут куклу, судя по надписи на коробке), что отбираю твой хлеб. Меня подставили. Я случайно оказался в этой квартире, в этой комнате. Так что ничего личного, крошка».

Прикрываю глаза, так как Геля с усердием принимается наносить на мои веки перламутровые тени, предварительно размашисто набрав их из детской палетки.

Приятное щекотание кисточки-аппликатора по коже, старательное сопение Гели около моего лица и еле уловимый сладковатый запах косметики для девочек переносят меня в тот день, когда родилась моя сестра Вера. Точнее, когда пришло осознание, что я теперь в семье не единственный ребенок.

Помню, какой был тогда ясный солнечный день. Мы пришли на выписку в роддом. Я стоял, растерянный ожиданием. Сжимал пальцами с разбитыми костяшками скромный букет сирени, который сам же и нарвал. Решил именно его вручить маме, а не шикарную тридцать одну розу, купленную моим отцом. Этот магазинный бордовый букет был какой-то обезличенный своей понтовостью и дороговизной и не передавал тех чувств, которые я испытывал в тот день.

Мама с усталой, но счастливой улыбкой на губах вышла из какой-то комнаты, держа в руках объемный хныкающий конверт в рюшах. Первым, кому дала в него заглянуть, так это мне, со словами: «Вадюша, знакомься. Это Вера, твоя сестра». А я, девятилетний пацан, кое-что уже понимающий в жизни к своему возрасту, стоял как вкопанный и не мог отвести глаз от маленького сморщенного розового личика, в беззвучном плаче обнажающего беззубые десны. Уже дома, стоя у маленькой кроватки, наблюдал за первым домашним сном младшей сестры и вслушивался в ее размеренное дыхание. В детской комнате с появлением Веры стало пахнуть чем-то сладким и успокаивающим. Я не мог этим запахом надышаться. Внезапно ощутил поглаживания мамы по голове и услышал ее ласковые слова: «Ты не ревнуй меня к сестренке. Знай, любви в моем сердце стало еще больше. И ее хватит на всех». Мама не соврала. Она никогда мне не врала. Мое детство благодаря ей было теплое, радостное и от меня не зависящее. Краски в детстве были ярче, эмоции острее, запахи насыщеннее. По крайней мере, так было до одного трагического момента. Момента, когда мое сердце рухнуло в бездну, а половина меня погасла…

Открываю глаза.

– Ди-ди, – так по-детски трогательно Геля произносит мое имя, протягивая розовое пластмассовое зеркальце, чтобы я мог оценить ее старания.

– Мать моя… женщина, отец мой – мужчина, – пытаюсь без употребления мата передать весь спектр удивления и восхищения, глядя на отражение.

Моя голова усыпана резиночками кислотного цвета, заколочками в виде бантиков и сердечек, прядками синтетических волос. Возвышает всю эту красоту диадема со стразами.

Мое лицо, больше похожее на огромную, переливающуюся всеми цветами радуги гематому, с трудом узнаваемо. Выдают только голубые глаза и улыбка.

– Креативненько, – оттаиваю после минутного замешательства. – Молодец, Геля, – не забываю похвалить ребенка. – Лови пятюню, – выставляю перед ней открытую ладонь.

Геля, у которой к третьему году жизни уже проклевываются задатки сложного и уму непостижимого женского характера, не понимает, что я от нее хочу. Смотрит на меня как на дебила. Но через секунду ее настроение меняется. Она поправляет съехавший хвостик на голове, вытирает нос рукавом кофточки, после чего дарит мне кокетливую улыбку-стесняшку.

И в таком виде девушки от меня без ума. Харизму никуда не засунешь. Даже под слой декоративной косметики.

Боковым зрением замечаю, как в дверном проеме показывается хозяин квартиры: папа Эдик в фартуке.

– Сворачиваем салон красоты и топаем на кухню. Сырники уже готовы, – берет за руку подбежавшую к нему дочь: – Пошли мыть руки. Ого! – А это реакция на мой разворот в его сторону. – А тебе срочно умываться, чтоб не испортил нам аппетит.

– Слушаюсь, папочка.

В ванной, смыв с себя результат детского творчества, не без труда сдираю с головы украшения куклы Бетси, вцепившиеся в мои волосы мертвой хваткой.

Такими темпами придется бриться налысо.

– Панк, – Эдик вырастает у меня за спиной. – Сейчас Геля доест сырники, я ее отвезу к Яне. И мы можем ехать тусить.

– Давай встретимся уже в парке. Мне с утра позвонили по поводу аренды мотоциклов. Надо пересечься с человечком, переговорить.

– Добро. Кстати, по поводу аренды. Помнишь, я себе как-то фотосессию заказывал?

– Это когда из твоего образа «обнять и плакать» сумели сделать образ супер-пупер-мега-красавчика? – подкалываю друга. Хотя, признаюсь, фотки получились зачетные.

– Да-да… – Эдик поднимает с керамической плитки ускакавшую от меня фиолетовую заколку-бантик. – Так вот, мне на днях фотограф звонил, который меня снимал, Темыч. Спрашивал, могу ли помочь с арендой мотоциклов для фотосессии. Я ж ему про тебя тогда рассказывал.

– А сколько ему надо?

– Фиг знает, я не уточнял.

– Тогда скинь ему мои контакты. Мы с ним лично обсудим детали.

– Лады.

– А ты мне ответь на такой вопрос, – очередная резинка с моих волос летит в коробочку, – а че это Яна сегодня такая щедрая? Гелю с тобой оставила на целый день.

– У Гели сопли, в сад не пошла, а Яне надо было смотаться в женскую консультацию на прием. Ее хахаль посидеть с Гелей не смог, свалил в командировку. Денежку на свадьбу с размахом, видимо, зарабатывает.

– Все еще бесишься?

– По поводу их свадьбы? Нет, – ответ Эдика звучит вполне искренне. – Ну не получилось у нас с Яной, бывает. Ей надо налаживать личную жизнь. Она же молодая, симпотная… Я ведь тоже рано или поздно планирую и отношения, и семью. Мне бы было вообще пофиг, что там у Яны с кем наклевывается, если бы нас с ней не связывала наша дочь. Ты ж понимаешь, «этот» будет с Гелей проводить дни, вечера и выходные, поэтому я гружусь… Вот я не видел Гелю две недели, а она уже совсем другая. Взрослая. Вытянулась как будто. Ты заметил, какой у нее сейчас взгляд? Прям девочка-девочка. – Эдик затихает, углубляясь в размышления.

Мы молча выходим из ванной. Тормозим около кухни. Глядя на Гелю, с аппетитом поедающую сырники, Эдик произносит шепотом:

– А если она когда-нибудь назовет «этого» папой?

К счастью или нет, я не в шкуре Эдика. Как у него в дальнейшем сложатся отношения с дочкой, не знаю, но мыслями на этот счет могу с ним поделиться:

– В любом случае ее отец – ты, а не он. Ты должен делать все возможное, чтобы Геля об этом помнила. Речь не о регулярно выплачиваемых алиментах, как доказательство того, что ты выполняешь свою отцовскую миссию. Геля не должна забывать, как ты выглядишь, как ты пахнешь и как звучит твой голос, хотя бы по телефону. Поверь, не успеешь оглянуться, а ей уже пятнадцать, и она думает, чем бы накрасить губы, чтобы понравиться мальчику. Было бы очень круто, если за каким-то советом она могла обратиться именно к тебе. В любое время дня и ночи. Вот что важно, а не дорогие подарки, – бросаю взгляд в угол прихожей, где грустит в нераспакованном целлофане плюшевый заяц. – Не надо этим вырабатывать у ребенка рефлекс на твое появление. Твое появление должно сопровождаться искренней радостью от возможности провести с тобой время, а не вопросом: «Ты мне что-то принес?»

– Откуда ты свалился, такой умный?

– С луны.

– Лунтик, блин, недоделанный.

Перенимая у Эдика негласную эстафету, тоже впадаю в размышления.

Отец из-за постоянной занятости на работе никогда со мной не гулял. Да даже когда был дома, предпочитал спихнуть меня маме, оставив нам с ней деньги на развлечения.

Мы с мамой часто ходили в парк и били шишками, подобранными прямо с земли, по крапиве на меткость. Проходили мимо строящейся многоэтажки, огороженной покореженным металлическим забором. Я зависал над тем, с какой маневренностью башенный кран поднимал в высоту бетонные плиты. В распахнутые ворота наблюдал, как «плевался» цементом крутящийся смесительный барабан бетономешалки, как экскаватор рыл яму, вдавливая гусеницами рыхлую землю. Это были бесплатные представления. А сколько они дарили впечатлений и внутренней эйфории. Ведь рядом была мама…

Во время прогулок мне было важно не сколько мама на меня потратит денег, а ее вовлеченность в процесс. Я ценил каждую минуту, дарящую тепло маминой руки. Ценил ее любовь и дружбу. Жаль, времени на это оказалось слишком мало. И все, что мне теперь остается, это помнить…

– Панк, – Эдик возвращает меня в реальность. – Жанна написала, что тоже подтянется в парк. И не одна, – толкает меня плечом.

– А с кем?

– А с кем бы ты хотел увидеться?

А с кем бы я хотел увидеться?

Глава 12. Пригласить Панка на свидание

Арина

Сама не поняла, как так произошло, но я, стоя на крыльце универа и купаясь в лучах теплого апрельского солнца вместе с Жанной во время большой перемены, приняла ее предложение скоротать очередной одинокий вечер в компании тех, кого я, с ее же слов, «и так уже хорошо знаю».

После четырех пар лекций и трех часов дома за компом, переводя с русского на немецкий, а с немецкого на русский рабочую документацию по строительству, я реально захотела проветрить голову. А упавшая на карту денежка за проделанную мной работу внештатного переводчика фирмы моего отца чуть подняла настроение и подожгла запал потратить часть денег на возможные вечерние развлечения.

Начало апреля радовало не только по-весеннему теплой погодой, щебетанием птиц и приятной глазу проступающей зеленью, но еще и каким-то подозрительным душевным спокойствием. Улетевший в бан Ковердяев за это время меня не беспокоил. Видимо, не так сильно я ему была нужна.

Одним «другом» у меня стало меньше, а вот другим – больше. Вера «постучалась» ко мне в соцсети. А я, приняв заявку, не удержалась от попытки промониторить страницу ее брата. Я могла бы это сделать и раньше через Жанну, отыскав Чехомова у нее в друзьях. Но сдерживала себя до последнего, аргументируя это тем, что для кого-то слишком много чести, чтобы интересоваться, чем он там живет и чем дышит.

Но, когда я наткнулась на Верину фотографию, где она стоит на фоне расписных декораций в историческом платье с имитацией корсета со шнуровкой спереди, а ее розовые волосы спрятаны под светло-русым париком, мне все-таки пришлось проститься со своими принципами. Так как под фото мелькнул лаконичный, но емкий по содержанию комментарий Панка: «Горжусь». Постучав пальцами по столу, прикусив губу, а затем, выдохнув, кликнула мышкой, будто украдкой, по его аватарке. Но она привела меня в закрытый профиль, где бросалась в глаза синяя кнопка «Добавить в друзья», намекающая выслать Панку запрос на дружбу.

То, что он катал меня в тележке супермаркета и кормил вафлями под названием «Шоколадное безумие», еще никого ни к чему не обязывает. И его в том числе.

Мысленно обругав себя за ненужные действия и их обдумывания, быстро свернула окно браузера.

Вечером, как и планировалось, стою с Жанной на смотровой площадке парка. К нам недавно присоединился Эдик, припарковавший машину неподалеку. За непринужденными разговорами мы любуемся красотами простирающегося перед глазами города и поедаем сладкую вату.

Издалека доносится рев мотоцикла. Эдик, вытирая руки влажными салфетками, любезно предоставленными ему Жанной, произносит:

– Это, скорее всего, Панк.

А я уже надеялась, что он не приедет.

Приближение чего-то грохочущего и как будто чего-то выстреливающего слышится и видится все отчетливей. Серебристое пятно мчится по дороге, словно ракета, сбавляя скорость при повороте в наш «карман».

Ну конечно, надо же покрасоваться и повыпендриваться перед всеми, какой он крутой. На машине ведь не судьба было приехать.

Невольно морщась от громкого и не совсем приятного для ушей звука, прикрываю лицо облаком сладкой ваты, но успеваю заметить, что на мотоцикле восседает не один Чехомов.

Если только он не успел отрастить за время, пока я его не видела, еще одну пару рук и ног, причем женских.

Пытка звуком, напоминающим, будто что-то попало в гигантскую мясорубку, заканчивается. Мотоцикл, остановившийся рядом с нами, глохнет. Первой с него слезает какая-то фифа в обтягивающих брюках и начинает продирать пальцами спутавшиеся пергидрольные волосы.

Где-то я ее видела…

Чехомов, одетый в черную кожаную мотокуртку, ставит железного коня на подножку. Не торопясь, снимает перчатки. Только потом, оказавшись двумя ногами на твердой земле, освобождает голову от шлема.

Я, чтобы как-то переключиться от резко пойманного взгляда голубых глаз, кусаю рыхлую сахарную субстанцию ваты, которая тут же, тая, оседает на губах и застревает, как ириска, в зубах.

А кое-кто со своими надменными взглядами у меня встает поперек горла.

– Это первый и последний раз, когда я на свой страх и риск согласился подвезти тебя без защиты. Мне не охота в случае чего отскребать твои мозги от асфальта, – Чехомов слегка грубовато разговаривает с блондинкой, даже не повернувшись в ее сторону.

– Панк, ты, как всегда, сама любезность, – та кладет руку на его плечо. – Приве-е-ет, – обращая на нас внимание, раздражающе протяжно здоровается. Также наигранно приветливо улыбается.

– Это кто? – насторожившись, шепчу Жанне на ухо.

– Это Мила, моя двоюродная сестра, а также их одногруппница и по совместительству дочь владельца автомастерских, где ребята чинят свой транспорт. Предвещая твой неозвученный вопрос, отвечаю: у них с Панком ничего нет. Как бы Мила этого ни хотела.

Спасибо за развернутый ответ. Но уточнение про их мутки, а именно их отсутствие, было лишним. Хотя…

Я прям ощущаю, как эта Мила сканирует меня на возможность конкуренции.

«Расслабь булки, Милочка. Я не претендую на Чебурашкина. Сдался он мне», – убеждаю саму себя.

После официального и слегка натянутого знакомства меня и этой самой Милы мы отправляемся в круглосуточную пиццерию, расположенную на территории парка на последнем этаже здания с куполообразной полупрозрачной крышей.

Останавливаюсь около большого аквариума с рыбками. Невольно зависаю над просматривающимся сквозь его стекло Чехомовым, который медленно снимает мотокуртку. Под ней он оказывается в клетчатой рубашке.

Да какой он бунтарь в таком виде? Скорее домашний примерный мальчик, которого хочется напоить на завтрак горячим какао с печеньками на фоне мультиков.

Беру свои слова обратно, когда его случайный колючий взгляд стреляет в сторону аквариума и, преломляясь, попадает в меня. Мои мысли глушатся, будто динамитом. Даже рыбки мигом разлетаются в разные стороны.

Снова ругаю себя за то, что пялюсь на него и так реагирую. Внутри шевелится раздражение, ведь эта реакция подрывает мой внутренний дзен. Ему хоть бы что, он спокоен как слон. Вот и мне стоило бы абстрагироваться.

Как только мы занимаем места за круглым столом и оформляем заказ, Жанна достает с настенного стеллажа, на котором пылятся настолки, небольшую коробочку с яркими надписями.

– Решила порезаться в карты? – с иронией в голосе Чехомов озвучивает вопрос, что-то складывая из бумажной салфетки.

– Круче. В игру «Я никогда не…». И вы будете играть вместе со мной.

– Тогда заказываем что-то покрепче, – Мила начинает листать меню.

– Алкоголь в этой игре я исключаю, так как Панк и Эдик за рулем. Им нельзя. А надо, чтобы все участники были на равных условиях. Поэтому я немного изменю правила. Итак, – Жанна берет паузу. Просит официанта, подошедшего с напитками, принести листочки и карандаши. И продолжает: – Каждый по очереди вытягивает карточку из колоды и читает фразу, которая начинается с «Я никогда не…» Если кто-то из игроков, наоборот, выполнял это действие, тот получает штрафной балл. Например, «Я никогда не смотрел порно». Те, кто хоть раз его смотрел, ставят на листочке черточку. Кто наберет больше всего штрафных баллов – тот исполняет желание. А чтобы нам было еще веселее, тот, кто получает меньше всего штрафных баллов, – тоже исполняет желание. Так что главное – не победа, а участие.

Представляю, какие в этой компании могут быть желания. Явно не «Ку-ка-ре-ку» крикнуть в окошко. Сразу уж голышом пробежаться по парку. И чтобы это кто-то снимал на камеру.

– Погнали, – Эдик в предвкушении потирает руки.

– Играть предложила я, так что мне и начинать. Надеюсь, никто не будет оспаривать мое решение? – Жанна задает риторический вопрос, обводя присутствующих взглядом.

– Я бы поспорил. Да че-то неохота. – Чехомов переливает в стакан колу из жестяной банки.

В центре стола укладываются игральная колода, листы бумаги и карандаши. Жанна вытягивает первую карту. Громко зачитывает:

– «Я никогда не спал голым».

– Пошла душа в рай. – Чехомов первым берет лист и карандаш. Чертит палочку.

– Че, Панк, проветриваешь по ночам? – ржет Эдик, записывая и себе балл.

Мила, не сводя с Чехомова глаз и попивая из трубочки коктейль, также марает свой листок штрафным столбиком.

– Голым реально спать приятней, – Чехомов, будто разговаривая сам с собой, «скачет» по пустой тарелке ласточкой, которую сложил из салфетки. – Особенно если рядом – полностью обнаженная девушка. Эмоции, когда обнимаешь ее сзади и проваливаешься в сон, можно сравнить с ощущением, когда в детстве засыпаешь с плюшевым мишкой. Уютно и спокойно.

– Бери карту, спокойный ты наш, – Жанна передает ему право хода.

Панк оставляет свое оригами балансировать на краю тарелки и ювелирно сдвигает с колоды правым мизинцем верхнюю карту к себе. Знакомит нас с написанным:

– «Я никогда не держал в руках секс-игрушку», – хмурит брови и добавляет: – Что за дичь? Мне-то она зачем нужна?

В это время Мила с молчаливой ухмылкой на губах в гордом одиночестве начисляет себе балл.

– Что, Милка, живой человек уже не греет? – Эдик первым стаскивает с круглого деревянного блюда кусок только что принесенной горячей пиццы.

– Если ты не знал, секс-игрушки можно использовать и в паре.

– Лично мне в паре не нужны посредники и конкуренты, – Эдик парирует ей, разрывая пальцами тянущиеся от куска сырные нити.

– Ты просто еще не дорос до такой степени раскрепощения.

– Да куда мне до таких просветленных.

Мила не ведется на его провокации, читает следующее утверждение:

– «Я никогда не симулировал оргазм». Пф-ф, – вот и вся реакция Милы. Карандаш около ее руки остается лежать на месте.

– О, ребята, – Жанна, нисколько не смущаясь, чертит жирный столбик на листке, – я на эту тему могу написать целый трактат.

Жанна продолжает что-то говорить. Но мой слух перебивается собственными неловкими мыслями.

Я не то чтобы симулировала оргазм, я, стыдно признаться, никогда его не испытывала. Да-да, Ковердяеву ни разу за все пять лет нашей интимной жизни не удалось довести меня до пика наслаждения. Я, правда, не видела в этом какой-то проблемы. В постели с ним мне было эмоционально хорошо. Даже замечательно. Ведь он был моим любимым мужчиной, от прикосновений, голоса и запаха которого рассыпались во все места мурашки. А вот оргазм где-то затерялся и так до меня не дошел. Ковердяеву я об этом не говорила, чтобы не расстраивать. Да он и не спрашивал. Хотя что это я? Спрашивал в моменте: «Ты кончила?» – а я, не моргнув глазом, отвечала томно с придыханием, подрагивая телом: «Да-а…» Тогда Ковердяев, переставая сдерживать себя, финишировал, как он думал, следом за мной. Поэтому «да» и еще сто раз «да». Я симулировала. Видимо, очень правдоподобно, раз меня ни разу не уличили во лжи.

Жанна, молодец, не смутилась во всеуслышание признаться о частичном отсутствии в своей жизни кульминации сексуального возбуждения. Вот и я не буду стесняться. Только, пожалуй, воздержусь от комментариев. Эдик с Чебурашкиным и так с неприкрытым интересом наблюдают за тем, как карандаш в моих пальцах выписывает черточку по бумаге.

Наступает очередь Эдика тянуть карту и прочесть вслух:

– «Я никогда не приглашал(а) девушку (парня) на свидание».

На произнесенное не реагируем только мы с Чехомовым. А значит, подтверждаем, что этого не делали.

– Что, реально никогда не приглашал девушку на свидание? – Первый раз за весь вечер перекидываюсь с ним словом, а не молчаливым взглядом.

– Я как-то всегда пропускал этот зефирно-ванильный этап. Сразу приступал к делу, – передает бумажную ласточку Жанне, которая сидит между нами. Но смотреть продолжает по-прежнему мне в глаза. – А ты почему?

– Так всегда первой приглашали меня.

И Ковердяев, после того как мы с ним познакомились, приглашал. И до него мальчишки в школе, было дело, звали на прогулки, которые можно назвать неофициальными свиданиями с обнимашками и поцелуями, все как положено.

А Чехомов – сухарь, раз не считал нужным позвать девушку на «зефирно-ванильную встречу».

Следующий ход мой. Читаю:

– «Я никогда не делал тату».

Жанна, развернувшись в пространство между стульями, поднимает левую ногу и приспускает носок. На щиколотке виднеется цветочный орнамент.

– Работа Эдика, – заявляет гордо.

Когда ее ноги снова оказываются под столом, отмечает себе штрафной балл.

Следом Эдик задирает толстовку, обнажая забитые татуировками пресс и грудь. Тоже берется за карандаш.

Мила одной рукой чертит на листе палочку, другой, согнутой в локте, демонстрирует цветную розу на запястье.

– Со мной тут все очевидно, – Чебурашкин крутит между пальцев карандаш, которым только что поставил штрафной балл.

– А я вот не знаю, что там у тебя очевидно. Я вот ничего не видела, – Жанна, хитро переглянувшись со мной, скрещивает руки на груди.

Чехомов, причмокнув, с ленцой расстегивает пуговицу на манжете рубашки. Закатывает рукав до локтя, наглядно показывая наличие тату на теле.

Интересно, насколько далеко они уходят под рубашку. Может, только рукав забит, а все остальное не тронуто?

– А у тебя что, нет татуировки? – Мила с удивлением смотрит на меня, как на инопланетянина. – Или не хочешь, чтобы мы знали про то место, где она у тебя есть?

– Нет, мое тело в этом плане чисто и непорочно. Ни одной татуировки.

– Твое тело было бы идеальным для полета моих фантазий, – Эдик дергает бровями, но, поймав на себе зрительный посыл Чехомова, добавляет: – Рабочих, естественно.

Жанна, усмехаясь, двигает колоду карт в свою сторону. Зачитывает:

– «Я никогда не целовал никого из присутствующих».

Я снова в пролете, а вот все остальные берутся за карандаши.

Покусывая губы и подергивая ногой под столом, начинаю задаваться вопросом: «А с кем же целовался Чехомов?» Жанна мне не рассказывала, что у нее с ним что-то проскальзывало. Да и с Милой у него якобы ничего нет. Но, может, было. Разок-другой. По дружбе.

Мне должно быть все равно. Хоть со всеми сразу. Или по очереди. Все равно.

– Арин, могу тебе помочь начислить штрафной балл, не выходя из-за стола. – Эдик, не дожидаясь моего ответа, поднимается со своего места.

– А давай, – решаю взять его на понт. Тоже встаю.

Упираясь руками в столешницу и стараясь не задеть посуду, медленно наклоняемся друг к другу.

– Подождите, включу камеру на телефоне. Уверен, видео наберет много лайков, – раздается звенящее от Чехомова.

– Себя в зеркало поцелуй, – разворачиваюсь к нему. – А я буду снимать. И удовольствие от процесса получишь, и лайки твои любимые наберешь.

– Давайте лайками померяемся позже, – Жанна миролюбиво вклинивается в наш диалог. – Вы сядьте, пожалуйста. А ты, Панк, не тупи, доставай следующую карту.

Громко вздохнув, подчиняется:

– «Я никогда не пи́сал в бассейне или речке», – хмыкает. – Что естественно, то не безобразно, – отмечается в штрафном листе.

Все остальные, включая меня, делают то же самое.

После того как Эдик рассказывает занимательную историю по такому случаю, обстановка немного разряжается. Но ровно до следующей карточной фразы, которую озвучивает Мила:

– «Я никогда не питал любви (испытывал влюбленность) к кому-то из присутствующих».

Жанна со взглядом «Не судите меня строго» ставит себе балл.

– Колись, в кого? – Мила, вытирая губы салфеткой, тоже отмечается.

– Так я вам и сказала, ага.

Со мной-то все понятно. Я их всех знаю без году неделя. У Милы на лице написано, что она бы уселась на Панка, подай он ей знак. А вот парни, к удивлению, не шевелятся в сторону карандашей.

Прям ни на минуточку за все время дружбы с Жанной и Милой в их сердечко не закрался червячок влюбленности? Ну точно, сухари.

Эдик, взбалтывая в стакане остатки сока, продолжает игру:

– «Я никогда не измерял какую-либо часть тела рулеткой или линейкой».

– Покажите мне парня, который не измерял бы длину члена по пьяни или по приколу! – Чехомов «штрафует» себя за любознательность к сантиметрам.

К нему присоединяется Эдик.

– А кто здесь говорил про член? – не удерживаюсь от комментария. – Частью тела, вообще-то, являются еще и рука, и нога.

– Вот, кстати, девчонки, – Чехомов обращается ко всем, а смотрит почему-то на меня, – какой размер члена у парня вы считаете «вот прям как надо»?

– Может, до колена? – иронизирует Эдик.

Пока у Милы с Жанной идет мыслительный и воспоминательный процесс, я, стараясь изображать даму на опыте, прихлопываю Чехомова ответом и взглядом:

– До пупка.

Он рот открывает и тут же закрывает. А Эдик, глотая сок, прыскает в стакан.

Не дернув ни одним лицевым мускулом, тяну карту:

– «Я никогда не занимался сексом в машине».

– А легкий петтинг считается? – Жанна покусывает кончик карандаша, сомневаясь, ставить себе балл или нет.

– Считается, – не медлит с ответом Мила, уже отметившаяся на листке. – В машине обычно все с петтинга и начинается.

Чехомов, как будто что-то припоминая и удостоверившись, что все-таки было, добавляет к своему «штрафному забору» еще один столбик.

Мне и тут нечем похвастаться. Подпираю лицо рукой, пока Эдик снова выступает с инициативой:

– Арина, давай вместе удалим друг у друга этот пробел? У меня тоже не было в машине.

– Эдик, что-то ты сегодня щедрый на предложения, – Панк снова включает бубнящего деда. – Хотя Арина, может, и на него ответит «А давай», я ж не знаю.

– А, может, Панк не будет встревать в разговор, который его не касается? – затыкаю.

– Да пожалуйста, – откидывается на спинку стула, забрасывая на нее руку.

– Вот спасибо.

Второй круг игры пройден. Ход возвращается к Жанне:

– «Я никогда не оставлял жевательную резинку где-то в неположенном месте».

– А дреды Панка можно засчитать за «неположенное место»? – начинает ухахатываться Эдик.

Его заразительный смех подхватывают все за столом. Даже непрошибаемый Чехомов, у которого наступает очередь тянуть карту:

– «Я никогда не мечтал (не задумывался) переспать с кем-то из присутствующих»

Жанна, Мила и Эдик молча начисляют себе балл.

Вот тут, к моему и, видимо, не только к моему удивлению, это делает спустя несколько секунд и Чехомов.

– С кем? – Мила с плохо скрываемой надеждой пытается докопаться до правды.

– Много будешь знать – скоро состаришься.

Так и не услышав интересующий всех ответ Чехомова на такой пикантный вопрос, проходят еще два игровых круга и съедается еще одна пицца. После подсчитываются штрафные баллы. Больше всех оказывается у Чехомова, а меньше всех – у меня.

– Можно я загадаю им желание? – Эдик с воодушевленной радостью маленького ребенка опережает наклонившуюся вперед Милу и заерзавшую на стуле Жанну. – Ты, – забыв про правила приличия, тычет в меня пальцем, – приглашаешь Панка на свидание. А ты, – теперь в него, – соглашаешься на него пойти.

Глава 13. Женщины 60+, татуировки и игральный кубик

Арина

Сказать, что я не горела решимостью приглашать Панка на свидание, – это ничего не сказать. Но, если посмотреть на ситуацию под другим углом, при таких обстоятельствах (как исполнение чужого желания и с моей, и с его стороны) мне не нужно было позориться, ожидая от него ответа. Ведь он по умолчанию должен был согласиться.

Наблюдая за Чехомовым в пиццерии, то, как под полупрозрачными сводами крыши, сквозь которую просматривались искорки ночного неба, моментально стали наливаться зеленью его глаза, я внутренне ликовала. Ему тоже не понравился такой расклад.

Но не одной же мне надо было отдуваться? Он-то вообще, согласно правилам игры, при подсчете баллов проиграл. Так что сделал бы лицо попроще. Я тоже до потолка не прыгала от перспективы общаться с ним тет-а-тет. Еще и сидящая напротив Мила была готова завистью во взгляде порвать меня на кусочки. А я вообще была ни при чем, это все Эдик и его нелепая забава примерить на себя роль Купидона.

Уже дома, почесывая за ухом Байка, перебирала в голове варианты, куда бы мы с Чехомовым могли пойти, чтобы это выглядело не как настоящее свидание, а скорее как встреча в неформальной обстановке. Сразу отметала то, что лежало на поверхности: кино, кафе и прочее.

Раз уж волею игрового случая и благодаря богатой фантазии Эдика мы с Панком были обязаны провести время вдвоем для галочки, хотелось бы извлечь из всего этого для себя какую-то пользу и выгоду.

И тут телефонный разговор с моей приболевшей мамой, которая хотела из-за недомогания отменить на работе занятие, все расставил по полочкам. Сразу нарисовались и место, и время для вечерней встречи под громким названием «Вынужденное свидание с Чехомовым». И как-то сама собой всплыла очевидная выгода, осознание которой заставило меня испытать некую взволнованность. Так как то, что я увижу Панка под законным предлогом без одежды (вот она – выгода!), не могло не бросать мое тело в легкую дрожь от нарастающего ожидания. Не то чтобы я об этом прям мечтала, нет. Чисто спортивный интерес: что там такое скрывается под его одеждой, из-за чего все девчонки, которые с ним знакомы или о нем просто наслышаны, пускают слюни.

Ну вот я наслышана и, чего уж отрицать, знакома с ним. Можно сказать, без пяти минут его друг. Но пока в некоторых случаях, кроме как желания высказать красиво и с огоньком все то, что я о нем думаю, другой реакции он у меня не вызывает.

Может, конечно, еще что вызывает, но эти предательские ощущения я стараюсь не подвергать анализу, чтобы вдобавок ко всему не раздражать саму себя. А то что-то больше чем за полгода без мужской теплоты и ласки совсем расклеилась. Я хоть и храбрюсь, что такая вся гордая и неприступная, но дефицит поцелуев в губы и возможности крепких объятий дают о себе знать. Вот и откликается мое тело на всякие татуированные раздражители.

Тут еще это свидание… И ведь надо еще как-то на него позвать… Пересекаться с Панком лично в течение недели мне было негде, а специально его вылавливать не хотелось. Он должен был написать мне сам.

Для этого я подключила Жанну. И даже ничего не подозревающую о моем коварном плане Милу, воспользовавшись тем, что она учится в одной группе с Чехомовым. Задача была проста: я передала Жанне учебник по зарубежной литературе, она его – Миле, а та, в свою очередь, – вручила его Панку со словами: «Тебе просили передать».

Спросите: при чем тут учебник? Я отвечу: пришлось немного подпортить простым карандашом казенное имущество. По всему тексту в хаотичном порядке я разбросала обведенные в кружочки буквы. Из них Чехомову предстояло составить слово, которое бы и означало место нашего с ним (недо)свидания. В конце учебника я оставила для него на листочке записку: «Угадаешь слово – узнаешь, где будет проходить наша встреча. Мой телефон у тебя есть. Позвонишь для уточнения информации. А. Ц.»

Панк меня не разочаровал. Посреди учебного дня от него пришло сообщение.

Чебурашкин

Как говорил мой дед: «Перед тем как жениться, своди бабу в баню». Ты руководствовалась тем же принципом? Только вместо бани ты выбрала бассейн???

Отвечаю ему:

Арина

А ты, оказывается, умеешь собирать буковки в слова. Какой молодец. Дай дневник, поставлю тебе пятерку. А насчет всего остального не обольщайся. В ЗАГС после бассейна я тебя тащить не собираюсь. Лишь отыгрываю карточный долг.

Чебурашкин

Скажи честно: в бассейне ты хочешь посмотреть или похвастаться?

Арина

В бассейне я хочу поплавать.

Чебурашкин

А, это теперь так называется… Будем искать в воде места, где обитают микрооргазмы?

Арина

Может, микроорганизмы?

Чебурашкин

Мог бы сослаться на автоматическое исправление Т9, но нет: я имел в виду то, что и написал^^.

Сворачивая неуместный телефонный флирт от Панка, скидываю ему адрес спортивного центра и время, когда ему нужно там быть. Следом список необходимых вещей:

Арина

С собой берешь: плавки, купальную шапочку, шлепанцы, полотенце, что-нибудь для душа. Ах да, справочку от дерматолога не забудь. Вдруг у тебя грибок на ногах или сыпь по всему телу.

Чебурашкин

А справку от другого врача мне тоже захватить?

Арина

Меня не интересуют твои беспорядочные половые связи.

Чебурашкин

Обижаешь. Я веду упорядоченные.

Арина

Рада за тебя. Продолжай в том же духе.

Не веря до конца в то, что он не послал меня лесом в свойственной ему манере, а реально согласился на встречу в предложенных мною обстоятельствах, начинаю хитро улыбаться отражению в погасшем экране телефона. Ведь Чехомов даже не догадывается, что же я ему приготовила.

* * *

Выполняя разминку на бортике, посматриваю на большое электронное табло часов. Сменяющие друг друга цифры минут говорят о том, что Чехомов опаздывает.

Может, передумал?

Против моей воли скулы начинает сводить от досады и расстройства.

Да ну его… Это же все шутка и обязаловка. Чего я хотела и на что рассчитывала? Бесит!

Но тут из мужской раздевалки походкой вразвалочку, поскрипывая шлепками по плитке, выплывает он.

Оу май гад…

Я, конечно, разное представляла. Но чтоб такое… Точно древнегреческий бог в красных плавательных шортах спускается с Олимпа. К нам, в мир земных и грешных… Да он сам как один сплошной грех, вылепленный гениальным скульптором: рельефно-мускулистый, с мокрыми и взъерошенными после душа волосами, расписанный татуировками точно по шею и запястья.

Свисток выплевывается изо рта, так как непроизвольно падает моя нижняя челюсть. Как бы вставная челюсть моих спортсменок в воду не булькнула и сердечко у них не прихватило. Ведь я пригласила Чехомова не просто на свидание в бассейн, а посетить в качестве участника занятие аквааэробики для пенсионеров, которое сегодня напросилась вести.

«Соберись, тряпка», – мысленно приказываю себе. Поворачиваюсь лицом к бассейну, сменяя вращение руками в локтевых суставах другим упражнением разминки – вращение тазом.

– Это я удачно зашел, – Чехомов, подошедший ко мне сбоку, нагло пялится на мои бедра.

Хорошо еще, что я не полуголая красуюсь перед ним, а в надетых поверх слитного купальника спортивных штанах и футболке.

– Спокойная ходьба вдоль бортика, – командую своим спортсменкам, пытаясь переключить их внимание на себя и призвать к порядку.

А то раздетый до одних шорт Чехомов своим появлением и своей внешностью навел хаос не только в моей голове, но и в воде бассейна. Участницы аквааэробики сразу приободрились, стали шушукаться и улыбаться.

– Добрый вечер, дамы, – обольстительно здоровается с ними, ничуточки не смущаясь всей этой ситуации, в которой его по-доброму, но и не без интереса разглядывают женщины возрастной категории «шестьдесят плюс».

Оглядываясь, ему отзываются вразнобой. Продолжают разминку дружным проходом вдоль бортика.

– Где шапочка? – строгим голосом спрашиваю у Чехомова.

А то стоит ко мне спиной и бесцеремонно рассматривает пенсионерок, сбивая их со спортивного настроя.

– Я похож на того, кто надевает шапочку? – вполоборота отвечает мне, а затем разворачивается полностью.

– Действительно. О чем это я? Удивительно, что ты в мотоциклетном шлеме не приперся.

Что-то поблескивающее среди чернильных завитков заставляет меня оторвать взгляд от лазурных глаз Чехомова и обратить внимание на его грудь.

Да он хочет добить меня своим внешним видом. У него… проколот… сосок…

– У меня просто форма черепа некрасивая, – продолжает он угорать на тему отсутствия шапочки для плавания на голове.

– Хоть что-то у тебя некрасивое… – произношу чуть слышно, все еще таращась на пирсинг в виде горизонтальной штанги.

С внутренним негодованием понимаю, что эта деталь на фоне его татуированного и подкачанного тела выглядит весьма органично. И… сексуально.

– Ты что-то сказала? – Судя по насмешливой интонации Панка, рассматривание его груди не остается незамеченным.

Арина… Да что с тобой? Ты разглядываешь мужской сосок.

– Ничего… – прихожу наконец в себя и встречаюсь с пристальным взглядом васильковых глаз. – Где справка?

– С собой. Подожди минуточку, – отходит к краю бассейна, присаживается. Опускает руки в воду, подмигивая проходящим мимо него женщинам, заканчивающих легкую разминку.

– Распределяемся в шахматном порядке. Совершаем махи руками вперед-назад в спокойном темпе, – озвучиваю следующее упражнение.

Чехомов поднимается на ноги, подходит ко мне:

– Справка в шортах. Возьми сама, – крутит бедрами, – а то у меня руки мокрые.

Что глазки у него, как вода в бассейне, стали голубыми? Весело ему? Снова шуточки шутить начал?

– Засчитываю попытку заставить меня залезть тебе в трусы. Но обойдусь. Да и не стал бы ты прятать ценный документ в подобном месте.

– Да ты не Арина Цейц, ты Шерлок Холмс. Разгадала мой коварный план, – разглядывает меня с ног до головы. – А ты раздеваться не собираешься?

– Я инструктор. Сегодня у нас упрощенное занятие. Мне не обязательно лезть в воду.

– А если кто-то будет тонуть? Например, я.

– Если ты неуверенно чувствуешь себя в воде, могу выдать тебе нарукавники. Розовые, с единорожками.

– Мило. Я бы прикинулся, что не умею плавать, но при условии, что ты лично будешь меня обучать, придерживая рукой под моим животом.

– Тебе какая техника больше нравится: по-лягушачьи или по-собачьи? – подыгрываю.

– Мы сейчас точно про плавание?

– Тьфу на тебя.

Снова в мыслях ругаю себя за то, что подкидываю Чехомову темы для скабрезных шуточек, ведь по-любому его развратный ум зацепился за слово «по-собачьи».

– Прыжки. Затем разведение-сведение ног. Не торопимся. Дышим правильно, – не забываю про моих спортсменок.

Хотя, находясь в опасной и жаркой близости от раздетого Чехомова, это становится делать все сложнее.

– А если уж говорить про секс, – наклоняется и говорит так тихо, чтоб слышала только я, – то есть у меня одна маленькая штучка, которая иногда помогает мне в выборе техник. Если захочешь, могу показать после занятия.

– Попридержи для какой-нибудь другой девушки свою маленькую штучку в своих коротких красных плавочках.

Кончик его носа нервно дергается, а глаза темнеют.

– Во-первых, у меня не плавки, а шорты. Терпеть не могу плавки. Они все какие-то лоховские.

– Ой, дико извиняюсь за мою оговорку, – для театральности раскаяния прикладываю руку к груди.

– А, во-вторых…

– Ариночка, милая, – узнаю голос Элеоноры Аркадьевны, – можно мы с досками позанимаемся?

– Конечно-конечно, – суетливо начинаю раздавать инвентарь.

– Сынок, – Элеонора Аркадьевна заводит с Чехомовым разговор, – ты мне так моего покойного мужа напоминаешь.

– Вот спасибо, – усмехается, при этом успевая следить за моими действиями.

– Да ты не обижайся. Я про то, что он у меня тоже ходил весь разрисованный. На плече себе по молодости русалку набил с моим лицом.

– Романтично.

– Еще как. Цветы мне всегда дарил без повода, – с грустью вспоминает, поправляя шапочку на голове. – А каким красавцем был…

– Ревновали?

– Нет. Он мне всегда говорил, что я для него – как туман, за которым он больше никого не видел, – замолкает, с молчаливой благодарностью принимая от меня плавательную доску. – Вот только ушел он в этот туман без меня…

Я, чтобы как-то справиться с образовавшимся в горле комом, растерянно стучу Чехомову по горячему плечу:

– Вообще-то у нас занятие. Ты собираешься заходить в воду? А то сама тебя скину. На правах инструктора.

– Кто ж откажется поплавать на халяву.

– Только в воду, чур, не пи́сать.

– Если ты меня так просишь – не буду, – подмигивает в развороте.

Демонстрируя широкие плечи и аккуратную задницу в красных шортах, уходит в противоположный конец бассейна, туда, где значительно глубже, и со стартовой тумбы прыгает в воду. Почти без брызг. Так красиво, легко и завораживающе плывет по одной из свободных дорожек.

– Жених? – Элеонора Аркадьевна проявляет любознательность, перекрикивая шум воды, исходящий от соседок по аквааэробике.

– А?

– Как там сейчас у молодежи принято говорить? «Твой парень»?

– Нет, что вы. У него просто… с суставами проблемы, – придумываю причину, – вот и напросился на занятие.

– Да, болезни нынче молодеют… Но он правильно поступает: уж лучше ходить в бассейн, чем в аптеку.

Все оставшееся время Панк развлекается в одиночестве: проплывает поочередно по всем свободным дорожкам, рассекая воду подобно дельфину.

Я отвожу занятие до конца. Прощаюсь со спортсменками, чувствующими после тренировки легкость тела и бодрость духа. Присаживаюсь на корточки, вылавливая проносящегося вдоль бортика Чехомова:

– Халява кончилась. Пошли на берег.

– У нас еще есть время? – Укладывая локти на бортик, трет пальцами раскрасневшиеся от хлорки глаза.

– В смысле?

– Нас прямо сейчас кто-то выгонит поганой метлой? Попросит освободить помещение?

– Нет. Еще минут двадцать, думаю, в нашем распоряжении.

– Отлично. Давай тогда проведем в ускоренном темпе наше свидание. Потому что общество прекрасных женщин в возрасте и то, что я вдоволь наплавался, конечно, хорошо, но свиданием не считается, – подтягивается на руках и без помощи лестницы выходит на поверхность. Оставляет после себя мокрые следы.

Подходит к сложенным в стопку плавательным доскам. Забирает две верхних, укладывая их на край бассейна. Свою пятую точку приземляет на одну из них, а ноги опускает в воду.

– Раздевайся и присаживайся, – хлопает по соседней доске.

– Звучит так, как будто ты мне предлагаешь что-то другое.

– Какая испорченная девочка.

– С кем поведешься.

Понимаю, что глупо будет сидеть рядом с ним в одежде. Поэтому… Была не была.

– Давно не видел девушек в слитном купальнике, – озвучивает, когда я смущенно занимаю место рядом с ним.

Мурашки по моей коже пробегают не от того, что ноги ощущают тепло воды, а от того, что мы с Чехомовым касаемся друг друга локтями.

– Значит, ты инструктор по аквааэробике, – бултыхает ногами в воде.

– Нет, инструктор по аквааэробике – моя мама. Но она приболела, и я ей предложила заменить ее на одно занятие. От меня многого не требовалось, всего лишь следить за тренирующимися. Я этих женщин знаю уже давно. Например, Элеонору Аркадьевну – лет десять. Бывало, я приходила после школы к маме на занятия. Сидела в сторонке, делала уроки.

Чехомов задумчиво смотрит перед собой, а я – на такие залипательные, ярко выраженные вены на его руках, которыми он опирается о бортик.

– Дай угадаю, – внезапно поворачивается ко мне лицом. Замечаю, что краснота с его глаз немного спала. – Ты обществом женщин пенсионного возраста хотела поставить меня в неловкое положение?

– Типа того. Но, как я полагаю, мне это не удалось.

– Нет, – усмехается. – Но ты сидишь рядом со мной в купальнике, и вот тут мне слегка неловко.

– Ага, смутишь тебя, как же, – опускаю голову.

Не знаю, чем занять руки, поэтому просто зеркалю позу Чехомова.

– Можешь задать мне какие-нибудь вопросы, вдруг они меня смутят.

– Ну хорошо, – оживляюсь. – Пройдемся по твоим татуировкам.

– А что по ним проходиться? Татуировки как татуировки, – веселость в его голосе сменяется отчужденностью.

– Что означает, например, вот эта? – Слегка касаюсь пальцами выделяющейся среди абстрактных загогулин большой цифры «21» на его ребрах. – Тот самый размер в сантиметрах, который ты замерял линейкой?

Чехомов ведет плечом, как будто скидывает с себя наваждение, понятное только ему.

– Нет, это день рождения моей мамы.

Он так нежно, но в тоже время эмоционально закрыто это произносит, что даже немного теряюсь.

– А-а-а, – открыв рот, прикидываю, про какую татуировку еще бы у него спросить. – А вот эта ласточка на твоей лопатке. «Свободен, как птица»? Что-то типа этого? – Прикусив губу, ожидаю его ответа.

– Нет, – затянувшаяся пауза. – Это тоже мама.

Я явно не смущение вызвала у Чехомова вопросами, а встала на какую-то опасную территорию.

– Вообще мои татуировки – это слишком личное. Я не хочу об этом говорить.

– Хорошо. Не хочешь, так не хочешь, – снова опускаю голову.

Эх, не успела про лавровую ветвь на ключицах спросить…

– А у тебя самой реально нет ни одной татуировки? Или скрываешь все-таки что-то под этим купальником?

Моя «любовь» к слитным купальникам обусловлена, прежде всего тем, что на моем теле, на животе, есть некрасивое скопление родинок, которых я стесняюсь. И Чехомову об этом знать не обязательно, а видеть тем более.

– Ничего я не скрываю.

– Я бы так не говорил, – его взгляд нагло приковывается к моей груди. Затем скользит ниже.

– А прокалывать в столь деликатном месте больно? – меняю тему, пока мои мурашки не стали проступать сквозь купальник. – Я не про уши.

– Боль часто граничит с удовольствием. Ты не знала?

– Когда я испытываю удовольствие, мне приятно, а не больно.

– При всей твоей «приятности», – изображает пальцами кавычки, – ты умудряешься симулировать? – приподнимает бровь.

Теперь он ступает на опасную территорию.

– Может, уже прекратим мучить друг друга своим обществом и разойдемся по домам? – Резко встаю с места.

– Как скажешь, – без возражений соглашается. Встает следом за мной. – Я буду ждать тебя на улице.

– Зачем?

– Мне нужно отдать справку. И кое-что показать. Ту самую маленькую штучку.

* * *

Принимаю душ, переодеваюсь и сушу волосы феном. А когда выхожу на крыльцо спортивного центра, замечаю одинокую фигуру Чехомова. Он ожидает меня и докуривает сигарету.

– Держи, – протягивает мне сложенный листок бумаги.

Я, не читая, убираю его в карман куртки.

– Что ты там хотел мне показать? – накидываю капюшон на голову.

Теперь Панк лезет в карман и что-то оттуда достает.

– Смотри, – раскрывает сложенные «чашечкой» ладони.

Из темноты пальцевого пространства на меня светит игральный кубик, на гранях которого нарисованы не традиционные точки, а сплетенные в сексуальных позах тела мужчины и женщины.

Это кубик помогает ему в «выборе техник»?

Опускаю вопрос, откуда эта вещь вообще взялась у Чехомова. Но другой вертящийся на языке вопрос не могу не задать:

– Ты реально думал, что кубик с позами пригодился бы тебе сегодня при встрече со мной?

– Мало ли, – снова бесяче ухмыляется, пожимая плечами.

– Миле позвони. С ней точно пригодится.

– А при чем здесь она?

– Ты ж ее катаешь на мотоцикле. Вот с ней кубик и опробуешь, – кутаясь в куртку, начинаю спускаться по ступенькам.

– Я не катаю девушек на мотоцикле, – доносится мне в спину. – А Милу я тогда встретил у входа в парк. Просто подвез ее до смотровой.

Ничего ему не отвечаю. Поворачиваю в сторону остановки.

Ну вот почему Чебурашкин такой красивый и одновременно такой отвратительный? Может вызвать трепетные мурашки, а через секунду взбесить меня до тряски…

Пошлый. Бестактный. Самоуверенный. Чтоб я еще раз сходила с ним на свидание? Никогда!