Read the book: «Штамм Лихтенберга»

Глава 1. Фиолетовое клеймо

Старый мир погиб от одной разбитой пробирки и чистой, концентрированной человеческой глупости.

В Академии нам часто крутили архивные хроники трехсотлетней давности, и каждый раз у меня сводило челюсть от глухой злости. На пожелтевших, дергающихся кадрах испуганная лаборантка в панике собирала осколки стекла, не замечая, как тончайшая аэрозольная взвесь уже поднималась в воздух, проникая в вентиляцию. То, что ученые Прошлого создавали в своих сверхсекретных подземных комплексах как идеальное биологическое оружие, оказалось слишком идеальным. Штамм Лихтенберга. Названный в честь немецкого физика, он действовал на человеческое тело так же разрушительно и красиво, как разряд в миллион вольт.

Этот вирус не хотел нас есть. Ему не нужно было пропитание. Его единственной, фанатичной и пугающей целью был тотальный захват и размножение. Те, чьи тела поражал патоген, сходили с ума за считанные часы. Хроники Прошлого подробно запечатлели этот ад, ставший нашей реальностью.

Болезнь всегда протекала в несколько этапов, каждый из которых медленно стирал в человеке человека. Все начиналось с внезапного, обильного потоотделения и жуткой лихорадки. Зараженный впадал в бред, его сознание путалось, а вместо нормальной речи с губ слетал лишь бессвязный, глухой лепет. Затем наступал второй этап — неврологический. По шее, груди и рукам несчастного расползались они: ветвистые, отчетливые фиолетовые линии. В медицине Прошлого такие следы называли фигурами Лихтенберга — они появлялись на коже редких счастливчиков, выживших после удара настоящей молнии. Но вирус не щадил никого. Эти фиолетовые молнии означали, что зараза выжигает нервную систему изнутри, перестраивая под себя сосуды и мышцы. Агрессия росла с каждой минутой, бред превращался в яростный животный рык, а безумие становилось абсолютным.

Пик болезни полностью менял внешность человека, стирая его индивидуальность. У зараженных намертво выпадали все волосы — до единого. На руках и ногах стремительно отрастали длинные, толстые когти, способные разрывать плоть. Гормональный фон перестраивался так глубоко, что внешне становилось невозможно понять, кто перед тобой стоит — мужчина или женщина. Лица превращались в андрогинные, застывшие маски ярости. Но самым страшным признаком терминальной стадии были глаза. Их цвет становился густым, неоново-фиолетовым.

Такие мутанты обладали колоссальной, первобытной силой. Их практически невозможно было убить обычным оружием. Штамм Лихтенберга до предела разгонял регенерацию, превращая носителя в бессмертное чудовище. Единственным уязвимым местом оставался головной мозг. Вот только на последней стадии эволюции вируса человеческий мозг усыхал, сжимался до размеров грецкого ореха. Попасть в эту крошечную, постоянно движущуюся мишень посреди боя было чертовски трудно. Зараженные бежали вперед, ведомые единственным импульсом — передать вирус дальше, вонзить когти в здоровую плоть, брызнуть зараженной слюной в лицо. И они падали замертво только тогда, когда их тела полностью вырабатывали весь свой биологический ресурс, сгорая изнутри дотла.

Прошли века. Первое время после катастрофы выжившие грызлись за ресурсы, не в силах договориться. Но страх перед полным истреблением заставил людей прийти к компромиссу. Они воздвигли стены и основали пять маленьких городов-государств по всему миру, распределив обязанности. Власть в них закрепилась за пятью правящими династиями и передавалась строго по наследству. Эгида стала оплотом военных, железным щитом человечества. Терра взяла на себя купола, земледелие и скотоводство, согревая и кормя остальных. Феррум ушел глубоко под землю, добывая в темных шахтах ценные металлы и материалы. Локус превратился в колоссальный транспортный узел, связывающий города бронепоездами и радиосвязью.

И, наконец, мой дом — Вектор-М. Город науки, медицины и высоких технологий. Именно здесь, в стенах Академии наук, ученые уже несколько веков безуспешно пытались разработать лекарство от штамма Лихтенберга. Но все было тщетно. Вирус за стенами городов, в туманах так называемой Серой зоны, приспособился. Теперь мутации в дикой среде протекали медленно, растягиваясь на десятилетия. Твари эволюционировали, их становилось все больше, и Серая зона дышала нам в спину.

— Кортес! Если ты сейчас же не оторвешь взгляд от окна, я лично заставлю тебя перемывать все пробирки в блоке «Б»! — резкий, сухой голос профессора Сикорского заставил меня вздрогнуть.

Я моргнула, отводя взгляд от панорамного остекления, за которым в утреннем тумане высились белые, стерильные корпуса Вектора-М.

— Уже иду, профессор, — отозвалась я, поправляя полы идеально выглаженного белого халата.

Мне был двадцать один год. Я училась на последнем курсе Медицинской Академии, и я была местным уродом. Изгоем среди гениев.

Проходя мимо зеркальной панели в коридоре лаборатории, я на секунду притормозила, рассматривая свое отражение, к которому никак не могла привыкнуть. На меня смотрела миниатюрная, совсем крошечная девушка — всего 148 сантиметров роста. Из-за этого в тяжелых форменных ботинках Академии я казалась себе фарфоровой куклой, которую случайно одели в рабочую одежду. Мои прямые, шелковистые иссиня-черные волосы были неприлично длинными для здешних стандартов чистоты — они спускались значительно ниже лопаток, и я вечно воевала с ними, пытаясь собрать в тугой узел. Природа наградила меня бледной, почти прозрачной кожей (мы во Векторе-М редко видели настоящее солнце, проводя жизнь под куполами), точеной фигуркой с тонкой талией и очень пухлыми, чувственными губами. Преподаватели мужчины часто задерживали на них взгляд, а сокурсницы завистливо шипели вслед.

Но все это меркло перед моей главной, проклятой особенностью. Перед моими глазами.

Левый глаз у меня был ясного, пронзительно-голубого цвета. А вот правый… правый был фиолетовым. Густого, неонового оттенка. Точь-в-точь как у мутантов Серой зоны на пике их безумия.

Я не была заражена. Моя мать была ведущим вирусологом Академии и незадолго до моих родов работала с экспериментальным, искусственно ослабленным штаммом. Она погибла в лаборатории, а я родилась на свет с этим клеймом и врожденным иммунитетом. Меня проверяли тысячи раз. Каждую божью неделю, с самого детства, я обязана была являться в карантинный сектор и сдавать унизительные, болезненные тесты на чистоту крови. Обычные граждане на улицах Вектора-М шарахались от меня, завидев этот глаз, сокурсники сторонились, а профессора смотрели как на высокотехнологичную подопытную крысу.

Это выжгло во мне всякую робкую девчоночью мягкость. Мое сердце оставалось добрым — я искренне сочувствовала редким выжившим, которых привозили с границы, подкармливала лабораторных животных и не очерствела душой. Но характер у меня стал железным, а за словом в карман я никогда не лезла. Если весь мир с детства ждет от тебя звериного оскала, глупо строить из себя покорную овечку.

— Ну и чего ты застыла, Кортес? — проскрипел Сикорский, протягивая мне планшет с данными. — Сегодня у нас плановое вскрытие тканей лесного мутанта второй стадии, доставленного из Локуса. Работай аккуратно. И ради всего святого, надень повязку на свой… дефект. Прибыла комиссия из Министерства здравоохранения, не хватай лишних вопросов.

Я криво усмехнулась, забирая планшет, но повязку надевать не стала. Обойдутся. Мой фиолетовый глаз — это напоминание им всем, что природа может быть сильнее их стерильных стен.

День тянулся невыносимо долго. Запах формалина, въедливый скребок скальпеля по окоченевшей, покрытой фиолетовыми линиями коже трупа, сухие цифры анализов. Мы веками топтались на месте. Мы изучали мертвецов, пока живые гибли за стенами.