Read the book: «Тыквенный латте для неприкаянных душ»

Name: Тыквенный латте для неприкаянных душ
Author: Карла Торрентс
ISBN: 978-5-04-234405-3

Карла Торрентс

Font::

Carla Torrents

LATTE DE CALABAZA PARA ALMAS SIN RUMBO

Перевод с испанского Иты Куралесиной

Художественное оформление и иллюстрации Анны Кроник

В оформлении использованы иллюстрации:

Используется по лицензии от Shutterstock.com / FOTODOM

* * *

Моему отцу, от которого я унаследовала страсть к творчеству.
Аласси, моей подруге и блистательному образцу для подражания.
И Арнау, бесстрашному; Джимбо для моей Пам.

Пролог

Рассказывают иные путешественники, что на негостеприимных утесах, отделяющих поля от океана, есть проклятое место, странная деревня, где царят тишина и одиночество.

Многие видели ее издалека, но говорят, что те любопытные, чьи нервы выдержат погружение в ее тень, не находят выхода, ибо все в конце концов теряют рассудок.

Между камнями, из которых сложены дома, и в трещинах брошенной мебели обитает жестокий дух, существо бесконтрольное и безумное, играющее с разумом чужаков, завлекающее их в лабиринты смятения, погружающее в колодцы, где захлебывается здравый смысл.

Те, кому удается вернуться, отличаются отсутствующими взглядами, бессвязными речами и фразами без смысла.

Они возвращаются – ни улыбки, ни слез, ни страха, без тоски, без надежды; превратившиеся в застывшие во времени души, плененные собственными воспоминаниями.

Всякий, кто ступит в деревню, никогда не сможет бежать из нее, сколько бы ни уходил. Полумрак будет преследовать пришельцев повсюду, куда бы они ни направились, как невидимый шрам, и в итоге одурманит их воспоминаниями, бросающими вызов мирскому разуму и искажающими реальность.

Когда менестрели пересказывают эти легенды, все слушатели задают один и тот же вопрос:

«Если такова цена простого любопытства, кто же согласится заплатить ее?»

I. Где умирают сны

1. Воровка Пам

Воровство стало одним из немногих занятий, позволяющих ей давать волю творческой натуре. К тому же у нее это выходило блестяще. А еще это занятие ей нравилось, поскольку скрашивало тоскливую рутину. Дар оборотня позволял ей превращать человеческие ноги в оленьи копыта, что помогало этой небольшой нелегальной слабости. Единственной помехой был цокающий звук копыт при прыжке или приземлении, но она научилась смягчать его мешочками из ткани, набитыми сухой травой, которые надевала вместо обуви.

Стояло очень холодное осеннее утро.

«Чудесно, – подумала фавна. – Все спят».

Утренние прогулки по роскошным особнякам знати стали частью ее повседневной жизни, как вечерние ритуалы красоты или курение трубки в компании Джимбо перед сном.

– Чтобы спалось крепче, – говорила она.

То, что девушка называла «искусством воровства», было частью ее сущности, и это тайное занятие давалось ей так же естественно, как зевота. Настолько, что, предупреди кто-нибудь ее о том, что вскоре ей придется метаться как курица без головы, спасаясь от толпы жестоких стражников, Пам расхохоталась бы.

Но до этого еще оставалась пара налетов.

В последние месяцы она украдкой наблюдала за целями и заметила любопытную привычку, свойственную многим мужчинам: набивать карманы вещами.

Интересно было то, что среди мятых чеков, платков, пропитанных потом, оторванных перламутровых пуговиц и пыли попадались и внушительные суммы денег. А именно – монеты, золотые монеты. Каждая такая равнялась ста диниям – месячному заработку Пам. Знатные господа обычно оставляли эти монеты в брюках или на прикроватных тумбочках, когда шли спать.

Добраться до них незамеченной не составляло для нее большого труда.

Пам скользнула по крыше, покрытой влажным плющом – просто еще одна капля воды. Быстрым бесшумным прыжком она приземлилась на балкон из белого камня, миновала изящный столик из кованого железа и подошла к стеклянной двери в спальню.

Выждала несколько секунд, пока глаза не привыкнут к полумраку.

Прислушалась, улыбнулась.

Храп был блестящим союзником, помогающим ее вылазкам оставаться незамеченными. Пам взяла в руку простенький складной нож, который до этого крепко держала в зубах, и поковырялась в замке, пока ручка не поддалась. Это не заняло много времени.

В комнате обнаружилась огромная кровать под пологом, с алыми простынями, вся заваленная вышитыми подушками разных форм и размеров. В кровати лежал маленький пузатый старик, который храпел и улыбался, словно наслаждаясь мелодией. Но в этой пьесе звучали не скрипки и арфы, а хриплое дыхание артритного старичка и…

Пам подпрыгнула от непонятного грохота. Машинально огляделась.

Вытянула шею и разглядела под золотистым одеялом еще одного человека. Рядом с мужчиной спала худая, сморщенная, похожая на мышь старушка. Седые волосы были собраны в пучок, а кукольное личико хранило следы былой волшебной красоты.

Молодая воровка с изумлением рассматривала старушку. Она не могла понять, как из столь хрупкого тельца исходят такие буйные звуки, соперничающие с ревом болотного огра – свирепого чудовища из детских сказок.

Пользуясь «ночным концертом» этой почтенной пары, Пам распахнула сумку и ссыпала в нее все золотые монеты с тумбочки доброго господина, лежащие рядом с портсигаром из кожи и металла. Затем подошла к деревянному манекену у камина и вывернула карманы висящих на нем брюк.

Перед уходом она решила проверить тумбочку дамы. Там нашлись броши и шпильки с драгоценными камнями, но их всегда было непросто продать. А вот черный жемчуг около подноса с духами, напротив, можно было без проблем кому-нибудь всучить и выручить пару лишних диний.

Что-то блеснуло, привлекая внимание Пам, и она взглянула на спящих. Блеск исходил от сцепленных рук стариков, точнее – от круглых сапфиров в их обручальных кольцах. Пам наморщилась, как всегда, когда размышляла.

«Сниму их – проснутся. Проснутся – помрут от страха», – опасалась она.

На миг ей привиделись измученные души супругов, являющиеся ей по ночам с пустыми глазницами и червями в щеках, вопрошающие хриплыми голосами, как она посмела отнять дарованную им жизнь.

«Ой, нет», – мотнула она головой.

Ее пробрал странный холодок, и кожа на загривке встала дыбом – так ее тело реагировало, когда суеверие брало верх.

«Еще и не продашь потом», – сказала она себе для верности.

Незаметно для себя она на миг залюбовалась стариками, столь разными и в то же время похожими, держащимися за руки, словно подростки, только открывшие любовь.

Они вызвали у нее умиление.

«Ладно, сегодня начало в восемь, – напомнила она себе, переводя взгляд на туалетный столик. – Осталось три дома – времени с лихвой».

Она сунула черный жемчуг в сумку и вышла из комнаты, не утруждая себя соблюдением тишины, которую и так нарушали обитатели этого жилища.

Дверь на балкон она, впрочем, закрыла с особым тщанием.

«Чтоб старички не простудились».

Она с некоторой спешкой прыгала по крышам знати: солнце робко показывалось из-за горизонта, и первые лучи вскоре могли стать угрозой.

«Не дай себя увидеть, – твердила себе Пам. – Увидят – пиши пропало».

Она уселась на крыше самого величественного особняка в Тантервилле и обдумала варианты.

«Туда», – быстро решила она, кивнув на изящную башню голубого оттенка в центре.

«Герцогиня Сильбенния Мирден овдовела пару дней назад, – вспомнила она. – Недолго горевала лучшая клиентка Джимбо».

Она усмехнулась.

«Может, ее порок нас когда-нибудь озолотит».

Усадьба почтенной сеньоры Мирден кипела жизнью, там было так шумно, что Пам издали различала разные голоса и инструменты.

Она тихонько прыгала с черепицы на черепицу, с трубы на трубу, не упуская случая погладить встречных котов.

«Начало в восемь, – повторяла она, утопая пальцами в мягкой шерсти своих кошачьих коллег, – так что глупые нежности с ночными (ну, рассветными) дружочками тебя не задержат». Одни лизали ей костяшки пальцев в знак благодарности, другие мурлыкали в ответ на ласку девушки, а большинство просто продолжало свой вольный путь, насытившись вниманием.

Добравшись до усадьбы, она почувствовала странную изжогу, поднявшуюся по гортани и обжигающую нёбный язычок, язык и десны. Тихонько сплюнула – полегчало. Видимо, что-то в ее последнем кулинарном эксперименте пошло не так.

«Надо лучше изучить специи и выяснить, какая хренова комбинация это вызывает», – подумала она, потирая живот.

«Ладно, хватит; за дело, Пам, – приказала себе она, мотая головой и почесывая рога, чтобы сбросить стресс. – Хватит отвлекаться на всякую фигню, дура. Заступаешь в восемь. А солнце вот-вот взойдет. Шевелись. Шевелись и сосредоточься».

Она подняла голову и осмотрела особняк вдовы.

Все подходы охранялись: двери, окна, сады, открытые приемные, цветочные лабиринты… Даже в потайных ходах, известных юной фавне, стояли грузные существа в металлических доспехах.

Обойти столько постов было почти невозможно, по крайней мере, без особых бомбочек Джимбо, которые Пам носила с собой. Кроме того, разглядев в окна суть празднества, она поняла, как действовать.

«Надо как-нибудь подобраться прямо лицом к лицу. Без этого не сработает».

С помощью веревок и других инструментов, которые Пам всегда носила с собой (на всякий случай), она соорудила целую паутину, на которой развесила вещи под юбкой.

Устроив все поудобнее, мысленно поаплодировала себе.

«Проще, чем яичница с луком».

Она ослабила шнуровку лифа, сунула руку внутрь и приподняла грудь. Добившись нужного эффекта, туго затянула узел, чтобы все осталось на месте.

«Вот так, вот так, – сказала она себе, разглядывая себя и смеясь, – как два яблочка прижались друг к другу. – Она сжала их руками. – Наливные, просто лопаются».

Она сорвала горсть красных ягод с куста и разжевала их, выжав густой яркий сок. Размазала его тыльной стороной руки по губам, чтобы они порозовели и напухли, будто она часами целовалась с возлюбленным.

«Готово».

Взъерошила волосы и зигзагом пошла к главному крыльцу, спотыкаясь минимум раз на четыре шага.

– Эй! – Ее быстро заметили. – Эй, ты! Куда это ты?

Пам медленно подняла голову и неуклюже огляделась по сторонам, полуприкрыв глаза, будто не зная точно, что стражник подходит сзади. Когда он схватил ее за руку, она повалилась на него.

– Девчонка, – прохрипел он могильным голосом. – Ты кто?

Это был орк с острыми клыками, густыми бровями и тяжелым духом изо рта. Его ржавые доспехи, два топора за спиной и меч на поясе не внушали опасений – он не счел забредшую лань, да к тому же явно нетрезвую, угрозой.

– Я Нина, – улыбнулась Пам. – А ты?

– Пароль, – приказал орк.

– Ой… – вздохнула она, скосив голову. – Чего?

– Сегодняшний пароль.

– А, ну да… Пароль. Э-э… Не помню, кажись, – засмеялась она, прикрыв свободной рукой рот. Она разглядывала своего пленителя. – Какой ты здоровый… Как звать-то?

Орк кивнул.

– Ладно, – буркнул он. – Как знаешь.

Он поднял ее с легкостью, с какой дитя швыряет тряпичную куклу, и взвалил на плечо, как тюк сена. Жалобы Пам остались проигнорированы, и безымянный орк согласился опустить ее на землю, лишь когда девушка заверила, что в кармане у нее личное приглашение герцогини.

– Даю пять секунд. На шестую – получишь.

– Да вот же… – взвизгнула Пам, копаясь в вещах. – Я столько всего выпила, радуйся, что имя свое помню. Вот.

Орк резко наклонился, чтобы вырвать «приглашение», и этого хватило. Когда его огромный нос поравнялся с ее плечом, она швырнула сонную бомбочку. Та вспыхнула на коже стражника фейерверком.

«Одна уложит зверя, – уверял Джимбо. – Две – убьют. Осторожней, всегда носи их в прочной упаковке, проложенной перьями, чтоб не рванули по пути».

Пам отпрыгнула в сторону.

Орк рухнул на землю, как мешок с песком.

Ее импровизированный наряд оказался как нельзя кстати. Все в особняке щеголяли в легких одеждах, по крайней мере те немногие, кто был одет.

Пам никогда не видела столько голых существ разом в одном месте. Это была пестрая вакханалия тел, темного вина, крепких напитков и сотен сомнительных веществ.

Она вошла в зал, и ее появление никого не удивило; ее походка, наряд и яркие губы делали ее своей. С ловкостью уличной кошки она лавировала между сплетенными телами, ломящимися от фруктов столами, серебряными кубками и мраморными статуями. Добралась до лестницы и двинулась вверх: легкие для сбыта драгоценности и золото обычно хранились в личных покоях хозяев.

На предпоследней ступени чья-то рука коснулась ее талии и втянула в объятия юноши с загорелой кожей и белыми волосами. Его острые уши украшали серьги, на шее и руках сверкали массивные ожерелья, браслеты и кольца.

Пам прикидывала, куда сбыть все это и сколько выручить, но расчеты рухнули, когда парень без спроса поцеловал ее. Сначала она оцепенела, но через мгновение отдалась порыву и ответила незнакомцу, от которого пахло гвоздикой и корицей.

Мельком она увидела его глаза. Горящие, ярко-желтые, как у волка, но тяжелые веки и краснота у слезных каналов выдавали полную невменяемость. Она почувствовала и его печаль.

«Он пуст», – поняла она.

И все же какая-то глубинная часть жаждала продолжить изучать прелести этого загадочного юнца с тонкими клыками и внешностью принца.

Пам заставила себя отступить на шаг. Взгляд этого парня, мутный и отравленный, развеял вспыхнувшее было влечение как дым.

Ее охватил странный дискомфорт, поползший по позвонкам и леденящий кости.

«Нет, это скверно».

Без лишних слов Пам оставила своего мимолетного любовника, который и не попытался ее остановить, и направилась в покои герцогини, нервно почесывая рога.

«Хватит отвлекаться на всякую фигню, – твердила она себе. – Заступаешь в восемь. Шевелись и не распыляйся».

У кровати вдовы Пам пришлось зажать себе рот рукой, чтобы не захихикать. Другой рукой она гладила себя по животу, чтобы унять спазмы от вчерашнего кошмарного сочетания специй.

«Не смейся, – приказала она себе. – Разбудишь».

Герцогиня спала безмятежно, как младенец, но рот у нее был открыт, а фарфоровые зубы – дорогущие – выпали и, утопая в слюнях, сползли на матрас.

Рядом с ней дремали двое юнцов: один с красно-карминными волосами, его голова лежала на бедре женщины, и второй, с каштановыми, забившийся меж подушек, пропитанных вином и прочими жидкостями, которые Пам не стала опознавать.

«Эти двое от силы мои ровесники. – Она разглядывала вдову. – А этой – минимум втрое больше. Отвратительно. Ладно, им наверняка щедро заплатили. Надеюсь».

Если богатая старуха может использовать деньги ради того, чего без них не достичь, что мешает Пам поступать так же со своими физическими способностями?

Пустив в ход фирменную ловкость и бесшумность, она сгребла в сумку монеты со всех фарфоровых блюдец на тумбочках, драгоценности из потайных местечек, какие смогла обнаружить, и прочие ценные вещицы, которые, по ее мнению, можно было бы легко продать.

Сколько бы недель беззаботной жизни подарила эта добыча, не случись того, что произошло мгновением позже! И сколько бы кулинарных экспериментов оплатило награбленное за ночь – те самые вещички, что вот-вот покатятся по крышам!

Все промелькнуло так быстро, что даже годы спустя та ночь осталась в памяти Пам лишь смутным пятном. Но, рассказывая о ней, она смеется.

Сначала она не придала значения боли, в который уже раз скрутившей живот. Она привыкла игнорировать недомогания – и так пройдут; лишь бы не срывать работу и не таскаться по знахарям.

Набрав достаточно трофеев, она бросила спящей герцогине благодарную улыбку – будто подруге. Уже направляясь к выходу, в полушаге от двери она заметила на полу у входа невзрачную, казалось бы, чашу. Пригляделась издалека.

«Чистое золото, – смекнула она. – Торхон переплавит. Заплатит прилично. Ну… сойдет».

И тут, на пути к последней цели, живот скрутило в четвертый раз. Словно в жерле вулкана, дурное бульканье в желудке нарастало, медленно, но неумолимо поднимаясь по горлу, достигло нёбного язычка – и вырвалось наружу.

Пам извергла содержимое больного желудка – тосты с пряным сливочным маслом и прочие опыты неопытной поварихи (все полупереваренное) – на изысканный стол из синего стекла, золота и морского жемчуга, уставленный тончайшими хрустальными чашками и кувшинами, покрытыми чистейшим серебром.

Она пыталась опустошить желудок тихо, но, когда хрупкие вещицы стали взрываться осколками, стало ясно: чтобы выбраться из этой ловушки, которую она устроила себе сама же, без подозрений, понадобится вся ее изобретательность.

Юноши, спящие подле герцогини, проснулись мгновенно.

Старуха и глазом не моргнула.

– А-а-ах, – зевнул рыжий. – Что-что?.. Как спать хочется…

Он уронил голову на шелковую подушку и снова заснул.

– Эй! – Шатен был трезвее. Его глаза пылали, взгляд был яростным, гневным. – Ты что здесь делаешь? Сюда нельзя!

– Я заблудилась, искала уборную и… – новый позыв перебил ее.

– Фу… Какая гадость! – взвизгнул юноша, брезгливо сморщив губы. – Стража! Вышвырните эту дуру отсюда! Стража, стража! – завопил он.

Пам мысленно послала его куда подальше. Живот не давал передышки, но, услышав топот приближающейся стражи, она собрала волю в кулак и насколько возможно обуздала бунтующий организм.

Верная своему упрямству, она дрожащей рукой схватила золотую чашу. Затем парой неуклюжих прыжков рванула к окну.

– Стража! – не унимался юноша. – Она убегает! Воровка! Уносит добро герцогини! Стража!

«Вот тебе какое дело, что я ворую, идиот? За те гроши, что старуха тебе заплатила за бог весть что… Вот где гадость!»

Она накинула плащ, спрятанный под юбкой, прикрыв оголенную кожу и белую челку, и вскарабкалась на темную деревянную раму гигантского окна. Готовая прыгнуть в предрассветную мглу и раствориться в темноте, она почти справилась – но не осталась незамеченной.

– Фавна! – заорал орк, похожий на того, что был повержен минуту назад. – За ней!

«Черт».

2. Торговец Джимбо

В забытых глубинах Тантервилля, где царили стоны нищеты, скверные решения и подпольная жизнь, сквозь плотный туман пробирался бесстрашный юноша по имени Джимбо.

Дома с разбитыми окнами и треснувшими фасадами грозили рухнуть в любой миг, прервав жалкое существование бродящих по этим улицам душ. Парень искоса наблюдал за людьми, чисто из любопытства, но отвращение брало верх, и он вновь устремлял взгляд вперед, жесткий и непроницаемый.

Ему встречались иссохшие люди с покрытой синяками кожей бледнее самой луны, одетые в лохмотья и пропитанные собственной мочой. Попадались торговцы телами, беззубая молодежь – в общем, полный упадок.

«Сделал, за чем пришел, – и сваливай», – то и дело твердил себе Джимбо.

Улей, как звали этот район, хоть и находился внутри стен Тантервилля, был полностью заброшен. Здесь дела вершились по ночам; сделки скреплялись во тьме в скрытом танце, лишенном морали и осуждения.

Джимбо легкой походкой добрался до заведения Налькона.

Это была импровизированная конструкция из длинных шестов, веревок и бархатных тканей (явно краденых), которые вместе составляли дворец из пылевых клещей, грязи, клопов и заразы. Словно домик из простыней, возведенный детьми великана.

В скудно освещенном помещении, безвкусно украшенном кучей грязных шелковых подушек, коврами, статуями с отбитыми конечностями и прочими обломками былого величия, стоял тяжелый дух.

– Налькон, – юноша кивнул с едва заметным поклоном. – Как дела, друг?

Фавн в мешковатой тунике сидел, устроив зад в синем кресле, а седые копыта закинув на стол. Он не был оборотнем, не умел менять облик, как Джимбо или Пам, и копыта его, годами лишенные ухода, выглядели плачевно.

– Джимбо! – радостно улыбнулся он, сверкнув желтыми зубами с золотыми вставками. – Какая радость видеть тебя, моя дорогая рыбешка! За чем сегодня? Понемногу всего, как обычно? У меня есть новинки! Давай, давай, давай, давай, иди сюда! – Он размахивал руками в подтверждение своих слов. – Иди сюда, рыбешка!

Джимбо без колебаний приблизился, окунувшись в экзотические ароматы, влажные клубы пара и психоделические испарения, пока Налькон безуспешно пытался выбраться из кресла.

– Не вставай, – вежливо остановил его Джимбо. – Покажи-ка, – кивнул он на руку фавна. – Надеюсь, ухаживаешь как следует? Не хотелось бы, чтобы моя работа пропала даром.

– Посмотри! – Налькон с гордостью закатал рукав. – Идеально заживает! Тимхо каждый вечер помогает обрабатывать, как ты велел. И как же, черт возьми, чешется!

Без крови и заживляющих повязок с мазью черный карнавал татуировок сиял во всей красе. Точные линии и искусные тени превратили морщинистую кожу, испорченную дурными привычками и ходом лет, в уникальное произведение.

На руке Налькона красовалась целая история из перманентных иллюстраций. Каждый символ отражал вехи его жизни: удачи и промахи, сомнения, потери, достижения, тоску – все запечатленное с художественной чуткостью, подвластной лишь Джимбо, виртуозу иглы и туши.

– Хорошо, Налькон, – юноша улыбнулся с гордостью. – Через пару месяцев заживет окончательно. Рад, что тебе нравится.

Фавн рассмеялся, как дитя:

– Нравится?! Я в восторге, Джимбо! Погляди, как красиво смотрится рука – будто мне снова двадцать! Как ты умудряешься столько выразить рисунками? Не понять! Я бы и тысячей слов не смог… Ты гений!

– Тогда, значит, сделка закрыта. Сегодняшний товар оплачен.

– Более чем. Ты вот что мне скажи, почему ты мне раньше не сказал об этом своем искусстве, рыбешка? Я тебя еще головастиком помню! Почему не сказал?

– Технику оттачивал.

Налькон порылся под столом, с трудом поднял деревянный ящик и поставил перед юношей.

– Твое, – выдохнул он. – Вкладывай выручку в краски для своих художеств по коже.

– Для тату.

– Да, да, для тату, – кивнул фавн, любуясь рукой. – Вот что ты подаришь миру. Вот твое послание.

– Знаю, Налькон. Когда-нибудь освобожусь и заживу этим.

– О, не сомневаюсь, рыбешка! Ни капли. Освободишься непременно. А пока – забирай.

Джимбо открыл ящик, проверяя месячную поставку товара. Взгляд задержался на прозрачном мешочке с крошечными грибами бирюзового оттенка и белыми прожилками на шляпках.

– Новинка, – пояснил фавн. – С восточных окраин. Вызывают серьезное привыкание, редкие – на них можно хорошо заработать. Эффект как у кристалла, короче, но ярче. Их жуют, можно еще курить – но так слабее.

Юноша кивнул, убрал ящик в котомку.

– Благодарю. – Он махнул рукой, прощаясь.

– Чуть не забыл! – воскликнул Налькон. – Лови!

Он кинул кожаный бурдюк, Джимбо поймал его на лету. По тяжести стало понятно: внутри жидкость.

– Вино? Ром? – попытался угадать он.

– Вода, – поправил фавн, многозначительно приподняв бровь. – Морская.

Джимбо с подозрением усмехнулся, изучающе глянул на Налькона:

– Откуда?

– Помнишь историю про того пройдоху? – Он провел рукой по татуировке. – Мой друг с соленых вод. Шон.

– А, да. Пират, – вспомнил юноша.

Черные линии изображали покрытую шрамами и украшенную кольцами руку, сжимающую острый кинжал.

– Он терпеть не может это прозвище, – усмехнулся Налькон. – Но да, он. Должен мне кое-что… Подумал, тебе захочется проветрить чешую. Засиделся в неволе, а?

Улыбка не сходила с лица Джимбо, когда он убирал бурдюк в котомку.

– Снова благодарю, Налькон. Не забуду.

– Знаю, рыбешка. Важное ты не забываешь.

* * *

Он вернулся под утро.

Пам уже ушла на весь день.

Джимбо сбросил тяжелую поклажу в прихожей, ловко скинул башмаки и раскурил недокуренную трубку.

Медленно затянулся, выпустил дым, и густые белые клубы на миг затуманили взор. Погрузился в тишину обветшалой квартирки, где лишь потрескивание трубки да далекий гул пробуждающегося города нарушали покой.

Как всегда по утрам, на каминной полке его ждала записка, пришпиленная ржавым гвоздем – на вкус нетерпеливого Джимбо, слишком пространная.

«Оставила тебе на сковородке полтортильи. С диким чесноком (принесла твоя подруга Дитта, та милашка, которой вечно нет дома… Будь с ней поласковей – может, еще принесет), овечьим сыром, ароматным маслом, красным перцем, шалфеем, чабрецом и сезонными грибами (вчера принес твой дружок Калев… С ним тоже будь поласковей, хоть он тоже дома не появляется, может, тоже еще принесет). Очень вкусно. Хлеб с семечками немножко зачерствел (муку принесла твоя подруга Кена, она прекрасно разбирается в искусстве красоты, копытца у меня теперь блестят ярче золота. Буду их отныне выставлять напоказ), но, если поджарить, тоже вкусно. Остался сыр – положила его у окна рядом с молоком, чтобы не испортился. Не съедай все сразу. Окно снова разбилось, оттуда дует. Поменяй петли, эти совсем старые. Сегодня поменяй – не хочу возвращаться в холодильник. Кошка со второго этажа на моей кровати – выпусти, когда придешь.
П.»

Внезапно Джимбо почувствовал зверский голод.

Схватил тарелку и вилку Пам, быстро наложил еще теплую тортилью и умял за мгновение. В камине тлели угли – хватило, чтобы подогреть молоко. Налил в медный ковшик, добавил меду, поставил на жаровню и взялся за трубку, коротая время. Ремонт петель решил отложить: было страшно лень заниматься этим сейчас.

Кошка со второго этажа лениво спустилась по ступенькам из комнаты Пам. Встала у двери, зевнула и сонно посмотрела на Джимбо. Протестующе мяукнула.

– Ну что «мяу»?

Джимбо подошел к кошке, не сводящей с него вертикальных зрачков, и приоткрыл дверь.

– Что «мяу»? – весело повторил он.

Животное снова мяукнуло в ответ, и Джимбо пустил дым ей в мордочку. Прежде чем юркнуть на свободу, кошка, раздраженная, сердито фыркнула и цапнула парня за татуированную руку, но он не обратил внимания на боль, лишь тихо усмехнулся, закрывая дверь. Заодно порылся в котомке, оставленной в прихожей, достал бурдюк с морской водой и вернулся к теплу углей.

«Подумал, тебе захочется проветрить чешую».

– Ах, Налькон… – Джимбо усмехнулся. – Скверный ты дед, вонючка лохматая с гнилыми копытами, ну и знаешь же ты меня!

Он опустился на ветхие деревянные полы, скрестил ноги, держа бурдюк в руках. Поднес воск, запечатывающий его, к углям и подождал, пока тот растает. Вытащил пробку и вдохнул.

Джимбо предпочел не оглядываться, не вспоминать, сколько лет прошло с тех пор, как он вдыхал этот сокровенный, далекий запах дома; знал – слишком много, и ужас от точной цифры испортил бы ему день.

Он сбросил поношенную рубаху и выцветшие тряпки, защищавшие его от ночного холода, обнажил торс и руки. Рука, подносящая бурдюк к обнаженной коже, слегка дрожала, но Джимбо постарался не обращать на это внимания. Пролить даже каплю было бы трагедией. Он не хотел упустить ни мгновения счастья, сколь бы мимолетным оно ни было.

«Осторожно».

Первая струйка жидкости упала на его плечо и медленно потекла вниз до локтя – нежное, сладко-горькое прикосновение, нахлынувшее ностальгией и мгновенно воскресившее радостные времена, грозившие изо дня в день кануть в забвение.

Морская вода оставляла за собой длинные полоски, раскрывая истинную природу Джимбо, самую суть оборотня. Кожа парня – частично обычного смуглого оттенка, частично черная от его собственных татуировок – заменялась более грубым покровом, аквамариновыми чешуйками. Они спешно проявлялись, ощутив соленую влагу, отчаянно жаждая вырваться наконец из своей тюрьмы, сухой кожи, и выйти на поверхность.

Когда вода исчезала, чешуя исчезала вместе с ней.

Джимбо едва не плакал.

Он осторожно полил из бурдюка на грудь и ребра, разглядывая свои жабры; между пальцами рук – с улыбкой проверяя, что перепонки все еще на месте; по всей длине левой руки – изучая, насколько выросли плавники.

Он пропитывал себя водой как мог, помогая ладонями, чтобы успеть смочить как можно больше, прежде чем сухость города одолеет маленький кусочек моря, подаренный Нальконом.

Когда это случилось и обычный облик вернулся, Джимбо уложил подбородок на колени, обнял себя за ноги и уставился на багровеющие угли. Он даже не вспомнил о ковшике с молоком, которое давно уже закипело.

Его охватила печаль, но сильнее всего – ярость, ярость на себя и на город, этот дерьмовый город, который держал его вместе с чешуей в заточении среди каменных стен. Джимбо стиснул зубы и заплакал, надеясь, что слезы унесут и гнев, но это не сработало. Звук, с которым молоко, переливаясь из ковшика, ударилось об угли, достиг его ушей как пощечина. Ему в голову не пришло ничего лучше, как вскочить в ярости и пнуть ковшик. Удар погнул ручку и погубил все содержимое.

– Да чтоб тебя! – проревел он.

Он ударил кулаком по каминной полке, разбив костяшки и занозив руку; схватил трубку, и яростная затяжка вызвала долгий приступ кашля, который имел то преимущество, что занял Джимбо – тот пытался сделать вдох и попутно немного успокоился.

Поднявшись, юноша столкнулся со своим отражением. Несколько лет назад Пам повесила в скромной прихожей зеркало – чтобы быстро причесаться перед выходом.

Джимбо увидел себя и не узнал.

Не осталось и следа от того шаловливого и любопытного оборотня, каким он был в детстве.

«Жизнь ускользает от меня, – подумал он, глядя на себя. – Жизнь ускользает от меня, и время бежит так быстро, что я даже не замечаю. Так больше нельзя. Я так больше не хочу».

– Надо что-то сделать.

3. Когда были живы сны

Несколькими годами ранее…

В детстве маленькие Пам и Джимбо – сироты, связанные одиночеством, искренней дружбой и жаждой жизни, – посвящали ночи синей луны тому, чтобы обойти стражу Тантервилля, эти когти контроля, не пускавшие их к океану, чей зов звучал за высокими стенами.

«Те, кто желает жить здесь, вдали от невзгод и хаоса, царящего за этими стенами, должны чтить наши законы. Без исключений. Осмелившиеся нарушить их будут изгнаны навеки, – заявляли власти. – Мы гарантируем безопасность гражданам – таково наше обещание. Здесь никто не познает жестокостей внешнего мира, но те, кто уйдет, не смогут вернуться. Нарушители законов – тоже».

Власти. Королевская семья и их сторонники.

Власти, те самые, что предоставляли им какой-никакой кров и кое-что из еды до совершеннолетия. А затем вышвырнули их на улицы Тантервилля.

«Содержали нас, пока не нашли повод избавиться, – твердил Джимбо, повзрослев. – Мы для них – дерьмо, Пам. Мы никому не нужны. Взглянем правде в глаза и будем выживать сами. Иначе сгнием здесь. А я гнить не хочу. И ты тоже».

Когда Джимбо и Пам были совсем маленькими, а корона еще давала им приют и жалкие крошки еды, недоедание и худоба превратили их в мешки из костей и кожи. Ускользнуть от стражи в ночи синей луны было легко. А рыть туннели под стенами с помощью острых копытец Пам – и того проще.

– Вот тут спрячемся – не увидят, – шептала маленькая Пам. – Но надо поскорее, Джимбо. Быстро-быстро. Давай! Скорее!

– Ладно, – кивал он. – Быстро так быстро. Быстрее всех на свете.

Они бежали в темноте к окраинам: босиком, беззвучно, подавляя кашель и чихание от своих детских простуд, терпя зуд от укусов вшей.

У стен Пам шевелила пальцами ног и менялась – тихо, мгновенно.

– Ну какие тупые! – сопела девочка. – Озираются, а нас не видят. Ничего не видят. Думают, что если мы дети, то тупые! Думают, все дети тупые! А мы-то умные! Мы знаем, где спрятаться, чтобы втихую добраться до моря. И нас никогда не ловят, потому что мы умнее их! Потому что они тупые, тупые-претупые, а мы…

– Да, Пам, – перебил Джимбо. – Мы умные, а они думают, что мы глупые, только потому что мы маленькие, и поэтому ничего не видят. Но пойдем уже к морю. Я волнуюсь. Хочу просто поплавать.

– И найти жемчуг! – выкрикнула Пам.

– Не ори! – рассердился Джимбо. – Услышат! Не кричи больше. А то нас заметят.

– Да. Я знаю. Извини. Я когда волнуюсь – болтаю. Много болтаю.

– Говори сколько влезет, – тихонько ответил маленький оборотень, – но не ори, Пам, а то заметят. Мы пришли, копай тут, а я полезу в воду.

– Ладно. И принеси большого красного краба!

– Принесу. Как всегда.

– И водорослей! Широких, которые мягкие после варки. В супе и пирожках – объедение!

– Ладно, ладно, только копай уже! Принесу тебе все, что понадобится, но если не замолчишь – взойдет солнце. И нас поймают.

– Не поймают!

Костлявая фавна заработала тощими ножками. Она двигалась с инстинктивной ловкостью, унаследованной от неведомых родителей – тех, кого она никогда не узнает. Она копала без устали, пока не пробила узкий туннель: сырой, неровный лаз, начинавшийся в городе и выходивший к скалам в окружении пышных водорослей, откуда открывался вид на бескрайнюю морскую гладь.

Пам вылезла первой.

Джимбо последовал за ней, когда девочка уже сменила копыта на ноги, чтобы ощутить ласковую шершавость прибрежного песка. Выбравшись, мальчик словно возродился – на лице его сияла та самая искренняя радость, что охватывала его при встрече с морем, его истинным и желанным домом.

Он подпрыгнул, украдкой всхлипнул и беззвучно рассмеялся, прикрыв рот ладонями, чтобы заглушить счастье: чтобы не услышали, не увидели. Он был готов рвануть к воде и выпустить чешую, жабры, еще полупрозрачные от незрелости перепонки, плавники – все рыбьи атрибуты, которые заставляла скрывать городская жизнь.

Охваченный абсолютным блаженством, он услышал ликующий зов своей природы и бросился к океану.

Пам остановила его.

– Джимбо! Радуйся. Радуйся и делай, что любишь: плавай, прыгай по волнам, смейся. Я буду смотреть отсюда, как обычно – из-за этой скалы в форме мышки. – Она вытерла рукавом сопли.

Он кивнул с улыбкой. Она продолжила:

– Но не умирай. Чтобы не увидели. Увидят – убьют нас обоих. Так, чтобы мучались, им это нравится, хоть они и не признаются. Они злые. По-настоящему злые. И тогда все кончится. А я не хочу, чтобы кончалось. Нас ждет столько всего!

Джимбо спустился с небес на землю и уставился на девочку.

– Пам, – взял он ее за плечи. – Не глупи. Глупости – для глупых, а глупые – это они. Мы умные. Пойду поплаваю и посмеюсь, но еще наберу жемчуга. И с ним мы когда-нибудь уйдем в ту деревню.

– Нашу деревню.

– Да, нашу деревню. Наш дом, Пам, мы ведь всегда это знали. А тот призрак станет нашим другом – мы ведь добрые, и он наверняка тоже. А если злой – прогонишь его своим колдовством. К тому времени ты уже станешь великой волшебницей! А если нет, – я помогу, и мы вместе пнем его под зад! Там ты будешь готовить такое, что этим унылым мертвецам и не снилось, а я буду плавать, много-много плавать! И рисовать. И нам никто ничего не запретит.

Девочка обняла друга и толкнула к морю:

– Беги, Джимбо! Некогда терять время. Говорят, в той деревне много домов – жемчуга понадобится куча!

– Увидимся через пару часов! – Джимбо рванул к воде.

– Не ори! – крикнула Пам. – И мне здоровенного краба не забудь!

– Ни за что!

4. «Форхавела»

Луна еще висела в небе, но скоро солнечный луч коснется крутых крыш Тантервилля, окрасив их в утреннее золото.

В тишине этого часа шепот узких переулков и их ночных обитателей ждал рассвета, пока ловкая фигура, прячась в тени, проворно скользила по влажной черепице.

Окрики стражников и тревожный лязг доспехов звенели меж мощеных улочек.

Пам двигалась стремительно и искусно – бешеная пляска, где нужно было пробираться мимо приоткрытых окон ранних пташек и любопытных глаз факелов внизу.

«Я много лет этим занимаюсь, бывало и хуже. Сегодня не поймают».

Хотя она верила, что уйдет от погони, крыши будто растягивались с каждым прыжком, как бесконечный лабиринт, удерживающий ее в западне разъяренной охоты, где она была единственной дичью.

Она мчалась как орлица; отчаянье и пылающая кровь окрыляли ее, но рой топоров и отравленных копий приближался. Рискуя, она зацепилась за край разбитого дымохода. Упала на колени, соскользнула, но мгновенно вскочила.

Хуже было другое – удар о неровный камень, зацепивший складку сумки и грубо распоровший ее. Монеты, жемчуг и самоцветы рассыпались по крышам сверкающей рекой, звеня, как погремушка, и канули в город – а с ними и нужды, замыслы, мечты, что Пам в них вложила.

– Там! – закричал стражник, указывая на нее.

В «Форхавелу», решила Пам. Она бросила взгляд на первые проблески зари. Уже почти пора.

Она начала обращаться, завидев вывеску таверны; грубая доска с толстыми железными буквами, краску на которых сожрали дожди и время. Пам приземлилась. Шерсть на ногах истончилась и пропала, жесткие копыта смягчились, приняв форму двух беспокойных пяток, старающихся не наступить в городскую грязь.

Добравшись до переулка, куда выходил черный ход «Форхавелы», Пам натянула чулки и обулась. Надела полагающийся по форме платок на голову, как велел мистер Алдриг, спрятала под ним непослушные волосы и рожки. Сунула оставшиеся пожитки за трухлявую бочку, кишащую термитами, и вошла в заведение.

К счастью, она пришла первой.

Пам завязала фартук и попыталась отдышаться.

Обеими руками схватила мешок из рогожи, перевязанный толстой веревкой – в нем лежали вчерашние отбросы, – и потащила к открытой двери.

– Сеньорита! – окликнули ее. – Простите, сеньорита!

– Это вы мне? – отозвалась девушка с непринужденностью, удивившей ее саму, не отпуская веревку. Дотащив мешок до угла, она обернулась и, как ожидала, увидела одного из них.

– Доброго утра, сеньорита, – поклонился стражник.

Пам сделала вид, что вытирает рукавом пот со лба, и изобразила свою лучшую улыбку. Стражник, дородный, но заурядный, покраснел.

– Не хотел беспокоить вас или отвлекать от работы, – прочистил он горло, – но мы ищем опасную воровку. Вы очень поможете, если скажете, видели ли вы ее.

Пам внутренне рассмеялась.

– Воровку? – Она прижала пальцы к губам, изображая удивление.

– Да, сеньорита, – кивнул мужчина. – Фавну, – уточнил он. – Вероятно, она оборотень. В зеленом плаще, с коричневой котомкой.

– Ох, – промолвила Пам. – Очень жаль, но никого такого я здесь не видела, сеньор. А я здесь уже несколько часов.

– Понимаю. Не извольте беспокоиться. – Он поклонился на прощание. – Если заметите что-либо, сообщите властям.

– Непременно.

Когда стражник скрылся из виду, девушка облегченно вздохнула и вернулась на кухню. Чувство победы после успешного побега обратилось в яростное разочарование, когда она вспомнила о том, что случилось на крыше. Она обыскала карманы и все укромные уголки белья в надежде что-нибудь найти. Нашла три золотые монеты.

«Ну что ж, – подумала Пам, пожимая плечами, – лучше, чем ничего».

В полумраке «Форхавелы» она вдохнула полной грудью и вытянула шею, затем покрутила ею из стороны в сторону, разминая круговыми движениями. Напряжение в позвонках после побега ощущалось невидимой ношей.

Наклонила голову, слегка хрустнув шеей. Над почерневшими от копоти очагами Пам различила пять небесных жемчужин, питавших таверну. Они начинали угасать.

«Через два-три месяца придется их менять».

Пам выгребла золу, набрала в охапку дров и щепы и подбросила в камин, чтобы оживить пламя. Пропитала фитили ореховым маслом, зажгла факелы и укрепила их на стенах, чтобы кухня озарилась великолепным теплым светом.

На массивном центральном столе расставила чистую посуду, как велел Алдриг: железную утварь справа, глиняные кружки и миски слева, аккуратно сложенные стопками.

Подошла к колодцу и вернулась с двумя полными ведрами воды, наполнила котел для похлебки и подвесила его над пламенем, разожгла огонь, отогнала крыс, вытряхнула тряпки, вычистила ступки и проверила кувшины, готовя кухню к наступающему дню.

И вот так Пам, воровка, в очередной раз обошла закон.

Остальные работники не заставили себя долго ждать.

Она, как всегда, встретила их улыбкой и сердечным приветствием.

– Полагаю, одежда и свертки у нашего входа – твои, – тихо сказала Мария.

«Нашего входа». Служебного входа.

Хотя большую часть времени Мария раздражала Пам, она была ее лучшей подругой. В конце концов, именно эта женщина спасла ей жизнь, да и Джимбо тоже.

Это Мария обнаружила двух босоногих, истощенных детишек в темном переулке, когда они копались в мусорном баке втрое больше их самих. Это она прятала по карманам во время работы хлеб, сыр и фрукты, чтобы потом оставить еду на укромном сеновале, куда дети приходили каждый день, чтобы что-нибудь сунуть в рот.

Мария любила задавать девушке неудобные вопросы, пока натягивала льняные перчатки, а сверху – кольчужные, пока прикрывала свой выдающийся живот фартуком и убирала в тугой пучок непослушные седые кудри, – как того требовал Алдриг.

– Конечно, – кивнула фавна, – как всегда. Не понимаю, зачем ты спрашиваешь об этом, ты же знаешь ответ, Мария.

Женщина тихонько рассмеялась и подула, чтобы раздуть огонь, который уже начал лениться.

– Удачное было утречко, девочка? – спросила она.

– Я уже много лет как повзрослела, а ты все зовешь меня девочкой, – сказала Пам. – Когда ты перестанешь?

– Никогда не перестану, даже когда тебе стукнет восемьдесят, если доживешь. А теперь отстань со своими глупыми вопросами и расскажи, как все прошло.

Пам бросила в чугунный котел, что царил на кухне, гору очищенных и нашинкованных луковиц, над которыми изрядно провозилась. Добавила соль, травы, молотый черный перец, восемь гвоздичек, десять долек чеснока и две козьи ножки. Энергично перемешала деревянной ложкой и щедро плеснула в огонь медовухи. Туда же подкинула пару больших кусков угля, потому что была уверена, что подгорелые кусочки придают особый вкус всем ее творениям.

– Памьелина Норон!

Услышав это имя, Пам встревоженно вынырнула из транса своей механической работы. Бросила дела, небрежно вытерла руки, стряхнув кусочки овощей, специй и других ингредиентов, которые бросала в котел.

– Не зови меня так, – буркнула девушка, – мне не нравится. Ты же знаешь.

– Ну так соберись и ответь мне, девочка: как прошло сегодня?

– Хорошо, блин, Мария, вечно ты мне твердишь, что…

– Не выражайся при мне. Ты прекрасно знаешь, что мне не нравится, когда ты проявляешь неуважение. А ты этим злоупотребляешь.

– Извини, – ответила фавна.

– Ладно. Подай-ка мне сливочное масло, сладкое вино, миндальное масло, розмарин и дикий чеснок; этот цыпленок сам себя не замаринует.

Пам кивнула и подчинилась без возражений.

– А теперь, девочка, расскажи мне, как прошло утро.

– Началось все хорошо, но потом меня заметили, и пришлось валить…

– Тебя заметили?! – испугалась Мария.

– Только со спины, – успокоила ее Пам, – и с копытами. Побежали за мной, но не догнали. Когда стража герцогини меня…

– Герцогини Сильбеннии Мирден?

– Да.

– Ради синей луны, Пам, ты чем думала? Как тебе в голову пришло туда пойти? У этой женщины тысяча стражников, а теперь, когда она овдовела, их станет еще больше – она хоть и обожает мужчин да веселье, но осторожна! Крайне осторожна!

– Знаю.

– Залезть в ее дом – самое глупое, что можно было совершить. Особенно если тебя видели.

– Дай договорить, Мария. Если не замолчишь – не дослушаешь.

– Говори, да побыстрее. Не хочу заразить тревогой этого цыпленка, готовлю ведь. Давай, давай! Алдриг скоро придет.

– Говорю же, меня видели только со спины и с копытами. Потом я скрылась. По крышам. Все шло нормально, но за мной бежали по улице, и я испугалась, что меня найдут. Спрыгнула неудачно, и сумка лопнула. Я потеряла почти всю добычу.

– То есть в лицо тебя не видели?

– Нет, – сказала Пам. – Ну то есть да. Но когда я уже вернула себе ноги. Прикинулась дурочкой – это я умею. Стражник поверил, ни на секунду не усомнился в моих словах. В этом я уверена.

– Он сюда приходил?

– Да, нарисовался у черного хода. Заметил меня, когда я выносила мусор, который ты оставила вчера. Спрашивал меня про одну опасную воровку, я заверила, что никого не видела, он отвесил поклон, зарумянился (видимо, я ему приглянулась), попросил сообщить страже, если увижу что-нибудь странное, и ушел своей дорогой.

– Ладно, – кивнула Мария. Она толкла чеснок в массивной каменной ступке. – Все?

– Да. Это все.

Остальные работники были крайне поглощены своей кропотливой кулинарной работой; дел было невпроворот. Беседу Пам и Марии они игнорировали в той же манере, в какой пропускали мимо ушей утренние разговоры поставщиков, которые заворачивали в «Форхавелу», чтобы предложить свои продукты «высочайшего качества», если верить продавцам.

Ограниченный персонал таверны оставался глух ко всякой внешней суете, и все, что не имело отношения к искусству приготовления блюд, совершенно их не интересовало.

На кухне «Форхавелы» царил тот самый гармоничный, деловой порядок, который объединял всех, кто наслаждался созиданием, любил играть с ингредиентами. Переносить жаркое с одного огня на другой, добиваясь идеальной текстуры карамелизированных овощей и маринованного для нежности в алкоголе мяса – как танец, выверенный, благоухающий танец, в котором участвовали все кухонные работники.

«Тут славно работать, – думала Пам. Но без особой уверенности. – По крайней мере, когда его нет».

«Терпи и старайся задобрить старикашку. Если разыграешь карты с умом, скоро сможешь выдвинуть свои предложения. Когда станет ясно, на что ты способна, появятся и деньги, и возможности. Дело времени. Стисни зубы, работай примерно, а когда достигнешь цели, тебе хватит сил, чтобы отплатить ему за все мерзости».

Пам почувствовала пронизывающий холод в затылке – верный вестник дурных предчувствий.

Благостная и деловая атмосфера кухни разлетелась вдребезги. Разговоры оборвались на полуслове, люди окаменели, воздух застыл.

Алдриг пожаловал.

Они столкнулись лицом к лицу; Пам пришлось изо всех сил вцепиться в миску, чтобы не вывалить муку на мужчину.

Он лишь лениво скользнул по ней взглядом. Надменно, с тем же видом оценил остальных слуг и снова уставился на нее. С тем же выражением разочарования, что дарил ей каждое утро.

– Сеньорита Норон, – произнес Алдриг.

Его черные волосы были залихватски зачесаны назад, жирнее и грязнее обычного, а несколько седых прядей дерзко выбивались по бокам, насмехаясь над попытками придать им порядок. Глубокие морщины, оформляющие его вечно сердитое лицо, стали еще резче, выражая гнев и брезгливость.

Хозяин «Форхавелы» прочистил горло.

– Как поживает тесто на пирожки? – продолжил он. – Начинка готова? Проверьте лук, я хочу, чтобы он был идеально карамелизирован. Моему рецепту нужно следовать неукоснительно. Сегодня мы обязаны предложить нашим клиентам не менее пятисот пирожков, и каждый – высшего качества. Мы удостоимся визита многих достойных господ. Сегодня зайдут важные персоны, сеньорита Норон, мои добрые знакомые, гости со званиями и поместьями. Так что шевелитесь, поднажмите и немедля организуйте заказы. Надеюсь, сегодня вы будете прилежнее, чем вчера. Советую быть предельно расторопной и, коль возникнут загвоздки или, луна упаси, проблемы, – решительной.

– Да, сеньор Алдриг, – отозвалась Пам, стоя со свежей луковицей в одной руке и пучком только что срезанного шалфея в другой.

«Тварь, – пронеслось у нее в голове. – Чтоб тебя сожрало неудержимое полчище тараканов, зараженных самыми жуткими хворями. Чтоб эти твари заползли в хлеб, что ты жрешь каждое утро, Алдриг. Старый мерзкий ублюдок, как же мне хочется тебя разорить. Как же хочется, чтобы ты сгнил заживо».

– Эти обноски вам не к лицу, – сказал Алдриг, – это неприлично. Просто позорно, что вы так выглядите, сеньорита Норон. Кой черт вам носить эти бело-розовые кудри, если вы не в силах подобрать должный наряд? Вы смахиваете на нищенку из Улья. Вам надлежит одеваться изысканно, в одеяния поблагороднее этих.

– У меня больше ничего нет, сеньор Алдриг. А волосы убраны, согласно вашему повелению.

– Сегодняшний вечер – особый случай, и от вас потребуется приличный внешний вид. Я оставил подобающий наряд в вашей комнате, сеньорита Норон. Наряд, который подчеркнет ваши достоинства.

Пам отложила лук, взбитое сливочное масло и тесто на пирожки, над которым билась часами. Уставилась на Алдрига.

– Мои достоинства? – переспросила она.

– Да, сеньорита Норон. – Мужчина оценивающе обвел свою работницу взглядом с ног до головы, даже не пряча своих намерений. К чему лукавить? Власть принадлежала ему.

– И в чем же заключаются мои достоинства, по вашему разумению, сеньор Алдриг? – спросила Пам.

– В том, что вы прячете под тряпьем. Когда пожалуют гости, вы облачитесь в предоставленный вам наряд и станете прислуживать за главным столом. Велю вас причесать, дабы господа узрели ваши волосы; они им понравятся. Вы будете выказывать радушие каждому гостю и станете отвечать на все их просьбы нежнейшей улыбкой. И, между прочим, спрячьте свои звериные ноги. Ваши собственные голые ножки пригляднее и потише. Незачем пугать людей дикарскими копытами.

Пам вздохнула, стиснула зубы, задерживая дыхание.

– Сеньорита Норон, имеются возражения? – спросил Алдриг. – Прежде чем ответить, рекомендую взвесить свои слова. – Он пригладил усы. – Не забудьте, что вы можете вести независимую жизнь, имея хлеб и лекарства, благодаря щедрому жалованью, что предоставляю вам я и только я.

– Да, сеньор Алдриг. Я признательна вам и исполню ваше пожелание.

«На жалкие гроши, что ты мне платишь, не прожить и не прокормиться. Я ворую, да, потому что мне нравится убегать и скакать по крышам. Я ощущаю себя живой и счастливой, наслаждаюсь этим. У всех свои пристрастия и вкусы. Свои дела. Но еще деньги, мне нужны деньги, потому что аренда сама не платится. А ты, проклятый неудачник, смеешь критиковать мою одежду, на которую я вкалываю! Смеешь критиковать мое тело, пытаешься заставить меня стыдиться моей природы. Мои копыта не позорят меня, я ими горжусь. Сколько удивительного я благодаря им пережила – такого, что тебе и не снилось!

Пошел ты к черту! Тебе бы родиться оборотнем, но ты появился на свет обычным. Потому твои блюда безвкусные, а когда люди попробуют мои – я открою таверну, которая тебя разорит. Какой же ты позорник, и как хочется схватить иглы Джимбо для тату, воткнуть их тебе между ног и размозжить…»

– Что ж, сеньорита Норон. Вы очень умны. Вы приняли верное решение.

Алдриг протянул руку к девушке ладонью вверх, собираясь пару раз «одобрительно» похлопать ее по спине, как хозяин поглаживает мула, поощряя покорное животное.

Пам уклонилась; не хватало только, чтобы Алдриг к ней прикасался. Она сделала это незаметно, разумеется, – иначе это вызвало бы его недовольство, а недовольство вылилось бы в незаслуженный гнев в ее сторону. Девушка сделала вид, что роняет ложку; так она избежала контакта.

– Вы всегда были очень неловкой, сеньорита Норон. Постарайтесь сохранять достоинство сегодня вечером; если разочаруете наших гостей, разочаруете и меня.

– Я никого не разочарую, сеньор Алдриг, могу вас заверить.

– В одежде, которую я для вас приготовил, – не сомневаюсь, что так и будет. Она вам пойдет, вы будете хороши как никогда.

Пам молча кивнула и подавила желание перекинуться на копыта, чтобы стоптать гнилую улыбку с лица Алдрига. Она призвала спокойствие и приказала себе держаться.

«Хорошо смеется тот, кто смеется последним».

Она даже не помнила, когда слышала эту поговорку; может быть, подслушала разговоры других слуг, но сейчас она помогла ей запереть ярость внутри.

– Сеньор Алдриг, если сегодняшний вечер пройдет хорошо, вы ознакомитесь с моими предложениями для меню? Вот, я записала здесь, каждое блюдо и его ингредиенты, все распределены по сезонам, отсортированы от самого мягкого вкуса к самому насыщенному, чтобы они не конфликтовали друг с другом.

Возможность того, что ее творения увидят свет и попадут на стол знати, была шансом, от которого Пам не могла отказаться, каким бы призрачным он ни был. Сама мысль о том, чтобы управлять собственной таверной, питала душу надеждой, давала силы испытывать свое скудное терпение и прежде всего причины терпеть наглость Алдрига.

Владелец «Форхавелы» бегло взглянул на клочок бумаги. Разразился смехом.

– Так посмотрите? – спросила Пам.

– Я уже посмотрел, сеньорита Норон.

Тишина.

– И? – запинаясь, спросила девушка.

– И? – Алдриг снова прочистил горло. – Я приглашаю вас продолжить работать по моему меню, ибо ваше, сеньорита Норон, – пустая и претенциозная чепуха. У вас нет ни знаний, ни опыта, вы экспериментируете без правил, без дисциплины, и так вы ничего не добьетесь. Смиритесь раз и навсегда, у вас нет таланта, все, что у вас есть, – это слепая, неуклюжая детская страсть; никакой базы. Вы даже не заслуживаете работать здесь, но я год за годом даю вам такую возможность. Так что не будьте высокомерной и цените мое сострадание. Выполняйте свои задачи и достойно одевайтесь. Делайте то, что должны, ведите себя подобающе и оставьте творчество тем, у кого есть природные таланты для этого.

Услышав заявления Алдрига, Пам вдохнула, выдохнула. Повторила еще десять раз.

«Держи себя в руках, – сказала ей Мария взглядом, – не кричи, не прыгай, не бей копытами и ничего не ломай. Помни о своей цели».

«Возьми себя в руки, девчонка».

Алдриг еще раз осмотрел девушку с ног до головы, одарил ее улыбкой, в которой не было тепла, презрительно фыркнул и повернулся спиной к персоналу, направляясь в столовую, где его ждал обильный завтрак, состоящий из свежего хлеба, гусиных яиц, сладкой ветчины и острой колбасы, которые ему подавали каждое утро.

Пам попыталась сжать гнев, копившийся в ней годами, удержать его внутри, но, видя, что больше не может его сдерживать, решила выпустить его в слова.

«Так будет лучше – менее жестоко, чем пустить в ход копыта».

– Эй, Алдриг! – окликнула она его, как зовут собаку.

Мария закрыла глаза и провела пальцами по векам.

Мужчина медленно повернулся, свирепо уставился на фавну:

– Вы… Как вы смеете, невоспитанная девчонка? Как вы смеете обращаться ко мне с этой дерзкой болтовней?..

– Да заткнись, тупица! – Пам сорвала фартук и швырнула его на пол. Грязная ткань упала под ноги ее начальника.

Вся кухня онемела, даже огни, казалось, перестали потрескивать, а котлы – кипеть.

Осознав, что она сказала, Пам почувствовала, как у нее заколотилось сердце. Руки и затылок покрылись холодным потом, в голове и груди появилась тяжесть, словно тело набили песком. Но она не дрогнула.

«Пропадать – так с музыкой».

– Да, я назвала тебя тупицей. Тебя удивляет, что кто-то высказал тебе всю правду в лицо?

Что-то в ее словах заставило Алдрига, деспотичного и величественного, слегка пошатнуться, и это порадовало Пам и подтолкнуло ее продолжать.

– Ты воображаешь себя богом. Не только на кухне, но и в делах, и в жизни вообще, – добавила она. – Я устала работать на человека вроде тебя, на человека, который годами торговал отчаявшимися людьми, чтобы сколотить капитал для постройки всего этого. – Она развела руки, оглядываясь вокруг.

– Замолчите немедленно, сеньорита Норон, или клянусь вам…

– Думаешь, я одна знаю о твоем мерзком прошлом? – рассмеялась Пам. – Да ладно, не тупи! Ты всегда относился к другим как к скоту – это у тебя из прошлого, а теперь смеешь оскорблять меня, попрекая Ульем, тем самым, где ты начинал…

– Я сказал, замолчите!

Пам, естественно, проигнорировала его. Фитиль ее ярости был уже подожжен. На этот раз, однако, она говорила холодно. Отчаяние и унижение Алдрига действовали на нее успокаивающе.

– Как я и сказала, ты воображаешь себя богом, хозяином города. Послушай-ка, Алдриг Донпернель: ты всего лишь жалкий, жадный червь, который важничает на собственной куче навоза. И я не намерена идти с тобой ни шагу дальше по этой идиотской дороге из дерьма и корысти. Когда-нибудь я открою стоящее место, – пообещала она, – не то, что это. Я всегда мечтала разорить твой бизнес, когда мой расцветет, но сейчас больше всего хочу, чтобы к тому времени жадность уже сожрала тебя заживо. Я не удостою тебя даже своей ненависти.

Превратив ноги в копыта и разорвав чулки, она гордо и легко направилась к служебному входу, оставляя за собой леденящую тишину.

– Желаю тебе с твоими «важными персонами» приятного вечера. – Она делано поклонилась на прощание. – Советую заняться тем, что у тебя лучше всего получается, когда дело касается знати: вылижи им зад. Уверена, на вкус это лучше, чем твои пирожки.

Униженный Алдриг попытался что-то сказать, но мысли и слова спутались, и получилась лишь странная гримаса.

Пам удалилась вприпрыжку.

5. Ссора

Пам коротко постучала в дверь – четыре раза, на всякий случай. Она больше не решалась войти без предварительного подтверждения. Вид ее друга – брата, по сути, хоть и не кровного – с голым задом и спиной, исцарапанной в страстном порыве, яростно трахающего визжащую девушку на столе, за которым они ели, выбил ее из колеи на несколько месяцев и вызывал тошноту, поэтому она старалась быть осторожной, чтобы снова не угодить в такую неловкую ситуацию.

– Я один, – ответил Джимбо.

– Ты?..

– Один, – повторил он.

Пам медленно вошла в квартиру, сбросила на пол все, что несла, отпихнула копытом в сторону и двинулась в глубь того, что они называли «гнездом».

– Я думала, ты сегодня пригласил парня из таверны на… – пробормотала она.

– Я решил побыть один, – прервал ее Джимбо.

«Тот уже, наверное, надоел», – предположила Пам.

Джимбо лежал на импровизированном диване из краденых бочек, соломы и старых простыней. Одна его рука была в самодельных бинтах, торс с черными татуировками обнажен, глаза закрыты.

– Тут так хорошо, – заметила фавна. – Спасибо, что починил. Ну, окно.

– Пустяки. Как день прошел, нормально?

Пам подошла к камину и протянула руки к огню. Взяла трубку со столика в центре комнаты и сделала пару долгих затяжек.

Парень склонил голову; он хотел что-то сказать, но забыл что, увидев, какая она бледная, ни следа обычного румянца на щеках. Он тут же приподнялся.

– Что случилось? – спросил он.

– А с тобой? – Пам указала на его забинтованные костяшки.

– Пытались обокрасть.

– Когда?

– Когда выходил от Налькона.

– И что, украли весь товар вместе со всем, что… – запнулась она.

– Пытались, говорю же. Ничего не унесли. – Джимбо выпрямился и положил руки на колени, не сводя с нее глаз. – Пам, блин, ты что, дрожишь? Что случилось? Выкладывай!

Пам сделала еще затяжку, уперлась кончиками пальцев в столик и медленно села на него. Вздохнула.

– Меня выгнали из «Форхавелы», – сказала она. – Ну, вообще-то, я сама ушла.

– Тогда тебя не выгнали. Можешь сказать, что передумала, и вернуться.

– О нет, – нервно засмеялась Пам. – Не после всего, что я наговорила Алдригу. Мария… Мария будет вне себя.

– Что ты ему сказала?

– Да все. Все, что думаю. Вышла из себя, не могла остановиться.

Джимбо кивнул и закусил верхнюю губу, задумавшись.

– Ну что ж, баба с возу – кобыле легче.

– И как я теперь объясню, чем плачу аренду? С твоей легальной зарплатой счета не сходятся. – У Пам свело челюсти и зубы застучали громче.

– Найдешь другую работу.

– А если не найду? Я в «Форхавеле» работала с тринадцати лет, Джимбо, и то благодаря Марии, которая горы свернула, чтобы Алдриг меня взял.

– Как-нибудь справимся.

Пам резко встала, почесывая рога.

– Как ты можешь быть таким спокойным?!

– Мы всегда справлялись, и сейчас ничего не изменилось.

Она недоверчиво посмотрела на него, снова взяла трубку и сделала минимум десять затяжек. Помолчала несколько минут.

«Что я наделала? – подумала она. – Ради синей луны… что я наделала?»

Джимбо наслаждался тишиной, зная, что скоро ей наступит конец.

Так и случилось.

Пам заметалась по всей комнате, неся на себе тревожный груз того, что беспокоило ее больше всего: неизвестности.

Ее захлестнула буря эмоций, и Пам бегала из стороны в сторону, ища в каждом углу квартиры ответы или подсказки для решения своих проблем. Любое слово, которое она пыталась произнести, вырывалось торопливо, обрывочно, и она не могла собрать мысли в кучу – они спутывались в паутину бессвязных букв и бессмысленных идей. Она сдалась фатализму: «Что мы теперь будем делать? Нас могут выгнать, и снова на улицу! Я не хочу снова на улицу!»

Она продолжала выплевывать трагичные прогнозы и страхи, пока не иссякла и не рухнула на диван. Джимбо, все еще сидевший там, подперев голову кулаком, наконец смог вставить слово:

– Тогда давай уедем.

– И куда мы поедем? В городе нет района доступнее этого, нам квартиру здесь не дадут, тут уж к бабке не ходи…

– Я не об этом. Уедем из Тантервилля.

– Что?

– Ты меня слышала.

Пам, насупившись, смотрела на него. Он не отвел взгляд.

– Ты с ума сошел.

– Ты тоже.

Девушка разочарованно вздохнула и поднялась, собираясь запереться в своей комнате до рассвета.

– Когда захочешь поговорить серьезно, дай знать.

– Я говорю чертовски серьезно, Пам. Ты озвучила проблему – я предлагаю решение. Вот и все.

Пам покачала головой.

– Ладно. И куда мы поедем, Джимбо? Мы понятия не имеем, что за этими стенами.

– Что может быть хуже, чем сидеть здесь взаперти, как скот? Мы слишком долго пробыли в заточении. К тому же мы знаем, что за стенами – море. И…

– И?

– И деревня.

– Я иду спать, – прошептала Пам сквозь слезы.

– Ты же сама хотела серьезно поговорить? Пошли в ту деревню.

– Мы даже не знаем, существует ли она! – взвизгнула она.

– А что, если и нет?! – парировал он, уже сердясь. – Будут другие места, другие возможности!

– Возможности, которые могут нас прикончить!

Парень поднялся с дивана и подошел к ней.

– Да ты что, Пам, еще не поняла? Мы уже мертвы!

– Джимбо. Хватит, – забормотала она.

– Хватит чего? Говорить тебе то, что ты и так в глубине души знаешь? Той девочке, которую я встретил много лет назад, мало было просто существовать. Она знала, что это нельзя назвать жизнью.

– Я уже не ребенок, и ты тоже!

– Дерьмовый аргумент!

Рыдая, Пам ударила копытом по корзине с картошкой и луком, и все овощи разлетелись. Джимбо тихо, зло рассмеялся и подошел к камину, встав спиной к огню.

– Ломай что хочешь, Пам, – сказал он, успокаиваясь. – Иди спать, раз тебе хочется. Встань затемно и обчисти пару домов. Потом найди другую таверну, где будешь работать под началом очередного идиота. После смены – иди спать, вставай затемно и снова обчищай дома. И так снова и снова, день за днем, пока не состаришься и не умрешь по-настоящему. Продолжай ныть, продолжай жаловаться, продолжай ругать свою рутину и продолжай ничего не делать, чтобы ее изменить. А я ухожу. Сегодня. И я хочу, чтобы ты пошла со мной.

– Ты безрассуден, Джимбо, но не настолько.

– Нет большего безрассудства, чем сгубить свою собственную жизнь. – Он отвел глаза от пламени и уставился на Пам. – И уж тем более из-за такой глупости, как страх. Пойдем со мной.

Пам повернулась к нему спиной и молча стала собирать раскиданные по полу картошку и лук. Закончив, отхлебнула холодного молока и поднялась в свою спальню.

– Поговорим завтра, – сказала она перед тем, как закрыть дверь.

– Завтра меня здесь не будет, – заверил Джимбо.

– Поговорим завтра.

Ответа не последовало.

Она забыла о своем драгоценном ночном ритуале красоты и ухода. Проигнорировала очищающие средства для лица, цветочное мыло для тела, розовую краску для волос и увлажняющие крема для кожи и копыт, ждавшие ее у умывальника. Она направилась прямо в кровать. Пам не сомневалась, что не сомкнет глаз, но день выдался тяжелым, и тело требовало заслуженного отдыха. Вскоре она крепко заснула.

Этой ночью она спала ужасно: задыхалась, дрожала, потела, словно в душной темнице мутных снов.

Однако самый страшный кошмар ждал ее наяву – тихо и терпеливо ждал, пока она проснется.

Лучи солнца положили конец ее неспокойному сну, пробиваясь сквозь тонкую кожу век и заставляя приоткрыть глаза.

Утренний свет ослепил ее.

Она снова закрыла глаза и накрыла голову простынями и одеялами, пытаясь оградиться от любого света.

«Свет?»

Пам обычно начинала утро, когда солнце еще спало; ее рабочий день стартовал под луной, когда ее тянуло к искусству воровства, а позже – на кухню таверны.

«Почему я еще в постели? Почему не проснулась раньше?»

«Вставай, Пам. Ты весь день загубишь!»

Внезапно ее охватила паника.

Кости, ткани, суставы и мышцы резко пробудились, и она спрыгнула с кровати, уже с копытами.

– Что случилось? – громко спросила она сама себя.

Тут воспоминания о вчерашнем вечере ударили ее, будто кнутом.

По загривку пробежал холодок.

Она вспомнила, как проклинала Алдрига, как сбежала из «Форхавелы» и забралась в «гнездо», заледеневшая изнутри, белая как молоко. Вспомнила и ссору с Джимбо.

– Джимбо?! – торопливо окликнула она дрожащим голосом.

Она неловко спустилась по лестнице, растрепанная, прошла в маленькую столовую – и не нашла там ни души. Огонь потух много часов назад, угли остыли.

– Джимбо! – крикнула она с отчаянием и страхом.

Заглянула в комнату друга – пусто.

– Джимбо! – завопила она снова.

Она металась по квартире, спотыкаясь обо все подряд, тревожась и боясь худшего, но все же убеждая себя: «Он здесь. Если не сейчас, то вернется позже. Он всегда возвращается; всегда, всегда, всегда. Наверное, ушел продавать что-то или делать тату – денег-то в обрез. Он знает, как я переживаю из-за денег, вот и отправился в Улей, чтобы подзаработать».

На очередном круге по квартире она поймала свое отражение в зеркале у входа.

– Сделай то же самое, идиотка! – приказала себе. – Иди и найди легальную работу, чтобы платить за квартиру, дура! Какая же ты дура!

Дрожа и всхлипывая – сама не зная почему, – она вдруг рассмеялась.

– Ладно, сегодняшние дома ты уже профукала – на таком солнце тебя заметят, а видеть тебя не должны, – пропела она. – Но ничего! Сегодня день улыбается тебе, Пам. Сегодня ты принарядишься, обойдешь лучшие рестораны и таверны города и найдешь идеальную законную работу. Идеальную! И законную.

Пам надела лучшую одежду, собрала белые волосы в тугую косу, оставив две розовые пряди обрамить лицо. Нарумянила щеки и нос, накрасила блеском губы и – бодрая и довольная – приготовилась победить этот день во имя будущего, не только своего, но и Джимбо. «У нас получится. Мы выберемся».

Она прыжками направилась к двери. И тут увидела записку – пожелтевший листок, приколотый двузубой вилкой к деревянной панели. Холодок в затылке превратился в ледяную бурю.

«Для Пам:
Как я сказал тебе прошлой ночью, я ушел.
Скоро ты получишь известие о моем отъезде, так что убедишься – я ушел, чтобы не возвращаться. Я бы попросил тебя не сердиться, но это бесполезно. Ты такая же упрямая, как я, а то и больше.
Ты отлично знаешь, что я годами угасал здесь и отказываюсь потухнуть совсем. Я не собираюсь тратить свою жизнь впустую, и тебе не стоит тратить впустую свою. Тебе есть что предложить миру – нам обоим есть что предложить. Было бы жаль, чтобы все, чего мы желаем и что носим внутри, умерло в этих тесных стенах. Это была бы трагедия.
Ты знаешь, куда я ушел, но на случай, если ты забыла, я нарисовал тебе карту на обороте. Надеюсь, ты узнаешь ее – оригинал мы украли у трубадура, помнишь? Благодаря ему мы узнали ту легенду. Я знаю, ты помнишь.
Ты моя единственная семья, Пам, и хотя мы никогда не говорили этого вслух, я люблю тебя.
Надеюсь, ты дашь волю той силе, что уже есть в тебе, и решишься пойти за мной. Помни: страх – это всего лишь балласт. Страх – это дерьмо.
Теперь выбор за тобой.
Даже если я и попытаюсь, ничего не будет прежним без тебя.
Жду тебя там, вовне.
Дж.»

6. Последнее великое ограбление

Джимбо решил идти налегке – так практичнее.

Взял только самое необходимое: бурдюк со свежим медовым молоком, иглы и краски, завернутые в водостойкую кожу (чтобы не отсырели), часть товара, прочный мешок, свою трубку, траву, кинжал, две лупы для разжигания огня и пару резцов по дереву. Прихватил и многофункциональный нож – похожий на тот, что сделал для Пам. Мало ли когда эти крючки, щипцы, штопоры и шипы выручат.

Все упаковал в дорожную сумку, крепко пристегнул ее за спину тремя ремнями через живот. Взял маленький, но прочный крюк – подарок Налькона, – привязал к длинной веревке, перекинул канат через плечо по диагонали, плотно затянул. Впереди ждали смутные часы, да еще и наверняка бурные. Резко дернулся из стороны в сторону, присел, подпрыгнул, махнул кулаком – проверял, не стеснит ли поклажа движений. К счастью, сумка и веревка не мешали.

Оставил на виду записку для Пам. Перечитывать не стал, даже не взглянул. Не оглянулся на гнездо перед тем, как захлопнуть дверь. Проигнорировал мяуканье кошки со второго этажа, требовавшей впустить ее поспать с фавной; ускорил шаг, сбежал по лестнице на улицу – не оглядываясь.

Работая торговцем, он исходил весь город под светом луны и звезд. Переулки, мосты, площади, дома, лавки Тантервилля вытатуировались в памяти Джимбо.

Он знал самый быстрый и незаметный путь к цели: королевскому дворцу.

Джимбо вдруг задумался, а кто там сейчас правит. В детстве он видел издалека пожилую пару. Вспомнил, что у них был сын. «Олек, кажется? Черт, не помню. Может, женился, и правители теперь другие».

Они с Пам всегда сторонились городской политики – не столько из-за равнодушия (хотя и не без этого), сколько из-за пропасти, отделявшей их от власть имущих. Новости оттуда до них не доходили.

Да и некогда было: все силы уходили на заработок, чтобы под крышей спать и горячее есть. Их собственная ежедневная борьба за выживание не позволяла им задавать слишком много вопросов об этих делах, а то немногое свободное время, которым они располагали, они посвящали творчеству и самосовершенствованию.

Так Джимбо и шел, вспоминая прошлое и размышляя о монархии и прочих институтах, что дергали за ниточки, держа город в удобном им порядке.

Эпицентр власти Тантервилля – помпезный, с громадными стенами – возвышался над остальным городом. Джимбо молча поднимался все выше. Увидев дворец, свернул в сады. Кусты и густые цветущие лианы помогут укрыться и продумать план.

Как он и предполагал, ворота в стене охраняли четверо трехметровых орков в броне с ног до головы, да к тому же при оружии: копья, полуторные мечи, шипастые палицы с ядом, топоры, зазубренные кинжалы.

Рукопашная – не вариант. Но он это предусмотрел.

Джимбо не отличался ростом, но был крепок, силен, точен и ловок. Реагировал он быстро, как меч-рыба. Благодаря этому он не раз побеждал громил и стражников крупнее себя. Десятки раз.

Он тихонько лег плашмя, слился с мокрыми сорняками у крепостной стены. Пополз с ловкостью амфибии. Единственные звуки – шлепанье по лужам – тонули в ночных шорохах природы.

Когда стражи оказались на расстоянии броска, он напряг руки и швырнул две бомбочки с опилками. Они разорвались о шлемы орков. Оба рухнули мгновенно. Остальные не успели среагировать, понять, куда смотреть – через три секунды они присоединились к спящим товарищам.

Убогая защита выдавала беспечность дворца. В Тантервилле ничего не случалось, народ покорно вел свою повседневную жизнь, а тех немногих, кто бунтовал, изгоняли, или они загадочным образом исчезали. Не вписавшиеся в систему либо уходили, либо кончали в Улье – полуживые, пропитавшиеся дурманом, с неработающими мозгами. Проблем почти не возникало, преступность вне Улья была минимальной.

О народной революции и речи не шло – требовалась организация, требовалось время. Время, которого у рабочих не было. Десятилетия мира. На любую угрозу бунта власти лишь посмеялись бы.

И Джимбо это отлично подходило.

Он сбросил с плеч свернутую веревку, крепко ухватился за конец с крюком и начал раскручивать его для броска. Когда почувствовал, что пора, метнул железное приспособление в небо, и дракон из чернил, что рождался на его плече, обвивал руку и скалился на кисти, выплюнул веревку, долетевшую до края стены.

«Вот так!» – мысленно похвалил он себя.

Дернул вниз, проверяя надежность крепления. Удовлетворившись результатом, улыбнулся, прыгнул и зацепился ногами за стену. Полез быстро – не хотел испытывать прочность ни веревки, ни крюка. На верху стены вставать не стал, прилип к поверхности, как змея, чтобы не заметили.

Минутку изучал башни, зубцы стен, подъемные мосты, циклопические каменные цилиндры с остроконечными крышами.

«Да ладно…»

В центральной башне (не самой высокой) зияло огромное окно, откуда лился синеватый свет, знакомый каждому жителю Тантервилля.

«Ну просто сами идут в руки!»

Он снова метнул веревку, и крюк зацепился за первую попавшуюся трубу. Джимбо прыгнул. Ударился грудью о выступ. Сумка смягчила удар, но внутри что-то хрустнуло. Боль пришлось проглотить.

«Это проблема для Джимбо из будущего».

По дворцовым сооружениям он перебирался так, как в юности учила его Пам. Дара Пам у него, конечно, не было, но ему хватило умения, чтобы подобраться к окну на расстояние нескольких метров, откуда он швырнул две сонные бомбочки в двух тамошних стражников.

«Расскажу – никто не поверит».

Замки он вскрыл ножом – быстрее, чем петух крикнет. И вот оно: знаменитый стеклянный котел, полный небесных жемчужин, собранных властями в последнюю синюю луну.

«Расскажу – никто не поверит, – снова подумал Джимбо. – Я бы сам не поверил».

Засунул руку в сумку, нащупал мешок. Стал складывать туда жемчужины, считая. На шестьдесят пятой остановился.

«Наберу много – будет неудобно убегать».

Он не сомневался, что смог бы без проблем уйти незамеченным, но цель была иной. Чтобы убедить Пам, что возврата нет, нужен был скандал. Нужно было, чтобы его узнали. Нужен был повод для изгнания.

«Те у первых ворот проспят еще часа два».

Он вздохнул.

С крепко пристегнутой поклажей и бурдюком в руках Джимбо сел у окна. Он смаковал медовое молоко – не скоро еще доведется.

Глядя на обветшалые дома, роскошные дворцы, таверны, конюшни, площади и переулки, он молча прощался с Тантервиллем.

Набат загудел на рассвете, когда он уже дремал.

«Черт!» – Джимбо резко открыл глаза.

Стражники у окна все еще спали неподалеку, несмотря на шум – действие бомбочек не прошло.

Нестройная толпа стражи металась вокруг крепости, неуклюже и беспорядочно, вопя, как бешеные индюки и будя лязгом оружия и доспехов обитателей дворца.

– Что случилось?! – потерянно спрашивали слуги.

«Эти идиоты даже ворота не закрыли!»

Судя по всему, бездарность охраны Тантервилля не знала границ. Унизительное зрелище длилось еще минут десять, пока Джимбо не потерял терпение.

– Эй!

Стражники проигнорировали его, все, кроме одного.

– Тихо! – рявкнул орк с самым чутким слухом. – Слышали?..

– Наверху, идиоты! – в отчаянии закричал Джимбо.

Увидев выражения лиц большинства стражников, он обрадовался. Его узнали. Разумеется, его узнали: как всякая уважающая себя пчела из Улья, он и раньше попадал в переделки. Но эта – самая крупная. И последняя. Если уж уходить, то громко.

– Там вор крадет небесные жемчужины! – заревел другой стражник, тыча в него пальцем.

– Молоде-е-е-ец, чемпион! – Джимбо улыбнулся во все тридцать два и захлопал в ладоши.

– Хватайте его!

«Ага! – ликовал мысленно Джимбо. – Наконец-то!»

Он добился своего: внимания.

Его опознали – изгнание обеспечено. Но он предпочел бежать, чтобы сберечь жемчужины, а не ждать пинков под зад. «Жемчужинки не помешают. Особенно на новом месте».

Солнце вставало над горизонтом, все шло по плану. Если королевские торговцы пунктуальны, он успеет к границе до закрытия ворот. Если нет…

«Это проблема для Джимбо из будущего».

Он скатился с крыши, кувыркаясь и разбрасывая сонные бомбочки. Он был вдесятеро быстрее орков, и добрался до конюшен без преследования.

– Заприте дворцовые ворота! – неслись приказы.

Но было поздно.

Джимбо покидал крепость на спине белого жеребца с черными и коричневыми пятнами, который мчался к окраинам города – лихорадочно и дико, словно тоже жаждал свободы. Уздечки не было, но это не мешало: жеребец словно знал дорогу к выходу, а оборотень, вцепившись в гриву, стиснув зубы от боли в промежности и стараясь не растерять добро на галопе, доверился инстинкту временного соратника.

– Давай, парень, вперед! – подбадривал он, завидев городские ворота, которые начали закрываться. – Успеем, успеем! Беги!

– Не дайте ему уйти! – ревели стражи.

Жеребец нырнул между повозками с импортными припасами, экзотическими фруктами и прочими товарами, что королевские купцы везли в город. Он несся во весь опор, пробился через легкую пирамиду из сена и впервые ступил копытами на неизвестную ему землю.

– За ним! – услышал Джимбо.

До скал у моря оставалось десять метров… одиннадцать… двенадцать… все дальше с каждым шагом коня, неуклонно несшегося к лесу.

Джимбо понял: повернуть жеребца невозможно – он рвется домой. Он оттолкнулся для прыжка, приземлился на мягкую траву и кубарем покатился к обрыву.

– Удачи, друг! – крикнул он вслед коню.

Вскочив, он помчался как никогда раньше, не сводя глаз с воды.

Джимбо чуял, что стража близко, но не оглядывался. Когти скользнули по его сумке, пытаясь ухватить, – он проигнорировал. Вот и скала.

Он нырнул в океан с победным криком, который лишил его голоса на двое суток. Падая, раскинул руки и поднял средние пальцы обеих рук в ответ на проклятия и оскорбления разъяренных орков, выглядывавших с обрыва.

– Идите к черту! – рассмеялся он.

Погружаясь, он почувствовал, как по всему телу проступила чешуя.

«Вот так».

С наслаждением вдохнул первую волну жизни через жабры, ликующе встряхнул перепонками и плавниками, проверил – поклажа на месте.

«Погнали!»

Он поплыл с давно забытой скоростью, счастливый, уворачиваясь от десятков отравленных стрел, что беспомощно вонзались в воду, не способные совладать со стремительными подводными движениями юноши.

Угрозы Тантервилля, его шум и ограничения – все растворилось в соленой глубине по мере погружения.

Держа в уме карту, которая, если расчеты верны, приведет к цели, он отдался ласковым течениям.

«Моя жизнь начинается сегодня».

7. Синдром пустого гнезда и кривая ведьма с сеновала

РАЗЫСКИВАЕТСЯ ЖИВЫМ ИЛИ МЕРТВЫМ
Джимбо (фамилия неизвестна)
Оборотень-водяной
За преступления против Короны
Вознаграждение: 50 золотых монет

Сотни иллюстрированных листовок облепили каменные строения города. Некоторые, крепко прибитые к воротам таверн, лавок или к доскам объявлений, уцелели, но подавляющее большинство, не выдержав проливных дождей, отклеились и прилипли к булыжникам, заползая в щели меж камней, словно холодная овсянка.

Пам вышла из «Крысы-обожрисы», ругаясь на чем свет стоит, хлопнула дверью и добавила еще один отказ в свою обширную коллекцию. «Если ваше кулинарное искусство на том же уровне, что и умение выбирать названия для заведений, сгниете вы еще до весны». На самом деле вывеска пивной показалась ей забавной, но настроения не было ни на что, а уж тем более на то, чтобы признавать успех тех, кто жил ремеслом, о котором она мечтала с тех пор, как себя помнила.

Она неохотно накинула плащ, натянула капюшон на голову и решила вернуться в свое гнездо. На полпути поскользнулась на мокром свитке и грохнулась лицом в грязную лужу.

Подавила крик отвращения и ярости. Сдержала рвотный позыв.

Попыталась стряхнуть вонючую жижу запачканными руками, но единственное, чего добилась этим нелепым порывом, – занесла уличную грязь себе в глаза и исцарапала щеки. Вытерлась плащом. Когда наконец она смогла разлепить веки, то увидела на земле лицо Джимбо, расплывшееся на жалком листке, измятое неровными складками, искажавшими его черты. Однако взгляд парня оставался нетронутым.

«Той девочке, которую я встретил много лет назад, мало было просто существовать».

Слова Джимбо преследовали ее уже несколько дней.

«Она знала, что это нельзя назвать жизнью».

Да, эти чернильные глаза смотрели прямо ей в душу.

– Ну что? – взревела Пам. – Отстань от меня, черт побери!

Она добралась до пустого гнезда.

В последнее время ее настроение было настолько скверным, что даже кошка со второго этажа не желала ее общества. Закрыв дверь на ключ, она разделась прямо в прихожей; меньше всего сейчас ей хотелось разносить дерьмо Тантервилля по своему единственному личному пространству. Она скомкала всю одежду в мокрый клубок тряпок и пинком загнала его в угол.

Подбросила в еще теплый очаг пару полешек да сухих листьев, наполнила котел водой и подвесила его над огнем. Нужно было помыться.

Много времени ушло на то, чтобы таскать котел вверх-вниз по шатким узеньким лестницам, соединявшим ее спальню с гостиной. Пам почувствовала легкую искру счастья, когда наконец наполнила жестяную ванну, которую Джимбо несколько лет назад вытащил из заброшенного поместья и установил на импровизированном втором этаже – для нее.

Лучший подарок на день рождения, который она когда-либо получала. Возможно, единственный?

Вспоминать не хотелось.

Пам зажгла несколько свечей и застелила ванну старой простыней, чтобы не поскользнуться. Затем добавила соль, сухие цветы, масло гардении и шарики сухого мыла, украденные в купальнях виконтессы.

Когда горячая вода обняла ее усталое тело, она откинула голову назад и позволила пару отвлечь ее от мыслей и забот. Жидкое тепло было утешительным, а в сочетании с полумраком и мерцающим пламенем свечей оно создавало атмосферу безмятежного покоя, которая стала для нее временным убежищем.

Она надеялась выйти из купели обновленной, верила, что мыло и масла смоют не только грязь, но и терзавшие ее муки. К несчастью, этого не случилось.

«Да ты что, Пам, еще не поняла? Мы уже мертвы!»

Она тряхнула головой, почесала рога и закуталась в голубое полотенце. Села перед умывальником, тоже спасенным ею самой из пришедшего в упадок особняка. Увидев свое отражение в овальном зеркале и разглядев волосы, она ужаснулась.

Пам схватила ступку и чашу из оливкового дерева, стоящие на угловом столике, и принялась смешивать жидкости, пасты и порошки. Она умело толкла и мешала, пока ингредиенты не слились в однородную массу, как она делала с булочками с корицей. Обмакнула пальцы в розовую пасту и тщательно нанесла ее от корней до кончиков обеих выцветших прядей. В тишине дала бальзаму подействовать, а затем сполоснула волосы.

Закончив с этим, она решила продолжить уход и нанесла увлажняющее средство на ноги, живот, руки и ступни. На мгновение сменила облик – ровно настолько, чтобы проделать то же самое с копытами и почистить шерсть дезинфицирующим порошком.

Сияющая внешне, хотя одетая лишь во все то же мокрое полотенце, она направилась в гостиную и легла на бок перед огнем.

«Продолжай ныть, продолжай жаловаться, продолжай ругать свою рутину и продолжай ничего не делать, чтобы ее изменить».

– Ой, да заткнись уже! – выпалила она, схватившись за лоб.

Именно в этот момент ей в голову пришла идея.

Она переползла на пару шагов и принялась рыться в покосившемся шкафу, украшающем одну из стен гостиной; в этом столетнем монстре скопился старый хлам и бесполезная ерунда, которую они понемногу копили с течением времени, сами не зная зачем.

Единственный предмет, который изредка покидал его недра, был тот самый ларец из эбенового дерева, который Пам называла «Сундучком». Девушка дала ему это имя еще ребенком, когда он еще не был ей завещан и она не знала, что внутри; так он и остался навсегда.

– Вот ты где. – Она криво, печально улыбнулась. – Давно не виделись.

Она склонилась к горбатой крышке, осторожно дунула, и облачко пыли смешалось с пламенем.

В теплом свете камина Пам достала бережно хранимую колоду карт, любуясь изысканной росписью и изящными деталями из сусального золота, придававшими каждой особый смысл. Она отправила их танцевать между пальцами с искусством и гармонией, которым ее научили, подбрасывая в воздух и ловя на лету, повторяя танец, пока не перетасовала все позиции, прежде чем разложить их на полу в случайном порядке.

«Ты не растеряла навык, – с гордостью подумала Пам. – У тебя была хорошая учительница», – вспомнила она.

Сеновал, куда Мария когда-то тайком приносила мешочки с хлебом, вареными яйцами, фруктами и твердым сыром для голодных малышей, принадлежал Мойре, вдове, владевшей немалой недвижимостью. Мойра, грубая и неприятная, была многим обязана Марии; потому и соглашалась на ее благотворительные просьбы.

Зато Винни, мать Злюки Мойры (так Джимбо и Пам звали ее тайком), была милой, ничего не соображающей бабулькой. Она проводила дни в конюшне, напевая никому не известные песни, покачивалась в старом кресле в такт своим странным мелодиям, вязала грубые шерстяные плащи, мастерила причудливых соломенных куколок со странными выражениями лиц и водила маятником над деревянными дощечками с непостижимыми символами.

Пам так заинтересовалась старухой, что поставила себе задачу узнать все возможное об этой загадочной, безглазой и беззубой женщине, которая жила, казалось, в другом мире. Однажды дождливым утром она, преодолев стеснение, подошла к ней.

– Хотите? – предложила она кусочек сыра, стараясь быть вежливой.

– Да она же не видит, – прошептал Джимбо, жуя луково-ореховый хлеб.

– Это… Тут вот… – зарумянилась Пам.

– Сыр! Овечий, – угадала Винни. – Какой аромат… Спасибо, деточка.

Она выхватила его из рук девочки и съела за один присест.

В последующие дни, растянувшиеся на месяцы, а затем и годы, фавна осмелела и стала часто беседовать со старухой, которая рассказывала ей истории о далеких краях и темных легендах. Она также говорила о целебных, успокаивающих и веселящих свойствах растений и семян. «Когда подрастешь, расскажу больше», – говорила она.

– Почему у вас нет глаз? – осмелилась спросить однажды Пам.

– Я их себе ложкой выковыряла, – ответила Винни со своей беззубой улыбкой.

Пам побледнела.

– Зачем? – спросила она.

– Потому что они отвлекали меня от того, что я хотела видеть, деточка.

– Но теперь вы ничего не видите. Ни небо, ни малину, ни кур, ни город.

– Я вижу другие вещи.

И действительно, отсутствие глаз не помешало Винни терпеливо, не спеша, с помощью простых упражнений и порой – с поддержкой Марии научить детей грамоте. Тогда они не слишком ценили это, но вспомнили с самой искренней благодарностью в позднем отрочестве. Столкнувшись с бюрократическими мирами профессий, трудовых договоров и аренды, они вспоминали уроки доброй Винни, которые спасали их от разного рода мошенничеств, замаскированных под хитроумные игры с написанными словами.

Пам, суеверная от рождения, чувствовала большую близость со старухой и проявляла интерес к причудливым практикам бывшей ведьмы. Она засыпала ее вопросами, а та отвечала на все с присущими ей спокойствием и зрелой безмятежностью.

– Хочешь, научу тебя, деточка? – предложила она однажды.

– Быть ведьмой? Да, да! – воскликнула Пам.

Винни обучила ее искусству амулетов и окуривания через теоретические и практические занятия. «Набить голову знаниями – это хорошо, но знания тебе ни к чему, если не знаешь, как их применить», – говорила она.

– Шалфей защищает, базилик привлекает, мандрагора отпугивает. – Она перечисляла бесконечные списки растений, которые Пам спешно записывала в тетради, украденные из Королевской школы.

– А розмарин? Для чего розмарин?

– Для всего.

Она также показала ей, как облачать свечи медом, маслами и сухими лепестками.

– Осторожнее зажигай, когда они так обмазаны, они превращаются в самые настоящие факелы. В молодости я поджигала комоды, шторы, гобелены и даже целую комнату, если не ошибаюсь. Ты же не хочешь, чтобы с тобой случилось то же самое, правда? – предупреждала она. – Нужно быть бдительной, деточка.

– Я буду осторожна, – часто заверяла Пам.

Она наставляла ее в проведении очарований («помни, никогда не используй их, чтобы вмешиваться в свободную волю других, только для собственной пользы»); учила видеть ауры с помощью игры света («чтобы ты видела намерения тех, кто к тебе приближается»); открывала тайные места, где закапывала ведьмовские склянки («ты тоже можешь здесь свои прятать»); учила шить куколок, набитых чесноком и розмарином, с зашитым черной ниткой ртом («чтобы злые языки отвадить»); пользоваться маятником над бумагой («на случай, если потеряешь что-то ценное»); и читать по картам («когда чувствуешь растерянность и нуждаешься в подсказке»).

Под руководством Винни Пам в своем собственном ритме вступила на тропу древнего оккультизма, практикуемого уже очень немногими.

С неизбежным течением времени здоровье ведьмы начало заметно слабеть. Ее кресло-качалка, как и хрупкие кости, скрипело при каждом движении. Оживленные уроки, когда-то будившие сеновал, стали медленнее, а паузы между ними – длиннее и чаще.

Когда сама Винни почувствовала, что тело отяжелело, а душе осталось недолго до вознесения, довольная тем, что успела передать кому-то доброму знания, накопленные за целую жизнь, она позвала фавну.

– Скоро вознесусь, Памьелина, – сказала старуха своим обычным спокойным тоном.

Девушка кивнула со слезами на глазах: подтвердились ее самые страшные опасения.

– Сколько осталось? – спросила она.

– Немного, деточка.

Фавна старалась держать себя в руках; она не собиралась провожать женщину, столь много ей давшую, рыданиями и причитаниями. Винни заслужила уйти спокойной и счастливой, без привязанностей к тому образу, который вскоре оставит позади.

– Понимаю, – пробормотала фавна. – Что мне сделать с вашим телом? Я могла бы…

– Нет, нет, Памьелина, – перебила ее беззубая ведьма, – не беспокойся об этом. Мои кости да шкура – не более чем безжизненный сосуд, инертная оболочка. Что случится с моим окостеневшим телом, меня совершенно не волнует.

– Ну меня-то волнует, Винни, – заявила Пам. – Я не позволю сбросить тебя в общую могилу, и мне плевать, что решит твоя дочь, я не желаю, чтобы тебя засунули в…

– Заткнись и слушай меня, упрямая девчонка! – приказала старуха. – Хватит думать о ерунде. Я много прожила, работала от зари до зари, училась сколько могла; я с лихвой заслужила право решать, как покинуть этот мир и на каких условиях.

Пам послушалась и заткнулась.

– Вот и хорошо. – Винни вздохнула.

Она взяла ларец из эбенового дерева, хранившийся под креслом, и протянула его девушке.

Сундучок.

– Хотите, чтобы я закопала его там же, где ваши ведьмовские склянки? – спросила фавна.

– Сдурела! – воскликнула Винни. – Это для тебя, Памьелина, для тебя и никого больше. Вот тебе мое наследство, поняла? Надеюсь, ты спрячешь его в надежном месте, будешь ухаживать за ним как положено и, самое главное, пользоваться с умом.

С материнской нежностью ведьма положила руку на левую щеку девушки.

– У тебя сложная душа, деточка, как у меня или у твоего Джимбо. Слушай меня внимательно и не забывай моих слов: грядут времена затишья, времена подъема и времена спада. Приготовься к жизни неровной, такой же изменчивой, как твоя природа, ибо ждет тебя именно это. Ты не можешь остановить ветер, не можешь приказать небу послать дождь в засуху или солнцу – подарить лучи, когда тебе холодно. Есть вещи, которые ты никогда не сможешь контролировать, но ты можешь решить, как с ними справляться. Помни, моя дорогая Памьелина, самое трудное – это выбрать ясную цель и навести на нее прицел. А у тебя она уже в перекрестии. Теперь тебе нужно только до нее добраться.

– И я смогу, – всхлипнула Пам. – Обещаю.

– Конечно, сможешь. Я в этом никогда не сомневалась, – заверила Винни. – Но пока что – проводишь меня до моей цели?

В ответ девушка переплела свои пальцы с морщинистыми пальцами ведьмы.

– Лети высоко, Винни, – пожелала она, целуя ей тыльную сторону руки. – Когда-нибудь и я смогу.

– Конечно, сможешь, – повторила она, уже бредя. – Никогда в этом не сомневалась.

И так, в спокойном отдыхе между покачиваниями, который превратился в долгий и бесконечный сон, добрая кривая ведьма с сеновала покинула Тантервилль. Однако память о ней навсегда осталась в сердце и оккультных практиках Пам.

* * *

«Что ждет меня в будущем, если я останусь здесь?»

Пам умело перетасовала колоду, сосредоточившись на своем вопросе, и разложила карты одну за другой по потертому полу. Решила начать с самого простого расклада: на три карты.

Первая, олицетворяющая прошлое, была Шут: инстинкт, отрешенность, невинность, слепая вера. Имело смысл: первые годы ее жизни в Тантервилле рядом с Джимбо были очень ярким примером того, что представляла эта карта.

– Вторая, – сказала она себе, – настоящее.

«Луна. Перевернутая».

Сомнения, ностальгия, страхи, неуверенность перед неизвестностью.

– Ладно, – кивнула она. – Сходится.

Когда она перевернула третью, ее выражение лица сменилось от надежды на смятение.

«Башня».

Крушение, катастрофа, хаос. Слабые основания и молния, которая разрушает все построенное, вышвыривает обитателей крепости, лишает их однажды дарованного убежища и бросает на произвол судьбы в открытом мире.

Пам глубоко вдохнула и отшвырнула карты быстрым взмахом руки.

– Это не считается, – заявила она. – Я плохо сосредоточилась. Этот расклад не в счет.

Она снова перетасовала, готовая повторить вопрос и получить удобное послание. Пробовала снова и снова, прибегая ко всем методам, которым научила ее Винни: простой крест, веер, путь жизни, подкова, колесо года и пирамида. Увидев, что ни один не дает желанных ответов, она выбрала самый простой расклад – на одну карту.

Смерть. Тоже перевернутая, как Луна.

– Да ладно, хорош шутить! Еще один старший аркан?

Смерть означала не буквальную кончину, а перемену, конец цикла и, как следствие, начало другого. Перевернутая, как она предстала перед девушкой, она показывала страх перед этим процессом.

В расстройстве Пам отбросила карты в сторону и устремила взгляд на огонь.

Слова Джимбо преследовали ее без передышки, постоянно повторяя то, что в самой глубине души она уже знала.

В моменты отчаяния, подобные этому, Пам мыслила радикально. В ее рассуждениях не было полутонов, а трудности с концентрацией лишь подпитывали эту врожденную особенность.

Верная своей импульсивной натуре, подогретой посланиями карт, фавна приняла решение.

«Самое трудное – это выбрать ясную цель и навести на нее прицел. А у тебя она уже в перекрестии. Теперь тебе нужно только до нее добраться».

«Отбрось страх, Памьелина, – сказала бы ей тогда Винни. – Не позволяй страху решать за тебя».

– К черту, – сказала девушка, тряхнув головой и отогнав сомнения. – К черту, – повторила она, кивая. – Пора уезжать. Пора уезжать отсюда.

Она проползла до помятой прощальной записки Джимбо, надеясь, что нарисованная другом на обратной стороне тонкого листка карта все еще цела.

– Хорошо, – обрадовалась она, увидев ее. – Вот куда я поеду, – пообещала она, тыча пальцем в каракули, обозначавшие предполагаемое местонахождение деревни.

«Я уезжаю».

«Я уезжаю?»

«Я уезжаю!»

«Ладно, я уезжаю».

«Я уезжаю».

– Нужно кучу всего сделать.

Она вскочила с пола, потерла глаза, чтобы проснуться, и стряхнула тревогу.

– Шевелись и соображай, – приказала она себе.

«Нельзя просто взять и уйти по-хорошему, королевские гвардейцы следят за тобой с тех пор, как Джимбо украл жемчуг. Они плотно держат тебя на прицеле, так что уйти нужно тайком. Чтобы никто не видел. Как по крышам».

* * *

Она провела ночь без сна, погруженная в задачу: обойти сверху донизу свое скромное гнездо, чтобы отобрать вещи, которые отправятся с ней в путешествие к неизвестному. Она делала все в темноте, чтобы не вызвать подозрений у гвардейцев, частенько наведывавшихся в ее дом, и полагалась лишь на лунный свет и слабое мерцание звезд.

Она стряхнула пыль с одной из первых вещей, добытых без оплаты: большой кожаной переметной сумы с несколькими отделениями и позолоченными пряжками, которой никогда прежде не пользовалась. Нащупала комок в одном из потайных карманов, но проигнорировала его. «Откроешь, когда будешь снаружи, времени в обрез».

Она начала наполнять сумку тем, что считала необходимым или слишком ценным, чтобы бросить. Первым делом в нее отправилась коробка с инструментами для гадания, но вскоре она ее снова вытащила.

«Сначала положи травы и оберни Сундучок курениями, для защиты».

Затем последовали сборник рецептов, перья для письма, чернила, баночки с собственноручно приготовленными смесями специй, смена белья на шесть дней, теплая одежда, нож, горсть орехов, горсть фундука и две горсти миндаля, яблоки, бутылка молока с медом и корицей, пара башмаков, мыло для мытья и для стирки, тряпицы для месячных, краски для волос и средства для красоты и ночного ухода.

Роясь в кровати, Пам нашла свое детское одеяльце, с именем, данным ей при рождении – Памьелина Норон, аккуратно вышитое между двумя очаровательными желтенькими цыплятами с розовыми бантиками. Она тщательно сложила его, пригладив кружевные края, и уложила к остальным пожиткам.

Накинула плащ, подтянула ремни, превратила ноги в оленьи и обмотала копыта тряпочками с сухой травой, которые позволяли ей бесшумно скакать по черепице, не будя город. Посвятила несколько минут прощанию с гнездом.

Широко открыла рот, вдохнула полной грудью, чтобы набраться храбрости, и выдохнула, сложив губы сердечком, чтобы изгнать сомнения.

Крадучись она выскользнула через круглое окно своей спальни, то самое, через которое кошка со второго этажа так часто забиралась, чтобы устроиться у ее ног. Она бесшумно скользила в тенях, обходя посты гвардейцев, и, достигнув достаточно высокой точки, чтобы оценить осуществимость своей затеи, сосредоточилась на цели.

Ферма молочника находилась примерно в шести улицах, напротив площади с бронзовыми статуэтками. Она быстро прыгнула и, приблизившись, начала спуск на твердую землю. Очертания зданий предлагали временные укрытия, а кучи вчерашнего мусора, еще не убранные, не мешали, а, скорее, отвлекали внимание посторонних, помогая фавне оставаться незамеченной.

Сонная команда работников слонялась туда-сюда, перетаскивая бутылки и металлические бидоны со свежим молоком, зевая и невнятно бормоча. Словно ящерица, Пам проползла по полу, устланному соломой и пылью, пока не оказалась под одной из уже загруженных для отправки повозок.

«Отлично, – поздравила она себя, – получилось».

– Сколько сегодня на выезд? – спросил один работник.

– Первые пять, – ответил другой. – Остальные семь остаются в городе: две во дворец, три для оптовых поставок и две для продажи на городском рынке. Не забудь, дворцовые помечены синими лентами, чтоб ни капли коровьего молока туда не попало, только овечье, ясно?

– Ясно.

Девушка удостоверилась, что выбрала нужную повозку, и принялась привязывать себя к длинным доскам, составлявшим повозку, с помощью ремней, пытаясь найти более-менее удобную и безопасную позу. «Провисишь тут изрядное время, так что лучше бы устроиться с комфортом».

– Выезжаем через пять минут! – объявила какая-то женщина. – Убедитесь, что товар в каждой повозке правильный! Ни единой ошибки!

– Так точно! – отозвался кто-то.

Пам вцепилась обеими руками в источенный молью брус и стала ждать. Когда лошади тронулись и задуманное стало реальностью, ее парализовало. Она почувствовала, как мускулы и мысли каменеют, но, поняв, что пережевывание ситуации принесет лишь новые сомнения, нервы и, вероятно, приступ удушья, она решила вызвать в себе спокойствие. И лучшего способа, чем мысленно составлять меню для собственной таверны, ей в голову не пришло.

«Придется придумать ей хорошее название, но сначала нужно увидеть ее воочию. Я буду подавать завтраки, обеды и ужины, сладкие и соленые блюда, а также холодные и горячие напитки». Она закрыла глаза и представила грубый стол, который начала заполнять своими творениями.

«Грибная тортилья с сыром и луком-пореем, ореховый хлеб на оливковом масле с розмарином вприкуску со взбитым сливочным маслом, дикая дорадо, запеченная с розмарином на подушке из картофеля и лука, похлебки из котла с сезонными овощами, тонкие каннеллони, горячие бутерброды с маринованными начинками…».

У нее потекли слюнки.

«Ах, чудесно. А десерты… десерты соблазнят кого угодно».

«Ванильные рулетики с черникой, с корицей и яблоком и глазурью из карамели и рома, нежные лимонно-миндальные пирожные, тарталетки с лесными ягодами, медовые коврижки, нежные бисквиты… И конечно же, облачные оладушки! Все без ума от моих облачных оладушек!»

«А из напитков будет бесчисленное множество сортов чая и кофе, многие – с ароматными специями, и густой шоколад, что согреет стылый желудок, а еще травяные вина, жженое пиво, сливочное пиво, и я буду готовить свою собственную медовуху».

Пам оправилась от своего смятения с поразительной скоростью, заместив страхи и неуверенность десятками и десятками рецептов, приходивших на ум с каждым метром движения повозки. Она даже не заметила грохота распахивающихся ворот городской стены, не услышала дребезжания бутылок, сталкивающихся при наборе скорости. Когда она наконец решила прервать свои кулинарные фантазии, чтобы вернуться к ним позже, и осмотреться вокруг, уже настал момент спрыгнуть и отправиться в путешествие по миру.

II. Где являются сны

8. Воссоединение

– Я знал! – ликовал он. – Я знал!

Он плыл без остановки три долгих дня, позволяя себе лишь короткие передышки, чтобы поспать на холодных пляжах, завернувшись в одеяло, или изредка что-нибудь проглотить. Он пересчитал ступеньки на утесе, пока спешно взбирался по ним: «сто четырнадцать, сто пятнадцать, сто шестнадцать», – и, оказавшись наверху, не почувствовал ни капли усталости.

– Сто семнадцать!

Джимбо позволил себе восхититься плодородными равнинами великой долины, раскинувшейся перед его глазами, густыми лесами, видневшимися вдали, диким приветствием ветра и далекими песнями животных. Он сравнил все это с дырой, в которой провел всю свою жизнь, и принялся смеяться как сумасшедший, не в силах оторвать восхищенного взгляда от пейзажа, погруженного в яркие цвета природы – зеленые, серые, коричневые.

Деревня предстала перед ним именно такой, какой он так часто ее представлял, и, несмотря на разруху, по ее сути и местоположению можно было угадать великолепное творение, которым она когда-то была.

Домики (или то, что от них осталось), выстроенные в два параллельных ряда по краям утеса, стояли на фундаменте из камней размером со спелые тыквы и держали дощатые стены и разрушенные крыши из тесаного камня. Между двумя группами хижин находилось то, что в свое время, должно быть, было площадью, украшенной в центре очень любопытным фонтаном («похож на гигантскую суповую тарелку с гигантским кубком посередине»).

Самую высокую точку скалы венчало строение значительно крупнее остальных, с толстыми стенами и сильно поврежденной огромной печью. Джимбо посмотрел на волны, на небо, и понял, что надвигается сильная буря. Самое время соорудить укрытие.

– Посмотрим, что ты скрываешь, – сказал он зданию, приближаясь.

Стоило коснуться перекосившейся от соли и влаги двери, как с нее полетели хлопья ржавчины. Джимбо вошел, не открывая ее слишком широко, чтобы не разнести окончательно.

Он обнаружил комнату с ровным полом из сильно потертых и выцветших досок, но уложенных умело и основательно.

«Кто бы ни строил, сделали они это очень хорошо. И со знанием дела».

Его глазам потребовалось время, чтобы привыкнуть к полумраку; помещение казалось просторным, но света было мало. Когда его зрение приспособилось к скудному освещению, он смог разглядеть комнату.

Это было тихое, безмолвное место, озаренное лунным сиянием, пробивающимся сквозь круглое окно с железными прутьями, занавески, истлевшие от времени, и разбитые стекла. В углу стояла каменная печь без украшений с грудой старой золы внутри. Он обнаружил барную стойку из цельного дерева в удивительно хорошем состоянии. «Здесь Пам могла бы подавать свои блюда и зелья», – подумал он.

Он прошел в то, что теоретически когда-то было хорошей кухней, и обрадовался, увидев, что утварь для этого искусства осталась нетронутой. Стены были увешаны сковородами разных форм и размеров, все медные, а с потолка свисали черпаки и котлы из кованого железа.

В глубине столовой он разглядел узкую лестницу.

«Снаружи дом казался очень высоким, но потолок тут низковат», – подумал Джимбо, глядя на пустые светильники, раскачивающиеся от набирающей силу бури.

«Здесь два этажа».

Он поднялся наверх и нашел три комнаты, в каждой – по кровати; но одна из комнат была лучше двух других: с окном в форме луны, выходящим на море, и другим, обрамлявшим вид на долину. В ней также были удобства, достойные знати: керамическая ванна с проточной водой – «надо будет найти место, куда здесь вставляют жемчужины», – комод из белой ивовой древесины, письменный стол, бархатный диван синего цвета, отчаянно требующий внимания обойщика, книжный шкаф с резными цветочными мотивами и большое овальное зеркало в золотой раме.

Джимбо обошел дом сверху донизу, стараясь не наступать на прогнившие ступени и не лезть в развалины. Осмотрев все, он понял, что это полуразрушенное и подмоченное дождями место было задумано как постоялый двор.

– Такое чувство, будто кто-то построил это для тебя, – сказал он, думая о Пам. – Это твоя мечта. Надеюсь, ты решишься прийти за ней.

Вспоминая уроки выживания, которые Налькон давал ему в ранней юности, Джимбо умудрился развести огонь в древнем очаге. Почувствовав тепло пламени, он осознал, как отяжелело его тело. Он устал, невероятно устал; даже возбуждение от происходящего не могло затмить эту неоспоримую реальность.

Он собрался вздремнуть совсем немного и продолжить исследовать дом, но свалился без сил через минуту и не проснулся до тех пор, пока его не разбудили насильно двадцать семь часов спустя.

* * *

Их привлек дым.

Джимбо так до конца и не понял их намерений, хотя теории у него были. Кража – первая, но никто из них не выглядел голодным или физически слабым. Любопытство – другая версия, они никогда еще не видели, чтобы в этой деревне разводили огонь. Дерзость, возможно? «Нет». В итоге он склонился к версии о человеческой скуке, абсурдной забаве пустых умов и дурных привычках, свойственных многим из них, – таких, например, как совать нос в чужие дела или испытывать терпение Джимбо.

Они вломились, выбив дверь, и похерили все его усилия сохранить ее целой. Он проснулся мгновенно, уже настороже, с рукой за спиной, где был спрятан кинжал.

Это были три грубых парня старших подростковых лет, наверняка братья. «Близнецы, может? Похожи друг на друга как вылитые», – первое, что пришло Джимбо в голову после стольких часов сна. Одеты они были роскошно, как знать, и по шпорам на обуви и ржанию снаружи Джимбо заключил, что прибыли они верхом.

– Смотри-ка, храбрый! – воскликнул один.

Юный оборотень набрался терпения и поднялся на ноги.

– Могу я вам чем-то помочь? – сказал он тоном, никак не связанным с вежливым смыслом его слов.

– Храбрый и услужливый, – рассмеялся другой, в высокой шляпе. – И к тому же такой красавчик. Неужто не слышал легенд, что ходят про это место?

Он приблизился к Джимбо и попытался провести большим пальцем по его щеке, но тот отшвырнул его руку резким движением.

– Ой! – взвизгнул другой, в шляпе. – Какой нрав!

– Всегда говорил, что красивые личики станут твоей погибелью, Гаспер, – заметил третий, в очках и чуть пониже двух других.

– Тогда я готов пасть перед этой погибелью.

– Я не ищу проблем и не хочу тратить время, – сказал Джимбо. – Если вам ничего не нужно, оставьте меня в покое. А если нужно, можете поступить так же – у меня нет ни обязанности, ни желания вам помогать.

– Следи за языком, храбрый красавчик, – предупредил тот, Гаспер. – Наши родители…

– …состоят в родстве между собой? – предположил Джимбо. – Да, я так и подумал.

– Как ты смеешь, глупец?! – рявкнул самый здоровый. – Я запрещаю тебе неуважительно говорить о моих родителях, владельцах…

– Плевать я хотел, кто ваши родители, а на их владения – и того больше. Эти земли ничьи. Оставьте меня в покое.

С горящими глазами и покрасневшим от злости лицом верзила яростно бросился на Джимбо, которому оставалось лишь отступить на шаг влево, чтобы избежать удара. Нападающий проломил головой стену, как охотничий трофей, и ушел по шею в обломки дерева, только задница осталась торчать наружу. Он раскачивался и беспомощно размахивал руками и ногами в тщетных попытках высвободиться. Как и предполагал Джимбо, у него ничего не вышло, и он так и остался вмурованным, пока его братья, разъяренные и не менее смущенные, не сумели вытащить его оттуда.

Все трое дико посмотрели на Джимбо, так что он обнажил кинжал, но не успел воспользоваться им.

Одна из люстр, что когда-то освещали таверну, рухнула с потолка на братьев, заключив их в ловушку, а цепь, на которой она висела, обвила их, словно удушающая змея.

– Какого черта творится?! – взвизгнул один.

Джимбо задался тем же вопросом.

– Кто из вас двоих описался?! – взревел Гаспер. Его тошнило.

Джимбо воспользовался суматохой и повалил их на пол одним толчком.

– Я сказал, оставьте меня в покое! – проревел он.

Джимбо без особого труда выпинал их наружу. Та самая дверь, что они сломали на входе, оставив широкий проем, облегчила эту задачу. Они кубарем покатились в пыли по полу и ступенькам, ведущим в столовую, а в данном случае – наружу, и Джимбо позволил носку своего башмака пару раз угодить то в один, то в другой пах.

– Хватит! – взмолился очкастый. – Пожалуйста, пожалуйста! Мы уйдем!

«Еще бы вы не ушли, придурки», – подумал юноша, не прекращая лягаться с таким шумом, что перепуганные лошади умчались в сторону леса.

Он оставил их в луже – «ну надо же, три поросенка» – и вернулся наверх.

Пока они пытались высвободиться из люстры и цепей, Джимбо стоял неподвижно, не сводя с них глаз, почти не моргая, прислонившись со скрещенными руками к дверному косяку.

– Вы что-то медлите с уходом, – сказал он спокойным тоном.

Гаспер обернулся к нему, чтобы ответить, но что-то, казалось, лишило его слов, а душа ушла в пятки. Он побледнел, и надменность исчезла с его лица, оставив его неподвижным и по-детски беспомощным. Его братья вскоре последовали его примеру.

Джимбо хотелось думать, что он стал причиной таких гримас ужаса, но, внимательно всмотревшись в зрачки незваных гостей, он понял, что они смотрят не на него, а на что-то у него за спиной. Любопытство защекотало его, но он не стал оборачиваться, чтобы его удовлетворить. У него было ощущение, что он приобрел в авторитете, и он не хотел ставить свою позицию под угрозу.

Он громко и резко хлопнул в ладоши, чтобы привлечь их внимание, и изогнул губы в злобной ухмылке.

– Вон! – приказал он.

– Пойдем отсюда, – пробормотал Гаспер.

И они бросились бежать, как малые дети.

Джимбо вошел в таверну и достал трубку из торбы. На удивление, угли еще тлели, и он смог зажечь свечу.

– Неудивительно, что все разгромлено и засрано, – заметил он. – Вообще-то, дела обстоят даже слишком хорошо, если учесть, что это место посещают такие придурки. – Он причесался пальцами, откинув каштановую шевелюру назад, и собрал ее в низкий пучок. – Что ж, веселье закончилось. Кто придет меня донимать – взгрею, – постановил он.

Он быстро огляделся, задумавшись. Затем снова вышел наружу.

Сел на ступеньки и закурил трубку, наблюдая, как три увальня бегут по долине за своими лошадьми, перепуганные. Джимбо не сомневался, что они больше не осмелятся его беспокоить.

* * *

Настали спокойные дни.

Бурные шторма и грозы покинули деревню, переместившись в другие места; над утесами царило ясное чистое небо, оживленное несколькими кучевыми облаками, танцующими в ритме бриза. Пастбища и долина казались полными жизни; если приглядеться, можно было заметить то мелькающие хвосты белок, то стремительные прыжки кроликов, выскакивающих из нор, чтобы полакомиться нежной травкой.

Джимбо проводил больше времени в море, чем на суше. Он обосновался в хижине – вероятно, бывшем убежище рыбаков, – которую нашел в нескольких метрах от ступеней, соединявших деревню с берегом. Состояние постройки было на удивление хорошим. Починить дверь, прочистить дымоход, соорудить навес на дождливые дни, залатать дыры в крыше и заменить несколько плиток заняло у него каких-то пару часов поутру. Он соорудил кровать из шерстяных покрывал и мягких тряпок, найденных кое-где в домиках наверху, сколотил чертежный стол из досок и соорудил простой шкаф для своих пожитков.

Из длинных палок, обточенных водой и течениями, которые ежедневно прибивало к берегу, он вырезал гарпуны для охоты. Большую часть времени он проводил в воде: исследовал свою новую территорию, изучал местную живность, населяющую бухту, и протяженность подводных пещер, собирал водоросли, чтобы изучить свойства, заново знакомился с соленым языком прибоя.

Когда у него урчало в животе и он вспоминал, что нужно питаться, чтобы не ослабеть, он ловил приглянувшуюся добычу и, связав ее в сети собственного изобретения, относил в хижину. Готовил он очень просто, нанизывая рыбу на железные прутья, найденные в той же хижине, и поджаривая на огне. Если чувствовал прилив творчества или желание чего-то экзотического, приправлял ее крупной солью, копченной на углях, или варил на водорослях, чтобы усилить вкус, но не более того.

Ночи он посвящал рисованию на бумаге или дереве, а также завершению некоторых деталей дракона, которого сам себе вытатуировал на руке, или началу новых линий на других частях тела. Он часто засыпал, положив голову на прикроватный столик, поэтому просыпался с одеревеневшей шеей и затекшими суставами, но ему было все равно. Он бросался в море через несколько минут после того, как открывал глаза.

Джимбо провел несколько дней расслабленно и без какого-либо предустановленного порядка, делая в любой момент то, что ему хотелось. Он жил без помпезности и бесполезных сложностей, с первобытной простотой, которая помогла ему восстановить связь с самой сущностью своей природы, которая столько лет подавлялась. Он ни с кем не общался, не пытался думать о том, как устроить будущее или как наладить жизнь, и не помнил, когда в последний раз был так счастлив.

* * *

Стоял теплый вечер, и небо сияло оранжевыми и розовыми красками. Желудок был полон, волосы высохли, и Джимбо захотелось подняться наверх. Ему хотелось размять ноги, и он знал, что вид сверху будет прекрасным.

Транс, в который он погрузился в последние несколько дней, не выпускал его из моря, и он полностью отрешился от забот и любых мыслей, не связанных с водой. Однако, поднимаясь, он вспомнил свою стычку с тремя знатными братьями. Он не стал ходить вокруг да около и пытаться списать произошедшее на ветер или плохое состояние таверны, как обычно делают те, кто боится потустороннего.

Он был уверен, что падение люстры и удушающие движения цепи, соединявшей ее с потолком, не имели ничего общего со спонтанными совпадениями или удачным стечением обстоятельств.

В этой таверне что-то было.

«Или кто-то», – подумал он, пожимая плечами.

В отличие от Пам, он никогда не проявлял особого интереса к суевериям, аурам, призракам и спиритическим сеансам. Эти темы были ему достаточно безразличны, и он предпочитал посвящать свои часы другим вещам. Однако жизненный опыт научил его не позволять скептицизму брать верх.

Еще одним их различием была терпимость к страху. Пам была отважной, но также по натуре подозрительной и пугливой; ее восхищение оккультным было сопоставимо со страхом перед ним. Джимбо, напротив, казалось, ничего не боялся. Конечно, его пульс заметно учащался не раз при угрожающих взглядах громил из Улья, его прошибало холодным потом во время облав королевской гвардии, но он умел контролировать тревогу.

Хотя он не сомневался в существовании бестелесных сущностей вроде призраков – и был убежден, что в этой деревне наверняка обитает пара-другая – он их совсем не боялся. Джимбо легко уживался со всеми вокруг; мыши, иногда бегавшие по его комнате, ему не мешали, а пауки, живущие по углам, нужны, потому что ловят комаров, считал он. Возможность того, что по деревне бродит неприкаянная душа, его совершенно не волновала; он бы просто игнорировал ее, а если бы это оказалась злобная сущность или что-то в этом роде, он бы разобрался с этим при встрече лицом к лицу.

«Это проблема для Джимбо из будущего».

Он ускорил шаг, ведь он поставил себе задачу найти резервуар для небесных жемчужин и взял все, что украл.

«В воде они казались полегче».

Он вошел в таверну, бросил торбу на стойку и развел огонь. Солнце уже садилось, так что он также зажег все свечи, которые смог найти, чтобы иметь общее представление о пространстве и спокойно искать. «Это самое большое строение в деревне, – сказал он себе, – искать надо где-то здесь».

Он тщательно осмотрел все вокруг камина; именно туда помещали жемчужины в «Форхавеле», как говорила ему Пам, но Джимбо ничего не нашел. Поднялся в комнаты и выбрался через окно, чтобы залезть на черепицу – в их гнезде жемчужины размещали на крыше, чтобы питать все помещения – но тоже без успеха. Он обыскал, как ищейка, стены, шкафы, кладовую, столы, дровяные печи, пустые полки и даже пол. Ему пришла в голову мысль, что, возможно, эти домики не работают на системе небесных жемчужин, но трубы с проточной водой на кухне и в ванных, забитые системы вентиляции и другие функциональные элементы указывали на обратное.

Джимбо распустил волосы, почесал голову, чтобы приманить идеи, и снова собрал их в свободный пучок. Он обрадовался, обнаружив, что плавники за ушами все еще на месте, несмотря на отсутствие соленой воды; проведенное в море время напитало и укрепило водяного.

Он услышал какой-то стук и, обернувшись посмотреть, увидел старую кружку из материала, похожего на серебро. Она вращалась на месте, значит, упала с какой-то полки. Верный своей теории, Джимбо ухватился за идею, что здесь есть дух и что, к счастью, Джимбо ему приглянулся, поэтому дух помог ему разобраться с братьями и теперь указывает ему с помощью кружки на место, которое он ищет.

– Спасибо, – сказал он.

Но, подойдя к кружке, Джимбо ничего не увидел. Он безрезультатно обыскал каждый уголок по соседству, пока не заскучал и не впал в отчаяние. Когда ощущение, что он тратит время впустую, начало нервировать и портить ему настроение, он решил отложить поиски на следующий день.

«Или на послезавтра, я не спешу».

Он раскурил трубку и вышел в долину полюбоваться пейзажем. Последние лучи дня угасали, и небо готовилось уступить место сиянию звезд. Мелодия волн звучала у него за спиной, и ощущение того, что одно простое движение – и вот он, океан, было чудесным. Юноша еще не привык к этому, но знал, что скоро привыкнет. Однако в тот вечер он продолжил любоваться бескрайними зелеными равнинами.

Знакомая фигура нарушила однообразие горизонта, двигаясь длинными прыжками, которые Джимбо узнал бы за версту.

Он почувствовал тепло в груди, разлившееся по телу, и поднял руку, спрятав три средних пальца и вытянув только большой и мизинец, как они делали для общения на расстоянии, когда бегали по городским переулкам. Когда фигура ответила тем же знаком, Джимбо стиснул зубы и широко улыбнулся.

– Ну наконец-то, – обрадовался он.

* * *

Прошли годы с тех пор, как они сливались в таком объятии, какое разделили тогда. Взлеты и падения, тантервилльская рутина, сложности, тревоги из-за конца месяца и рабочие графики слишком занимали их, отдаляли – вечно в спешке, заботах и делах.

Они не осознавали, как нуждались в этом жесте нежности, пока не подарили его друг другу одновременно и неожиданно, с искренней естественностью, которая их определяла. Сами того не замечая, они вернулись в детство после долгой разлуки.

– Она существует, – всхлипнула Пам. – Существует!

– Существует, да! Дай я тебе все тут покажу!

Фавна взяла лицо друга в обе ладони и рассмеялась от радости.

– У тебя плавники торчат, за ушами, и на шее – жабры! – воскликнула она, нежно щипля их.

– Я постоянно в воде, они уже зафиксировались, – радостно сказал он. – Надеюсь, они не исчезнут, они мне нравятся.

– Ты выглядишь прекрасно, Джимбо. Теперь это настоящий ты!

– Чувствую себя замечательно. Но расскажи ты мне, как дорога? Как ты ушла? Тебя преследовали? Ты пряталась? Наверняка же.

– Да, под повозками…

– Молочника, да?

– Да, молочника!

– Но расскажи мне, как жизнь, Пам, как тебе удалось уйти, чтобы никто…

– А, мне лень сейчас вспоминать Тантервилль, Джимбо. Не хочу совсем. Лучше покажи, что здесь есть; выглядит красиво и куда интереснее. У нас еще будет время обсудить все остальное.

Джимбо рассмеялся и снова обнял ее. Потом отстранился, чтобы посмотреть.

– У тебя полно вещей, Пам. Давай, заходи внутрь, у меня там огонь горит, и поговорим.

– Ладно, – согласилась она.

Они вошли рука об руку в разрушенную таверну, как два растерянных ребенка, готовые встретить будущее.

Пораженная увиденным, Пам расслабилась и сбросила свою тяжелую переметную суму на хромой табурет.

– Смотри-ка, – сказал Джимбо, восхищенный и гордый, раскинув руки и кружась, прыгая от счастья. – Ты тут с ума сойдешь, Пам, с ума! Смотри, смотри! Это место твое, оно не может принадлежать никому другому.

Юная фавна скользнула взглядом по барной стойке, по крепким столам, по большому центральному камину, давая волю идеям, приходившим в голову: «Здесь я поставлю дымящийся котел, полный густого супа с грибами и ароматными травами, вкусного и сытного. В этих печах будут расти гигантские хлеба, такие большие и нежные, что станут легендой. На этой стойке я буду подавать волшебные напитки, вкусные, кислые, сладкие, горькие или терпкие, какие клиентам потребуются, и благодаря им они забудут свои печали и заботы».

– А вот что это такое, я не совсем понял, – сказал Джимбо, проводя босой ногой по какому-то возвышению.

– Это же сцена, разве нет? – предположила девушка.

– Но она очень маленькая и невысокая.

– Ну, значит, это маленькая и невысокая сцена. Но сцена ведь.

Джимбо пожал плечами, кивнул.

– Сюда будут приходить декламировать и петь лучшие трубадуры, – предсказала Пам. – Здесь будет полно народу, я тебе уже говорю, Джимбо, обещаю, я это вижу. Ничто нам этого не испортит – правда, жизнь и так уже достаточно нас поимела. Теперь наконец все в нашу пользу.

– Ну конечно! – воскликнул Джимбо. – Здесь мы всего достигнем.

Они запрыгали, как дикие, и снова обнялись.

– Знаешь что? Иногда мне трудно уснуть. Твой храп, как у старого кабана, был для меня как колыбельная, я привык к нему. Мне его не хватало, – сказал парень.

– А мне не хватало твоего, придурок.

Они болтали часами, чтобы наверстать упущенное, но с наступлением ночи проголодались и спустились перекусить. С самодельным фонарем они спустились по ступеням к берегу.

– Ты здорово устроился, – заметила Пам, пока Джимбо показывал ей свою хижину.

– Да, вполне неплохо, – согласился он.

– Уютно, и вид хороший.

Молочное сияние луны представляло море дружелюбно, мягко освещая голубое полотно, простиравшееся перед ними, безбрежное и бесконечное, дикое и безмятежное одновременно.

– Я думаю постепенно ее расширять, – сказал он, – добавить больше комнат, чтобы были разные помещения, понимаешь? Еще хочу выкопать небольшой туннель, для этого понадобятся твои копытца.

– Туннель? – удивилась она.

– Да, чтобы соединить хижину с морем. Представь: просыпаюсь утром, прыгаю с кровати в нору – и готово, я уже в воде.

Пам рассмеялась.

– Звучит забавно. Но тогда, выходит, ты не будешь жить наверху? Останешься здесь?

– Буду чередовать, по настроению.

– Ну что ж, отлично, – кивнула она, прижимая руки к пустому животу.

– Схожу за парой рыбин. – Джимбо снял верхнюю одежду. – Есть предпочтения?

– Удиви меня! – воскликнула она, сглатывая слюну. – И пить тоже хочется, рядом есть река?

– Да, – ответил парень, – за крайними домиками, ты услышишь. Там большие камни, на которые можно забраться, чтобы достать до воды, но осторожнее, они скользкие.

– Ладно, я возьму вот эти ведра, – сказала она, указывая на груду у входа в хижину. – И пойду наверх.

– Я быстро. – Джимбо прыгнул в воду и исчез в волнах.

* * *

«Посмотрим…»

Пам закатала рукава и опустила руки в ведро с водой, которую принесла из реки. На столе она нашла щетку с жесткой щетиной – старую, но чистую и в достойном состоянии – и с ее помощью счистила грязь, скопившуюся между пальцами, под ногтями и в складках кожи, пока ладони не стали красными и безупречно чистыми.

Свечи и несколько факелов, которые им удалось зажечь, давали немного света, но недостаточно. Пока придется обходиться тем, что есть.

«Надеюсь, мы скоро найдем резервуар. Если, конечно, жемчужины здесь работают», – подумала она. Она очень хотела, чтобы это было так.

Пам вымыла прямоугольную деревянную доску, положила на нее двух пойманных Джимбо морских окуней и сделала три диагональных надреза на спине у каждой. Она обрадовалась, обнаружив, что ножи отлично заточены, а старинная утварь на кухне, несомненно, лучшего качества, чем многое, с чем она работала в «Форхавеле».

Пам притащила к рабочему месту мешок с ингредиентами, которые собирала по дороге, и принялась откладывать те, что хорошо сочетались с уловом Джимбо.

Нарезала тонкими пластинками дикий чеснок и на железном противне выложила подушку из картофеля, который приправила речной солью, сушеными лепестками фиалки и перченым маслом, растопленным у огня. Аккуратно выпотрошила окуней, почистила их и начинила свежими лавровыми листьями, розмарином, веточкой тимьяна и двумя дольками зеленого лимона. «Чуть-чуть, чтобы не перебить вкус». Она также хотела добавить морковь и пастернак – они были не первой свежести, но годились, грибы-ежовики и помидоры.

Джимбо принес еще дров, чтобы удовлетворить аппетит каменной печи, которая оказалась очень полезной не только для готовки, но и для обогрева всего пространства и ароматизации воздуха.

– Умираю от голода! – воскликнул он, входя.

Пам обнаружила в одной из кладовых угол с напитками. Большинство бутылок были разбиты или пусты, но некоторые можно было спасти. Она откупорила своим личным ножом белое вино, которое привлекло ее внимание маленькими золотыми листочками, плавающими внутри; подобные она видела в «Форхавеле», но не решалась к ним притронуться. Она понюхала с закрытыми глазами, поднесла стеклянный сосуд к почти готовому противню и плеснула немного вина на рыбу.

– Ну вот и готово, – провозгласила она, довольная и голодная.

Они сунули ужин в печь и закрыли дверцу.

– Когда будет готово? – поинтересовался Джимбо.

– Через час, – ответила она.

– Целый час?

– Конечно, – сказала Пам, вынимая у него из рук трубку и поднося ее ко рту.

– Уф… как неохота ждать. Умираю от голода, – повторил он.

– Ага, – вздохнула она, выпуская дым. – Надо отвлечься, так время пройдет быстрее, – предложила она, выходя из кухни.

– Ладно, – согласился Джимбо, – что будем делать?

– Можем поискать резервуар, – выдвинула идею Пам.

– Я же говорил, его тут нет, – настаивал Джимбо.

– Четыре глаза видят больше, чем два, – стояла на своем Пам. – Пойдем, осмотрим другие дома; мы ничего не теряем. Я немного разгружу сумку и возьму ее с собой: посмотрим, нет ли каких трав, которые можно добавить к окуням.

– Ну давай, пошли, – уступил парень. – Только не будем задерживаться, ты же знаешь, какие мы – не хватало, чтобы ужин подгорел.

– Не беспокойся, я буду следить за временем, – заверила она.

Несмотря на разруху и пыльные остатки давних пожарищ, хватило бы и капли воображения, чтобы разглядеть очарование и потенциал деревни. Каждая хижина имела свои особенности, словно их строили для разных существ с уникальными способностями или профессиями. Одни были организованы с маленькими отдельными комнатками, другие – с просторными помещениями, похожими на мастерские или цеха, два этажа или один, с конюшнями или без, с огородами под собственные посевы…

– А это что? – удивился Джимбо, поднеся лампу к металлической сетке, прибитой гвоздями к квадратной деревянной конструкции.

– Курятник, кажется, – ответила Пам. – Я видела рисунки в книге Винни.

– Но он был закрыт и сверху, хотя сейчас этой части нет. – Джимбо указал на верхнюю часть куба. – Куры же не летают, да? Поэтому в Тантервилле их держали в открытых загонах.

– Тантервилль был обнесен стеной, – сказала она, – снаружи ничего не могло проникнуть. А я по дороге повстречала немало лис.

– А, точно. Значит, не чтобы они не сбежали, а чтобы защитить их, – сказал Джимбо.

– Ну да, в общем, и то, и другое, на самом деле.

Они вышли к каменному фонтану, доминирующему на площади.

– Очень странный фонтан, мне нравится, – заметила Пам. – Прямо как супница.

– Да, – согласился он, – я тоже так подумал. С гигантским кубком посередине, – добавил он.

– Гигантский кубок… – повторила фавна.

«Кубки».

В ее колоде карт масть Кубки, ассоциирующаяся в основном со стихией воды, была связана с эмоциями и внутренним миром человека. Также она относилась к творчеству и вдохновению, ведь эти области связаны с глубинами души. Пам видела в Кубках сосуды для взращивания искусств, инструмент для самоанализа, пищу для души и способ делиться тем, что взрастил в себе, с миром и другими людьми.

– Джимбо.

– Что?

– Я думаю, это резервуар, – сказала Пам.

– Кубок? – спросил он.

– Кубок.

Одним прыжком они запрыгнули на гигантскую каменную «супницу» и, ухватившись руками за край «кубка», заглянули внутрь.

– Эх, – вздохнула разочарованно Пам, спрыгивая обратно на землю.

– Что такое?

– Там нет желобков: у всех резервуаров есть желобки, куда вставляются жемчужины. А он гладкий внутри.

– Ну здесь все не такое, как в Тантервилле, – сказал Джимбо. – Я схожу за жемчужинами, и мы попробуем.

– Иди, если хочешь. – Пам пожала плечами. – Мы ничего не теряем.

Джимбо побежал к таверне.

– И вынь ужин из печи! – крикнула ему вдогонку Пам.

– Ладно!

* * *

Джимбо поднял мешок и высыпал жемчужины в кубок, как высыпают зерно в жернова.

– Да что ты делаешь, животное?! – закричала на него фавна. – Не высыпай все!

– Блин, Пам, какая разница? – ответил он. – Здесь никто не запрещает нам собирать небесные жемчужины, а синяя луна в этом цикле через четыре дня; мы сможем набрать сколько захотим. К тому же нам понадобится все, что мы сможем добыть, чтобы поднять все это из руин – тут же все вот-вот развалится.

– Ты сумасшедший, – констатировала она.

– Хватит себе голову морочить, – сказал Джимбо, спрыгивая на неровные каменные плиты улицы. – Ты слишком много думаешь.

– А ты слишком мало.

Юный оборотень энергично потер руки и устремил взгляд на кубок. Пам последовала его примеру, но с меньшим энтузиазмом.

Первая жемчужина рванула в небо с силой и вернулась с той же скоростью, как зерно кукурузы в масле перед тем, как превратиться в хрустящий попкорн. Затем то же самое сделали все остальные, разом.

Кубок яростно выплюнул рой ярких небесных жемчужин, которые разлетелись по ночному небу с неистовой силой. Возвращаясь на землю, они сталкивались с камнями, рассыпались на множество мельчайших осколков и обращались в пыль.

Пам и Джимбо взвизгнули в унисон.

Им пришлось спрятаться куда попало, чтобы их не прошило насквозь этими голубыми снарядами, грозившими превратить их в решето, как тот сыр, который Пам клала в тортилью.

Они просидели, дрожа, съежившись, пока не стих шум, и лишь тогда осмелились вылезти наружу. Можно было констатировать, что деревня нисколько не исправила своего разрушенного состояния. Жемчужины, от которых не осталось и следа, проигнорировали ее.

Джимбо и Пам застыли, будто гипсовые, давая время мышцам вновь обрести подвижность, а крови – текучесть, ибо она у них застыла, а сами пытались осмыслить произошедшее. Они с недоумением посмотрели друг на друга и молча огляделись по сторонам.

– Это был покойник, – заключила Пам, – который не хочет нас здесь видеть.

The free sample has ended.