Read the book: «Ключи к «Лолите»»

Посвящается Эллендее

Carl R. Proffer

Keys toLolita

© Carl R. Proffer, 1968

© Н. Махлаюк, С. Слободянюк, перевод на русский язык, 2000

© ООО “Издательство АСТ”, 2023

Издательство CORPUS^®

От переводчиков

Трудно было не столько переводить эту книгу, сколько удержаться от искушения и не начать комментировать самим. Что ни говори, один и тот же роман в двух разноязычных авторских версиях – редкий случай, и возможность сопоставления версий на предмет значимости / незначимости авторских отсылок вызывала – как бы это поскромнее выразиться – творческий зуд, что ли. Из-за этого нам время от времени приходилось напоминать себе, что мы переводим К. Проффера, а не комментируем В. Набокова.

Книга “Ключи к «Лолите»” вышла в 1968 году. К тому времени ее автору Карлу Р. Профферу (1938–1984) не исполнилось и тридцати. Через три года он стал основателем “Ардиса” – того самого знаменитого издательства, публикующего произведения русских писателей на Западе. Известным американским литературоведом и славистом, автором ряда исследований и библиографий по русской литературе Проффер станет чуть позже, когда переиздаст все русскоязычные произведения Набокова и выпустит в свет множество работ советских писателей, не имевших возможности опубликоваться на родине (нам, кстати, в свое время довелось знакомиться с романами Набокова именно по “ардисовским” изданиям). А в 1968 году, написав “Ключи к «Лолите»”, Проффер оказался одним из первых, кто взялся за анализ самого известного романа Набокова. По сути дела, обратив внимание на некоторые особенности стиля и рассмотрев роль многочисленных литературных аллюзий в развитии сюжета, Проффер наметил один из возможных подходов к изучению творчества Набокова. Подход, который в дальнейшем развивался, уточнялся и дополнялся.

Разумеется, с некоторыми предпосылками и выводами Проффера можно поспорить, но мы изо всех сил старались от этого удержаться (равно как пытались воздерживаться от уточнений и дополнений)¹. Поэтому мы ограничимся лишь двумя замечаниями, непосредственно связанными с нашей работой.

1. Проффер пишет об английской версии романа. Вопреки распространенному мнению, Набоков, несмотря на его собственные утверждения, далеко не всегда переводил дословно. Поэтому расхождения между английским и русским текстами порой весьма значительны, хотя, как правило, они не выходят за уровень абзаца. Можно сказать, что Набоков не просто блестяще перевел собственный роман (назвав это “прихотью библиофила”), но и практически переписал его по-русски.

2. В связи с этим мы не всегда буквально следовали за Проффером и расхождения либо выносили в сноски, либо пытались подыскивать аналогичные примеры в русском тексте “Лолиты”.

В отдельных случаях мы взяли на себя смелость предложить свои переводы (или слегка изменить переводы) некоторых отрывков из других авторов, которых цитирует Проффер.

В целом же к достоинствам работы Проффера нам бы хотелось отнести то, что он не впадает в излишний академизм, не стремится изобрести какую-нибудь оригинальную трактовку или, наоборот, втиснуть “Лолиту” в рамки расхожих литературных концепций – чем и демонстрирует здравый и плодотворный подход к анализу художественного произведения.

Н. Махлаюк, С. Слободянюк

Предисловие

Ти-ри-бом. И еще раз – бом! Нет, я не сошел с ума, это я просто издаю маленькие радостные звуки. Так радуешься, надув кого-нибудь. А я только что здорово кого-то надул. Кого? Посмотрись, читатель, в зеркало, благо ты зеркала так любишь.

В. Набоков.Отчаяние

Это исследование не “интерпретация” “Лолиты”. Исключая некоторые непроизвольные отклонения, я не занимался анализом характеров героя и героини, идейного содержания и морали романа, полагая, что всякий, кто его внимательно прочитал, разберется в этих общих вопросах и что любой парафраз кристального текста Набокова в большей степени достоин осуждения, чем изнасилование Мабель Гавель. В этой книге я всего лишь предлагаю ключи к некоторым романным головоломкам – путем выявления, определения и комментирования литературных аллюзий, описания намеков и дедуктивных умозаключений, ведущих к идентификации Куильти, а также путем перечисления некоторых характерных стилистических приемов. Надеюсь, сей опыт экзегезы и пристального чтения послужит, так сказать, проферментом для последующего изучения набоковских сокровищ, скрытых за потайными дверцами, в сундуках с двойным дном. Всегда хорошо иметь свежее впечатление о том, как гнусно вас обманули, и эта книга будет более понятна и полезна, если мой читатель читал “Лолиту” совсем недавно. И последнее: некоторые могут сказать, что мой комментарий – это пародия на Набокова. Уверяю вас, это, скорее всего, не так.

Автор благодарит Эда Бейкера, Г. Д. Камерона, К. Грайера Дэвиса, Джона Хьюстона, Мону Хьюстон и Сидни Монас за их помощь в ловле аллюзий.

Моя особая признательность Марку В. Болдино за его авторитетные замечания.

К. Проффер

15 июля – 24 ноября 1966 г., Портланд – Блумингтон

I
Литературная аллюзия

Просвещенный читатель, верно, заметил, что на протяжении этого грандиозного произведения я часто приводил отрывки из лучших древних писателей, не указывая подлинника и вообще не делая никаких ссылок на книгу, из которой их заимствовал.

Г. Филдинг.История Тома Джонса, найденыша

1

Сюжет “Лолиты” был предложен Владимиру Набокову Борисом Ивановичем Щёголевым, не слишком интеллигентным персонажем одного из его “русских” романов (“Дар”), написанного в 1934–1937 годах. Ниже приводится соответствующий пассаж.

“Эх, кабы у меня было времячко, я бы такой роман накатал… Из настоящей жизни. Вот представьте себе такую историю: старый пес, – но еще в соку, с огнем, с жаждой счастья, – знакомится с вдовицей, а у нее дочка, совсем еще девочка, – знаете, когда еще ничего не оформилось, а уже ходит так, что с ума сойти. Бледненькая, легонькая, под глазами синева, – и конечно на старого хрыча не смотрит. Что делать? И вот, недолго думая, он, видите ли, на вдовице женится. Хорошо-с. Вот, зажили втроем. Тут можно без конца описывать – соблазн, вечную пыточку, зуд, безумную надежду. И в общем – просчет. Время бежит-летит, он стареет, она расцветает – и ни черта. Пройдет, бывало, рядом, обожжет презрительным взглядом. А? Чувствуете трагедию Достоевского? Эта история, видите ли, произошла с одним моим большим приятелем, в некотором царстве, в некотором самоварстве, во времена царя Гороха. Каково?” – и Борис Иванович, обратя в сторону темные глаза, надул губы и издал меланхолический лопающийся звук².

Из-за этого Бориса и трагедии Достоевского я нахожу эксцентричное описание генезиса лучшего набоковского романа самим автором намеренно сбивающим с толку. Он пишет:

Первая маленькая пульсация “Лолиты” пробежала во мне в конце 1939-го или в начале 1940-го года в Париже на рю Буало, в то время как меня пригвоздил к постели серьезный приступ межреберной невралгии. Насколько помню, начальный озноб вдохновения был каким-то образом связан с газетной статейкой об обезьяне в парижском зоопарке…³

Разумеется, в данном случае не суть важно, как было на самом деле; и реальный Набоков имеет полное право создавать Набокова вымышленного, если ему так хочется. Я лишь отмечаю, что надо всегда быть начеку, поскольку поверхностных и доверчивых читателей ждет участь набоковских бабочек.

Еще один типично набоковский пример одурачивания обнаруживается в другом предисловии к недавно переведенному роману:

Мой любимый писатель (1768–1849) сказал как-то о романе, теперь совершенно забытом:Il a tout pour tous⁴⁵…

Набоков не раскрывает, кто этот автор, и не поясняет, о чем идет речь. Как выяснить имя любимого писателя Набокова, имея в своем распоряжении лишь цитату из забытого романа и две даты, одна из которых – как обнаружится впоследствии – неверная? Этот автор, вероятно, хотя и необязательно, – француз; упорные поиски и некоторые замечания в набоковском Комментарии к “Евгению Онегину”⁶ приводят к выводу, что это Франсуа (Огюст) Рене, виконт де Шатобриан (1768–1848), чья дата смерти указана в Комментарии к “Онегину” правильно. И что это доказывает? Ничего, кроме того, что тот, кто берется за чтение автора-садиста вроде Набокова, должен иметь под рукой энциклопедии, словари и записные книжки, если желает понять хотя бы половину из того, о чем идет речь (забытый роман я так и не раскопал). Это немного досадно, поскольку произведения искусства могут потребовать умственных усилий, несоразмерных пользе, от них получаемой, – хотя литературные головоломки порой увлекательны. Читатель обязан быть исследователем⁷.

Мое третье вводное замечание можно проиллюстрировать отрывком из набоковской “Защиты Лужина”, романа о блестящем и несчастном шахматисте. Однажды вечером жена Лужина наконец-то избавилась от надоедливых гостей и “быстро обняв мужа, стала целовать его – в правый глаз, потом в подбородок, потом в левое ухо, – соблюдая строгую череду, им когда-то одобренную”⁸. К этому моменту романа сострадательная жена Лужина – одна из самых сердечных героинь Набокова – делает все возможное, чтобы отвлечь мужа от мыслей о шахматах, поскольку эта мономания уже привела его к серьезному нервному срыву. Но несмотря на всю свою старательную заботливость, она не видит – а он подсознательно отмечает, – что линия, образуемая этой странной оскуляторной последовательностью, в точности имитирует ход шахматного коня. Это типично набоковская деталь. Все имеет значение; внутренние связи скрыты под поверхностью. Читатель должен продвигаться медленно и мыслить логически.

Мало кто из писателей требует от своей аудитории больше, чем Набоков. Настоящая работа призвана продемонстрировать некоторые задачи, встающие перед читателем в процессе медленного, пытливого и вдумчивого изучения деталей. Исходные данные предполагают, что идеальный читатель “Лолиты” должен быть опытным литературоведом, свободно владеющим несколькими европейскими языками, Шерлоком Холмсом, первоклассным поэтом и, кроме того, обладать цепкой памятью.

2

Перед тем как перейти к рассмотрению обширной темы литературных аллюзий “Лолиты”, я хотел бы дать несколько примеров тех заботливо приготовленных Набоковым деталей, которые нужно держать в памяти, и связей, которые следует устанавливать, дабы испытать восторг узнавания и уколы эстетического наслаждения. К примеру, Гумберт сообщает, что, впервые подъезжая к дому Шарлотты Гейз, “мы едва не раздавили навязчивую пригородную собаку (из тех, что устраивают засады автомобилям)” (с. 69). Несущественная деталь? Нет. Пес отставного старьевщика – это одна из тропок сюжетного лабиринта Набокова. Несколько месяцев (и много страниц) спустя машина Фреда Биэля, уворачиваясь именно от этого сеттера, вильнула и сшибла Шарлотту Гейз в тот самый момент, когда Гумберт, казалось, очутился в безвыходном положении; превратность судьбы – и он становится единственным опекуном и хозяином Лолиты. Не будь этой собаки, Гумберт потерял бы Ло навсегда.

Другой пример. Когда Гумберт приезжает в лагерь “Ку”, чтобы забрать Лолиту, то домик, где находилась контора лагерной начальницы, указывает ему угрюмый “хулиганского вида рыжий мальчишка” (с. 187), которого, как мы узнаём впоследствии, зовут Чарли. А уезжая вместе с Лолитой, Гумберт говорит себе: “Прощай, лагерь «Ку», веселый «Ку-Ку», прощай, простой нездоровый стол, прощай, друг Чарли” (с. 190). В ту же ночь Гумберт впервые обладает Лолитой. Но Лолита признаётся ему, что она и ее подруга Варвара частенько переправлялись на остров и по дороге по очереди “отдавались”, говоря словами Гумберта, “молчаливому, грубому и совершенно неутомимому Чарли” (с. 230). Так мы узнаём, что Гумберт, сам того не подозревая, столкнулся с первым обладателем Лолиты. Отсюда следует еще более занятный и жутковатый вывод, которого Гумберт в тот момент сделать не мог. Уезжая из лагеря вместе с Лолитой, Гумберт без комментариев констатирует: “Позади был длинный день, утром она каталась на лодке с Варварой… и еще занималась кой-чем” (с. 205). Если читатель вспомнит об этом через двадцать страниц, когда будет читать “признание” Лолиты о Чарли Хольмсе, то придет к интересному заключению: утром Ло была в кустах с Чарли, а ночью в постели с Гумбертом – гротескное двойное обслуживание, относительно чего ревнивого Гумберта милосердно оставят в неведении.

Если мы перепрыгнем от первого дня гумбертовского контроля над Лолой к последнему, то обнаружим другой пример авторской иронии и необходимости внимательного чтения. Когда Куильти забирает Лолиту из Эльфинстонской больницы, Гумберт находится в ближайшем мотеле. Время – чуть позже двух часов дня. Дату можно вычислить. В тот самый день, когда Гумберт слег с простудой, “в городе <…> начали справлять великий национальный праздник, судя по мощным хлопушкам – сущим бомбам, – которые все время разрывались…” (с. 406–407). Без пяти два Гумберту заботливо звонят из больницы; он заверяет сиделку, что не появится раньше завтрашнего дня. А на следующий день узнаёт, что Лолиту выписали из больницы – и из его жизни – сразу после двух часов. В следующей главе, кратко описывая свой июньский и июльский маршрут, Гумберт ненавязчиво замечает, что они с Ло прибыли в Эльфинстон “за неделю до Дня Независимости” (с. 411). Куильти с чисто набоковским чувством юмора исхитрился освободить Лолиту 4 июля. Но, к счастью, Гумберт не сумел установить связь и не уловил жестокой иронии⁹.

И наконец, последний пример набоковских штрихов и нюансов – сквозное прохождение тех или иных тем – может служить своего рода мостиком к обсуждению литературных аллюзий. В послесловии (“О книге, озаглавленной «Лолита»”) Набоков замечает, что список учеников класса Рамздэльской школы – это один из образов, которые он, вспоминая “Лолиту”, всегда выбирает для особого своего услаждения¹⁰. Около половины этих имен встречается в дальнейшем на протяжении романа. К примеру, одну из девочек зовут “Фантазия, Стелла”. Гумберт представляет ее себе как “очаровательную Стеллу, которая дает себя трогать чужим мужчинам” (с. 93). Как и многие из упомянутых персонажей, она отказывается исчезать после первого мимолетного появления. Уже ближе к концу “Лолиты”, когда Гумберт возвращается в Рамздэль в поисках Куильти, он входит в тот же отельный бар, где несколько лет назад покорил сердце Шарлотты, распив с ней полбутылки шампанского. Список класса эхом звучит в имени и в эпитете:

Как и тогда, лакей с лицом как луна распределял по астральной схеме пятьдесят рюмочек хереса на большом подносе для свадебного приема (Мурфи, этот раз, сочетался браком с Фантазией)¹¹ [с. 481].

“Фантазия, Стелла” возникает через пятьдесят с лишним глав как “астральная… Фантазия”. Видимо, Набоков полагает, что читатель, уразумев, почему официант распределил рюмочки по астральной схеме, вознаграждается в достаточной степени. Ему следует, как сказал бы Набоков, ощутить пронзительное удовольствие любителя шахмат, гордость, удовлетворение и психологическую гармонию, которые столь хорошо известны творцам.

3

Набоков находит особое удовольствие в игре с именами¹². Имя автора записок – сознательный выбор. Оно претерпевает различные трансформации, искажения, дополнения и модификации, в которых блестяще смешаны фонетика, смысл и литературные аллюзии. Вот несколько личин многоликого Гумберта:

Гумберт Грозный, Гумберт Кроткий, Подбитый Паук Гумберт, Хумберт Хриплый, Гумберт Смиренный, Гумберт Густопсовый, Гумберт Выворотень, Гумберт Мурлыка, Humbert le Bel, Гумберт Смелый, Мясник Гумберт, Герр Гумберт, Гумбертольди, Жан-Жак Гумберт, Сан-Гумбертино Гумберт¹³, Гомбург, Гамбург, Гумберг, Гумбард, Гумбург, Гуммерсон, Гуммер.

И еще в том же духе:

Сумрачный Гумберт, Гум и Гумбертша, Гумочка и мамочка, лиловая и черная Гумбрия, Гамбургер и смиренный горбун.

После эрекции он вынужден “довольно долго переключаться” для “скромной нужды” (humdrum purpose). Это выглядит как невинное развлечение со стороны Набокова или же, поскольку он якобы мнимый рассказчик, как сочетание добродушного самоуничижения со стороны Гумберта вкупе с нетерпеливым раздражением по отношению к людям, которые не помнят его имени. Но все эти прихотливые переливы красок скрывают литературную аллюзию. Главного героя “Поминок по Финнегану” Джойса зовут Хамфри (Гемфри) Чимпден Эрвикер. Имя Хамфри подвергается множеству разнообразных изменений, в точности соответствующих мутациям имени Гумберта. К примеру, мы находим:

Хамбер, Хамхам, Хаббаб, Хамм, смиренный Хамфри, Хамфри-Коротышка, святой Губерт, Хамфри Горбун, Химмишимми, Харомфрейд, Хамбер был хмур.

Уже это показывает, что Набоков кое-что почерпнул из Джойса, однако есть и дальнейшие ссылки¹⁴. Героиню (и символ) романа Джойса, возлюбленную Хамфри, зовут Анна Ливия Плюрабель; отроческую “ривьерскую” любовь Гумберта Гумберта, пробудившую его нимфетоманию, зовут Аннабелла Ли (позднее она возродится в Лолите)¹⁵. Хамфри и Анна Плюрабель Джойса символизируют в числе прочего Адама и Еву¹⁶. Гумберт и Аннабелла у Набокова варьируют ту же библейскую тему. После Аннабеллы “Гумберт был вполне способен иметь сношения с Евой, но Лилит (т. е. Лолита. – К. П.) была той, о ком он мечтал” (с. 41). Перед фантастической перспективой обладания Лолитой Гумберт “был податлив, как Адам… в известном плодовом саду” (с. 126), и когда Лолита (то бишь Аннабелла, Аннабель Ли, Анна Ливия Плюрабель, Ева и Лилит) входит в гостиную Гейзов, дабы впервые неосознанно стать воплощенным инструментом гумбертовского оргазма, она держит “в пригоршне великолепное, банальное, эдемски-румяное яблоко” (с. 102). Как говорил поэт, “запретный плод вам подавай, а без того вам рай не рай”. Она подбрасывает яблоко, Гумберт перехватывает его, но потом возвращает и, когда она жадно вгрызается в плод, начинает свои тайные манипуляции. При этом Гумберт отмечает, что она “была налита яблочной сладостью”, и любуется ею, “пожирающей свой незапамятный плод, поющей сквозь его сок” (с. 105). Тема “Адам – Ева – яблоко” возникает вновь, когда Ло появляется в ярком ситцевом платье “с узором из красных яблочек” (с. 189); в тот день Гумберт увозит ее из лагеря “Ку” и потчует ее прекраснейшим на свете блюдом¹⁷.

Есть и другие ссылки на Джойса. В “Поминках по Финнегану” встречается имя Куильти; Клэр Куильти – похититель и любовник Лолиты. Фамилия Мак-Кул – предполагаемое соответствие Мак-Ку в “Лолите” – тоже встречается в “Поминках по Финнегану”. Гумберт пародирует “Портрет художника в юности” Джойса, когда, рассказывая о себе, говорит о поисках “Портрета Неизвестного Изверга”¹⁸. Когда девочки в пьесе изображают живую радугу, которая понемногу тает за множеством последовательных вуалей, Гумберт комментирует: “Я подумал, помню, что эту идею «радуги из детей» Клэр Куильти и Вивиан Дамор-Блок стащили у Джойса…” (с. 367). Соответствующего места у Джойса я не нашел, хотя Дамор-Блок (Darkbloom), возможно, намекает на Блума из “Улисса”, где в пятнадцатой главе я обнаружил следующие реплики:

ГОЛОС:

Блум, ты мессия бен Иосиф или бен Давид?

БЛУМ (мрачно):

Ты сказал¹⁹.

Но скорее всего, это лишь эффектное совпадение, так как “Вивиан Дамор-Блок” – это анаграмма имени “Владимир Набоков”.

4

После исчезновения Лолиты с драматургом Куильти Гумберт предпринимает безумный и тщетный “криптографический пэпер-чэс”²⁰ от мотеля к мотелю²¹ в целях обнаружения улик и установления личности похитителя²². Призрачный бес имитирует, высмеивает и дразнит Гумберта подписями в регистрационных книгах:

Его намеки отличались известной изысканностью. Он был начитан. Он говорил по-французски. Он знал толк в дедалогии и логомантии. Он был любителем эротики [с. 414–415].

Куильти-Набоков проверяет эрудицию как Гумберта, так и читателя. Но к счастью, Гумберт в большинстве случаев помогает читателю расшифровать литературные отсылки. К этим страницам романа (часть II, глава 23) необходимо подбирать ключи. Я же просто перечислю записи, упоминаемые Гумбертом, и попытаюсь кратко объяснить каждую.

N. Petit, Larousse, Ill. (Н. Малый, Ларусс, Илл.)

Пьер Ларусс – известный французский лексикограф, его “маленький” словарь популярен по сей день. “Н.” – аббревиатура для “Новый”; “Илл.” обозначает как “Иллюстрированный”, так и штат Иллинойс²³.

В первом же мотеле, который я посетил – “Пондерозовая Сосна”, – я нашел среди дюжины явно человеческих адресов следующий: Dr. Gratiano Forbeson, Mirandola, N. Y. Эти отзвуки итальянской комедии, разумеется, мимо меня не прошли²⁴.

Вероятно, Куильти выбирает итальянское имя в соответствии с названием “Пондерозовая (ponderosa, «тяжелая» по-итальянски) Сосна”. Я не знаю, на что намекает полинациональная комбинация “Грациано Форбсон”, но Мирандола явно подменяет очаровательную Мирандолину, героиню комедии Карло Гольдони “Хозяйка гостиницы”. “Мирандола” означает “глядя на нее” – возможно, Куильти сообщает Гумберту, что восхищается Ло. Сочетание букв в имени имеет некоторую анаграмматическую связь с фамилией Набокова²⁵.

“Арсен Люпэн” был очевиден полуфранцузу, помнившему детективные рассказы, которыми он увлекался в детстве.

Автором нескольких детективных романов, в которых Люпен выступал в качестве сыщика-протагониста, был Морис Леблан.

…и едва ли следовало быть знатоком Кольриджа, чтобы раскусить пошлую подковырку в адресе “A. Person, Porlock, England” (“А. Персона, Порлок, Англия”)²⁶.

По словам Кольриджа, когда он записывал привидевшиеся ему во сне строки поэмы “Кубла Хан”, его отвлек “какой-то делец из Порлока и задержал на целый час с лишним”, – после чего Кольридж растерял детали сновидения и бросил поэму²⁷.

“Эрутар Ромб” – явная переделка имени автора “Le Bateau Bleu” – да будет и мне позволено немного позубоскалить, господа! – или “Морис Шметтерлинг”, известный своей пьесой “L’Osieau Ivre” (что, попался, читатель?) [c. 415–416].

Стихотворение Артюра Рембо называется “Пьяный корабль”. Одним из самых известных произведений Мориса Метерлинка является пьеса “Синяя птица”. Куильти искажает имена; Гумберт меняет местами прилагательные в названиях, позволяя себе позубоскалить. Позже, в сцене убийства, Куильти говорит: “Меня прозвали американским Метерлинком. Отвечаю на это: Метерлинк – шметтерлинг”. “Шметтерлинг” по-немецки “бабочка”, что для Набокова, страстно увлеченного энтомологией, прекрасно сочетается и с “птицей”, и с анаграммой.

Глупое, но смешное “Д. Оргон, Эльмира, Нью-Йорк” вышло, конечно, из Мольера… [с. 416]

В мольеровском “Тартюфе” Оргон и его жена Эльмира оказываются во власти лицемера. “Д. Оргон” – двусмысленность, прочитываемая как “орган”. Поскольку Набоков – суровый антифрейдист, то, возможно, здесь также намек на странные теории Вильгельма Райха об оргазме и оргоне²⁸.

…и потому что я недавно пытался Лолиту заинтересовать знаменитой комедией восемнадцатого века, я приветствовал старого приятеля – “Гарри Бумпер, Шеридан, Вайоминг” [с. 416].

Еще одно фаллическое “внедрение”:a hairy bumper (волосатый выступ) или Harry bump her (Гарри ее завалил). Гарри Бумпер – второстепенный персонаж пьесы Ричарда Бринсли Шеридана “Школа злословия”. Он поет песенку, которая начинается строкой “За подростка несмелых пятнадцати лет” и в которой есть слова “за нимфу…” (акт III, сцена 3)²⁹.

An ordinary encyclopedia informed me who the peculiar looking “Phineas Quimby, Lebanon, N. H.” was… (Обычная энциклопедия поведала мне, кем был эксцентричный “Финеас Куимби, Ливан, Нью-Гемпшир”…)³⁰

Гумберт не обманывает. Согласно Британской энциклопедии, Финеас П. Куимби (1802–1860), родившийся в Ливане, был гипнотизером. “Его опыты, иногда сопровождаемые физическим воздействием, простирались от гипнотического внушения до лечения умственных расстройств”. Статья энциклопедии слегка отдает (нечаянной, я уверен) непристойностью, которая могла бы удивить Гумберта и позабавить:Quim = влагалище, Куимби = Куильти.

…и всякий хороший фрейдист с немецкой фамилией и некоторым знанием в области религиозной проституции поймет немедленно намек в “Др. Китцлер, Эрикс, Мисс” [с. 416].

Kitzler по-немецки “клитор”, ergo, Доктор Клитор. На горе Эрике на Сицилии находился храм Венеры. Его жрицы были проститутками, то бишь “шлюшками Эрикса”. На ум также приходит холм Венеры. Кроме того, это предполагает отсылку к предыдущим главам романа. Возле Лолитиного лагеря (лагерь “Ку” = лагерь Куильти? или лагерь Quim?) находилось три озера: Климакс, Оникс и Эрикс. А в одной из своих сексуальных фантазий Гумберту видится маленькая невольница, взбирающаяся “по ониксовому столбу”, в котором любой хороший фрейдист обязан распознать привлекательный фаллический символ (с. 224–225). Далее Гумберт пишет:

Не привожу записей, которые меня привлекли своей, так сказать, явной зашифрованностью, но вместе с тем не поддались разгадке, ибо чувствую, что продвигаюсь ощупью сквозь пограничный туман, где словесные оборотни превращаются, может быть, в живых туристов. Что такое, например: “Johnny Randall, Ramble, Ohio”? (“Джонни Рэндалл, Рэмбл, Огайо”)³¹. Настоящим ли человеком – со случайно одинаковым с ним почерком – был некто “Н. С. Аристофф” родом из “Катагелы”? Где твое жало, Катагела? А что это: “Джемс Мавор Морелл, Каламбург, Англия”? “Аристофан”, “Каламбур” – прекрасно, но чего я недопонял? [с. 416]

“Джонни Рэндалл” – аллюзия довольно сложная. Возможно, она восходит к литературно-публицистическому журналу Сэмюэла ДжонсонаThe Rambler (“Бездельник”), где печатались в основном произведения самого Джонсона. Вероятна отсылка к непристойной балладе “Лорд Рэндалл”. Или же здесь намек на некую Цецилию Далримпл Рамбль, подарившую колледжу Бердслея мраморную скамью (с. 420). Катагела – каламбурное название несуществующего города из комедии Аристофана “Ахарняне”. Название произведено от греческого глагола “катагелао”, что значит “глумиться”, “язвить”. Вот то “жало”, укол которого не почувствовал Гумберт. Джеймс Мавор Морелл – персонаж пьесы Джорджа Бернарда Шоу “Кандида”, а Каламбург намекает на Хокстон (Hoxton; hoax – насмешка) – один из городов, где разворачивается действие пьесы³².

Оргия аллюзий продолжается:

Такие вещи, как “Г. Трапп, Женева, Нью-Йорк”, означали предательство со стороны моей спутницы [с. 416].

Густав Трапп был швейцарским дядюшкой Гумберта. Гумберт обмолвился Лолите, что их преследователь смахивает на Траппа.

Комбинация “О. Бердслей, Лолита, Техас” [в английском варианте:“Aubrey Beardsley, Quelquepart Island”. – Перев. ] доказывала… что следует искать начала всей истории на атлантической стороне Америки [с. 416–417].

Обри Бердслей (1872–1898) был художником-декадентом, издателем “Желтой книги” и “Савоя”, а также иллюстрировал несколько произведений, включая “Саломею” Оскара Уайльда. Кроме того, Бердслей – это название города (и колледжа), где Лолита подцепила своего таинственного любовника. Обрэй Мак-Фатум, согласно списку учеников Рамздэльской школы, был одноклассником Ло (и после прочтения этого списка Гумберт нередко называл судьбу Мак-Фатумом). Келькепар = Куильти (Quelquepart Island). И есть остров Кельпар в Канаде.

“Лука Пикадор, Мерри Мэй, Мэриланд”³³ содержало ужасный намек на то, что моя маленькая Кармен выдала негодяю жалкий шифр ласковых имен и своенравных прозваний, которые я ей давал [с. 308].

Гумберт часто называет Лолиту “Кармен”. В новелле Проспера Мериме “Кармен” героиня бросает любовника ради пикадора по имени Лукас (Лукас = Куильти)³⁴.

Horribly, cruel, forsooth was “Will Brown, Dolores, Colo”. (Три раза повторен был адрес: “Боб Браунинг, Долорес, Колорадо”, с. 417.)

В предыдущей главе (22-й) Гумберт сочиняет стихотворение:

 
Saint, forsooth! While brown Dolores,
On a patch of sunny green
With Sanchicha reading stories
In a movie magazine —
 
 
Свят? Форсит! Когда Долорес
Смуглая на мураве
Вырезает, раззадорясь,
Вздор о кинобожестве – [с. 406]
 

Это довольно странно, так как Куильти об этих стихах не знал и, следовательно, не мог выбрать Will Brown, чтобы передразнивать гумбертовское “смуглая”. С другой стороны, эпитет “смуглая” чаще всего сочетается с именем Лолиты (и Аннабеллы), и об этом Куильти узнать мог. (Следует также помнить, что Гумберт в общем-то сумасшедший и все его домыслы могут быть плодом маниакальной мнительности.) Но гораздо более важен тот факт, что Куильти наверняка знал стихотворение, которое пародировал Гумберт в своих виршах, – “Монолог в испанском монастыре” Роберта Браунинга. Четвертая строфа начинается строками:

 
Saint, forsooth! While brown Dolores
Squats outside the Convent bank
With Sanchicha, telling stories
Steeping tresses in the tank…
 
 
Свят? Вранье! Когда Долорес,
Смуглокожая везде,
И Санчита, тараторя,
Моют волосы в воде…
 

Безвкусное “Гарольд Гейз, Мавзолей, Мексика”³⁵… предполагало знакомство с прошлым девочки – и на минуту у меня явилась кошмарная мысль, что “Дональд Отто Ких” из городка “Сьерра” в штате “Невада” – старый друг семьи, бывший, может быть, любовник Шарлотты, бескорыстный, может быть, защитник детей [с. 417].

Гарольд Гейз – с инициалами ГГ – был настоящим отцом Лолиты; он умер несколькими годами ранее. Сьерра-Невада переадресовывает нас к защитнику обездоленных Дон Кихоту (Кихот = Куильти).

Но больнее всего пронзила меня кощунственная анаграмма нашего первого незабвенного привала…: “Ник. Павлыч Хохотов, Вран, Аризона” [с. 417].

Анаграмма названия отеля – “Привал Зачарованных Охотников”. В различных формах это название проходит через весь роман. Эта запись больнее всего пронзает Гумберта не только потому, что его удачливый соперник, видимо, был прекрасно осведомлен о “Зачарованных Охотниках”, но и останавливался там одновременно с Гумбертом и Лолитой. Вернее, это можно установить, если мы припомним некоторые подробности, увяжем события и сопоставим факты. Немного раньше Гумберт замечает: “Только раз стоял он там же и тогда же, как и мы, – и спал в нескольких шагах от Лолитиной подушки” (с. 412). Вернувшись по этому следу на соответствующие страницы, мы поймем, что Лолита занималась любовью с Куильти, пока Гумберт Гумберт был в Касбиме, где его очень плохо постригли (с. 355). Подобный вывод позволяют сделать две фразы. Когда Гумберт возвращается к коттеджу, то обнаруживает, что Лолита сидит “вся насыщенная чем-то ярким и дьявольским, не имевшим ровно никакого отношения ко мне” (с. 357). А обозревая мотель, Гумберт заметил лишь пару автомобилей, но из одного гаражика “довольно непристойно торчал красный перед спортивной машины” (с. 356). Этот “красный перед”, как можно заключить, принадлежит пресловутому Красному Яку, который возникнет в последующие дни и добавит Гумберту несколько горьких складок у рта. Куильти преследует Лолиту. Непристойно красный фаллический выступ действительно “пронзает” весьма больно.

В нескольких автомобильных номерах, которые Гумберту удается припомнить, тоже мелькают литературные аллюзии.

Номер, относящийся к его первоначальному, по-видимому собственному, Яку, представлял собой мерцание переменчивых цифр, из которых одни он переставлял, другие переделывал или пропускал; но самые комбинации этих цифр как-то перекликались (например, “ВШ 1564” и “ВШ 1616” или “КУ 6969” и “КУКУ 9933”), хотя были так хитро составлены, что не поддавались приведению к общему знаменателю [с. 417].

Первые два номера скрывают Вильяма Шекспира, родившегося в 1564-м и умершего в 1616-м. Хитро составленный общий знаменатель второй пары от меня тоже ускользает. “КУ” и “КУКУ”, несомненно, обозначают “Куильти” и лагерь “Ку”. И я подозреваю (возможно, из-за четырехзначных номеров с двумя повторяющимися цифрами, кратными трем)³⁶, что общим знаменателем для обоих номеров должно быть число 342³⁷.

5

23-я глава II части насыщена аллюзиями больше, чем любая другая, но литературные ассоциации рассыпаны по всему роману. В подавляющем большинстве случаев эти ассоциации не являются “контекстуальными” – под этим я понимаю то, что контекст цитируемого, неверно цитируемого или пародируемого произведения не соотносится напрямую с персонажами и ситуациями “Лолиты”. Эти аллюзии напоминают старых знакомых, которых случайно встречаешь на улице: можно помахать им, раскланяться, но нет нужды останавливаться и вникать в их личные проблемы. Например, Куильти обращается к Гумберту: “Послушайте, дядя” – и затем играет словами:

…у меня сейчас маловато в банке, но ничего, я займу и пущусь в траты, займу – и в траты, по словам поэта³⁸.

Смысл слов о бесконечных “завтра, завтра, завтра” из “Макбета” (V, 5, 19), который пародирует Куильти, не имеет никакого отношения к этой сцене “Лолиты”³⁹. То же самое можно сказать о следующей тройственно аллитерированной аллюзии. Гумберт сидит с Ло у бара:

У вас прелестная девочка, мистер Гумберт. Мы с Биянкой всегда восхищаемся ею, когда она проходит мимо. Мистер Пим (проходящий мимо в известной трагикомедии) смотрел, как Пиппа (проходящая мимо у Браунинга) всасывает свою нестерпимую смесь. J’ai toujours admire l’oeuvre ormonde du sublime Dublinois⁴⁰ [c. 344–345].

Пиппа, бедная и милая девочка-швея, – героиня драматической поэмы Роберта Браунинга “Пиппа проходит”⁴¹. Фраза “Пиппа проходит мимо” повторяется в поэме несколько раз. Праздничная песнь Пиппы влияет на жизнь людей, которые ее слышат, но сама Пиппа об этом не подозревает. Мистер Пим – главный герой мрачного и малопонятного романа А. А. Милна⁴². Ультрамирской (ormonde) шедевр великого дублинца – это “Улисс” Джойса, где:

Поверх занавески окна Ормондского отеля, за золотом бронза, головка мисс Дус за головкой мисс Кеннеди, смотрели и восхищались. В Ормонде причал мистера Саймона Дедалуса <…> За бронзой золото, головка мисс Кеннеди за головкой мисс Дус, поверх занавески бара, слушали, как проносятся вице-королевские копыта, как звенит сталь⁴³.

Любопытно, что в “Лолите” совсем немного аллюзий, связанных с русской литературой; я подозреваю, что большую часть из них Набоков использовал в своих ранних произведениях, особенно в “Даре”. Но кое-что у него все же осталось. Упоминаются имена Чехова и Достоевского. Фраза относительно последствий развратных действий “и все станет все равно, и никаких запретов уже не будет” (с. 446) кивает на “Братьев Карамазовых”⁴⁴. По возвращении в Рамздэль Гумберт замечает: “Как в тургеневской повести, поток итальянской музыки лился из растворенного окна – окна гостиной” (с. 479). Тургенев вообще питал слабость к таким вещам, его “Вешние воды” – прекрасный тому пример. Иногда мне казалось, что письменное признание Шарлотты Гумберту – это диковатая травестия письма Татьяны к Онегину; и, рискнув зайти еще дальше, мы обнаружим аллюзию на поэму Пушкина “Цыганы”. Возможно, это абсурд, но дважды повторенное и жеманное Шарлоттино “Ne montres pas vos zhambes”⁴⁵ подозрительно напоминает моностих русского поэта-декадента Валерия Брюсова: “О, закрой свои бледные ноги!” В конце главы 10 (часть II) появляется гоголевская аллюзия. “Но ничего, [– говорит Гумберт, – ] это не имеет значения, я всего лишь животное, ничего, будем продолжать эту жалкую повесть” (с. 321). В гоголевских “Записках сумасшедшего” (что могло бы стать хорошим подзаголовком для “Лолиты”) Поприщин, от лица которого ведется повествование, все время повторяет в своем дневнике: “Ничего, ничего, молчание”.

Но больше всего отсылок к французской и английской литературе. Это, прежде всего, соответствует образованию и вкусам Гумберта. Я составил список авторов, который, однако, никоим образом не полон. Я уверен, что многие фразы и предложения являются аллюзиями, но не могу подобрать к ним ключи. А множество других намеков я, должно быть, просто не заметил и не распознал. Ниже в алфавитном порядке перечисляются авторы, которые не стали, перефразируя Бальзака, утраченными аллюзиями. (Многие из них напрямую упомянуты в “Лолите”; включение в список других имен объясняется либо в тексте моей книги, либо в примечаниях.)

Андерсен, Ханс Кристиан⁴⁶

Аристофан

Белло, Реми⁴⁷

Беллок, Хилари

Бичер-Стоу, Гарриет

Блейк, Уильям

Бодлер, Шарль

Браунинг, Роберт

Бюргер, Август⁴⁸

Вергилий

Верлен, Поль

Гёте, Иоганн Вольфганг

Гоголь, Николай Васильевич

Голсуорси, Джон

Гольдони, Карло

Гюго, Виктор

Данте

Джойс, Джеймс⁴⁹

Дойль, Артур Конан

Достоевский, Ф. М.

Жид, Андре

Ибсен, Генрик

Катулл

Каупер, Уильям

Килмер, Джойс

Киплинг, Редьярд⁵⁰

Китс, Джон⁵¹

Кокто, Жан

Кольридж, Сэмюэл Тэйлор

Кристи, Агата

Кэрролл, Льюис

Ленорман, Анри-Рене

Марло, Кристофер

Мелвилл, Герман⁵²

Метерлинк, Морис

Милн, А. А.

Мэтьюрин, Чарльз Роберт

Овидий

Олкотт, Луиза Мэй

Петрарка

По, Эдгар А.

Поклен, Жан-Батист

Пруст, Марсель

Пушкин, Александр

Рембо, Артюр

Роллан, Ромен

Ронсар, Пьер де⁵³

Ростан, Эдмон

Руссо, Жан-Жак

Сад, Донасьен Альфонс Франсуа, маркиз де

Сервантес, Мигель де

Скотт, Вальтер⁵⁴

Софокл

Стивенсон, Роберт Льюис

Суинберн, Элджернон Чарльз

Тургенев, Иван Сергеевич

Флобер, Гюстав⁵⁵

Хопкинс, Джерард Мэнли

Чехов, Антон Павлович

Шатобриан, Франсуа Рене де

Шекспир, Уильям

Шеридан, Ричард

Шоу, Джордж Бернард

Помимо этого, есть и “нелитературные” аллюзии⁵⁶. В Париже, например, Гумберт живет с Валерией в квартире, где:

…две комнатки, дымный вид в одном окне, кирпичная стена в другом, крохотная кухня, башмачной формы ванна, в которой я чувствовал себя Маратом, даром что не было белошеей девочки, чтобы меня заколоть [с. 53].

Если бы Гумберт сумел внутренним взором проницать “дымный” (hazy) вид, то открыл бы, что ему суждено встретить свою Шарлотту, только не Корде, а Гейз. Другая отсылка к истории Франции встречается, когда Гумберт шаловливо мечтает подобраться к лагерю “Ку”, переодевшись женщиной, в надежде, что рыжие от солнца нимфетки “ее” обнаружат “да и потащат к своему костру грустную, робко улыбающуюся Berthe au Grand Pied⁵⁷. Берта разделит койку с Долорес Гейз!” (с. 116). Берта, отличавшаяся слегка асимметричным телосложением, была матерью Карла Великого. О ней рассказывается в героической поэме XIII века, сочиненной менестрелем Адене ле Руа⁵⁸. Берта, дочь Бланшфлёр (Белого Цветка), после нескольких неудачных попыток вступить в брак довольно неожиданно удаляется в дремучий лес, из которого внезапно появляется в облике Гумберта тысячелетие спустя. Исторический и литературный миф проглядывает также в кличках собак четы Фарло – Мелампия и Каваллы. Кавалла – собака короля Артура. Меламп – в древнегреческой мифологии прорицатель, которому змеи языками прочистили уши, после чего он стал понимать язык зверей. Супругам Фарло, заурядным обывателям, в отличие от Набокова недостало бы воображения, чтобы дать собакам подобные клички⁵⁹.

Я уже говорил, что большинство литературных аллюзий не являются контекстуальными. Но есть и случаи, когда требуется знать контекст цитируемого источника, имя или тематический план. К примеру, в начале главы 14, части II, Гумберт сообщает, что позволил Лолите два раза в неделю “брать уроки рояля с мисс Ламперер (как мы, знатоки Флобера, можем ее для удобства назвать)”, но в самом конце мая…

…зазвонил телефон в кабинете, где я кончал подчищать королевский фланг Гастона, и голос мисс Ламперер спросил, приедет ли моя Эмма – то бишь Лолита⁶⁰ – в следующий вторник: она пропустила два урока подряд – в прошлый вторник и нынче [c. 338].

Чуть позже Гумберт допрашивает Лолиту:

Когда я заявил ей о своем открытии, она осталась до странности безмятежной и только сказала d’un petit air faussement contrit⁶¹, что она, конечно, очень скверная девочка, но было просто невозможно противиться соблазну… [c. 339]

И она потратила эти часы на то, чтобы разучивать с Моной “волшебно-лесные сцены пьесы”, которую ставят воспитанницы колледжа Бердслея. Позже выяснится (цепочка улик подробно рассматривается в следующей главе), что на самом деле она провела это время со своим новым любовником Клэром Куильти. Весь эпизод – прямая параллель сцене из жизни флоберовской госпожи Бовари (часть III, глава 5). Добившись от мужа позволения брать по четвергам уроки фортепиано, Эмма вместо этого укрепляет любовную связь с Леоном (на большой кровати красного дерева в виде челнока). Все шло как по маслу, и:

…Эмма была спокойна до тех пор, пока однажды вечером муж не спросил ее:

– Ведь ты берешь уроки музыки у мадемуазель Лампрер?

– Да.

– Ну так вот, – продолжал Шарль, – я только что встретился с ней у госпожи Льежар. Заговорил о тебе, а она тебя не знает.

Это было как удар грома среди ясного неба. И все же Эмма самым естественным тоном ответила:

– Она просто забыла мою фамилию⁶².

Шарль высказывает предположение, что в Руане есть несколько учительниц музыки по фамилии Лампрер. Эмма с этим соглашается. Затем вспоминает, что у нее есть расписки музыкантши, но не может их найти; и только в следующую пятницу Шарль обнаруживает у себя в сапоге любопытный документ:

Получено за три месяца обучения и за всякого рода покупки шестьдесят пять франков.

Преподавательница музыки

Фелиси Лампрер.

Подделка, разумеется. Даже если читатель не увидит параллель “Эмма – Лолита”, другие указания позволят ему правильно интерпретировать этот эпизод и догадаться, какие именно уроки получала Ло и кто был ее любовником, но в этом случае литературная ассоциация ускользнет от него и он потеряет возможность насладиться обертонами варьируемой темы.

Есть ли еще случаи, когда необходимо иметь представление об источнике, из которого взята цитата или имя? Да. Рассмотрим литературных предшественниц Лолиты, давних вымышленных избранниц, к которым так часто взывает Гумберт. Их можно разделить на две группы: демонскую и ангельскую. “Ты Бог иль Сатана? Ты Ангел иль Сирена?”⁶³ Каждой нимфетке (как отмечает сам Гумберт) присущи и та и другая сторона. К небесным сферам тяготеют Беатриче, Лаура, Аннабель Ли, Пиппа и, возможно, Джульетта. К аду клонятся Лилит, Рахаб, вампир Бодлера, Земфира, Кармен и Долорес. Лилит (первая жена Адама и супруга дьявола впоследствии) уже упоминалась; об Аннабель Ли пойдет речь в шестом разделе этой главы; о Земфире и Кармен – в разделе седьмом. А сейчас рассмотрим остальных.

Стремясь оправдать свои сексуальные пристрастия с помощью исторических прецедентов, чудаковатый Гумберт кое-какие факты искажает и/или расцвечивает вымышленными деталями. Так, он утверждает:

В конце концов Данте безумно влюбился в свою Беатриче, когда минуло только девять лет ей, такой искрящейся, крашеной, прелестной, в пунцовом платье с дорогими каменьями, а было это в 1274-ом году, во Флоренции, на частном пиру, в веселом мае месяце. Когда же Петрарка безумно влюбился в свою Лаурину, она была белокурой нимфеткой двенадцати лет, бежавшей на ветру, сквозь пыль и цветень, сама как летящий цветок, среди прекрасной равнины, видимой с Воклюзских холмов [с. 41].

Первая встреча Данте с Беатриче описана им в “Новой жизни”, месяц не указан. Петрарка влюбился в Лауру (Лаура – Лолита?) вовсе не тогда, когда она двенадцатилетней носилась среди пыли и цветени Воклюзских холмов. Ей было около восемнадцати, и встреча произошла в церкви Святой Клары в Авиньоне (6 апреля 1327 года). Была она, кстати, в зеленом платье и украсила себя фиалками. Правда лишь то, что многие посвященные ей стихи написаны в Воклюзе. Дьяволицы численно превосходят ангелиц и, как правило, более интересны. Рахаб, например. “Хью Броутон, полемический писатель времен Джемса Первого, доказал, что Рахаб была блудницей в десять лет” (с. 40). Броутон (1549–1612) действительно существовал и действительно комментировал Библию, но прочих сведений, которые сообщает Гумберт, мне отыскать не удалось. Рахаб была блудницей Иерихонской. (Первоначально Рахаб – имя злого духа, порожденного первобытным океаном.) В поэме Уильяма Блейка “Четыре Зоа” Рахаб – это демон женского рода, “Сторона оборотная Красоты Обманчиво-милой, что Капризом Безжалостной Святости то сливается с ней, то вдруг явит всю Фальшь Ложной Женственности”; она ищет власти с помощью секса. Соответствие с Лолитой Гумберта очевидно. Гумберт рассказывает, что как-то вечером подобрал Риту(подменившую Лолиту) где-то “между Тойлестоном и Блэйком, у смугло горевшего в джунглях ночи бара под знаком Тигровой Бабочки” (с. 429). Это, разумеется, знаменитый блейковский “Тигр”, жар слепящий в глубине полночной чащи.

А вот более сложная аллюзия:

…brun adolescent⁶⁴, которого русая ее красота и ртуть в младенческих складочках живота несомненно – думал я, о Бодлер! – заставят se tordre⁶⁵ в повторных снах в течение многих ночей [с. 268].

Стихотворение Бодлера, которое имеет в виду Гумберт, – это, безусловно, “Метаморфозы вампира”⁶⁶. Две первые строфы наиболее показательны.

 
Красавица, чей рот подобен землянике,
Как на огне змея, виясь, являла в лике
Страсть, лившую слова, чей мускус чаровал
(А между тем корсет ей грудь формировал):
“Мой нежен поцелуй, отдай мне справедливость!
В постели потерять умею я стыдливость.
На торжествующей груди моей старик
Смеется, как дитя, омолодившись вмиг.
А тот, кому открыть я наготу готова,
Увидит и луну, и солнце без покрова.
Ученый милый мой, могу я страсть внушить,
Чтобы тебя в моих объятиях душить;
И ты благословишь свою земную долю,
Когда я грудь мою тебе кусать позволю;
За несколько таких неистовых минут
Блаженству ангелы погибель предпочтут”^{67 68}.
 

Понятно, что Гумберт видит здесь определенные аналогии.

В литературе также можно найти демонические образы соименниц Ло. Наиболее сильное литературное эхо ее полного имени звучит в поэме Элджернона Суинберна “Долорес”, имеющей подзаголовок “Богоматерь юдоли Семи Скорбей”: подобным образом Гумберт играет именем Долорес Гейз (“как больно, Долорес, дорогая”, “моя боль, моя Долли”,adolori и т. д.)⁶⁹. Долорес – Владычица Мук, чему хорошо соответствуют строки:

 
Чистота и невинность, Долорес!
Но желанье дыханье теснит,
Был бутон – и цветок станет вскоре,
Что мужчина сорвать норовит.
Только розы шип больно уколет –⁷⁰
В вожделенье любовь обратит.
Ночи пылкие, муки рассветные,
И любовь, что берет под контроль
Весь жар плоти, всю скорбь безответную…
Тяжко душу гнетет злая боль.
 

И особенно:

 
Есть грехи, что еще не изведаны,
Есть дела, что восторги сулят.
Чем потешиться новым, неведомым?
Где взять страсти для ночи и дня?
Бессловесной мольбой зачарована,
Жизнь проносится палой листвой,
И неслыханной пыткою новою
Стал немыслимых прописей строй.
 

Если бы у всех девочек обнаруживалась нимфическая (“т. е. демонская”) сущность, утверждает Гумберт, то “мы, посвященные, мы, одинокие мореходы, мы, нимфолепты, давно бы сошли с ума”, поскольку такие девочки полны “неуловимой, переменчивой, душеубийственной, вкрадчивой прелести”. После Аннабеллы “отрава осталась в ране”, и в тюрьме Гумберт объясняет: