Read the book: «Это моё! 6 парадоксов владения собственностью, которые многое объясняют об устройстве современного мира»

MINE! HOW THE HIDDEN RULES

OF OWNERSHIP CONTROL OUR LIVES

© 2021, Michael Heller and James Salzman

This edition published by arrangement with Levine Greenberg Rostan Literary Agency and Synopsis Literary Agency

© Снитич О. Б., перевод на русский язык, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Все мое – твое

Посвящается Деборе, Элли и Ионе

– МХ

Посвящается Хизер, Бену, Элеоноре,

Элизабет, Джейми и Кейт

– ДЗ

Введение
Кому что достается и почему

Мое!

Этот первобытный крик – одно из первых слов, которые произносят дети. Малыши в песочницах выкрикивают его во время своих эпических сражений за пластиковые ведерки. Для взрослых идея собственности кажется естественной и очевидной¹. Каждый из нас понимает, что значит владеть чем-либо. И не важно, речь о загородном доме или о последнем куске пирога. «Мое» – проще и быть не может.

Однако многое из того, что вы знаете о владении, неверно.

Как только вы поймете, как на самом деле работают принципы владения, вы увидите настоящую драму, которая разворачивается в вашей жизни день за днем. Правительства, бизнес и обычные люди постоянно меняют правила, определяющие, кому что достается и почему. Каждый из вариантов создает победителей и проигравших. И так было всегда. По сути, человеческое общество – это своего рода система, которая помогает нам справляться с конкурентной борьбой за ограниченные ресурсы – будь то еда, вода, золото или сексуальные партнеры. Ну и сделать так, чтобы при этом мы не убивали друг друга слишком часто.

Даже история Эдемского Сада связана с правом обладания. Бог наставляет Адама и Еву, что плоды Древа знаний принадлежат только ему. Это мое. Не трогай. Но первые люди срывают яблоко, их изгоняют из Сада, и начинается история человечества. Так право обладания стало доступным любому желающему.

Защита для коленей Knee Defender

Джеймс Бич – крупный парень ростом выше шести футов ². На рейсе United Airlines из Ньюарка в Денвер после взлета бизнесмен опустил свой откидной столик, расположенный за средним сиденьем двенадцатого ряда, и прикрепил защиту для коленей Knee Defender. Knee Defender – это простой пластиковый кронштейн стоимостью 21,95 доллара США, который крепится к опоре откидного столика и фиксирует переднее сиденье. Веб-сайт утверждает, что Knee Defender «будет препятствовать откидыванию сидения в самолете, чтобы вашим коленям не пришлось страдать»³. Уверенный в своем рабочем месте, Бич открыл ноутбук.

Утверждения Knee Defender соответствуют реальности. Когда пассажирка, сидевшая перед Бичем, попыталась откинуться назад, расслабиться и насладиться полетом, ее сиденье не сдвинулось с места. Она пожаловалась стюардессе, та попросила Бича убрать зажим. Однако он не спешил подчиняться. Возмущенная пассажирка откинула сиденье назад, вытащила Knee Defender и толкнула ноутбук Бича. Он быстро задвинул ее сиденье обратно и снова закрепил зажим. В тот момент она развернулась и выплеснула свой напиток на Бича. Мы никогда не узнаем, чем это могло закончиться, потому что пилот взял на себя ответственность и изменил курс на Чикаго для экстренной посадки. Оба пассажира были сняты с рейса, а самолет отправился в Денвер с опозданием на один час и тридцать восемь минут.

Такие конфликты продолжают вспыхивать и регулярно попадают в сеть⁴. На рейсе American Airlines из Нового Орлеана в Северную Каролину Венди Уильямс откинула спинку своего сиденья. Мужчина, сидевший сзади, был в последнем ряду, так что не мог откинуть свое сиденье. Вместо этого он стал, как раздражающий метроном, непрерывно пинать спинку сиденья Уильямс. Ее видео этой ссоры в небе быстро стало вирусным.

С каждым новым эпизодом блогосфера взрывалась сотнями обвинений, и все комментаторы были одинаково убеждены в правильности своего ответа. Ведущая ток-шоу Эллен ДеДженерес выступила в защиту тех, кто откидывает кресло: «Единственный случай, когда можно ударить кого-то по сиденью, – это когда сиденье ударит вас первым»⁵. Генеральный директор Delta Airlines Эд Бастиан придерживался противоположной точки зрения: «Правильнее всего, если вы собираетесь откинуться на кого-то, сначала спросить, не причинит ли это дискомфорт»⁶. Уильямс не спрашивала.

Так кто же прав?

Точка зрения Уильямс проста: кнопка на ее подлокотнике откидывает ее кресло. Таким образом, пространство для откидывания принадлежит тому, кто на переднем сиденье. Это заявление о принадлежности – оно мое, потому что связано с чем-то, что принадлежит мне, – является одним из старейших оправданий права обладания, насчитывающим тысячи лет⁷. Бич ссылался на кое-что другое – изречение, придуманное в средневековой Англии, согласно которому «тот, кто владеет землей, владеет ею от Небес до Ада». Он претендовал на владение всем пространством, закрепленным за его сиденьем, сверху донизу: от полки для ручной клади до усыпанного крошками коврового покрытия. Когда переднее сиденье вторгается в это пространство – это посягательство, грубое нарушение надлежащего порядка.

Принадлежность чему-либо – это самое распространенное заявление о праве. Вот почему землевладельцы в Техасе могут добывать нефть и газ, хранящиеся в недрах земли, вот почему фермеры, выкачивающие грунтовые воды, вызывают затопление Центральной долины Калифорнии, и вот почему Аляска может ограничить вылов рыбы в Беринговом проливе. Принадлежность превращает двухмерные посадочные талоны, документы на землю и территориальные карты в трехмерный контроль над ограниченными ресурсами.

Но принадлежность – не единственная претензия на обладание пространством в случае с Бич и Уильямс. В начале каждого полета все сиденья находятся в «полностью вертикальном и заблокированном положении», как сообщает бортпроводник. В этот момент Бич имел исключительное право пользоваться пространством перед ним. У него был первый шанс занять пространство. «Кто успел, тот и съел», – еще одна примитивная и интуитивная основа для претензий на мое. Дети так заявляют на игровой площадке, а взрослые – высоко в воздухе. И вспомните, что Бич фактически завладел пространством, когда зафиксировал Knee Defender на месте и открыл свой ноутбук. Как мы нередко слышим: «Собственность диктует законы».

История с откидным креслом – отличный пример столкновения противоречащих друг другу мнений о принадлежности, первенстве и обладании.

Когда мы спрашиваем аудиторию о конфликте с Knee Defender, большинство отвечает что-то вроде: «Это очевидно», «Здесь не о чем спорить». Но когда мы продолжаем настаивать и просим проголосовать поднятием руки, люди, как правило, делятся на сторонников Уильямс и Бича, и обе группы недоверчиво смотрят друг на друга. В опросе USA Today, проведенном в 2020 году с участием трех тысяч респондентов, около половины ответили: «Если можно откидывать спинку, я откидываю ее», а другая половина сказала: «Нет, я просто этого не делаю»⁸. Все чувствуют себя правыми, как Уильямс и Бич. Вот почему Уильямс сочла возможным опубликовать свое видео, а Бич, не колеблясь, отодвинул сиденье вперед. Не трогай то, что принадлежит мне.

Почему эти конфликты вспыхивают именно сейчас? Никогда еще откидывание сиденья не вызывало столько ярости. До недавнего времени сиденья в самолетах имели больший угол наклона или достаточное пространство между сиденьями – как для откидывания, так и для того, чтобы опустить столик с подносом. Людям не приходило в голову спрашивать, кому принадлежит это пространство, потому что это не имело большого значения. Но авиакомпании сокращают расстояние: с 35 дюймов, которые не так давно применялись, до примерно 31 дюйма на сегодняшний день. В некоторых самолетах расстояние составляет всего 28 дюймов.

Для авиакомпаний многое поставлено на карту: один дюйм пространства, сэкономленного в каждом ряду, может добавить до шести дополнительных мест, продаваемых на рейс. Чтобы увеличить прибыль, авиакомпании помещают все больше пассажиров в закрытую стальную трубу, в то время как люди становятся крупнее, а откидные столики превращаются в излюбленные подставки для компьютера. Ставки высоки и для пассажиров: в эпоху пандемии каждый сантиметр личного пространства на счету.

Айра Голдман, изобретатель Knee Defender (посещаемость веб-сайта которого увеличилась в пятьсот раз после инцидента с самолетом в Денвере), описала проблему просто: «Авиакомпании продают мне место для ног, а вам, если вы сидите передо мной, место, чтобы вы могли откинуться. Получается, они продают одно и то же место нам обоим»⁹.

Имеют ли авиакомпании право делать это?

Закон умалчивает. В 2018 году Федеральное управление гражданской авиации отказалось регламентировать сиденья в самолетах, оставив расположение кресел на усмотрение авиакомпаний. Последние, в свою очередь, используют секретное оружие, которое позволяет им продавать одно и то же место дважды на каждом рейсе, – стратегическую неопределенность. Это один из инструментов изощренной модели управления частной собственностью, или в данном случае пространством. У большинства авиакомпаний есть правило: пассажир с кнопкой может откинуться назад, но они держат это в секрете. Стюардессы не объявляют это правило и не обращаются к нему, за исключением крайних обстоятельств.

Неопределенность работает на пользу авиакомпаниям. Когда право на обладание формулируется расплывчато (а это случается чаще, чем вы можете себе представить), люди в основном прибегают к вежливости и хорошим манерам. Десятилетиями авиакомпании рассчитывали на соблюдение этикета, чтобы сгладить неопределенные притязания на откидывающуюся спинку кресла, – именно за это выступал генеральный директор Delta Бастиан. Авиакомпании перекладывают ответственность на пассажиров, которым приходится улаживать подобные конфликты между собой – день за днем, снова и снова. Точно так же они поступают, когда те толкаются локтями в поисках общих подлокотников и борются за место на багажных полках. В таких случаях деньги редко переходят из рук в руки. (Однако одно исследование предполагает, что около трех четвертей пассажиров согласились бы не откидывать спинки сидений, если бы человек позади предложил купить им напиток или закуску¹⁰.)

По мере того, как авиакомпании продолжают сокращать расстояние между пассажирскими местами, негласные правила относительно положения кресла рушатся. Когда люди не понимают, что кому принадлежит, дефицит усиливает их противоречивые взгляды, и все в конечном итоге ведут себя не слишком разумно. Knee Defender делает существующие конфликты более заметными. Голдман рассматривала неопределенность владения пространством как возможность для бизнеса и создала технологичное решение. Однако проблема в том, что односторонняя фиксация сиденья нарушает традиции вежливости. Создается ощущение, что один из участников ситуации берет что-то, не спрашивая разрешения.

Защита для коленей Knee Defender может показаться глупой новинкой, но она отражает один из великих двигателей инноваций в нашем обществе: чем дефицитнее становятся ценные ресурсы, тем активнее соревнуются люди, чтобы навязать выгодную для себя позицию, а предприниматели находят способы получить из этого прибыль¹¹.

То же самое столкновение коренным образом изменило американский Запад в 1800-х годах, только тогда фермеры противостояли владельцам ранчо. Огромные перегоны скота, на которые мы любим смотреть в вестернах, существовали всего несколько десятилетий. Бесчисленные стада, перегоняемые на рынок, нередко бродили по частным землям, но у поселенцев не было возможности их удержать. Коровы не могли прочесть запрещающие знаки, а ограждение было слишком дорогим. Поэтому ковбои гнали скот там, где не было ограждений, к железнодорожным станциям в Абилине и Додж-Сити.

Затем в 1874 году Джозеф Глидден запатентовал свою двухжильную колючую проволоку, провозглашенную «величайшим открытием века»¹². Тогда это изобретение, столь же простое, как и Knee Defender, стало дешевым и эффективным решением, чтобы остановить крупный рогатый скот: с его помощью фермеры могли уследить за коровами. Проволоку Глиддена описывали так: «Легче воздуха, крепче виски, дешевле пыли». Владельцы ранчо сопротивлялись, перерезая заборы, что приводило к стрельбе и смертям. Как сказал один погонщик в 1883 году: «Меня тошнит, когда я думаю о луке и ирландском картофеле, растущих там, где должны тренироваться молодые мустанги, и где должны подрастать четырехлетние бычки для продажи». Но со временем фермеры выиграли войну.

Изобретение Глиддена изменило Великие равнины¹³. Прибывшие поселенцы смогли защитить свой урожай. Мелкие владельцы ранчо разорились, так как у них не было возможности доставлять скот на рынок. Ковбои стали наемными работниками на крупных ранчо. Для многих коренных американцев колючая проволока – «веревка дьявола» – фактически стала концом их кочевого образа жизни. Это ограждение было необходимо для создания такой формы владения частной собственностью, которую нельзя нарушить, и которая во многом определяет современную жизнь в Америке.

Изменения в технологиях управления собственностью могут быть болезненными, а еще они могут сделать пограничные войны на Великих равнинах и сражения за место для собственных коленей на высоте тридцати пяти тысяч футов более ожесточенными. Точно так же как колючая проволока дала фермерам возможность отгонять скот, Knee Defender дает пассажирам дешевый способ блокировать находящиеся перед ними кресла. Обе технологии предлагают людям эффективный способ навязать предпочтительное для них отношение к оспариваемым ресурсам. Тем самым они ускоряют крах старых обычаев и вызывают споры о том, какими должны быть новые правила.

Однако разница все-таки есть: фермеры повсеместно распространили колючую проволоку, а многие авиакомпании запретили использование Knee Defender – они, как и прежде, предпочитают дважды продавать пространство для откидывания сиденья.

Те же самые войны за право управлять чем-либо разыгрываются сегодня в Интернете – гораздо более серьезной, но менее заметной арене, чем места в самолетах. Наши потоки кликов раскрывают большую часть нашей личной жизни: что мы покупаем, за кем следим, где живем и как голосуем. Кажется, что они должны принадлежать нам, но в большинстве стран мира право собственности на данные остается неопределенным. Google и другие интернет-гиганты (наряду с бесчисленным множеством шпионских агентств) спешат застолбить этот участок за собой. Они зарабатывают миллиарды на рекламе, поскольку их трекеры откидывают виртуальные сиденья в наше личное пространство, собирая небезопасные досье на основе наших симпатий и внешности.

Один из центральных вопросов нашего времени – как управлять своей онлайн-жизнью. В некоторых местах, таких как Европейский союз и Калифорния, уже предприняли предварительные шаги по предоставлению людям цифрового эквивалента Knee Defender. Изменит ли что-то эта защита? Никто не знает. До сих пор не существует доминирующего принципа владения данными. Ответ повис в воздухе, и это касается не только кликов и откидных спинок сидений, но и тысяч других невидимых полей сражений, где люди в настоящее время оспаривают претензии на скудные ресурсы.

Конфликты между мое и мое продолжаются – в основном вне поля нашего зрения, пока что-то вроде дешевого пластикового Knee Defender не делает их болезненно видимыми. Затем приз достается тем, кто знает, как на самом деле работает право обладания.

«Парень из Нью-Джерси»

Тусуясь в местном баре на Манхэттене, Дженна Уортэм и ее друзья обсуждали планы на вечер: выяснилось, что все с нетерпением ждут премьеры очередного сезона популярного сериала HBO «Игра престолов». Правда, была проблема: чтобы посмотреть его, нужно купить подписку этого стримингового сервиса. Только один из друзей Уортэм приобрел подписку, но смотреть, конечно, хотели все. В итоге нашлось простое решение: каждый из друзей смотрел сериал, используя для входа чужую учетную запись. Так, Уортэм использовала логин «парня из Нью-Джерси, которого однажды встретила в мексиканском ресторане»¹⁴.

История Уортэм не является чем-то необычным. Для людей стало чем-то естественным использовать чужие аккаунты для просмотра шоу на популярных медиасервисах. Единственное необычное в истории Уортэм – это то, что она репортер The New York Times. Она совершенно не думала о последствиях использования чужой подписки на канал HBO и спокойно опубликовала свежий (кто-то скажет – наглый) отчет о своей вечеринке.

По всей видимости, Уортэм (и «Таймс») не вполне понимала, что она фактически признавала себя виновной в федеральном преступлении в соответствии с Законом о компьютерном мошенничестве и злоупотреблениях – преступлении, наказуемом лишением свободы на срок до года. Просмотр сериала с использованием чужого пароля может быть обычным явлением, но условия использования HBO прямо запрещают это. Такой поступок не «законный», как утверждал в ее защиту один из авторов Forbes¹⁵. И все же по закону, как бы это ни сбивало с толку, действия Уортэм, вероятно, были преступными.

Но, похоже, никого это не волнует – меньше всего HBO. Каждый из нас знает кого-то, кто просматривает медиаконтент, используя не совсем легальный пароль. Почти сто процентов наших студентов (юристов!) поднимают руки, отвечая на вопрос «Кто занимается нелегальным просмотром медиаконтента?». Около половины не считает это незаконным (серьезно?). Другая половина понимает, что это незаконно, и все равно делает это. Почему мы терпим такое повальное воровство?

Во-первых, просмотры контента не похожи на воровство. Обмен паролями сильно отличается от кражи DVD с той же «Игрой престолов» из магазина. Крайне маловероятно, что Уортэм или ее друзья вышли бы из магазина, не заплатив, и они, конечно же, не стали бы хвастаться этим в печати.

Возможно, разница между нелегальным просмотром и кражей в магазине сводится к вероятности быть пойманным. Но это далеко не все. HBO может легко выяснить, кто ворует его контент. Именно так поступила Американская ассоциация звукозаписывающих компаний, когда выявила меломанов, скачивающих музыку через Napster, и предъявила каждому из них иски на миллионы долларов. HBO может узнать, кто вы, но предпочитает смотреть в другом направлении.

С раннего детства нас учат уважать чужие вещи. Это уважение согласуется с инстинктом, укоренившимся в самых примитивных частях нашего мозга. Бульдоги, птицы и медведи умеют держаться подальше от чужих территорий. Но человеческая интуиция по-другому реагирует на что-то неосязаемое, например на идеи. Как показало одно исследование, если вы слышите «это мое» от дошкольника, «вы можете быть уверены, что кто-то украл его игрушку или еду, а не его шутку, рассказ или песню»¹⁶. Возможно, просмотр контента просто не активирует ту же примитивную часть нашего мозга. И вероятно, именно поэтому совместное использование паролей не кажется неправильным ни с моральной, ни с юридической точки зрения.

Владельцы контента понимают это. Они пытались, с незначительным успехом, изменить наше отношение к цифровым продуктам и сделать так, чтобы они больше походили на твердые физические вещи. Отсюда устрашающего вида уведомления в начале фильмов, записанных на DVD-дисках, от Интерпола и строгие предупреждения о том, что «пиратство – это преступление, в котором есть жертвы». Даже термин интеллектуальная собственность является частью этой битвы. Юристы в области авторского права, патентов и товарных знаков придумали эту фразу, чтобы увязать проблемы своих клиентов с нашими интуитивными представлениями о физических вещах¹⁷. Они знают, что для нашего примитивного «я» авторское право не является собственностью.

В самой простой форме владельцы контента и пользователи ведут битву за право владения продуктом. Должны ли цифровые товары быть бесплатными для распространения: например, передача запоминающейся мелодии, которую вы услышали на концерте? Или это должно быть обычное имущество, как кружка или велосипед, которые закон, обычай и мораль запрещают нам брать, даже если представится возможность? Возможны обе истории.

Что лежит в основе истории с владельцем контента? Конфликт Knee Defender вдохновляется не интуицией, а принадлежностью, первенством и обладанием. Требования HBO обращаются к другому ключевому убеждению – идее о том, что труд оправдывает право владения продуктом, возникающим благодаря этому труду, что вы и только вы заслуживаете того, чтобы пожинать то, что посеяли.

Часто вознаграждение за труд кажется правильным и справедливым, но его получает лишь один участник состязания¹⁸. Мир моды предлагает мощный контрпример. Модные дизайнеры строят состояния, копируя творения друг друга. Труд, который идет на разработку оригинального дизайна одежды, не защищен. Подделки – это не воровство. Они совершенно легальны. Во многих сферах современной экономики – будь то рецепты поваров, спортивные игры тренеров, выступления комиков и множество других творческих арен – мы придерживаемся того мнения, что живая конкуренция и ничем не ограниченные инновации важнее, чем вознаграждение за творческий труд правом собственности. Другими словами, часто действует правило: я пожинаю то, что ты сеешь. Каждый год модные дизайнеры подталкивают Конгресс к изменению правил, чтобы они могли пожинать то, что «шьют», однако они проигрывают.

Музыкальная индустрия оказалась более эффективна в лоббировании своих интересов в Конгрессе, чем дома высокой моды. Теперь, согласно законодательству, цифровая музыка должна учитывать правила обладания, принятые в данной отрасли. На основании этого закона представители индустрии подавали судебные иски, добивались решения в свою пользу или выносили предупреждения по меньшей мере тридцати тысячам человек. К несчастью для крупных музыкальных лейблов, вся эта деятельность не положила конец нелегальному скачиванию, но настроила общественное мнение против него.

HBO смотрел и учился. Он понял, что, как писали в газете TechCrunch, «совместное использование учетных записей, как правило, является серой зоной в мире онлайн-трансляций»¹⁹. HBO решил принять стратегическую неопределенность. Хотя это может показаться безумием, сеть поощряет кражу своего продукта. Руководители HBO хорошо осведомлены о ваших (и ваших детей, и наших учеников) несанкционированных просмотрах. Но вместо того чтобы обращаться с потенциальными клиентами как с преступниками, HBO привлекает Уортэм и ее друзей к участию в своих шоу.

Генеральный директор HBO Ричард Плеплер с гордостью назвал стратегию компании по борьбе с пиратством «потрясающим маркетинговым инструментом для следующего поколения зрителей»²⁰. Совместное использование паролей, продолжил Плеплер, «позволяет познакомиться с брендом большему количеству людей и дает им возможность, как мы надеемся, к нему пристраститься». В цитате, которая зажгла интернет, Плеплер добавил: «Мы занимаемся тем, что создаем зависимых, воспитываем видеозависимых. Мы делаем это, делая доступными наш продукт, наш бренд, наши шоу как можно большему количеству людей».

Конкуренты заметили контринтуитивный подход HBO к модели владения контентом и до определенного момента следовали их примеру. Генеральный директор Netflix Рид Хастингс сказал: «Мы любим людей, которые делятся Netflix. Это положительный момент, а не отрицательный»²¹. Но Netflix позволяет использовать базовую учетную запись одновременно только на одном устройстве.

Для HBO и Netflix стратегия зависит от того, что Уортэм и другие молодые зрители верят, что они воруют, но совсем немного. Плеплер и Хастингс хотят, чтобы множество зрителей были одержимы их контентом, независимо от того, платят они в настоящее время за подписку или нет. Они надеются, что, когда сегодняшние пираты начнут получать доход, они тоже будут платить, и ощущение легальности им очень понравится.

Долгосрочный план выглядит еще более хитрым. Плеплер и Хастингс стремятся привлечь зрителей на свою сторону: интеллектуальная собственность – это собственность, и пока что они великодушно позволяют вам красть контент в данный момент.

Скрытые правила владения собственностью

Эта книга о драках из-за мест в самолетах и обмене паролями от HBO. Речь в ней идет о том, могут ли иммигранты начать бизнес по доставке еды, почему спасительные лекарства не поступают на рынок, а также о десятках других проблем и загадок из всех сфер жизни. Однако на самом деле в ней говорится о том, как разные способы владения вещами связывают все эти загадки – от взлета новой американской аристократии до решения проблемы изменения климата. К концу этой книги вы будете смотреть на мир вокруг себя новым удивительным образом и поймете, что он основан на очень небольшом количестве фундаментальных идей.

Прежде чем отправить вас в эту поездку, мы хотим рассказать вам, что нами движет. Мы оба преподаем уже давно – более двадцати пяти лет каждый. У нас неплохо получается: наши студенты признали нас обоих «Профессорами года». Между нами говоря, мы помогли обучить более пяти тысяч юристов, бизнесменов и защитников окружающей среды. Больше всего нам нравится наблюдать, как «моргают лампочки», когда студенты понимают, что нет ничего предопределенного в том, как обладание управляет нашим поведением, и что несколько простых принципов управляют сложным миром.

«Это мое!» раскрывает суть нашей преподавательской и научной работы: мы хотим, чтобы вы могли получить знания, не оплачивая больших счетов за обучение. В качестве примера того, что должно произойти, мы хотим вернуться к историям, которые уже рассказали, и выделить три принципа обладания и управления чем-либо, которые они воплощают:

1. Наши основные установки, связанные с владением имуществом, неверны.

Задумайтесь на минутку, сколько существует общепринятых правил относительно того, что является моим. Это линза, через которую мы с детства учимся тому, что означает право собственности. Вот шесть таких принципов, которые, как оказалось, обозначают все способы первоначального владения скудными ресурсами:

• Первым пришел – первым обслужен.

• Собственность диктует законы.

• Что посеял, то и пожнешь.

• Мой дом – моя крепость.

• Мое тело – мое дело.

• Кроткие унаследуют землю.

Независимо от того, запускаете ли вы в небо дроны или настаиваете на конфиденциальности в своем доме, поддерживаете продажу почек или выступаете против этого, с радостью ждете своей очереди или рветесь вперед, вы можете воспользоваться одним из этих правил обладания, чтобы выдвинуть свои притязания.

Во всех этих сентенциях поразительно то, что, несмотря на их повсеместное распространение, ни одна из них не является вполне верной. Они теряют смысл, потому что в основе своей разделяют основополагающую приверженность бинарному взгляду на собственность. Подобно тому, как мы включаем или выключаем свет с помощью выключателя, мы чувствуем, что что-то либо мое, либо не мое. Эта простая концепция привлекательна, но вместе с тем вводит в заблуждение. Сегодня, когда число конфликтов из-за разных представлений об обладании чем-либо только растет, становятся актуальными иные выражения: «Первым пришел – последним обслужен», «Обладание имуществом не равносильно праву на него», «Я пожинаю то, что вы посеяли» и так далее по списку.

В старой Америке идея включения-выключения достаточно хорошо описывала многие конфликты, связанные с владением собственностью. Во времена преимущественно аграрной экономики люди боролись за материальную собственность: сельскохозяйственные угодья, скот и, что самое вопиющее, за право собственности на тела афроамериканцев. Рабство было не только центральным вопросом морали и справедливости в американской истории, но и основным конфликтом в стране, если говорить об управлении имуществом. Вы были либо свободны, либо являлись собственностью кого-то другого.

К двадцатому веку самые насущные споры о собственности отошли от этих простых бинарных понятий. Вместо этого мы боролись за прояснение размытых границ между частной собственностью и общественным контролем. Обязан ли владелец закусочной обслуживать людей другой расы? Ограничены ли землевладельцы в том, что они могут построить? Владеют ли пациенты клетками своего организма, удаленными ради научных исследований?

Сегодня дебаты снова смещаются в сторону. Многие из насущных конфликтов касаются претензий одного частного владельца к другому – мое против моего. В этом новом мире старые принципы вводят в заблуждение еще больше, чем когда-либо ранее.

Если вы нажмете «купить сейчас», чтобы получить книгу на Kindle, вы можете вполне резонно полагать, что она принадлежит вам. Собственность диктует законы и так далее. Но Amazon говорит по-другому. Все, чем вы владеете, – это сильно ограниченная лицензия. Похоже, что Amazon действительно удаляет книги прямо с устройств людей. Умение владеть и управлять – это один из тех навыков компании, которые обычно недооцениваются. В Amazon поняли, что правила владения своими продуктами гибкие, и что их можно регулировать. Компания могла измениться и, как следствие, – удалить те функции, которые ей не нравились. Amazon знает – и исследования это показали²² – что мы по-прежнему считаем, что то, чем мы владеем в интернете, не может быть подвержено каким бы то ни было изменениям, как если бы владение виртуальной книгой было равнозначно владению печатной копией. Однако это не одно и то же. В результате мы платим Amazon незаслуженную премию из-за нашего ошибочного восприятия.

Несмотря на пословицу, клиенты не всегда правы. Существует разрыв – и он только усиливается – между тем, что мы считаем своим, и тем, чем мы владеем на самом деле.

2. Обладание – это битва повествований, рассказанная всего лишь шестью историями.

Люди продали или отдали вам большую часть того, что у вас есть. Но как возникла их собственность? Тот человек, который стал самым первым владельцем чего-либо, стал и самым первым автором – автором одной из шести простых историй, отраженных в упомянутых выше принципах. Сегодня каждый использует ту или иную из них, чтобы претендовать на все.

Битва за эти истории похожа на борьбу политиков за победу на выборах. Мы сталкиваемся с противоборствующими заявлениями, конкурирующими за нашу лояльность и веру. И эти истории работают, потому что они основаны на сильной, но противоречивой уверенности в том, что должно представлять собой право владения какой-либо вещью. Самое важное, что нужно понять: если вы знаете эти истории, а также инструменты и приемы создания собственности, вы будете лучше подготовлены и сможете решить для себя, какая история сегодня более убедительна.

Высокие пассажиры настаивают на своем «праве на защиту колен», но эта история натыкается на усталых пассажиров, отстаивающих «право откидывать спинку сидений». Авиакомпании могли бы легко выбрать ту или иную сторону. Они могли бы поместить небольшую табличку на спинку сиденья или заметку на посадочном талоне, попросту сделав предпочтительное для них правило обязательным. Или они могли бы «заблокировать» все сиденья, установив их под одним зафиксированным углом, – некоторые бюджетные авиакомпании уже начали так делать.

Но на данный момент большинство авиакомпаний предпочитают неопределенность, размещая больше мест в эконом-классе и продолжая дважды продавать одно и то же место. Вот почему большинство запретили Knee Defender. Разгневанные и встревоженные пассажиры восстают друг против друга, не осознавая, что их истории о том, что является моим, противоречат друг другу, а авиакомпании спокойно этим пользуются. Что еще лучше для авиакомпаний: дискомфорт создает прибыльный рынок для более дорогих мест с большим пространством для ног и меньшими хлопотами²³. Те, кто разбирается в модели обладания, знают, что преднамеренная неопределенность в подобных ситуациях может создать экономическую выгоду.

И это реальная история, которая стоит за конфликтами, происходящими в заоблачных высотах.

То же самое с обменом паролями и потоками кликов. В настоящий момент наблюдается всплеск политического внимания, исков, статей в журналах и книг о контроле над цифровым контентом и пользовательскими данными, как будто Интернет создает что-то принципиально новое в отношении владения собственностью. Это не так. Это снова битва с Knee Defender. Должны ли мы запрещать компаниям опираться своими трекерами на наши виртуальные колени?

Все имущественные конфликты являют собой конкурирующие истории. Каждая сторона выбирает историю, которая представляет ее претензии как моральное превосходство, и каждая сторона хочет, чтобы право владеть имуществом опиралось на ее точку зрения. Но не дайте себя обмануть. Нет естественных, правильных описаний, определяющих конфликты «мое против моего». Однако есть лучшие и худшие варианты, которые мы можем использовать для решения этих дилемм. И если вы не тот, кто выбирает, то кто-то другой делает выбор за вас.

3. Владение какой-либо собственностью – это дистанционное управление большей частью жизни.

Правила обладания выбирают победителей и проигравших в любой возможной ситуации. Вы хотите мчаться по привилегированной полосе в час пик? Вы можете сделать это, если везете пассажиров или – в некоторых местах – если вы водите электромобиль. Хотите первым сесть в самолет? Будьте лояльны к этой авиакомпании или тратьте больше на свой билет. Старое правило «кто пришел первым» больше не действует в час пик или в аэропорту.

У владельцев ценных ресурсов фактически есть мощный пульт дистанционного управления. Они всегда пытаются разработать конкретное правило, которое заставит других исполнять их волю – с наибольшей выгодой и с наименьшими трудностями. Просто изменив принцип владения чем-либо, они могут использовать свой контроль над ценными ресурсами, чтобы невидимо, мягко, но мощно управлять вами, чтобы вы действовали так, как они хотят. Подобное «дистанционное» управление эффективно: идеи об управлении различными предметами настолько внедряются в наше поведение, что мы даже не замечаем, как правила измельчаются, настраиваются и переопределяются, чтобы управлять нами.

Правила обладания выбирают победителей и проигравших в любой возможной ситуации.

Преобразуя обычную полосу в полосу, предназначенную для автомобилей с несколькими пассажирами или электромобилей, правительства подталкивают людей к поведению, которое уменьшает заторы и загрязнение воздуха. Закрывая глаза на обмен паролями в данный момент, HBO расширяет свою базу поклонников и создает «зависимость» у своих будущих подписчиков.

Модель владения собственностью лучше всего раскрывается как инструмент социальной инженерии, предназначенный для незаметного и решительного управления вашим поведением. Обладание не представляет собой сложности. Оно не может быть иным, если мы собираемся жить без особых конфликтов с окружающими. Как только вы увидите, что владельцы намеренно управляют вашими действиями, вы сможете взять в руки пульт дистанционного управления, чтобы улучшить свою жизнь и способствовать общему благу.

Почему «Это мое!»? Почему сейчас?

В последние годы увлекательные пособия и руководства помогли нам понять многие тайны повседневной жизни. Если вас интересуют инструменты современного микроэкономического анализа, загляните во «Фрикономику»²⁴, где Стивен Левитт и Стивен Дабнер представляют свежий взгляд на все: от обмана и преступности до воспитания детей и спорта. Если вы больше склонны к психологии, прочтите «Nudge. Архитектура выбора»²⁵, где Касс Санстейн и Ричард Талер показывают, как принимать лучшие решения ради здоровья, богатства и счастья. Экономика и психология – отличные инструменты. Они многое объясняют. Но они и упускают многое. Обе науки склонны воспринимать право владения имуществом как должное, когда оно таковым точно не является.

В следующих главах мы используем общие высказывания и интуитивные предположения о том, что есть мое, в качестве отправной точки, которая позволит нам раскрыть принципы модели обладания, управляющие нашей жизнью. Попутно мы представим несколько головоломок – пищу для размышления:

• Почему в Чикаго после снежной бури вы можете занять свое парковочное место при помощи стула, а в Нью-Йорке – нет? И наоборот, почему в некоторых нью-йоркских барах салфетка на стакане с напитком удерживает за вами ваше место, а в чикагских забегаловках – нет?

• Почему парк Disney World так дорого берет за свой VIP-пропуск (около 3000 долларов минимум), когда он мог бы заработать еще больше, взимая меньшую плату? И почему семьи, терпеливо ожидающие своей очереди на аттракцион «Космическая гора», не протестуют, когда богачи проходят вперед них?

• Почему мы можем продавать нашу плазму крови, а наши почки – нет? И почему в Мичигане незаконно получать оплату за суррогатное материнство (вынашивание эмбриона другой пары до положенного срока), а в Калифорнии это обычная коммерческая сделка?

• Почему самолеты могут летать над вашим домом, а дроны – нет? И почему на доброй половине территории Америки чужаки могут без разрешения заходить на вашу неогороженную землю и кормиться дикими растениями, но не собирать яблоки?

То, как мы владеем вещами, дает ответы на все эти вопросы. На страницах этой книги вы узнаете ответы еще на десятки головоломок, затрагивающих все аспекты вашей жизни как потребителя, предпринимателя и гражданина. То, что часто кажется естественным и непреложным ограничением – мое это или нет, на самом деле является результатом выбора, который делают правительства, бизнес и другие структуры в отношении того, как контролировать скудные ресурсы, которые нам всем нужны.

Кресло-качалка

Вот головоломка, с которой мы начнем.

Берр Макдауэлл умер в 1973 году в северной части штата Нью-Йорк. В своем завещании он оставил свое кресло-качалку своим взрослым детям, Артуру и Милдред. Старое шаткое кресло ничего не стоило, однако оба ребенка любили это кресло, и все равно хотели получить его. Они не могли договориться о том, как его поделить, а в завещании Макдауэлла об этом ничего не было сказано. В итоге Артур пошел в дом своего отца и забрал кресло. Милдред попросила его себе, Артур отказал. И, как это часто бывает в Америке, Милдред подала в суд. Вот как мы узнали об этом споре. Это реальный случай²⁶.

Представьте, что вы судья. Законы Нью-Йорка не дают никаких указаний, как и существующее прецедентное право. Вам остается только сделать выбор: двое детей, одно кресло. Остановитесь на мгновение и подумайте, что вы могли бы сделать. Вот несколько (из многих) вариантов, которые могут прийти на ум:

• Кинуть монетку.

• Оставить кресло Артуру, который им первый завладел.

• Отдать кресло Милдред, которая первой обратилась в суд.

• Провести аукцион. Один из детей получит кресло, а другой получит деньги.

• Пусть судья качается на нем, пока дети не придут к соглашению.

• Распилить кресло пополам и отдать каждому из детей по одной части.

• Приказать им ежедневно меняться или, может быть, раз в год.

• Просто сжечь кресло.

Итак, что вы решите? Любой выбор, который вы делаете, открывает окно навстречу вашим основным убеждениям и импульсам в отношении управления каким-либо предметом.

Подбрасывание монетки может показаться самым справедливым²⁷. Но, как ни странно, это единственное решение в приведенном выше списке, которое судьям и присяжным явно запрещено использовать. Подбрасывание монетки работает на детской площадке и в начале футбольных матчей, но не в законе. Как судья вы должны обосновать выбор одной стороны, даже если вы считаете, что обе стороны обладают равными заслугами.

Правило «первый по времени» выглядит привлекательно. Но как оно применимо здесь? Артур первым занял кресло, Милдред первой обратилась в суд. По-видимому, ни одна из версий, кто был первым, не соответствует морально привлекательному поведению. Фактическое физическое обладание нельзя назвать более привлекательным в качестве основы для принятия решения. Продажа стула с аукциона быстро положила бы конец спору, но это дает привилегии более богатому ребенку в контексте, когда уважение к семейным чувствам кажется более уместным. Если запереть стул до тех пор, пока дети не придут к соглашению, наши родительские чувства будут удовлетворены, но это и сыграет на руку самому упрямому ребенку. Распиливание стула пополам имеет ироничный поворот в духе царя Соломона, но мало что даст.

Заставить детей меняться – вполне разумно. Такое решение и принял судья: детям было приказано перемещать кресло из дома в дом каждые шесть месяцев, пока один из них не умрет. Все это прекрасно, за исключением того, что это вынужденно соединило враждующих брата и сестру под постоянным надзором суда. Кто будет платить за ремонт, если один из них слишком сильно раскачивается и расшатывает стыки? Что, если Милдред на неделю задержит доставку Артуру? Возможно, хлопоты и затраты на перевозку туда и обратно оправданы для управления опекой над детьми, но это кресло, а не ребенок. Кроме того, этот обмен отнимет гораздо больше времени у того родственника, который будет заниматься перевозкой мебели.

Как насчет того, чтобы просто сжечь стул? Это послужило бы им уроком и могло бы иметь полезный эффект, если бы в будущем ссорящиеся родственники не стали обращаться в суд. Разбирайтесь с этим сами. Не тратьте время суда впустую. Но кажется, что это слишком суровый исход для Артура и Милдред.

И вот кульминационный момент: невозможно сделать процесс принятия решения, когда нужно определить, кто что получает и почему, легче. Вы можете обратиться к третьему лицу, например к судье или законодателю, чтобы они ответили от вашего имени. Но это все равно что положить чужую руку на пульт дистанционного управления. Или же вы можете участвовать в выборе сами – как собственник, потребитель, гражданин. Вы выбираете случай или разум, время или деньги, быстроту или силу, справедливость или эффективность, награду или наказание?

Вы неизбежно раскрываете свои глубочайшие ценности и зашифровываете их в каждом решении, которое вы принимаете, когда дело касается обладания.

Глава 1
Первым пришел, последним обслужен

Стоящие в очереди

Лучшее бесплатное шоу в Вашингтоне, округ Колумбия, – это Верховный суд. Зал суда богато украшен и в то же время уютен. Вы сидите всего в нескольких шагах от верховных судей страны и слушаете лучших адвокатов Америки. Это демократия в лучшем ее проявлении, открытая и доступная для всех. Если вы хотите стать свидетелем судьбы свободы абортов, контроля над оружием или вероисповедания, нет проблем. Но вам нужно попасть туда пораньше – обычно для публики отводится менее ста мест, а вход осуществляется в порядке живой очереди.

Ради громких дел люди приезжают за день или еще раньше, вооруженные туристическими стульчиками, спальными мешками, пончо и портативными аккумуляторами для своих смартфонов. Люди в очереди, как правило, присматривают друг за другом – полицейские Верховного суда отказываются следить за очередью. Если вам нужно пойти в туалет, окружающие приглядят за вашим местом. И они также будут настороже, если кто-то полезет без очереди или приведет друзей: в таком случае его атакуют с криками «не лезь» и «назад в очередь».

Однако по мере того, как приближается время войти в суд, происходит странная вещь. Многие растрепанные люди в начале очереди меняются местами с мужчинами и женщинами в серых костюмах. Чуть позже в зал суда входят хорошо одетые люди и занимают лучшие места, а тех, кто в конце очереди, даже не пускают. Что здесь происходит?

Добро пожаловать в бизнес «стоящих в очереди»²⁸. Компании платят тем, кто стоит в очереди, иногда бездомным, чтобы они приходили на несколько дней раньше, занимали место в первых рядах, а затем ждали, ждали и ждали. В последнюю минуту у входа в суд, на котором выгравированы слова «РАВНОЕ ПРАВОСУДИЕ ПО ЗАКОНУ», стоящие в очереди уступают место платным клиентам, у которых есть деньги, чтобы войти первыми, но нет времени или терпения ждать. Небольшие стартапы, такие как Linestanding.com, Skip the Line и Washington Express, берут с клиентов до 6000 долларов за «бесплатное» место, но при этом выплачивают минимальную заработную плату наемным людям, стоящим в очереди, которые ждут в дождь и холод.

Компании «стоящих в очереди» изменили способ получения места не только на заседаниях в Верховном суде, но и на открытых слушаниях в Конгрессе, где обсуждаются законы страны. Помещения для слушаний раньше были бесплатными для всех, кто хотел подождать, чтобы увидеть своих избранных представителей в действии. Теперь эти слушания часто заполнены адвокатами и лоббистами: каждый из них заплатил, но никто не ждал. Та же трансформация происходит в очередях за новыми паспортами в местном федеральном здании или за разрешениями на строительство в мэрии.

Платное ожидание в очереди – процветающий бизнес и в частном секторе. Если вы готовы платить, вы можете купить новейшие iPhone в магазинах Apple, модную скейтерскую одежду в Supreme, горящие билеты на бродвейские шоу или даже лучшие места на улицах Нью-Йорка, чтобы посмотреть парад Macy’s в День благодарения. Один стоящий в очереди, нанятый стартапом SOLD (Same Ole Line Dudes), простоял сорок три часа, чтобы клиент мог быть уверен, что попадет на прослушивание в Shark Tank – популярное реалити-шоу для стартаперов. Скорее всего, Роберт Сэмюэл, предприимчивый основатель SOLD, добился бы большего успеха в шоу, чем парень из Колорадо, который заплатил Сэмюэлю за место в очереди.

То же самое происходит и в интернете. Билеты на бродвейский мюзикл «Гамильтон» в течение многих лет после его открытия полностью распродавались. Большинство из них продюсеры шоу разместили на своем веб-сайте для продажи в порядке очереди. Проблема заключалась в том, что технически подкованные спекулянты создали компьютерные программы – боты, которые скупали все билеты в ту микросекунду, в которую они становились доступными. В результате артисты и продюсеры зарабатывали только номинальную стоимость билетов, в то время как фанаты платили перекупщикам часто кратные первоначальной цене премии на таких сайтах, как StubHub. Много недель спекулянты билетами зарабатывали на мюзикле больше, чем продюсеры и артисты. Что толку в правиле «первый по времени», если бот всегда будет перемещаться по очереди быстрее, чем смертный с мышью? Когда «Гамильтон» попытался перехитрить спекулянтов, сделав некоторые билеты доступными только в кассах театра, такие компании, как SOLD, наняли стоящих в очереди, чтобы приобрести их.

Брюс Спрингстин попробовал другой подход, когда выступал со своим аншлаговым концертом на Бродвее. Он работал в паре с TicketMaster, когда тот впервые представил онлайн-систему Verified Fun, нацеленную на то, чтобы обойти ботов и стоящих в очереди и заполучить по крайней мере несколько билетов непосредственно для предварительно проверенных настоящих фанатов. Но даже эти билеты часто оказывались на спекулятивном рынке: вы должны быть очень преданы боссу, чтобы отказаться от предложения получить 10 000 долларов за билет стоимостью 850 долларов.

Как мы должны относиться к тому, что цена за место в начале очереди так быстро растет?

Многим такая трансформация кажется глубоко несправедливой и недемократичной. Одна разочарованная женщина несколько дней простояла в очереди в Верховный суд и так и не смогла заслушать дело 2015 года об установлении права на однополые браки. Настоящая система, по ее словам, такова: «Давайте заплатим бедным чернокожим, чтобы они стояли в очереди за богатых белых»²⁹. С другой стороны, ожидание в очереди, возможно, следует рассматривать как благо: капитализм в лучшем виде, создающий новые рабочие места там, где их раньше не было, как для программистов, пишущих скрипты для своих ботов, так и для бедных и бездомных, стоящих в очередях.

Раньше мы никогда не задавали этих вопросов. Но сегодня мы должны это сделать, потому что принцип «первый по времени» демонтируется изнутри.

Кто первый?

На протяжении большей части истории человечества для большинства ресурсов правило установления первоначального права собственности соответствовало принципу, выраженному в древнеримском праве: «Кто раньше по времени, тот сильнее в праве». Другими словами: первым пришел, первым обслужен.

Это уже давно практикуется в семьях. Вспомните свои детские уроки Библии. Почему Иаков надел на руку шкуру животного, чтобы обмануть своего слепого отца Исаака, заставив его думать, что он благословляет Исава, брата Иакова, у которого была грубая кожа? Исав родился первым и по праву должен был получить дары своего отца. Будучи первым, вы получали не только отцовские благословения, но и земное сокровище. Хитрость Иакова позволила ему пролезть без очереди.

Практика первородства, наследования старшему сыну, уже давно определила преемственность королевских семей по всему миру. Это происходит и сегодня, пусть и с уклоном в равноправие, в таких странах, как Швеция и Нидерланды, которые теперь передают корону первенцу монарха, а не просто первому сыну.

Правило «первый по времени» также влияло на исследование колоний. Колонии в Новом Свете были разделены между европейскими державами в зависимости от того, исследователь какой страны первым водрузил флаг своего суверена. Это может иметь некоторую интуитивную привлекательность для необитаемых земель, но как насчет мест, где уже живут люди? Если брать в расчет, кто был первым, то, конечно, у коренных американцев больше прав на владение Америкой. «Это не так», – говорило тогдашнее международное право, написанное европейскими державами. Когда европейцы пришли в Америку, они определили слово «первый» как «первый христианский исследователь»³⁰.

И здесь кроется ключ к пониманию этого древнего принципа делать вещи своими. Даже такой факт, как «тот, кто первый», не является определяющим. Правильный вопрос: «Кто решает, кто первый?» В американском законодательстве ответ таков: «Завоеватель устанавливает свои границы»³¹. Он был сформулирован главным судьей Джоном Маршаллом в решении Верховного Суда от 1823 года по делу «Джонсон против М’Интоша», которое большинство юристов читали в первые дни учебы в высшей школе. Быть первым европейцем-христианином – это то, что оправдывало с юридической точки зрения притязания Испании на Карибское море, Техас, Мексику и Калифорнию, Франции – на Новый Орлеан, Канаду и большую часть средней Америки, а Англии – на Новую Англию и Вирджинию.

Но если это так, то почему мир не поднялся в знак протеста, когда Нил Армстронг водрузил американский флаг на Луне в июле 1969 года? Это должно было сделать Луну такой же территорией США, какой ранняя Америка являлась по отношению к Европе. Ответ заключается в том, что к 1960-м годам страны отказались от открытий и завоеваний как от основы для определения того, кто был первым. В 1967 году Соединенные Штаты вместе с Советским Союзом и десятками других стран подписали Договор ООН по космосу, в котором прямо отказываются от правила «кто пришел первым» в отношении внеземных ресурсов.

Поэтому, когда Армстронг стал первым человеком на Луне, он не объявлял там американских владений. Действительно, чтобы прояснить намерения Америки, в 1969 году Конгресс счел необходимым принять закон, в котором говорится, что, когда астронавт США устанавливает флаг на Луне, это «являет собой символический жест национальной гордости за достижения и не должно быть истолковано как объявление национального присвоения путем утверждения суверенитета»³².

Тем не менее страны продолжают играть в игру «кто будет первым» со спорными результатами. В 2007 году ВМФ России подшутил над международным сообществом, установив на дне Северного Ледовитого океана небольшой титановый флаг России. Россия символически демонстрировала претензии на богатое полезными ископаемыми морское дно под Северным полюсом и торговые морские пути, пересекающие полюс, – все это стало доступным из-за изменения климата и таяния льдов. Хотя идея о том, что Россия может получить эти ресурсы, просто пометив их первой, вызвала международный фурор, эта стратегия проверена временем. Как мы увидим в Главе 4, Китай в настоящее время реализует свою версию этой стратегии, занимаясь застройкой островов в Южно-Китайском море и заявляя права на эти территории.

Территориальные притязания и семейное наследство – не единственные возможности для первенства. Быть первым – это правило, которым по умолчанию руководствуются обычные люди, претендующие на всевозможные бесхозные вещи. Именно так шахтеры делали ставки во время Золотой лихорадки 1848 года в Калифорнии. В 1889 году земли коренных народов в Оклахоме отдавались для заселения пронырами по итогам «захвата земель», начинавшегося с выстрела из пистолета на границе штата. (Пронырами уничижительно называли тех, кто поторопился.) Сегодня хорошо финансируемые стартапы стремятся добывать на Луне и астероидах воду, платину и золото – и все это в противоречии с признанными во всем мире правилами владения частной собственностью³³. Это справедливо и для Uber, Airbnb, YouTube и многих других интернет-компаний, которые опередили закон, чтобы создать, а затем захватить рынки. Неопределенность в отношении владения имуществом благоприятствует смелым, беспечным, преступникам – тем, кто первыми вырывается вперед.

Но это не всегда так.

Закон учитывает не только то, кто предъявляет претензии, но и то, чем их подкрепляют. В 1800-х годах поселенцы должны были не только первыми прибыть на свой участок земли площадью 160 акров, но и показать, что они вырубают и сжигают деревья, огораживают, сажают на участке растения и постоянно добывают с его помощью средства к существованию на протяжении многих лет. Это было еще одной причиной, по которой суды того времени постановили, что коренные американские народы не владеют землями своих предков. Европейцы представляли себе, что коренные народы с легкостью бродят по лесу, охотясь на рыбу и дичь, и не считали этот труд достаточно производительным для поддержания первоначального права обладания³⁴. Они определили, что «первый» означает «первый труд» в соответствии с сельскохозяйственной и коммерческой точками зрения, которых и придерживались поселенцы.

То, что является первым, оказывается относительным понятием: никогда – просто эмпирическим фактом, но всегда – юридической конструкцией. В классической детской книге «Маленький принц» мы сталкиваемся с бизнесменом, считающим звезды. Маленький принц спрашивает для чего и слышит в ответ: «Я владею звездами, потому что никто до меня никогда не думал о том, чтобы владеть ими»³⁵. Но если ты первый, кто подумал о владении звездами, это не обязательно означает, что ты теперь их владелец. По большому счету суды и правительства определяют и переопределяют то, что в первую очередь должно незаметно и неумолимо направлять людей к определенным социально одобряемым формам взаимодействия с ограниченными ресурсами.

Почти все 1,3 миллиона юристов в Америке узнали об этом, прочитав дело 1805 года «Пирсон против Поста»³⁶, посвященное спору из-за охоты на лис. Лодовик Пост ехал верхом со своими собаками, охотясь на лису, описанную судом как «дикий и вредный зверь», на территории невостребованной «пустыни», то есть на пляже. В последние минуты погони, когда лиса уже была измотана, на месте происшествия появился человек по имени Пирсон, который убил лису и унес ее с собой. Пост подал в суд, утверждая, что Пирсон забрал его собственность: лиса принадлежала Посту, потому что он охотился на нее первым и практически убил ее. (Примечание: всегда стоит спрашивать, кто обращается в суд. Кто идет в суд из-за одной лисьей шкуры или кресла-качалки? Сутяжники часто бывают ненормальными. Жизнь коротка. Разберитесь с этим сами.)

Так кто же должен победить? Закон молчал. Все судьи согласились с тем, что правило первенства должно превратить дикое животное в нечто, принадлежащее человеку. Но кого считать первым? Здесь судьи разделились по одному из основных принципов обладания: применять ли принцип «четкого разграничения» или стандарт³⁷. Принципы «четкого разграничения» определяют точные термины, которые, как правило, предсказуемы и легко применимы в ряде случаев. Стандарты предлагают общие руководства, которые позволяют делать детальные суждения и могут привести к более справедливым результатам в конкретных случаях. Подумайте о разнице между дорожным знаком, который говорит об ограничении скорости в 55 миль в час, и знаком «БЕЗОПАСНОЕ ВОЖДЕНИЕ В СООТВЕТСТВИИ С ОБСТОЯТЕЛЬСТВАМИ».

Большинство судей были на стороне принципа «четкого разграничения». Они не хотели, чтобы разочарованные охотники в суде обсуждали тонкости охоты. Поэтому они создали то, что стало известно, как правило захвата, и приняли решение в пользу Пирсона, «дерзкого злоумышленника». Лиса принадлежит тому, кто «смертельно ранит дикое животное и определенным образом будет контролировать его». Быть первым означает закончить работу, а не подумать о лисе и даже не гоняться за ней повсюду.

Один несогласный судья утверждал, что «первого» следует определять, как того, кто максимально способствует уничтожению «коварных четвероногих». Для него способ достижения этой цели состоял в том, чтобы спросить, есть ли у Поста «разумная перспектива» захвата – открытый стандарт. Поскольку он думал, что у Поста есть такая перспектива, то Пост был первым и владел лисой. В этом есть смысл: зачем вкладывать деньги в лошадей и гончих, если в последнюю минуту случайный прохожий мог схватить лису, измученную вашей погоней?

Так что же произошло после победы Пирсона? Охота на лис прекратилась? Нет – как раз наоборот. Выяснилось, что охотники активизировали свою игру. Время показало, что принцип «четкого разделения», которого придерживается большинство, дает толчок инновациям в технологиях отлова, и не только для охоты на лис. Если вы хотите первым завладеть каким-либо диким животным, вам лучше использовать самые смертоносные методы. Это правило охоты далее было распространено на многие другие природные ресурсы. Во многих частях Америки, если вы хотите владеть текучими подземными ресурсами – водой, нефтью, газом – вы должны вводить новшества, чтобы гарантировать, что вы действительно выкачиваете их первыми.

Сегодня то же самое относится к праву собственности на изобретения. В течение двух столетий Америка использовала версию правила разумной перспективы, предоставляя патентные монополии тем, кто первым изобрел, – открытый стандарт, который привел к многочисленным судебным разбирательствам. Затем, в 2011 году, Америка перешла к принципу «четкого разделения» – кто пришел первым: независимо от того, какого прогресса добились конкурирующие изобретатели, патент доставался тому, кто выиграл забег в Патентное бюро. Америка была последней страной в мире, которая приняла «правило захвата» для патентов – после дебатов в Конгрессе. Стоит сказать, что они в значительной степени отражали и взгляды большинства, и доводы несогласных по делу «Пирсона» двумя веками ранее.

Правило захвата имеет существенные преимущества. Это мотивирует всех соревноваться, кто сильнее и быстрее. Но выбор точного определения понятия «первый» также сопряжен с издержками. В контексте природных ресурсов это привело к вымиранию видов и краху рыболовства – экологическим трагедиям, решение которых мы рассмотрим в Главах 4 и 7.

Ни один из судей в деле «Пирсона» не понимал реальных последствий своего мнения. Так случается часто, когда суды и законодательные органы, предприятия и родители стремятся достичь какой-либо стратегической цели. Мы фиксируем право владения чем-либо, основываясь на догадках о том, как устроен мир. Но часто мы не имеем ни малейшего представления об этом. Мы называем эту стратегию принятия решений случайным эмпиризмом, и она присутствует повсюду – и в юриспруденции, и в жизни. Будьте начеку, когда кто-то использует ее против вас. Если вы услышите: «Нам нужно правило X, чтобы получить результат Y», спросите: «Откуда вы знаете, что мы получим Y, а не Z?»

Со временем даже самые напряженные сражения за определение того, кого считать первым, отходят на второй план. После того, как члены соответствующего сообщества – охотники, изобретатели, нации, покупатели билетов в кино – договорятся о том, что считать первым, люди должны состязаться в скорости, причем так было не только в старину: это происходит и сегодня повсюду вокруг нас. Именно так страны заявляют свое право на орбитальные парковочные места для геостационарных спутников, и так же вы заказываете бутерброд в гастрономе: «Первый в очереди, шаг вперед».

Короче говоря, принцип «первый по времени» – это мощный инструмент социальной инженерии и стандартное правило для выживания в перенаселенном мире. Но почему? Каковы его существенные преимущества?

Во-первых, как признало большинство в деле «Пирсона», его просто понять и легко применить. Даже дети умеют пользоваться этим правилом. Первый, кто сядет на детские качели, качается на них всю перемену. Разрешение споров о том, кто первый, обычно дешево и быстро. Нет необходимости в большом количестве информации или длительном обсуждении, нет необходимости во вмешательстве родителей или учителей. Часто очередь регулирует себя сама.

Первый по времени значит первый по праву.

Правило «первый по времени» также апеллирует к примитивному, интуитивному чувству справедливости. Временной приоритет, кажется, порождает моральное требование: если вы прилагаете усилия, чтобы встать в очередь первым, если вы играете по правилам, вы должны идти впереди всех остальных. Для многих из нас этот результат также согласуется с нашими демократическими и эгалитарными импульсами: у всех нас есть равные шансы рано встать в очередь, будь мы принцами или же бедняками. Время – великий уравнитель в битве за скудные ресурсы. Быть первым – это справедливо.

В силу исторических причин и традиций, эффективности и производительности, легкости управления и координации, справедливости и честности различные общества неоднократно выводили основное правило собственности: Первый по времени значит первый по праву.

Пока все идет хорошо.

Но сегодня принцип «первый по времени» подвергается атаке со всех сторон. Мы видели, как компании «стоящих в очереди» и боты подрывают это правило. Сообразительные предприниматели, такие как SOLD, придумали, как конвертировать время в деньги. Попадание в начало очереди открывает большие возможности для бизнеса.

Несмотря на свои достоинства, принцип «первый по времени» страдает от важного недостатка: ценности может захватить любой, кто знает, как играть по правилам обладания собственностью. Правительства, предприятия и обычные владельцы понимают, что они могут создать большую ценность для себя, если будут игнорировать тех, кто пришел первым.

Мы живем в мире, где все чаще срабатывает другое правило – «первым пришел, последним обслужен». Чтобы понять почему, давайте перейдем от стоящих в очереди у дверей Верховного суда на другую площадку – сумасшедший мир студенческого баскетбола.

Безумцы Кэмерона

Когда Джим Зальцман пришел на факультет Школы права Дюкского университета, декан сказал: «О зарплате можно договориться, но билеты на баскетбол не обсуждаются. Я не могу помочь тебе с этим».

Баскетбольная команда Дюка известна по всей стране: пять национальных чемпионатов, тренер Майк Кржижевский, одержавший наибольшее количество побед в истории, тесная старомодная арена, известная как Крытый стадион Кэмерона, и студенты-болельщики – Безумцы Кэмерона – одни из самых энергичных в стране. Билеты на игры баскетбольной команды Дюка достать нелегко. И если преподавателям непросто достать билеты на игры, то студентам может быть еще труднее.

Каждый год в третьи выходные сентября аспиранты Дюка участвуют в так называемом «Слете». С вечера пятницы до утра воскресенья студенты разбивают лагерь за пределами стадиона. Время от времени днем и ночью звучит рог, и у студентов есть десять минут, чтобы зарегистрироваться за центральным столом, чтобы доказать, что они на месте. Студенты бизнес-школы часто арендуют внедорожники и грузовики с матрасами в кузове, аспиранты факультетов английского языка и истории обходятся спальными мешками и надеются, что не будет дождя.

Мероприятие праздничное, все радостно взбудоражены, хотя, по правде говоря, ожидание может изрядно утомить к концу слета. В воскресенье утром у тех студентов, которые выстояли, появляется шанс принять участие в лотерее. Однако и это еще не гарантирует им билетов. Счастливые победители лотереи получают право приобрести абонементы, чтобы стоять на трибунах в специальной студенческой секции прямо рядом с кортом. Они заплатят выгодную цену – значительно ниже той, которую большинство студентов с радостью заплатили бы за посещение домашней игры Дюка. Эти билеты трудно перепродать, потому что студенты должны предъявить свои удостоверения личности, чтобы попасть на стадион, да и многие студенты не хотят продавать билеты, даже по цене, многократно превышающей номинальную стоимость³⁸.

«Слет» стал чем-то особенным. Многие студенты говорят, что это был их самый лучший опыт в Дюкском университете. Но это странный способ распространить билеты на баскетбол. Зачем вынуждать аспирантов ночевать в лагере по тридцать шесть часов, когда Дюк может просто делать то, что делают многие другие университеты с лучшими командами, – предлагать места в порядке живой очереди в билетной кассе или на сайте?

Понимание силы, которую дает контроль над моделью владения собственностью, указывает на ответ. Дюкский университет сталкивается с дилеммой. У него есть дефицитный ресурс – билеты на баскетбол, которые нужны многим людям. Суть в том, чтобы спросить: чего Дюк хочет от своей собственности?

Дюкский университет не просто хочет заполнить свои трибуны. Ему нужны не только увлеченные студенты. Дюку нужны Безумцы Кэмерона – студенты, которые всю игру стоят в нескольких футах от игроков, топают и кричат, пока горло не охрипнет. Ему нужны студенты, которые раскрасят свои лица в цвет Университета – синий, которые, как гласит лозунг Дюка, будут «кровоточить синим». Он хочет укрепить свой бренд – ведущей баскетбольной школы в стране – для миллионов телезрителей. Стороннему наблюдателю «Слет» может показаться бессмысленным, но он блестяще служит интересам Дюка.

Конечно, было бы проще раздавать билеты тем, кто придет первым, но это привлечет не тех болельщиков. «Слет» представляет для Дюка мощный способ использовать свою собственность, чтобы гарантировать: те, кто получит билеты, станут особыми болельщиками. Суровое испытание «Слета» превращает баскетбольный билет на игру команды Дюка в нечто особенное – свидетельство принадлежности к очень эксклюзивному клубу. Только Безумцы Кэмерона могут не смыкать глаз тридцать шесть часов подряд, под дождем и солнцем, только ради шанса поучаствовать в розыгрыше баскетбольных билетов, а перенесенные вместе трудности объединяют их в сообщество (не говоря уже о воспитании лояльных выпускников, которые могут быть привлечены для щедрых пожертвований в более позднем возрасте).

«Слет» может показаться тривиальной или странной историей, но его последствия очень глубоки. В Дюкском университете поняли кое-что важное и тонкое по поводу билетов на матч. Правило «первый по времени» может казаться всеобъемлющим и правильным, но есть одно «но». Желание заполучить билеты может быть использовано для того, чтобы направлять и изменять поведение людей целенаправленным образом, служащим интересам владельцев. Дюкский университет заботит то, как лучше всего распределить ценный дефицитный ресурс – билеты на баскетбол – исключительно для достижения поставленных целей. А это значит иметь разные правила для разных болельщиков.

У богатых выпускников есть еще одна система, которая также отклоняется от строгого правила «первый по времени». Чтобы попасть в очередь выпускников, потенциальные покупатели билетов должны заплатить ежегодный взнос в размере 8000 долларов, чтобы вступить в клуб Iron Dukes. Затем они ждут, когда их имя поднимется на вершину списка, чтобы купить абонементы, когда они станут доступны. Это может занять годы.

И у Дюка есть третье правило для старшекурсников: старомодное «первый по времени». Эти студенты проходят бесплатно и обычно могут просто простоять в очереди несколько часов перед началом игры. За исключением больших игр. На матче Дюк против соседнего Университета Северной Каролины – главное состязание сезона – старшекурсники установили палатки за два месяца до начала, ожидая на лужайке перед стадионом (район, известный как Кржижевскивилл). Установить палатки, проводить время с другими студентами, находиться в первых рядах в день игры – в этом состоит двухмесячное ожидание игры, которая длится два часа. Старшекурсникам, похоже, нравится дух товарищества, которым можно проникнуться, когда они разбивают палатки в K-Вилле или стоят в коротких очередях перед обычными играми.

Спортивная программа Дюкского университета показала, что она может извлечь три вида выгоды, внедрив сложную систему продажи билетов: сумасшедшие фанаты, переполненный зал и много денег. Вместо того чтобы вознаграждать человека в начале очереди, университет рассматривает распределение билетов как инструмент социальной инженерии – сложный пульт дистанционного управления, который он использует, чтобы люди вели себя так, как нужно ему. Остановитесь и задумайтесь: Дюк может заставить аспирантов разбивать лагерь на несколько дней, а старшекурсников – на несколько месяцев, с энтузиазмом, а не с протестами, ради максимальной выгоды, которую Дюк получает от своей баскетбольной программы.

Дюкский университет не одинок в модернизации правила «первый по времени» для достижения своих целей. Всевозможные владельцы ценных ресурсов понимают, что они могут создать еще большую ценность (для себя), если они просто не будут вознаграждать тех, кто терпеливо ждет в очереди. И все преклоняются перед Диснеем, истинным мастером помыкать людьми и получать за это благодарность.

Частные VIP-Туры Disney

Компания Disney создает великолепные аттракционы, но еще лучше она управляет очередями³⁹. После террористических атак 11 сентября аэропорты привлекли сотрудников Disney, чтобы проконсультироваться с ними, как сократить ужасно длинные очереди, которые образовались из-за усиленного досмотра. Опыт Disney основан на тщательном управлении тем, как люди проводят время, ожидая своей очереди в тематических парках по всему миру.

На протяжении десятилетий дети выстраивались в очередь, чтобы покататься на «Космической горе», «Круизе по джунглям» и других популярных аттракционах в Диснейленде. Когда парк переполнен (а это большая часть времени), ожидание может затянуться даже на часы. Большинство детей не славятся своим терпением, но раньше все так и работало – «первый по времени». Люди, ожидающие в очередях и имеющие много свободного времени, усиленно охраняли очередь от нарушителей. Есть фан-борды Disney, посвященные этой теме, и много новостей о драках, вспыхивающих, когда разъяренные люди, стоящие в очередях, дают отпор тем, кто пытается пролезть без очереди.

В 1990-х компания Disney поняла, что длинные очереди делают посещение парка неприятным для слишком многих его посетителей. Они также столкнулись с основной проблемой: «Космическая гора» может принять только ограниченное количество посетителей в час. Возможно ли было как-то упорядочить потоки желающих прокатиться на аттракционах, сделав при этом так, чтобы люди были не слишком разочарованы, а компания получила еще больше прибыли?

Компания Disney World нашла ответ, представив то, что теперь называется FastPass+ (Быстрый пропуск+). Семьи могут заранее зарезервировать три пропуска на желаемые аттракционы: они будут действовать в течение определенного периода времени. Это позволяет самым нетерпеливым и планирующим свой маршрут по парку заранее посетителям пропустить часть бесконечных очередей. Вместо этого они гуляют, посещают те аттракционы, которые, может, и менее интересны, но на которые очереди гораздо меньше, а затем идут туда, где действует их FastPass+ и отлично проводят время. После того как все три пропуска будут использованы, родители могут пойти и получить еще один, который начнет действовать через час или два – как раз пока их дети гуляют. А затем еще один пропуск – пока они не закончатся или пока семья не рухнет от усталости. FastPass+ (с небольшими вариациями в зависимости от парков Disney) оказался эффективным средством, позволившим как сократить очереди, так и повысить качество обслуживания посетителей.

Но настоящее волшебство FastPass+ заключалось в том, что люди дольше оставались в парке и тратили больше денег, а не простаивали в очереди. В течение дня одна семья может прокатиться на нескольких аттракционах, потратив на ожидание в очереди минимум времени, зато немало – гуляя по парку между поездками. Что люди делают в это время? Аттракционы расположены далеко друг от друга, а дорожки между ними спроектированы так, чтобы разжечь детские желания. Например, бесконечное множество товаров под брендом Mickey или ананасовые коктейли Dole Whip.

Дисней столкнулся с проблемой, похожей на проблему Дюка. У него был скудный ресурс – доступ к популярным аттракционам – который он изначально предоставлял тем, кто пришел первым. Это казалось справедливой системой: отношение ко всем было одинаковым. Сегодня тысячи людей по-прежнему часами стоят в очередях, но все знают, что FastPass+ одинаково доступен и для них: это не суперудобно, но это альтернатива стоянию без дела.

С FastPass+ Disney получает три преимущества: во-первых, это успокаивает тех, кто ненавидит стоять в длинных очередях; во-вторых, это заставляет людей ходить по кругу и покупать товары. Третий и последний эффект FastPass+ более тонкий, но, возможно, даже более ценный для Disney: он приучает посетителей парка к мысли, что первый по времени – не единственное правило, определяющее, кто катается на «Космической горе». FastPass+ научил людей тому, что существует ограниченный, видимый и санкционированный способ обойти очередь.

Затем компания Disney сделала следующий шаг – и это было гениально.

У некоторых состоятельных людей денег намного больше, чем времени: например, у семей адвокатов и лоббистов, которые платят тем, кто стоит в очереди, ожидая места в Верховном суде или новейший iPhone в первый день продаж. Некоторые заплатят столько, сколько потребуется, чтобы никогда не стоять в очереди на «Этот маленький мир». Disney создал частный VIP-тур именно для таких клиентов. Это похоже на «Супер-пупер-быстрый-пропуск++», и он позволяет вам обходить каждую очередь на каждый аттракцион в течение всего дня. Если вы хотите прокатиться на «Горе брызг» пять раз подряд – не стесняйтесь. Для некоторых людей это преимущество стоит того, чтобы заплатить Disney большие деньги.

На первый взгляд, это простой способ, который позволяет Disney увеличивать прибыль. Но есть одна загвоздка: если Disney открыто проведет вперед слишком много групп богатых посетителей, это может разозлить многие семьи, терпеливо ожидающие своей очереди.

Компания Disney решила эту проблему, подняв цену на частный VIP-тур достаточно высоко, чтобы извлечь больше прибыли, но при этом не показывая тем, кто стоит в очереди, что что-то не так. Это сложное вычисление. Оказывается, что на практике цена для оптимального сокращения очереди составляет от 3000 до 5000 долларов, в зависимости от сезона. Это то, что Disney взимает с группы (помимо платы за вход) как минимум за семь часов посещения всех аттракционов парка без очереди, а это самое большое время, которое даже самые богатые семьи хотят провести на «Горе брызг». За определенную плату Disney назначает гида для каждой группы, чтобы они могли ловко и незаметно перемещаться по маршруту. Обычно группа входит через полосу FastPass+, поэтому семьи, ожидающие в очереди, не могут сказать, что происходит что-то необычное. Но в некоторых случаях частные VIP-гиды даже проводят своих подопечных через боковую дверь или выход.

До недавнего времени у Disney было еще больше каналов, которые позволяли посетителям проходить без очереди. Самым известным была очередь, созданная для посетителей с ограниченными физическими возможностями. Показав на входе в парк пропуск для инвалидов, группа до шести человек с одним клиентом с ограниченными возможностями получала быстрый доступ к аттракционам. К своему ужасу, в Disney узнали, что инвалиды сдают себя в аренду за 130 или больше долларов в час, чтобы здоровые семьи, заплатив им, могли пройти без очереди – довольно выгодная сделка по сравнению с частным VIP-туром.

Хуже того, некоторые люди симулировали инвалидность, чтобы получить пропуск, появляясь в арендованных инвалидных колясках. Как прокомментировал один сообразительный посетитель Disney: «Кому нужен скоростной пропуск, когда вы можете использовать проводника-инвалида с черного рынка, чтобы вообще обойти очереди?»⁴⁰Мама из Нью-Йорка, нанявшая гида-инвалида, сказала как ни в чем не бывало, без видимого чувства вины или стыда: «Вот как богачи обманывают Disney».

В ответ Disney закрыл программу приоритетного доступа, заявив: «Мы считаем прискорбным, что люди нанимают инвалидов для злоупотребления [нашими] удобствами»⁴¹. Если жулики хотят обойти очередь, Disney хочет, чтобы ему платили.

Как только вы начнете присматриваться, то сможете увидеть трещины в правиле «первый по времени». Но стоит ли нам беспокоиться? В конце концов студенты Дюкского университета ценят «Слет» как особенный опыт. Благодаря FastPass+ обычные семьи чувствуют меньше разочарования. Даже частные VIP-туры, возможно, имеют социальную ценность, по крайней мере, для акционеров Disney.

Динамическая система оплаты проезда и фургоны по продаже корейского тако

Нам приходится выбирать победителей и проигравших каждый раз, когда мы переходим к новому правилу владения чем-либо. То, как вы оцениваете изменения, зависит от того, где вы находитесь. Или, возможно, где вы едете, если вы – на полосе для автомобилей с пассажирами.

Выделить полосу для автомобилей с пассажирами или электромобилей, как это делают во многих городах, кажется хорошей идеей. Это означает меньше автомобилей на дорогах и лучшее качество воздуха. Но изменится ли ваше отношение к ним, если вы узнаете, что такие полосы могут быть доступны и для водителей без пассажиров в автомобилях, работающих на газе, которые согласны дополнительно оплачивать динамический сбор за проезд? При динамической системе оплаты проезда с водителей взимаются суммы, которые меняются время от времени, если это необходимо для того, чтобы автомобили двигались по полосе с максимальной скоростью.

В декабре 2016 года пассажиры на 66-ой автомагистрали, двигавшиеся из Вирджинии в Вашингтон, округ Колумбия, начали сталкиваться с динамической системой оплаты проезда в час пик. Предварительные интервью с водителями показали, что они на это согласны. Теоретически они готовы платить на несколько долларов больше в обмен на более быструю поездку. Но затем в одно утро, когда было особенно много автомобилей, плата за проезд выросла почти до тридцати пяти долларов за участок протяженностью в десять миль. «Непристойно», – сказала одна женщина репортерам Washington Post⁴².

Но динамическая система оплаты проезда сделала именно то, для чего она была разработана: когда цена выросла, многие водители без пассажиров съехали с 66-ой автомагистрали, тем самым избавляя ее от пробок. Скорость движения увеличилась в среднем с 37 до 57 миль в час. Тем, кто готов платить за более быструю поездку, стало легче ехать: возможно, это те же богачи, которые покупают места на слушаниях в Конгрессе и отправляются в частные VIP-туры в DisneyWorld. Но, может быть, это просто обычные работники, которым действительно нужно быстро попасть в город.

Вирджиния реализовала свой замысел ровно так же, как Дюк и Disney. Старое правило «первый по времени» создавало издержки в виде пробок и загрязнения воздуха. Динамическая система оплаты за проезд заставляет людей выбирать между временем и деньгами. В конечном счете можно предположить, что полосы для автомобилей с пассажирами, где действует динамическая система оплаты за проезд, сделают мир чище и здоровее. Возможно, государство направит дополнительные деньги на субсидирование автобусных маршрутов, тем самым убирая с дорог еще больше автомобилей. Или, может быть, это просто станет еще одним местом, где богатые вытесняют всех остальных.

Чтобы получить окончательное представление о том, как работает принцип «первый по времени» в качестве инструмента социальной инженерии, вспомните непрекращающиеся битвы за то, где могут парковаться фургоны и тележки с едой. Хипстерские фургоны с едой были одним из самых инновационных секторов национальной продовольственной экономики, часто предлагавшей новые блюда, которые быстро становились популярными. В 2008 году в фургоне Kogi BBQ Роя Чоя в Лос-Анджелесе корейское барбекю смешалось с мексиканскими тако⁴³. Получившиеся в результате необычные тако и множество их вариаций с тех пор можно найти и в меню высококлассных ресторанов.

Вклад в культуру гурманов – это отлично, но куда более значимым фактом стало то, что фургоны и тележки с едой были жизненно важным путем для предпринимателей-иммигрантов, стремящихся обосноваться в Америке. Традиционные рестораны с тревогой наблюдают за быстрым ростом числа мобильных продавцов еды. Рестораны должны оплачивать арендную плату и счета за коммунальные услуги, соблюдая при этом более жесткие правила охраны здоровья и безопасности. Неудивительно, что из-за этих более высоких эксплуатационных расходов рестораны рассматривают растущее количество фургонов и тележек с едой, припаркованных возле своих помещений, как недобросовестную форму конкуренции. Но какое это имеет отношение к владению частной собственностью?

Оказывается, прямое. Рестораны строят дискуссию о парковке вокруг того, кто пришел первым. Они лоббировали местных чиновников, чтобы те не позволяли конкурентам парковаться рядом с уже существующими ресторанами. Рестораны были первыми, утверждают они, поэтому фургоны и тележки не могут покушаться на это место. Ближайшие парковки должны по-прежнему выделяться тем, кто был первым, но первые должны быть определены так, чтобы исключить конкурентов в сфере общественного питания.

В округе Балтимор были убеждены, что, запретив фургонам с едой парковаться в пределах двухсот футов от ресторана, они эффективно вытесняют конкурентов из оживленных городских районов. Чикаго принял то же правило и применяет его, требуя, чтобы в фургонах с едой были системы GPS, которые контролирует город. Неслучайно в Чикаго всего семьдесят фургонов с едой, а в Портленде, штат Орегон, – городе, который в четыре раза меньше и где нет ограничений на парковку, – насчитывается более пятисот фургонов. Неудивительно, что их местный гастрономический ассортимент очень велик. На первый взгляд может показаться, что, если вы сталкиваетесь с ограничениями на парковку, вы можете серьезно задуматься, открывать вам старомодную закусочную или все-таки выбрать фьюжн-тако-фургон.

На карту поставлено больше. Ограничительные правила могут защитить и существующие рестораны, и налоговую базу города. Но они душат кулинарные инновации и ограничивают количество новых рабочих мест. А еще они перекрывают дорогу предпринимателям-иммигрантам. Это одна из важных причин устраивать дебаты о том, кто и что считается первым, когда речь идет о парковочных местах. Это снова дело «Джонсон против М’Интоша» («завоеватель устанавливает свои границы»): с новичками против туземцев. Только на этот раз новички проигрывают.

Важно помнить, что каждое определение принципа «первый по времени» – это форма социальной инженерии, которая продвигает какую-то другую (часто нераскрытую) цель. Контролирующий то, как именно будет реализовываться обладание, может изменить поведение людей точно подобранными способами, которые служат интересам владельцев: например, осуществляя отбор в специальную группу фанатов, чьи лица окрашены в синий цвет (Дюк), или максимально увеличивая прибыль (Disney), или продвигая экологически выгодную систему оплаты за проезд по дорогам (Вирджиния). Для каждого из них вознаграждение тех, кто терпеливо ждал в очереди, было по-настоящему ценно. «Первый по времени» – старая школа и плохой бизнес.

Что поставлено на карту?

Сотни раз в день совершенно не задумываясь мы должны точно определить, какая схема владения имуществом контролирует нужные нам ресурсы. Занимая место в баре, чтобы купить напиток, или выбирая место на пляже, чтобы постелить полотенце, мы бессознательно спрашиваем себя: «Как мне сделать это своим?» Частью становления хорошо социализированным взрослым является развитие детального понимания того, какие правила обладания применяются в каком контексте.

Чаще всего нашим правилом по-прежнему остается «первый по времени». Это правило используется по умолчанию, когда мы подъезжаем к парковке супермаркета: мы можем выбрать любое свободное пространство, какое захотим. Чтобы внедрить любую другую схему, владельцы парковок должны сделать альтернативное правило кристально ясным. Иногда они пишут имена на тротуаре или вывешивают таблички с надписью «ТОЛЬКО ДЛЯ ВЛАДЕЛЬЦЕВ ПРОПУСКА» или «МЕСТО ДЛЯ ИНВАЛИДОВ». То же самое – на пляже, в кинотеатре, в гастрономе или возле входа в Верховный суд.

В следующий раз, когда вы будете стоять в очереди, помимо того, чтобы коротать время, задаваясь вопросом, платят ли впереди стоящим людям за ожидание, подумайте о том, как могла быть сконструирована эта очередь. Владельцы с ценными ресурсами должны были принять решение распределить доступ к ним по очереди, а не согласно одному из других доступных вариантов. Им нужно было решить, разрабатывать ли гибридную систему, которая будет создавать определенный опыт, или нет. Суть в том, что принцип «первый по времени» – это технологический и моральный выбор, который владельцы делают для достижения своих часто не заявленных целей, будь то получение ваших денег, увеличение использования автомобилей несколькими пассажирами, сдерживание конкуренции или попытка заставить вас раскрасить лицо в синий цвет.

Зная это, вы можете спросить себя: «Как мне использовать модель владения собственностью, чтобы заставить других вести себя так, как я хочу?» Не думайте, что старомодный подход «первый по времени» лучше всего будет способствовать вашим интересам. Будучи родителем или учителем, станете ли вы вознаграждать ребенка, который заговорит первым или первым встанет в очередь, или вы отметите какое-то другое поведение? Должны ли вы как хозяин квартиры сдавать жилье в аренду на Airbnb тому, кто первым попросит, ограничиться гостями с высоким рейтингом или проявить должную осмотрительность?

Сотни раз в день, совершенно не задумываясь, мы должны точно определить, какая схема владения имуществом контролирует нужные нам ресурсы.

Принцип «первый по времени» имеет много преимуществ: им легко управлять, и он соответствует нашим интуитивным представлениям о справедливости и равенстве. Есть причина, по которой он существует с библейских времен. Но это грубый инструмент, а кроме того, право быть первым можно отнять или видоизменить. Из-за него можно многое потерять. Он может привести не тех клиентов. И он приводит к тому, что владельцы меняют свои установки по умолчанию, если речь идет о том, как их вещи становятся собственностью.

Иногда посредники, такие как стоящие в очереди, извлекают выгоду, захватывая ресурсы и перепродавая их нетерпеливым богатым участникам торгов. В других случаях владельцы сами инициируют смену. Вместо того, чтобы продавать всем по одинаковой цене, они создают премиальные условия для немногих. Вводя гибридную систему, владельцы могут извлечь больше пользы из ограниченного количества дефицитных ресурсов.

Эта алхимия обладания простирается гораздо глубже, чем просто перевод денег от покупателей билетов к спекулянтам билетами. Рядовые стартапы, подобные SOLD, ведут нас к социальной революции: тихой, но тем не менее революции, поскольку предприниматели понимают, что могут получить прибыль, заменив время деньгами.

Хотя это редко воспринимается таким образом, но судьба принципа «первый по времени» является частью продолжающихся дебатов об основных ценностях нашего общества. Стоять в очереди – это проблема или решение? Должны ли обычные граждане иметь возможность входить внутрь и слушать дела в Верховном суде, не конкурируя со стоящими в очереди за деньги, или для общества более ценно, чтобы эти места достались юристам и лоббистам, мотивированным платить тысячи долларов? Возможно, Верховному суду следует зарезервировать места для студенческих групп. Или продавать места с аукциона и использовать вырученные средства на экскурсии с гидом для старшеклассников по внушающему благоговейный трепет зданию. Или – и это наша точка зрения – суд должен внедрить другой путь для получения общего доступа, например, предложить видеотрансляцию прений в прямом эфире, чтобы они были доступны всем онлайн. Во время карантина из-за COVID-19 суд частично переместился в интернет – запустил прямые аудиотрансляции, и отправление правосудия заметно не пошатнулось⁴⁴.

Иными словами, каждое правило, позволяющее сделать вещи своими, вознаграждает разные представления о том, что ценить (как варианты для кресла-качалки, которые мы обсуждали во Введении). Принцип «первый по времени» поощряет тех, у кого есть время, необходимое для того, чтобы добраться первым и терпеливо ждать, – валюта, которой владеют в равной мере все. В сутках у вас двадцать четыре часа, как и у всех нас. Принцип «первым пришел, обслужен последним», напротив, часто вознаграждает богатство. Он благоприятствует тем, у кого может быть меньше свободного времени, но они могут платить – или могут покупать время других людей.

Понимая это, мы можем начать расшифровывать методы обслуживания клиентов самых успешных компаний мира, таких как Starbucks с его приложением для сокращения очередей, United Airlines, где часто летающие пассажиры садятся на борт раньше других, и Walmart с его кассами «двадцать предметов или меньше». Компании, прочно стоящие на ногах, умеют корректировать общепринятое понимание принципа «первый по времени», чтобы клиенты были готовы и даже рады расстаться со своим временем, деньгами или и тем, и другим.

Разрабатывать модель владения своим продуктом и управления им – это не то же самое, что выбирать между шоколадным и ванильным мороженым. На карту поставлены наши самые важные ценности. Потихоньку во всей экономической системе собственники меняют фоновые правила с первого на последний, с времени на деньги и с равенства на привилегии, и все это для продвижения своих собственных интересов, не обязательно ваших. Этот выбор не является ни вечным, ни неизбежным. Однако он определяет, кто мы такие как потребители и граждане в нашем взаимодействии друг с другом, когда дело касается основных благ современной жизни.

Глава 2
Обладание имуществом не означает права на него

Парковочный стул

Если вы выросли в заснеженной части городской Америки, вы знаете, что это такое. После метели вы выходите на улицу, находите свою машину под наводящими на размышления сугробами снега и начинаете откапывать ее лопатой. После тяжелой работы вы освобождаете свою машину и едете на работу. Но есть проблема: следующий водитель с благодарностью займет место. Где вы припаркуетесь, когда позже вернетесь домой? Большая часть улицы до сих пор покрыта снегом. Вы ставите парковочный стул⁴⁵.

Бостонцы уже давно используют эти приспособления для того, чтобы сохранить за собой места, расчищенные после сильного снегопада. В Чикаго стулья называют «фишками», в Филадельфии – «оберегателями», в других местах Пенсильвании – это «парковочный стул Питтсбурга». Во всех этих местах стул сохраняет место до тех пор, пока с улиц не сойдет снег и не вернутся нормальные правила. По крайней мере, в течение нескольких дней жители претендуют на контроль над общественными парковочными местами, а городские власти считаются с ними. Местные жители часто гордятся этой неформальной практикой. Все они знают неписаные правила и непривередливы: большинство с уважением отнесется к оранжевому конусу, пылесосу, сломанной гладильной доске и даже к коробке Froot Loops – главное, чтобы другие водители точно поняли, что «это место мое»⁴⁶.

Пожилые жители помнят, как росло количество парковочных мест в их городе, и что в какой-то момент количество автомобилей стало превосходить количество уличных парковочных мест. По словам Брайана Махони, всю жизнь прожившего в Южном Бостоне, когда он рос, «людям не нужно было выставлять вещи, потому что все знали, чье это парковочное место. Мы все принадлежали к одному поколению. Мы знали всех на улице»⁴⁷. Соседи из Южного района помогали друг другу откапываться, следили за улицей, предупреждали незваных гостей и не нуждались в стульях, чтобы показать, где чье место.

Однако, начиная с конца 1970-х годов, старые трехэтажные здания начали заменять многоквартирными домами, что привело к притоку новых жителей. Все больше машин кружили вокруг парковок, число мест на которых было ограничено. Некоторые говорят, что Великая метель 1978 года стала поворотным моментом. Именно тогда жители стали использовать подручные средства, чтобы сообщить о своем владении парковочным местом, и по большей части соседи понимали сигнал. Те, кто не уважал его, столкнулись с вандализмом или нападением.

Нехватка парковочных мест становилась все более острой, однако официальный Бостон не замечал проблемы. Предприятия возражали, потому что клиентам было негде припарковаться. Обслуживающий персонал держался в стороне, а посетители кружили вокруг. Места с парковочными стульями пустовали весь день, ожидая возвращения своих «владельцев». На фоне растущего числа жалоб в 2005 году Бостон ввел правило, согласно которому парковочным стулом можно было воспользоваться только в течение сорока восьми часов после сильной бури. Реакция была быстрой. Член городского совета Южного Бостона Джеймс Келли поклялся бросить вызов мэру, заявив: «Этот вопрос говорит об основном принципе того, что значит быть американцем… Подобно золотодобытчикам и первопроходцам жители имеют право заявить о своих претензиях»⁴⁸. Первоначально жители Южного Бостона игнорировали ограничение в сорок восемь часов, но за последнее десятилетие оно постепенно стало лучше работать.

Саут-Энд, более богатый район, который отделяет от Южного Бостона автомагистраль I-93, применил другой подход. В 2015 году, отвечая на давление со стороны объединенного фронта местных ассоциаций соседей, городской совет объявил Саут-Энд «пилотным районом без сохранения парковочного пространства»⁴⁹. Пилотная программа позволяет жителям Саут-Энда звонить в город, чтобы бригады по вывозу мусора приезжали и тут же убирали «брошенную мебель» – никакого 48-часового владения конкретным местом. Мэр Марти Уолш поддержал изменение: «Пространство не ваше. Вы проделали работу, чтобы откопать вашу машину, но это городская улица»⁵⁰. Мэр прав. В конце концов большинство людей очищают свои машины от снега, потому что им нужно куда-то добраться. Почему ваши усилия должны приносить вам дополнительную награду, заключающуюся в том, что общественное пространство остается пустым только для вас одного?

Размышляя об этом конфликте, один из жителей Бостона, Адам Лесков, назвал появление парковочных стульев частью борьбы против изменений в районе. «В целом, я думаю, что это также способ для “старой гвардии” сохранить какое-то чувство соседства»⁵¹, – говорит он. «Это еще одна вещь, за которую жители города, [которые] видели, как их давние соседи были вытеснены из своих районов, просто хотят удержаться».

Брук Глиден попала в не самое приятное положение из-за противоречий между новыми правилами и соседскими обычаями. В 2015 году она переехала в Южный Бостон из Нью-Йорка. Там, если вы откапываете место из-под снега и ставите стул, вы теряете и свое место, и свой стул. Поэтому, когда она откопала свою машину, она последовала нью-йоркской практике, оставив место для следующего водителя. Обычно, паркуясь, она старалась быть хорошей соседкой и выискивала свободные места без стула. Но, вернувшись домой поздно ночью, она припарковалась на месте, отмеченном конусом, оставленным после бури много дней назад. На следующее утро на ее лобовом стекле несмываемым красным маркером было написано: «Где мой конус? Вы и его забрали?»

Обладание формирует тайный язык, который мы усваиваем в детстве и который делает нас хорошо социализированными взрослыми.

Глиден подала заявление в полицию, но узнала, что бостонская полиция не вмешивается в инциденты с парковочными стульями. Она не отступила и несколько дней спустя нашла на том же месте еще один конус. «Нет оправдания порче чужого имущества», – говорит она. Глиден легко отделалась. Споры о парковке могут быстро обостриться. Люди, которые неуважительно относятся к конусу или стулу, возвращаются и обнаруживают, что их двери заблокированы, окна разбиты или шины порезаны. Полиция вмешивается только тогда, когда сторонники прежних обычаев нападают на паркующихся или и вовсе стреляют в них, как это иногда случается.

Уважение к местным обычаям или его отсутствие, требования вновь прибывших и тех, кто что-либо продает, а также снижение терпимости общества к насилию определяет, что же делать с парковочными стульями. Для старых соседей из Южного Бостона стул сообщает о праве владения парковочным местом. Другие, такие как Глиден, придерживаются принципа «первый по времени». Стульями никогда не занимали места в Рочестере или Буффало – городах на севере штата Нью-Йорк, где выпадает больше снега, чем в Бостоне. Расположенная ближе к югу Филадельфия запустила кампанию #nosavesies (нет оберегателям), попробовав применить такой ход, как созданные в Саут-Энде зоны «свободные от занимания». Во многих городах правило владения парковочным местом по-прежнему никак не регулируется. Вы убираете парковочный стул на свой страх и риск. Так что же должен означать стул на улице?

Правильного ответа нет.

Обладание формирует тайный язык, который мы усваиваем в детстве и который делает нас хорошо социализированными взрослыми. Как и любой язык, обладание как явление находится в постоянном развитии, и люди, предприятия и правительства борются за то, чтобы изменить регулирующие его понятия – и это далеко не только парковочные стулья. Сотни раз в день мы неосознанно оцениваем требования об обладании на парковках, в кафетериях, лифтах, на детских площадках – везде. Мы считываем их в основном через молчаливые сигналы, благодаря почтению и обычаям. То, как мы понимаем их, определяет, где мы сидим, стоим и двигаемся, а также то, как мы взаимодействуем с ценными ресурсами в нашей повседневной жизни. Эта глава помогает расшифровать такие сигналы.

В небольших масштабах соседи, предприниматели и правительства используют те или иные символы, чтобы помыкать нами так, что мы этого даже не замечаем. В более широком масштабе политические лидеры используют наш инстинкт обладания, чтобы оправдать войны и завоевания. В конце концов владение имуществом – это мощный инструмент для формирования реальности такой, какой ее хотели бы видеть владельцы. Эти правила обладания часто не являются законом: они более убедительны, чем закон.

Песочницы и тележки для покупок

Почему жители Южного Бостона считают нормальным резать шины? Их реакция отражает нечто большее, чем просто случайные разногласия с посторонними. Претензии могут быть частично основаны на том, что они были первыми по времени (Глава 1), или на производительном труде (Глава 3), но именно обладание определяет их право занять парковочное место. Как пишет Кэрол Роуз, ведущий специалист по недвижимости: «Полезный акт уборки снега не говорит так однозначно, как наличие объекта, который блокирует проезд»⁵².

Подумайте на мгновение о тех случаях, когда кто-то занимал «ваше» обычное место на церковной скамье или в спортзале. Скорее всего, вы не реагировали бурно, но вспомните, что вы чувствовали.

Заявления, основанные на физическом обладании вещью – «Она моя, потому что я держусь за нее» – активизируют наше самое примитивное понимание собственности. И да, здесь мы имеем в виду прилагательное «примитивный» в буквальном смысле⁵³. Обладание – это первобытный инстинкт, коренящийся в поведении животных и встроенный в наш мозг⁵⁴. Оно оправдывает большую часть случаев, когда мы называем что-то «своим» в повседневной жизни.

Стремление к физическому обладанию является основной частью человеческой психологии и проявляется на самых ранних стадиях развития ребенка. Ближе к концу первого года жизни младенцы в каждой культуре начинают проявлять сильное чувство обладания определенными предметами, например одеялом. Эти «любимые игрушки» обеспечивают безопасность, когда младенцы начинают физически отделяться от своих матерей и начинают ползать. Для младенцев объекты являются продолжением самих себя. К восемнадцати месяцам мое составляет важную часть словарного запаса ребенка. Многие истерики, которые мы связываем с ужасным кризисом двухлетнего возраста, – это ссоры из-за обладания вещами.

Передача сигналов о физическом контроле над объектом имеет решающее значение для зарождающегося чувства собственного достоинства и независимости⁵⁵. Если кукла или грузовик мои, то они не принадлежат ни вам, ни кому-либо другому. Малыши безжалостны в своей борьбе за то, чтобы получить желаемое. В этих детских битвах люди начинают учиться отстаивать и защищать свои права, в то время как мы начинаем понимать других и считаться с ними.

Стремление обладать выходит за рамки раннего детского развития. Это также является основой поведения взрослых. Лауреаты Нобелевской премии по экономике Дэниел Канеман и Ричард Талер показали, как сила фразы «Я держусь за это» влияет на ценность, которую люди придают обычным вещам. В ставшем уже классическим эксперименте⁵⁶ они дали некоторым студентам невзрачные кофейные кружки, а затем спросили, сколько денег они хотят в обмен на отказ от них, затем они давали другим деньги и спрашивали, сколько они готовы заплатить за такую же кружку. Цены должны были быть одинаковыми. Ведь в кружке не было ничего особенного. В этом эксперименте не должно иметь большого значения, есть ли у вас кружка или деньги.

Но произошло по-другому. Снова и снова продавцы думали, что кружка стоит в два раза дороже, чем заплатили бы покупатели, 5,78 доллара против 2,21 доллара. Сотни умных экспериментов с использованием шоколадных батончиков, баскетбольных сидений, лотерейных билетов, музыкальных альбомов и многого другого показали это несоответствие. Шимпанзе и обезьяны-капуцины ведут себя так же⁵⁷.

Все они демонстрируют одну и ту же базовую психологию: как только вы физически обладаете чем-то, это становится более ценным, чем было мгновением раньше. Ваша привязанность меняет свою ценность, и вы требуете за отказ от нее больше, чем заплатили бы в первую очередь. Это уже не просто продажа кофейной кружки. Сейчас вы продаете свою кружку, отказываясь от части себя. И это стоит дорого. Талер назвал это «эффектом пожертвования»⁵⁸.

Эффект пожертвования формирует многие виды повседневного поведения. Вспомните, когда вы в последний раз стояли в очереди на кассе в супермаркете с тележкой для покупок. Представьте, что к вам подошел незнакомец, заглянул в вашу тележку, вынул коробку с хлопьями, затем снова посмотрел и схватил пакет молока. Это кажется безумием. Такого никогда не бывает (хотя в первые панические дни COVID-19 мы столкнулись с одним примером – воровством туалетной бумаги)⁵⁹. Вы, вероятно, закричали бы на человека: «Что за… что ты делаешь? Это мое!» Но почему коробка с хлопьями и коробка с молоком ваши? Вы их еще не купили. Что делает вас таким уверенным в себе, несмотря на то что ваше физическое обладание не является законным?

Ритейлеры всегда понимали этот инстинкт обладания и использовали его в своих интересах, создавая условия, в которых покупатели могли привязаться к продаваемым товарам. Открытая планировка и управляемый хаос в магазинах Apple не случайны. Персонал проинструктирован, чтобы клиенты чувствовали себя желанными гостями: им позволяют оставаться и играться с iPhone, iPad и другими интересными продуктами столько, сколько они хотят. По мере того, как у клиентов развивается чувство обладания, по мере углубления их физической привязанности, растет и их оценка ценности iPad. «Этот iPad» становится «моим iPad», и запрашиваемая цена уже не кажется такой высокой.

Психология обладания также является частью того, почему магазины одежды поощряют покупателей пользоваться примерочными, а автодилеры поощряют тест-драйвы. После того как вы примерите новую одежду или почувствуете себя в кресле новой машины, вам будет легче представить их своими. Вот почему Zappos позволяет вам так легко примерять разнообразную обувь, а продавцы матрасов дают вам шестимесячный бесплатный период для возврата. Именно по этой причине некоторые компании просят вас оплатить товар только после доставки. Если вы чувствуете, что это ваше, тогда расставание становится труднее. Сначала вы привязываетесь физически, а затем начинаете больше ценить предмет.

Когда это возможно, закон обычно использует наш внутренний инстинкт физического обладания. Подумайте о вещах, которые вы носите с собой каждый день: кошелек, телефон или рюкзак, ваша одежда или расческа, эта книга, когда вы кладете ее на столик в кофейне. Как вы могли бы доказать, что что-то из этого было вашим, если бы кто-то попытался это забрать? Ответ, как ни странно, обычно сводится к физическому обладанию. Ничего больше. Если я возьму вашу книгу, закон предполагает ваше право собственности, просто на основании того, что вы обладали ею до меня. И это верно, даже если вы вор, который украл книгу у кого-то другого. Ваше прежнее обладание значит больше, чем мое.

Это правило также определяет другой жизненно важный набор экономических отношений. Подумайте о том, когда вы отдаете свою одежду в химчистку или ключи от машины парковщику. Что дает вам уверенность, что вы получите обратно свой костюм или машину? Ответ основан на вашем предыдущем физическом обладании. Вам не нужно полагаться на контракты, акты или судебные протоколы, чтобы доказать, что вы действительно являетесь законным владельцем. Все, что вам нужно, это жетон, который показывает только то, что вы обладали этой вещью до того, как передали ее. Юристы называют это залогом – когда вы сохраняете право собственности на что-то, но передаете физическое обладание этим предметом для определенной цели и на ограниченный срок. Мы не задумываясь отдаем ценности незнакомым людям, доверяя им свои вещи, а они отдают их обратно, не задавая вопросов.

Уверенность в значении физического обладания делает возможным огромное количество полезной экономической деятельности. Это означает, что нам не нужно носить с собой кучу чеков за наши книги, солнцезащитные очки и другие вещи. Вот почему карманник не может завладеть вашим кошельком, когда вытащит его из ваших штанов, нарушитель не станет владельцем вашей земли, как только ступит на нее, а нашедший ваши часы в тот момент, когда вы их уронили, не завладеет ими. «Кто нашел, берет себе, потерявший – плачет», – звучит броско, но закон и практика говорят об обратном. Настоящим правилом является: «Нашедшие возвращают» – опыт, с которым каждый из нас сталкивался много раз за нашу жизнь⁶⁰. Большинство людей, как правило, пытаются вернуть вещи прежнему владельцу.

Физическое обладание обеспечивает сверхпростой, проверенный временем, недорогой, легко проверяемый метод разрешения конфликтов: при прочих равных условиях человек, у которого вещь была раньше, обычно выигрывает у того, кто получил ее позже. Но не всегда.

Бандиты с заднего двора

Еще в 1980-х годах Дон и Сьюзи Кирлин купили несколько смежных участков на Хардскрэббл Драйв в Боулдере, штат Колорадо, с потрясающим видом на близлежащий Передний хребет Скалистых гор⁶¹. Они планировали все с осторожностью и оставили некоторые участки незастроенными с намерением продать их позже, чтобы поддержать себя после выхода на пенсию. После того, как стоимость земли выросла до миллиона долларов, она казалась разумным вложением средств. По крайней мере, так думали Кирлины.

Ричард Маклин, бывший мэр Боулдера и окружной судья, и его жена Эди Стивенс жили по соседству с пустырями. В течение двух десятилетий они открыто использовали одну треть земли Кирлинов, обращаясь с ней как со своим задним двором. Они регулярно устраивали там вечеринки, хранили дрова и протоптали «Тропу Эди» через участок. Для внешнего мира физическое обладание землей Маклина выглядело как обычное владение территорией. Любой, кто не знал фактических границ участков, предположил бы, что земля принадлежит Маклину и Стивенс.

В 2007 году они попытались развеять все сомнения, предъявив иск о праве собственности на «их задний двор». Кирлины были потрясены. Маклин и Стивенс посягнули на их землю и имели наглость предъявлять претензии? Еще больше они были потрясены, когда судья встал на сторону Маклина и Стивенс. Кирлины были не одиноки в своем возмущении. Вскоре после решения Маклин и Стивенс получили анонимную посылку с пулей и угрозой: «На Диком Западе у нас был способ справиться с такими, как вы».

Но угроза была направлена не туда. На Старом Западе претензии на физическое обладание были еще более сильными и частыми, чем сегодня. В те времена поселенцы, которые жили на этой земле и обрабатывали ее, иногда целились пулями в отсутствующих владельцев, выражая таким образом претензии, основанные на отдаленных, ненадежных официальных документах. Удивительно, но большая часть землевладения в Америке восходит к незаконным скваттерам, жившим в 1800-х годах, которые объединились в «клубы претензий» и успешно добились того, чтобы законодательные органы территорий и первых штатов ратифицировали их присвоение земель⁶². Сегодня во многих странах мира это все еще стандартная практика.

Маклин и Стивенс полагались на закон о владении без правовых оснований⁶³. Это древнее правило, появившееся четыре тысячи лет назад в Своде законов Хаммурапи и, вероятно, существовавшее еще раньше. Принцип обладания, лежащий в основе этой главы книги, – «обладание имуществом почти равно праву на него» – восходит к этому старому закону.

Правило того времени остается более или менее тем же правилом и сегодня. Если люди действительно заходят на вашу землю без разрешения и затем открыто и непрерывно обладают ею достаточно долго (восемнадцать лет в штате Колорадо), они могут претендовать на нее как на свою. До восемнадцати лет они нарушители границ, и вы можете дать им отпор: в конце концов ваш дом – это ваша крепость. Штаты с законами о защите территорий могут даже разрешить вам использовать боевое оружие, когда незнакомец ошибочно вторгается на вашу землю, даже если вы не сталкиваетесь со смертельной угрозой и возможно отступление. Но если злоумышленнику удастся проникнуть на вашу землю и закрепиться там, то правила меняются: вы больше не можете применять силу, а должны обращаться в суд, чтобы выселить обладателя, и, скорее всего, это будет длительный и дорогостоящий процесс. Если вы не будете действовать и пройдет достаточно времени, нарушитель автоматически станет новым владельцем. Судебный процесс, подобный тому, что был начат против Кирлинов, просто подтверждает факты на местах: физическое обладание переросло в юридическую собственность.

Это правило объясняет присутствие во всех американских городах небольших бронзовых табличек на площадях и широких тротуарах с непонятными сообщениями вроде «ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ», «РАЗРЕШЕНИЕ НА ПРОХОД МОЖЕТ БЫТЬ ОТОЗВАНО В ЛЮБОЕ ВРЕМЯ»⁶⁴. Давая явное разрешение, владельцы гарантируют, что использование тротуара пешеходами не будет «неблагоприятным». В будущем владельцы, возможно, смогут вернуть эту землю и использовать ее по-другому.

Колумбийский университет, где преподает Хеллер, идет еще дальше. Каждое лето он физически закрывает ворота на Колледж-Уок тихим воскресным утром: не в целях технического обслуживания, а для демонстрации того, что он может не пустить вас и дает вам разрешение на вход. Рокфеллеровский центр закрывает свою площадь таким же образом, как и многие другие учреждения, пытающиеся защитить частную собственность, хотя, казалось бы, это общественные места. Это даже больше, чем таблички: тот, у кого есть власть закрыть ворота, показывает миру: это действительно мое. Утверждение физического контроля помогает опровергнуть претензии, основанные на неподкрепленном законом использовании со стороны общественности.

Каждый год наши студенты испытывают шок, когда узнают об обладании без правовых оснований. Это кажется несправедливым, выглядит как воровство и звучит крайне примитивно. Кирлины, конечно, чувствовали себя оскорбленными. Но затем примерно дюжина студентов из каждой сотни постепенно осознают, что их семьи невольно вовлечены в реальные драмы, связанные с обладанием. Соседские дети прокладывают дорожку через ваш двор? Кто ухаживает за розовыми кустами рядом с вашим домом? Что говорится в документе об этой общей подъездной дорожке? Действительно ли ваш забор проходит по границе собственности? Хотя немногие споры перерастают в судебные баталии – большинство соседей не нарушают принятые нормы – это не эзотерическая проблема.

Владение чем-либо без правовых оснований отражает силу физической связи, стремление, глубоко укоренившееся в человеческой психологии. Как писал Оливер Уэнделл Холмс-младший, судья Верховного суда, еще в 1897 году:

«Вещь, которая радовала вас и которой вы долгое время владели, будь то имущество или мнение, укореняется в вашем существе и не может быть отобрана без того, чтобы вы не возмущались этим фактом и не пытались защитить себя, как бы вы к этому ни пришли. Закон не может требовать лучшего оправдания, чем глубочайшие инстинкты человека»⁶⁵.

В этом и состоит суть аргументации Маклина и Стивенс. Они привязались к своему обширному заднему двору. Они вели себя как собственники, и для внешнего мира они выглядели как собственники. Напротив, собственность Кирлинов казалась относительно далекой и абстрактной.

В то время как мы ценим право собственности, как общество мы часто вознаграждаем активное физическое обладание еще больше. И не зря. В целом, по сравнению с отсутствующими собственниками, те, кто владеют имуществом без правовой основы, защищают свои претензии более энергично, их легче идентифицировать, и они используют землю для развития, которое ценится в нашей культуре. Экологи не могут выиграть иски о неправомерном владении собственностью: сохранение земли в ее естественном состоянии не подходит⁶⁶. В Америке преобразование земли посредством ее фактического физического обладания может победить бумажные акты, судебные протоколы и пенсионные планы терпеливых инвесторов.

Физическое обладание не единственное, что имеет значение. Сегодня у нас есть гораздо более точные и доступные официальные записи о собственности, чем это было во времена Хаммурапи или на Старом Западе. И сегодня как общество американцы действительно ценят пассивное использование земли – для сохранения окружающей среды или в инвестиционных целях – наравне с активным использованием, таким как сад Маклина и Стивенс на заднем дворе. Действительно, общественное возмущение проигрышем Кирлинов побудило законодательное собрание штата Колорадо усложнить победу в делах о владении частной собственностью без правовой основы. Государство теперь предоставляет судье право по своему усмотрению предписывать таким владельцам выплатить рыночную стоимость за приобретаемую ими землю, что снижает их мотивацию предъявлять иск в первой инстанции.

Даже Маклин и Стивенс пошли на попятную после победы в суде. Пока дело находилось на рассмотрении апелляции, они договорились с Кирлинами, сохранив только тропинку Эди рядом с их домом – примерно треть участка, который присудил им судья. Почему они отказались от всего остального? Дон Кирлин размышляет: «Наши друзья бросили нас. Мы хотим попытаться вернуть себе часть своего положения в обществе». Напомним, что именно Маклин и Стивенс, а не Кирлины, получили пулю по почте.

Физическое обладание может иметь инстинктивные корни, но, если вы раздвинете его границы слишком далеко, сообщество даст отпор, а соседи будут сплетничать: «Как грубо!» Закон имеет значение, но репутация часто важнее. Так что сегодня, даже когда у владельцев без правовой основы есть существенные претензии, они редко настаивают на них в суде и еще реже выигрывают не только в Колорадо, но и по всей стране. В результате в современной американской практике владение имуществом без правовой основы означает гораздо меньше, чем тезис «обладание имуществом почти равно праву на него».

Тропы слез

Спор вокруг Хардскэббл Драйв – это лишь небольшой пример большой борьбы. Не будет преувеличением сказать, что человеческая история в крупном масштабе представляет собой серию конфликтов из-за владения собственностью без правовой основы. Завоевания, геноцид, историческая несправедливость и лишения собственности порождают новые претензии на землю. Со временем эти жестокие, глубоко разрушительные события становятся основой обладания. Это некрасиво. И это несправедливо. Но это есть везде, куда ни глянь.

Когда вы покупаете дом, ваше право владения им прослеживается через последовательность передачи прав собственности – записи о продавцах и покупателях этого участка, восходящей к источнику права собственности. Часто эта цепочка начинается с гранта от американского правительства или штата после завоевания коренных народов, так как факт владения землей коренными народами стирается из записей. Приведу только один пример: после принятия Закона о переселении индейцев 1830 года федеральные солдаты вынудили коренных американцев из разных племен, например, чероки и семинолов на юго-востоке покинуть свои исконные земли и переселиться в Оклахому. Этот жестокий поход, в результате которого погибло много людей, стал известен как Тропа слез. Почему потомки выживших коренных жителей до сих пор не претендуют на земли Северной Каролины, которые их семьи были вынуждены покинуть?

Дело в том, что нынешнее право собственности на эту землю основано на более чем 170-летней оккупации, восходящей еще к белым поселенцам. Они получили контроль над этими землями после того, как солдаты насильственно изгнали коренных американцев. В конечном счете это утверждение основывается на идее владения территорией без правовой основы и оправдывается лишь длительным сроком. Это верно не только для Северной Каролины, но и практически для каждого участка земли в мире.

Значение физического обладания было одним из самых спорных вопросов после падения Берлинской стены, когда коммунистические страны вновь ввели рыночную экономику. Работая в регионе в начале 1990-х, Хеллер консультировал многие постсоциалистические правительства по вопросам создания правовой базы для частной собственности⁶⁷. Тогда им пришлось выбирать между докоммунистическими владельцами (и их наследниками), требующими возврата конфискованного имущества, и нынешними жильцами, пытающимися остаться в своих домах. Как ответить живущему за границей венгру, который говорит: «Коммунисты убили мою семью и поселили своих сторонников в нашем доме в Будапеште»? Что ответить пожилому еврейскому истцу с выцветшим документом на руках, который говорит: «Нацисты отобрали у меня и моей семьи эту варшавскую квартиру в 1942 году»? Разве мы не вынуждены исправлять ошибки коммунизма и нацизма?

Это искренний аргумент. Но, как мы видели, собственность – это всегда выбор между конкурирующими интерпретациями действительности, подкрепленный принудительной властью государства. В течение десятилетий после экспроприации поколения венгров, поляков, чехов и русских воспитывали свои семьи в этих квартирах, по большому счету, как и сегодняшние жители Северной Каролины. Большинство из этих жильцов были просто обычными семьями, которые лично не лишали собственности предыдущих владельцев. Как правило, они были арендаторами, которым коммунистические правительства указывали, где им жить. Несомненно, десятилетия фактического физического обладания этими квартирами, страдания во времена коммунистической власти, которые коснулись уже непосредственно их, семейные узы и устоявшаяся связь с этими домами, наконец, осознание того, что больше некуда идти, должны иметь вес против выцветших документов, принадлежащих далеким наследникам.

Столкнувшись с этой дилеммой, постсоциалистические правительства оставили большую часть нынешних жильцов на месте, отдав предпочтение им, а не предыдущим владельцам. Почему? Отчасти их решение соответствовало предостережению судьи Холмса: длительное пребывание «укореняется в вашем существе и не может быть вырвано без того, чтобы вы не возмущались этим фактом и не пытались защитить себя»⁶⁸. Превратив простое физическое обладание в прямое, развивающиеся правительства превратили сотни миллионов жителей квартир в мгновенных сторонников перехода к рынку. Даже функционеры коммунистической партии (аппаратчики), которые часто захватывали для себя лучшие квартиры, внезапно оказались материально заинтересованы в успехе капитализма.

Оставить нынешних жильцов на месте не означало полностью избавиться от предыдущих владельцев. Модель владения собственностью редко требует выбора по принципу «все или ничего». В Центральной и Восточной Европе правительства предлагали различные компенсации за экспроприированную собственность: наличные деньги, ваучеры, корпоративные акции, иногда просто публичные извинения. Каждое правительство выбрало свой собственный путь, реагируя на местные возможности и ценности. Цель состояла в том, чтобы дать толчок рынкам, а не связывать суды поиском точной меры справедливости для каждого наследника предыдущего владельца. Выселение существующих жильцов заморозило бы зарождающиеся рынки недвижимости и обеспечило бы массовую оппозицию.

Список конфликтов, возникших из-за владения землей, так же велик, как и Земля, и так же стар, как мир. Примите во внимание происходящие сегодня конфликты в Иерусалиме между израильтянами и палестинцами, в Гаване между нынешними жителями и изгнанниками из Майами, в Кашмире между индийцами и пакистанцами. Физическое владение какой-либо территорией обладает силой и не всегда соответствует абстрактным представлениям об исторической справедливости и морали.

Тень владения имуществом без правовой основы падает и на культурные объекты. Может ли Ирак обоснованно требовать возвращения вавилонских скульптур из Метрополитен-музея в Нью-Йорке? Должен ли Египет иметь возможность требовать возвращения мумий и статуй от далеких коллекционеров? То же самое можно спросить о претензиях Китая, Камбоджи, Греции, Перу и Бенина на сокровища, которые являются наследием их древних цивилизаций. Отличаются ли чем-то предметы искусства, изъятые у жертв Холокоста? В отличие от представителей древности их можно идентифицировать.

История современного международного права, включая создание Лиги Наций, а затем Организации Объединенных Наций, в значительной степени вращалась вокруг усилий, направленных на то, чтобы в первую очередь помешать странам и народам заполучить возможность обладать чем-либо физически. Захват и экспроприация теперь однозначно незаконны в соответствии с международным правом. Но армии и мародеры не всегда прислушиваются, и время работает им на пользу.

У нас нет четкого или простого ответа на заявление: «Сила дает право». Все, что мы можем сделать, это отметить, что борьба за контроль над скудными ресурсами часто управляется одним грубым уравнением: обладание + время = владение собственностью.

Извините, это место занято

Большинство заявлений о владении чем-либо на самом деле не приводят к физическому контролю. Это происходит потому, что невозможно удержать сразу все, чем вы хотите владеть, хотя, к примеру, маленькие дети очень пытаются это сделать. Нам нужны способы сообщить: «Руки прочь, это моя вещь». Для этого к физическим требованиям обладать чем-либо нужно добавить символические: здесь мы снова вспоминаем историю с парковочным стулом, которая, по сути, восходит к основам территориальности животных. В этом плане обладание значит еще меньше. Как утверждает Роуз, «это равносильно тому, чтобы кричать достаточно громко для всех, кто может понять. Первый, кто скажет: “Это мое” – так, чтобы это поняла публика, получит приз»⁶⁹.

И это верно не только для людей. Щебет, трели и свист птичьего пения, которые весной восхищают многих туристов, сообщают нечто совершенно иное своей целевой птичьей аудитории. Иногда птицы кричат, чтобы отметить источники пищи, как в мультфильме 2003 года «В поисках Немо». Угрожающая стая чаек кричит: «Мое! Мое! Мое! Мое! Мое! Мое! Мое!», когда они пытаются съесть Марлина и Дори, окружая услужливого пеликана Найджела. И все же ученые обнаружили, что птицы чаще поют, чтобы обозначить территорию и привлечь партнеров (и они делают это с региональными акцентами)⁷⁰. Крики красногрудой малиновки могут звучать мило, но своим собратьям-малиновкам она кричит (представьте себе здесь южный акцент): «Эй, мистер, отвали! Это моя ужасно крутая территория. Держись подальше, а не то!..» Птицы хотят контролировать больше ресурсов, чем они могут физически занять⁷¹. Об этом они и поют.

Когда собаки на прогулке, кажется, целую вечность выбирают, на какое дерево или столб пописать, они символически претендуют на свои территории и расшифровывают чужие⁷². Гиены также мочатся, чтобы пометить свою территорию, носороги метят свою территорию фекалиями, пчелы используют свои обонятельные железы, а медведи трутся о деревья, чтобы сделать визуальные метки. Но со временем эти символы становятся менее заметными. По закону джунглей точное размещение и расшифровка сигналов обладания является вопросом жизни и смерти. Запах или отметина свежие? Они исходят от животного с более высоким статусом? Если вы ошибетесь, вас съедят?

Возвращаясь к человеческому миру, заметим: этот невысказанный язык имеет простую грамматику, состоящую из трех частей. Представьте, что вы находитесь в переполненном кинотеатре, фильм вот-вот начнется, и вы видите салфетку на спинке одного из немногих оставшихся мест. Разговор в вашей голове может звучать примерно так: (1) Идентификация: Я знаю, что курткой можно занять место, но салфеткой? (2) Оценка: Даже если салфетка является сигналом, нет, она не занимает последние несколько мест. (3) Действие: Никто не будет возражать, если я сяду здесь или, может быть, Ого, ты страшно большой, извини, садись. В Южном Бостоне Брук Глиден участвовала в этом диалоге обладания: она увидела конус и поняла его предполагаемое значение, но предпочла проигнорировать его и получила испорченное лобовое стекло.

Сложность понимания символического обладания заключается в том, что в языке есть диалекты, и они различаются на всех трех этапах. В некоторых барах Нью-Йорка салфетка на стакане сигнализирует другим посетителям бара, что вы вернетесь на свое место, и говорит бармену сохранить ваш напиток. В Висконсине и некоторых частях Пенсильвании одна и та же салфетка означает, что вы не планируете заказывать еще и собираетесь уходить. В некоторых частях Европы это означает: «Не приноси мне еще пива, пока я не попрошу». Если вы говорите на неправильном диалекте обладания, наказанием может быть наложенный штраф, потерянное место или драка в баре.

Бар – лишь одно из десятков учреждений, где можно занять место. Все занимают места – в кино, в церкви, на собраниях Анонимных Алкоголиков, в поезде, на вечернем параде в Диснейленде или на трибунах во время бейсбольного матча. Каждый год на обращение президента США к Конгрессу некоторые члены Конгресса прибывают на несколько часов раньше, чтобы занять места у прохода с хорошей видимостью, чтобы во время телетрансляции было видно, как они здороваются с президентом⁷³.

Люди адаптируют свой сигнал к контексту. Чтобы сказать: «Это место занято», они могут использовать полную коробку попкорна в кино или вышитую подушку в церкви. На концертах группы Phish люди используют красочные накидки, чтобы застолбить места. Обычно такие способы занять место не встречают сопротивления. Но иногда, когда ресурсов становится меньше, вспыхивают конфликты: даже между мягкими в основной своей массе поклонниками Phish, когда накидка становится слишком большой⁷⁴.

Вам, безусловно, приходилось бывать по обе стороны споров за место. Когда вы принимаете в расчет куртку, подушку или накидку? Ожесточенные дебаты сегодня вращаются вокруг Southwest Airlines и ее политики открытых мест. В соответствии с политикой компании люди садятся на борт в группах A, B или C (обычно это определяется либо тем, насколько быстро вы регистрируетесь за день до вылета, либо тем, заплатили ли вы дополнительно за вход в группу A). Как только люди входят в самолет, они могут занять любое свободное место. У членов группы A больше выбора, чем у участников группы C, которые садятся последними и которым, как правило, остаются не самые удобные места.

Но иногда те, кто раньше разместился на борту, пытаются сохранить места для друзей и членов семьи в группах B или C, которые находятся дальше в очереди. Возникшие в результате конфликты бывают настолько ожесточенными, что журнал Psychology Today опубликовал статью под заголовком «Что бы сделал Будда на Southwest Airlines?». Возможно, вы не удивитесь, узнав, что, по словам Эллисон Кармен, автора рассказа, Будда не стал бы ни занимать места, ни осуждать тех, кто это делает: «Я сомневаюсь, что он бы сильно беспокоился о расположении своего места. Возможно, он даже благословил бы пассажиров, которые заняли места для своих друзей»⁷⁵.

В любом случае Стью Вайншанкер⁷⁶ не Будда. Его рост шесть футов и два дюйма, он торговый представитель, который часто летает и которому важно физически обладать чем-либо. Он платит компании Southwest от пятнадцати до двадцати пяти долларов за раннее бронирование, что позволяет ему подняться на борт в начале очереди, в группе А. На рейсе в Лас-Вегас он и его жена нашли свои идеальные места – ряд у выхода, места у прохода друг напротив друга – там никто не сидел. Идеально, за исключением iPad на одном из сидений. Пассажирка, сидевшая на среднем сиденье, поместила его туда и сказала Вайншанкеру, что приберегла место для своего бойфренда, который должен был пройти на посадку примерно на сто пассажиров позже, вместе с группой С.

Объяснив, что Southwest придерживается политики открытых мест, Вайншанкер вежливо передал iPad женщине, предложил вместо этого попробовать занять место у окна и сел. Когда через несколько минут ее бойфренд поднялся на борт, женщина с iPad расплакалась, сказав, что ее сосед запугал ее (согласно статье USA Today, рассказывающей об этой встрече). Положив iPad на сиденье, женщина символически обозначила свое обладание. Вайншанкер прекрасно понял ее сигнал, но все же переместил iPad и сел, тем самым отклонив его.

Так кто же идиот? Тот, кто занимает место, или тот, кто садится на него? Является ли символическое обладание (iPad) или физическое обладание (задница на сиденье) правилом, по которому человек может занять место – в понимании Southwest?

Дебаты об этом конфликте носят шокирующий характер. Примерно половина онлайн-комментаторов, выступая за тех, кто садится на места, критикует «мошенничество с местами», «скупщиков мест» и «скряг». Больше всего сарказма направлено на тех, кто поднимается на борт в группе А и пытается занять целые ряды, особенно премиальные ряды у выходов, для попутчиков из группы С. Другая половина комментаторов увещевает сочувствующих Вайншенкеру «остыть», «найти другое место», «летать другой авиакомпанией, если вас это беспокоит», добавляя хештег #главнаяпроблемамира. Другими словами, говорит: будьте Буддой.

То, как вы относитесь к обладанию, может зависеть от того, где вы сидите.

Как ни странно, немногие пассажиры направляют свой гнев на Southwest, которая культивирует репутацию дружелюбной авиакомпании, но при этом разрабатывает свою политику открытых мест, чтобы буквально натравливать пассажиров друг на друга. Southwest не признает, что позволяет занимать места, но и особо не говорит, что запрещает эту практику. Авиакомпанию явно можно назвать мастером «игры в обладание». Southwest могла бы решить такие конфликты за минуту: она могла бы объявить правило «не занимать место». Или «не занимать место в рядах у выходов». Или «не занимать место в передней половине самолета». Или «можно занять только одно место». Или «можно занять один ряд». Или она могла бы отказаться как от символического, так и от физического обладания и вместо этого назначать места, как и любая другая авиакомпания. Southwest могла бы принять практически любое правило рассадки, которое хотела бы. Однако она предпочитает этого не делать. Почему?

Частично Southwest выигрывает от такой практики, потому что так пассажиры садятся быстрее, чем когда есть выделенные места, поэтому самолеты проводят больше времени в воздухе. И еще она извлекает выгоду от премиальных участников программы, таких как Вайншанкер, которые готовы платить за группу А. Кроме того, и это ключевой момент, стратегическая неопределенность, связанная с сохранением свободных мест, позволяет Southwest одновременно достигать трех корпоративных целей: транслировать отличительную спокойную репутацию бренда («выбери свое место»), поддерживать достаточную удовлетворенность постоянных клиентов («займи место») и максимизировать доходы («меньше времени на земле»). Те, кто занимают места, чувствуют, что получают что-то даром – дополнительный бонус за свое «выгодное» место. Это, как если бы компания Southwest изучила эксперименты с кофейными кружками, а затем разработала процесс посадки таким образом, чтобы многие пассажиры чувствовали, что за более высокую цену они получили особый подарок. Как только они уселись на свое место и заняли другое – перед ними как будто бы открылся особый мир, где все продавцы, а покупателей нет.

Стратегия Southwest также напоминает историю Knee Defender, рассказанную во Введении. Там мы увидели, что авиакомпании дважды продают пространство для откидывания сидений, предоставляя пассажирам, сидящим впереди и сзади, самим разбираться в возникающих конфликтах. Southwest создает аналогичный тип битвы мое против моего, сталкивая iPad с ягодицами на сиденьях. Это символическое обладание против физического обладания.

На практике обычно побеждает iPad. Пассажиры, позже поднявшиеся на борт, понимают негласный язык обладания и в основном проявляют уважение. Но посадка на рейс Southwest может иметь и неприятный подтекст: чаще ли мужчины занимают места и подлокотники, а женщины уступают место? Является ли занимание места инструментом для выбора соседей и прикрытием для дискриминации?⁷⁷В среде, где почти никто не знает реальных правил, пассажиры воспринимают как личную неудачу ситуацию, когда не удается занять желанное место. Большинство людей хотят быть честными спортсменами, поэтому «самая благородная», но менее привилегированная группа продолжает идти к худшим местам в конце салона. Исключение, возможно, составляют заветные ряды у выходов, где молчаливые переговоры пассажиров могут прерваться.

Открытые посадочные места – это воздушная версия закона джунглей Southwest, с iPad и куртками вместо следов запаха и царапин на деревьях. Как лаконично выразился один из рекламодателей на онлайн-доске объявлений сообщества Southwest: «Если вы хотите занять место на Southwest, вы говорите: “Это место занято”. Если кто-то хочет сесть там, то вы ничего не можете сделать, чтобы воспрепятствовать ему, и занятое вами место больше не сохраняется за вами»⁷⁸. Но каким бы ни был результат, это результат стратегии владения местом, которую Southwest внедрила для своей собственной выгоды. Преднамеренная неопределенность работает на пользу Southwest: миллионы микропереговоров между пассажирами разрешают большинство конфликтов.

Но не все из них. На практике Southwest перекладывает решение самых острых конфликтов на плечи летных экипажей. «Иногда это ставило наших бортпроводников в затруднительное положение»⁷⁹, – говорит Одри Стоун, президент профсоюза бортпроводников Southwest. Конфликты из-за занятых мест возникают на каждом рейсе, и, когда это происходит, стюардессы Southwest часто реагируют, оставаясь дружелюбными ко всем участникам спора, и никому не помогают. Они не будут вмешиваться, чтобы помочь пассажиру, утверждающему, что он занял место курткой, и не будут упрекать пассажира, который отодвинул куртку и сел на «занятое» место. Стюардессы ограничивают свою роль надзором и только следят за тем, чтобы раздражение и резкие слова не переросли в открытое насилие.

Имейте в виду, что места принадлежат компании Southwest, а не Вайншанкеру или другим пассажирам группы А. Авиакомпания будет продолжать полагаться на преднамеренно неопределенную модель владения местом до тех пор, пока это не перестанет приносить выгоду: например, если слишком много сытых по горло клиентов поменяют авиакомпанию или бортпроводники начнут медленнее работать. Затем Southwest может ввести правило, влияющее на символическое обладание, вроде «пассажиры, раньше поднявшиеся на борт, могут занять только одно дополнительное место».

Если количество кулачных боев возрастет, а Southwest по-прежнему предпочтет бездействовать, тогда федеральные регулирующие органы могут вмешаться и приказать Southwest решить проблему, возможно, путем распределения мест. Федеральное управление гражданской авиации США, а не только авиакомпания, всегда может проигнорировать символическое обладание или полностью заменить его, если другое правило соответствует его потребностям. Как и в случае с парковочными стульями в Бостоне, мы часто можем найти несколько слоев правил владения собственностью. Люди создают свои собственные языки символического обладания, а предприятия и правительства навязывают сверху все более формальные юридические правила, в итоге получается своеобразная матрешка.