Read the book: «Лучший на свете»

Глава 1

2014 год

Саша

Это был триумфальный год. Череда громких побед убедила Сашу Волкова, что его жизнь близка к пику: еще чуть-чуть — и произойдет очень крутой взлет. Перед ним — перед ними с Катей — вот-вот должны были открыться совершенно новые горизонты.

К своим двадцати четырем годам Саша был двухкратным чемпионом России в тяжелом весе, выступал за страну, не так давно стал серебряным призером Европы и готовился к Чемпионату Мира и переезду из Кемерово в Москву, куда его пригласил главный тренер Российской Сборной. Это была огромная честь и блестящие перспективы.

Катя разделяла его триумф, поддерживая Сашу во всем. Возможно, если бы не ее вера, он бы и не достиг таких высот. И не ее любовь — такая же неистовая, как и его чувства к ней. Бокс и Катя стали двумя его всепоглощающими страстями, способными, словно цунами, смести все на своем пути.

Саша считал, что с Катей ему нереально повезло — у него была потрясающая девушка: вызывающе-красивая, яркая во всем, — настоящая зажигалка. Точнее, чистый огонь. В сексе — идеальная партнерша для него: страстная, ненасытная и вообще без комплексов.

Когда Саша сообщил ей новость, Катя накинулась на него, словно пантера. Та ночь была умопомрачительной: следы ее ногтей и зубов, оставшиеся на его коже, были для Саши лучшим подтверждением Катиной любви.

Скоро ему предстояло узнать, что любила девушка не столько его, сколько то будущее, которое он вот-вот должен был бросить к ее ногам. Вероятно, ей грезились лучшие отели мира, свет софитов и рукоплескания толпы, посвященные ее мужчине. На тот момент еще не мужу, но они были вместе уже три года и собирались пожениться.

Все эти возможности не свалились на Сашу с неба — это был результат тяжкого и упорного труда: он плотно тренировался с пяти лет. Изначально это была идея отца, сурового подполковника полиции. В те годы спорт особой радости не приносил: тогда это было большей частью изнурительное ОФП, до изнеможения.

Не раз мальчик, прячась от посторонних глаз, утирал кулаком злые слезы, наблюдая за сверстниками, гоняющими балду во дворах. Но перечить отцу он не смел: тот не терпел слабости. Одного взгляда пронзительных глаз, брошенного из-под нахмуренных бровей этого огромного мужчины, было достаточно, чтобы желание сделать по-своему рассеялось, как дым.

Но потом Саша был лишь благодарен отцу за строгость: бокс стал для него всем — жизнью, страстью, настоящим и будущим. Учеба всегда плелась где-то в хвосте, на десятом плане, но за спортивные заслуги ему прощали все: оценки в школьном журнале появлялись автоматом, а диплом спортивного вуза он получил, почти не переступая его порог.

У него были друзья по команде и романы, но спорт оставался единственной настоящей любовью. Пока не появилась Катя, разделившая с рингом пьедестал его сердца. А потом он потерял их обоих.

Это был очередной чемпионат России, третий раунд. Даже через шлем Саша слышал, как зал гудел, поддерживая его. Он уверенно вел по очкам: два раунда остались за ним благодаря скорости и точным джебам. Его соперник — москвич с тяжелым ударом — все время пытался загнать его к канатам, но он каждый раз уходил в клинч или разрывал дистанцию.

К середине третьего раунда он почувствовал подъем и прилив уверенности: противник явно начал «плыть», его движения замедлились, и Саша решил его дожать. Это было последним, что он помнил. Остальное ему рассказали, а спустя какое-то время он решился сам посмотреть видеозапись боя.

Он увидел, как пошел вперед, выбрасывая серию: джеб, правый боковой, снова джеб. И тут он допустил классическую ошибку, продиктованную излишней самоуверенностью, — он слишком сильно «потянулся» за ударом, чуть наклонил голову вперед и открыл висок.

Его соперник даже не рассчитывал на такую удачу, не искал нокаута специально: он просто поймал удачный момент и вложил все тело в правый хук. Удар пришелся в левую височную областью, прямо под край шлема.

С какой же болью Саша просматривал это видео: он рухнул не сразу — на несколько секунд он словно завис. Потом сделал шаг вперед, будто еще надеясь преодолеть слабость и продолжить бой, и даже поднял руки, но было видно, что тело его уже не слушается. Потом он упал.

Что было дальше, он узнал со слов врачей: трещина височной кости, кома, ушиб мозга и обширная эпидуральная гематома по данным КТ, трепанация черепа, чтобы удалить сгусток крови и снять давление. После операции — долгая медикаментозная кома с целью снизить потребность мозга в кислороде и дать ему шанс на восстановление.

За то время, что Саша валялся без сознания, от обширного инфаркта умер его отец, у которого эта трагедия произошла на глазах. И который, несмотря на всю свою жесткость, любил сына больше всего на свете и не перенес такого потрясения.

Потом — долгая реабилитация: Саша буквально заново учился ходить и говорить. Страшные головные боли, судорожные припадки, депрессия, тонны лекарств. Постепенное и практически полное выздоровление (чего почти никто не ожидал), но — с окончательным и не подлежащим обжалованию вердиктом врачей: с боксом для него покончено навсегда. Хоть он и надеялся до последнего, и тренера старались его отстоять, но эскулапы были непреклонны.

И после — роковое объяснение с Катей, которого он исподволь и со страхом ждал. Девушка старалась его поддерживать, ухаживала за ним, когда он был почти беспомощен, сопровождала его на процедурах — однако огонь в ее глазах медленно, но верно угасал.

Когда Саша пошел на поправку, искра, вроде бы, снова вспыхнула чуть ярче, но приговор «не годен» решил для нее все. Катя сказала, что уезжает в Москву без него, что у нее появились там «собственные перспективы». При отсутствии хорошего образования и опыта работы Саша мог лишь предполагать, какие.

Тогда он почувствовал такую боль и такую ярость, что, казалось, вот-вот — и мог бы убить. Он швырнул вазу — не в Катю — в стену рядом, велев девушке убираться. Раньше он даже голоса не повышал на женщин, а поднять руку считал самым последним делом. Но сейчас чувствовал, что может не сдержаться: если она не исчезнет сию же секунду, то от нее и мокрого места не останется. Катя ретировалась за полсекунды, и больше Саша ее никогда не видел: за вещами она заехала, когда точно знала, что его не будет дома.

После ее ухода он перевернул все в квартире и расшиб руку о стену, представляя, что это ее лживая физиономия. Заработал перелом двух пястных костей — но ничего, это зажило. Душевные раны затягивались гораздо дольше.

Ему предлагали стать тренером, но он решил уйти из бокса совсем, вычеркнуть его из своей жизни, как и Катю: ему не нужны были крохи с барского стола. Без спорта совсем он бы, наверное, растекся, развалился на куски, но он пошел на дзюдо — без допуска к соревнованиям, естественно. В любом случае, он слишком поздно начал, — да он уже и не хотел ничего, что напоминало бы о большом спорте. Просто нужно было держать себя в форме.

С серьезными отношениями он тоже, казалось, завязал. Да вообще с отношениями. Только встречи для секса на один-два раза, без привязанности, без обязательств, сразу с обозначением границ, что никакого продолжения быть не может. Не брезговал и услугами проституток, это было проще: все честно — кроме денег, от тебя ничего не ждут.

Прошло какое-то время, и Саша нашел себя в другом деле. Это не было, конечно, такой любовью, как бокс, но ему нравилось, и он чувствовал себя там нужным, на своем месте, — но это тоже плохо закончилось.

Тогда Саша решил, что точно конец: пора со всем завязывать. С этой жизнью. Вот только в ту ночь, когда он собирался все завершить, он неожиданно встретил ее. Девушку с самыми прекрасными — и самыми честными глазами, что ему доводилось видеть. Никто… никогда… не смотрел… на него… так. И тогда Саша решил дать себе еще один шанс, он еще раз поверил.

Глава 2 История сестер

2010 —2016 годы

Яна

Когда-то мы были хорошей и дружной семьей. Да, папа иногда выпивал — на праздниках мог переборщить, и тогда он становился шумным, говорливым и веселым. Мы с сестрой замечали, что это огорчает маму, да и Люба, которая была старше меня на три года, хмурилась. А мне он в эти минуты казался даже забавным.

Иногда по пятницам, после работы, отец приходил с запахом алкоголя. Этот запах мне никогда не нравился — но сам папа бывал в такие моменты очень ласковым и тактильным. Люба говорила, что он становится назойливым и прилипчивым, а я так не думала. Наверное, я просто была еще маленькой и мало что понимала.

Мама огорчалась, видя его таким, но вслух возмущения никогда не высказывала. Она просто кормила его ужином и укладывала спать. Возможно, она относилась к нему как к еще одному ребенку — только взрослому.

Но случалось это не так уж часто. Мы много времени проводили вчетвером: по выходным выбирались на природу или аттракционы, играли дома в настольные игры, вместе готовили. Мама чудесно пекла, и нам с сестрой очень нравилось помогать ей в этом процессе.

Мне бы хотелось навсегда ее такой и запомнить: теплой, светлой и с запахом пирогов. Вот только этот образ со временем настойчиво вытеснили совсем другие воспоминания. Тогда она была центром нашей маленькой вселенной, на котором все держалось. Папа обожал маму, а в ней было столько любви для каждого из нас.

А потом, когда мне еще не исполнилось одиннадцати, она заболела.

Сначала я не осознавала, что происходит. Заметила только, что мама стала быстрее уставать, ей чаще требовалось полежать после домашних дел, затем она ушла с работы. И выражение ее лица, особенно глаз, изменилось: в них появились непонятные моему детскому мозгу печаль и тревога, когда она смотрела на нас. Только став старше, я поняла: в душе она с нами уже прощалась и очень переживала за то, как мы справимся без нее.

Папа становился все более отстраненным, чаще приходил выпившим — вот только в такие минуты больше не обнимал меня. А мама как будто еще сильнее расстраивалась, но уже не находила в себе сил его кормить и укладывать. Ложилась, отвернувшись к стене, а он сидел рядом: угрюмый, растерянный, понурив голову и глядя в пол.

Иногда я подслушивала разговоры из-за закрытой двери, и до меня доносились обрывки непонятных мне фраз и пугающие незнакомые слова: «пункция», «биопсия», «неоперабельный», «химиотерапия».

Само слово «рак» я впервые услышала от соседки, тети Нины. В том возрасте я еще не понимала, за что ее не люблю — она старалась казаться милой и заботливой. Уже позже я сообразила, что за показным радушием и сочувствием скрывалось желание сунуть свой длинный нос не в свое дело и порадоваться чужой беде.

Мы возвращались вместе с Любой из магазина и столкнулись с ней на лестнице.

— Бедные вы мои! — запричитала соседка, пытаясь обнять нас, но Люба, сердито зыркнув на нее, резко отступила назад и одернула за руку меня. Однако это не оставило вредную тетку. — И бедная Наденька: рак в таком молодом возрасте. Только бы Бог ей помог, не оставил вас сиротинками!

Я ничего толком не поняла, но нутром почувствовала, что было сказано что-то очень плохое, и мне стало страшно.

— Пойдем! — скомандовала Люба и потянула меня вверх по ступенькам.

Думаю, она к тому моменту уже была осведомлена о ситуации гораздо лучше меня: ведь я замечала, что нечто происходит и с ней. Сестра всегда была серьезной и дисциплинированной, но в те месяцы в ее глазах появилось какое-то совсем новое, абсолютно недетское выражение — и ее отношение ко мне изменилось. Раньше мы были почти на равных; теперь же я явно ощущала, что она взяла на себя роль того, кто заботится обо мне и несет за меня ответственность. Да, как будто бы, и не только за меня — а и за маму, и даже за отца.

В тот день Люба долго говорила о чем-то с мамой за закрытой дверью, а потом они позвали меня. И мама рассказала, что тяжело болеет и борется с недугом изо всех сил, но может и не поправиться. И что она была, есть и в любом случае останется самым счастливым человеком, потому что бог дал ей таких дочерей. И что, даже если ее не станет, нам нельзя забывать: мы есть друг у дружки и должны друг за друга держаться — а она будет приглядывать за нами небес.

После мама обняла нас. Я видела слезы в ее глазах и сама плакала, хотя толком и не могла представить, как это, если мамы не станет. Только Люба держалась — думаю, она уже тогда осознавала, какая нелегкая ноша ложится на ее детские плечи, и что только железная стойкость поможет не сломиться под ее тяжестью.

Вскоре о маминой болезни узнали все, даже в нашей школе. Отношение к нам будто стало добрее и бережнее — и со стороны учителей, и одноклассников тоже, вот только... У меня было четкое ощущение, что за этой мнимой заботой скрывается любопытство, а еще — что-то вроде страха: как будто чужой бедой можно заразиться.

Раньше к нам приходили подружки, но потом, когда все стало совсем плохо, перестали. И мы никуда не ходили — проводили время с мамой дома, пока еще была такая возможность. Когда ей стало еще хуже, все бытовые дела легли на нас с Любой. На отца надежды не было: беда все плотнее окутывала нашу семью темным облаком, и он спасался от нее своим способом. И уход за мамой, когда она слегла, тоже оказался на наших с Любой плечах.

Не буду врать, нередко мне хотелось сбежать из мрачной и тягостной атмосферы нашей квартиры и снова стать обычным ребенком. Таким, как мои сверстницы. Но словно между мной и ими пролегла непреодолимая пропасть.

Особенно это стало очевидно после того, как Вероника, одна из моих прежних подружек, как-то заглянула к нам без приглашения: якобы за помощью с домашкой. Для этого совсем не обязательно было приходить, да и примерной ученицей я тогда уже точно не была. Думаю, любопытство, что же происходит, взяло верх над страхом. А на следующий день девчонки спросили меня, чем это так странно пахнет у нас дома.

Да, как мы с Любой ни старались ухаживать за мамой, поддерживать чистоту, но специфические запахи болезни все равно присутствовали в нашей квартире. Тогда до меня дошло, насколько их сочувствие было неискренним, и я поняла, что больше никогда не стану одной из них.

Тем же вечером дома случился большой скандал. Отец вернулся поздно и едва стоял на ногах. Люба, строгая и бесстрашная, тут же набросилась на него: как он может быть таким трусливым и бездушным?! Какое право имеет добивать мать?!

Вести такие разговоры с пьяным человеком было без толку. Но откуда взяться жизненному опыту в четырнадцать лет — да и слишком много подавляемой злости скопилось. Тогда он впервые ударил ее по лицу. А Люба даже не заплакала в тот момент — лишь когда она думала, что я уже сплю, я слышала ее тихие всхлипы.

Потом все пошло стремительно. Мама истаяла на глазах: цвет ее лица и белков глаз стал желтым, у нее вырос огромный живот, как у беременной. Его вид очень пугал меня — ведь внутри был не ребенок, а жидкость, которая убивала ее, душила. Как и та, что скапливалась в легких.

Дважды ее возили в больницу, где жидкость откачивали, а потом возвращали обратно домой. Умирающих раковых больных не госпитализировали.

У мамы начались страшные боли, и каждый день утром и вечером приходила медсестра, чтобы колоть ей сильные анальгетики. От них мама пребывала в полузабытьи. Вероятно, это было для нее спасением. Но, когда она ненадолго становилась собой, то очень сожалела и испытывала незаслуженную вину, что в этом полусне не может быть с нами.

Мне было так больно и страшно. И самой ужасной и постыдной была мысль, которая временами непрошено вторгалась в сознание: что, раз все предрешено, и надежды уже нет — так пусть это уже поскорее закончится.

Став взрослой, я много читала об этом и прошла краткий курс психологии на обучении сестринскому делу. Тогда я узнала, что подобные мысли — своего рода норма для близких обреченных больных. Наверняка они возникали и у Любы, вот только мы ни разу в них друг другу не признались.

Отец... Думаю, он все же любил маму, — просто переживал горе, как умел. Он оказался совсем не таким сильным перед лицом беды, как мог бы, как должен был бы ради всех нас. Не таким, как его старшая дочь, которая к тому моменту едва успела получить паспорт.

Он сломался. Бывало, подолгу просиживал у маминой постели с серым лицом, держал ее исхудавшую руку, гладил по голове. Но он был из тех, кто старается избегать столкновения с горем: он все меньше времени проводил дома, все чаще искал утешения в бутылке. Даже рядом с женой он редко бывал трезвым.

Спустя полгода с тех пор, как я узнала о маминой болезни, она умерла. Отца в этот момент не было рядом, он снова где-то бухал. У мамы началась агония. Она была без сознания, металась по кровати и дышала так страшно: вдохи становились все громче, доходя до пика, а затем сходили на нет, и наступала пауза. Нам казалось, что это все, но цикл возобновлялся.

Больше всего я боялась потерять маму, но даже в свои одиннадцать понимала, что теперь это точно конец. И молилась не о чуде, а о том, чтобы это поскорее уже завершилось. Чтобы она отмучилась. К тому моменту я уже поняла, что чудес не бывает.

Мы вызвали скорую. Приехали врачи, но лишь развели руками: они были бессильны чем-то помочь. Они спросили, есть ли дома взрослые, и Люба ответила, что папа мчится с ночной смены.

Я понимала, почему она солгала: кроме отца, у нас никого не осталось. Наши мама и папа были единственными детьми в семье, а бабушки и дедушки давно ушли в мир иной: папины родители сгорели от водки еще в молодости, а мамины — погибли в автокатастрофе, когда мне было около трех. Я не помню ни тех, ни других — не знаю, помнила ли кого-то Люба. Поэтому, узнай кто, что папа жестко запил, и нам светил бы детский дом.

Врачи хотели подождать отца вместе с нами — и это вряд ли было бы к лучшему, но тогда мне не хотелось, чтобы они уезжали, настолько было жутко. Но они получили новый экстренный вызов и исчезли в ночи, оставив нас одних провожать маму в последний путь.

Ее не стало около пяти утра, и мы просто сидели в темноте, тесно прижавшись друг к дружке. Осиротевшие, застывшие — словно ледяной ужас смерти парализовал нас. Мы не смели никуда звонить, потому что тогда бы нас точно забрали. А пьяный в хлам отец вернулся домой только ближе к семи.

Потом он на какое-то время заставил себя собраться и организовать похороны, но дальше все покатилось лишь по наклонной. Он запил по-черному, и, прежде веселый в опьянении, теперь он был гневлив и страшен. И до рукоприкладства доходило все чаще. Я безумно его боялась — а Люба, казалось, ненавидела. Она всегда была сильнее и смелее меня.

Так мы остались одни на всем белом свете. Мы не жили — мы выживали, даже чисто физически: дома часто было совершенно нечего есть. Иногда школьный обед, который нам полагался бесплатно по потере кормильца, был единственным, что нам удавалось положить в рот за весь день.

Учителя нас жалели, и одноклассники относились неплохо: старались как-то подбодрить, угостить чем-то, звали к себе (наверное, по совету родителей) — и там можно было хотя бы утолить мучительный голод. Но гордая Люба обычно отказывалась, а я, следуя ее примеру и вспоминая Веронику, делала то же самое.

Мне не хотелось ни с кем дружить. Люба теперь была моей единственной подругой.

В Любины шестнадцать стало чуть проще. Сестру взяли на работу в «Макдональдс», и, хоть это было и против правил, но там знали нашу ситуацию, и подкармливали меня тоже. Потом у соседки с первого этажа тяжело заболела мать, и дошли слухи, что она ищет сиделку за недорого. Хотя мне было не было и четырнадцати, но жизнь заставила меня научиться многому. Я предложила свою кандидатуру, и меня взяли.

С тех пор мы хотя бы перестали голодать, и даже смогли покупать кое-какую одежду. Но обстановка дома оставалось ужасной. У отца бывали краткие светлые промежутки, когда он не пил, но мы никогда не знали, в какой момент кошмар начнется снова, — и страх не отпускал ни на миг.

Потеря матери, невыплаканное горе, жизнь в постоянном ожидании отцовской агрессии — все это превратило меня в пугливого, замкнутого, печального и бесконечно одинокого подростка. Конечно, у меня была сестра, самая чудесная сестра на свете, которая, как могла, заботилась обо мне и в чем-то пыталась даже заменить мать.

Но Люба сама была травмирована не меньше. К тому же она так уставала, учась и работая не покладая рук. А чтобы оставаться твердой, сестра привыкла тщательно подавлять эмоции. Я не сомневалась, что она очень любит меня, — но она не могла дать мне того тепла, в котором я так отчаянно нуждалась.

И тогда я стала искать это тепло в объятиях парней. Это началось еще дома и продолжилось, когда сестре исполнилось восемнадцать, и она сняла для нас комнату. Люба могла бы съехать в общежитие и двумя годами раньше, после зачисления в педучилище, но она бы ни за что не оставила меня одну с тем страшным и опустившимся человеком, в которого превратился наш отец.

После переезда сразу стало безопаснее, и мы с Любой как будто постепенно оттаяли: стали не так мрачно смотреть на мир, больше разговаривали и делились друг с другом, даже вернули некоторые традиции, которые были при маме: вместе печь по выходным, играть в настолки.

Вот только парни никуда не делись. Любе это не нравилось, и она пыталась меня образумить — да я не слушала ее. Сама она ни с кем не встречалась и в отношении меня была абсолютно права: все это началось слишком рано и совсем не так, как мечтает любая девочка. И эти непонятные связи гораздо больше забирали, чем давали. Но главного — тепла и ощущения, что ты по-настоящему кому-то нужна, — я так ни с кем и не обрела.

Шли годы. Я доросла до своих шестнадцати и собралась поступать в училище. О выборе профессии для меня вопрос не стоял: это могла быть только медицина. Я хотела помогать, спасать. О профессии врача я, правда, не мечтала — это казалось чем-то заоблачным, предназначалось для кого-то другого, но не для меня.

Логичнее было остаться в Кемерово, поближе к сестре, хотя иногда я грезила о Питере. Я побывала там в детстве лишь однажды, но успела влюбиться в этот город дворцов, мостов и набережных. Однако это долго казалось несбыточной мечтой, да и Любу я не могла оставить.

Наверное, мне стоило всегда помнить мамин завет и держаться поближе к сестре. Но она тогда как раз познакомилась с Сашей. «Наконец-то!» — подумала я. Ведь сестре было уже целых девятнадцать лет. В то время мне казалось, что это ужасно много. И, зная, что она продолжает чувствовать ответственность за меня, я совсем не хотела мешать ее счастью — она заслуживала его, как никто другой.

Да и у меня в жизни приключилась ситуация, которую я скрывала от сестры: угораздило меня связаться с хулиганом. Как выяснилось, еще и абьюзером. Я избегала парней, казавшихся мне хоть немного опасными, но вот как-то так вышло. Я даже не была сильно влюблена — хотела уйти, да он не отпускал, угрожал. Наверное, я могла бы попросить о помощи Любиного парня, но мне было слишком стыдно: и перед ним, и перед сестрой.

Отец тогда как раз пребывал в завязке и пытался наладить с нами отношения. Воспользовавшись этим, я уговорила его отпустить меня в Питер и помочь с оформлением документов. Я сдала вступительные экзамены и уехала. Устроилась в больницу санитаркой, чтобы было, на что жить. С трудом — до восемнадцати не хотели брать. Но нашлось место, куда никто не рвался: к тяжелым лежачим больным. А мне было не привыкать.

Первое время я боялась, что тот хулиган последует за мной, но, к счастью, его хватило лишь на пустые угрозы. И жизнь будто бы вошла в нормальную колею.

У Любы с Сашей роман развивался стремительно — мне казалось даже чудом, что моя сдержанная, скупая на эмоции сестра влюбилась без памяти. И уже через несколько месяцев я приезжала на их свадьбу.

У меня же самой неплохо складывалось отношения с одногруппницами, но закадычных подруг я так и завела: все равно чувствовался какой-то барьер между мной и другими девчонками. Зато в отношения, пришедшие на смену очередному мимолетному и пустому романчику, я скоро погрузилась с головой.

И этот парень принадлежал к еще одному типу молодых людей, которых я тщательно старалась избегать: слишком классный, слишком привлекательный, слишком обеспеченный. Слишком лучше меня во всем. Я знала, что не пара ему, — но я влюбилась. Впервые в жизни так сильно. И я позволила себе рискнуть сердцем. Разумеется, зря. Но это уже совсем другая история.

Глава 3. Крик в ночи

Осень 2024 года

Яна

Я, задыхаясь, бегу сквозь темный ночной лес. Холод обжигает мои босые ступни, а в незащищенную кожу больно впиваются иголки. В какой-то миг моя нога проваливается в противную, вязкую жижу, и становится еще холоднее. От неожиданности я вскрикиваю и падаю.

Боже, я теряю время, драгоценные доли секунды! Страх сжимает горло, связывает внутренности в тугой болезненный узел. Сердце бешено колотится о ребра, готовое выпрыгнуть из груди. Кажется, еще немного — и меня парализует. Собрав последние силы, я поднимаюсь на ноги и делаю шаг, но поскальзываюсь и снова падаю.

Позади раздается хруст веток и приближающиеся шаги, дистанция неумолимо сокращается. Надо бежать, но я не могу подняться: ужасу удалось взять верх надо мной, и мое тело меня больше не слушается. А потом я понимаю, что бежать поздно: мой преследователь уже совсем рядом. Я кожей спины чувствую его присутствие и слышу, как тяжело и прерывисто он дышит.

— Добегалась? — его зловещий голос похож на скрип пыточной машины из дешевого хоррора. Я не вижу его — я просто физически не в силах обернуться. Но все равно понимаю, что настал конец.

Я хочу закричать, но легкие горят, и из горла вырывается лишь жалкий хрип. И вдруг тьму разрезает чей-то чужой, раздирающий душу вопль. Этот страшный звук полон такого безысходного отчаяния, что кровь застывает в жилах. Неужели не одна я умру сегодня ночью в этом лесу?

А потом к крику добавляется еще один голос, очень знакомый:

— Яна! Яна, проснись!

Я резко сажусь, не понимая, где я, что со мной, — и кто это кричит.

— Яна, успокойся, все хорошо, — какой-то человек трясет меня за плечи.

Кто это?!

Постепенно кошмарное наваждение оставляет меня. До меня доходит, что я дома, и рядом со мной мой парень Максим. И что кричала я сама.

Боже, это ж надо было такому присниться! Сердце продолжает колотиться, дыхание сбилось, будто я и вправду бежала, волосы все мокрые от пота, а ночнушка прилипла к спине.

— Обними меня, — прошу я Максима.

Он выполняет мою просьбу, но его объятия не слишком успокаивают: Макс худенький, небольшого роста, неспортивный — он точно бы не смог защитить меня от моего преследователя из сна. Пусть я не видела его лица и габаритов (или видела, но не помню), но почему-то убеждена, что он большой и грозный.

А еще дико бесит, что Макс сам не догадался, что нужно сделать. Неужели даже в такой момент я должна об этом просить?!

Хотя мне уже давно пора бы смириться и перестать ожидать от моего парня того, что он ну никак не может мне дать в силу своих особенностей. Возможно, тогда он будет злить меня меньше. Вот только это означает смириться в очередной раз. Печально.

Но надо попытаться сделать акцент на хорошем, так ведь? Ведь в нем же есть хорошее: он безопасный, не пьет, верный, хотя... С таким низким либидо было бы весьма удивительно, если бы у Макса кто-то появился. Зато изменять мне целыми днями со своим компьютером и безликими тиммейтами — вот это да, это про него вполне.

Хорошее явно не перевешивает. Продолжая испытывать раздражение, сама прерываю объятие, поднимаюсь и плетусь в ванную. Вставать, в общем-то, рано — на часах только пол седьмого утра, я могла бы еще немного поспать. Но мне страшно засыпать снова.

Я неторопливо собираюсь и выхожу из дома. Заведя мой старенький Polo, матерюсь: Макс вчера вечером ездил по делам — ну неужели нельзя было заправить машину?! Ведь знает же, что мне на следующий день с утра на работу. И ладно бы хоть поездка была в магазин за продуктами. Но нет, максимум, на что он способен, — это заказать доставку. Этот придурок катался за какой-то деталью для своего компа, которую нельзя было приобрести без проверки.

И, если бы не этот ужасный сон, то я бы вышла впритык, опоздала на «пятиминутку» и получила нагоняй и от старшей, и от заведующей. Но в этом весь Макс. Ответственность — это не про него. Забота, к сожалению, тоже.

Пока машина прогревается, я строчу сообщение Любе. Хоть между нами и тысячи километров, но мы с ней остались очень близки: постоянно на связи, регулярно созваниваемся по видео. Точнее, так происходило в обычные периоды, но сейчас сестра несколько замкнулась и на связь выходит реже. Я ее за это не виню: я знаю, что у Любы депрессия, а человеку в таком состоянии довольно сложно общаться. В какой-то мере — не настолько, как сестре — депрессия знакома и мне.

Мне не хватает ее, моей единственной кровиночки, но я просто жду и стараюсь быть рядом, не влезая в душу — Люба и без депрессии довольно закрытый человек, даже больше, чем я. Но когда она готова слушать, я чем-то делюсь. Иногда пытаюсь хоть немного развеселить. А порой позволяю себе и чуть-чуть пожаловаться на жизнь: мне кажется, что, хоть сестре и тяжело сейчас, а все равно ей важно ощущать себя старшей и компетентной.

Я желаю доброго утра и позволяю себе выплеснуть, как меня достал мой парень. Сестра не отвечает. Может, спит? Хотя вряд ли: у них с мужем ферма. Они наняли нескольких работников, но сами тоже встают ни свет ни заря и трудятся не покладая рук.

Или ей стало настолько хуже, что она уже в силах работать? Может, ей назначили какие-то новые медикаменты, из-за которых она вынуждена спать дольше? Зная Любу, она ни за что не захочет расстраивать меня и будет скрывать до последнего.

Прогоняю тревожные мысли — по крайней мере, на время работы. У Любы замечательный муж, Саша, на которого, в отличие от Макса, можно положиться во всем. Он обязательно проконтролирует лечение, поддержит, поможет, — сделает все, что нужно. У Любы уже бывала депрессия, и не раз — и Саша так заботился о ней. Делал все возможное и невозможное, чтобы его жена скорее поправлась.

Мы с Сашей не так давно разговаривали: он пообещал, что, если моей сестре в ближайшее время не станет лучше, — он оставит ферму на работников и привезет Любу в Питер. Здесь совсем другие возможности психиатрии. Это, конечно, непростое для него решение — доверить такое хозяйство чужим людям волнительно. Макс бы на его месте отправил меня одну и не парился, как бы плохо мне ни было. Но Макс — это Макс, а Саша — это Саша: он с Любой всегда, везде. Ей с ним очень повезло.

Нет, я не завидую — и ни в коем случае не положила на Сашу глаз. Для меня это полное табу, вытекающее из абсолютного знания, что ближе и роднее, чем мы с сестрой друг другу, быть невозможно. Между нами не может встать мужчина. Хотя, наверное, сейчас Саша и их дочка Анюта Любе ближе меня —но это же нормально, я нисколько не ревную. Это разные отношения, разные виды привязанности. Я искренне рада, что судьба подарила моей сестре такого человека.

А вот я все чаще думаю, что Максим в моей жизни — лишь очередной случайный прохожий, пусть и задержавшийся несколько дольше других. Но, кто знает, вдруг и мне когда-нибудь повезет, и я встречу кого-то, похожего на Сашу? Почему нет?

Хотя ответ на этот вопрос мне известен. Если основной критерий выбора партнера — это «гарантированно безопасный» (и в физическом плане, и чтобы точно не разбил сердце), то ни на кого лучше Макса рассчитывать не приходится.

И, если уж про Любиного мужа, — большой мужчина не может быть гарантированно безопасным: это покажет только время. Возможно, обстоятельства их знакомства способствовали тому, что Люба сразу поверила Саше — или все дело в том, что она просто смелее меня. Хотя, когда сестра нас познакомила, первое слово, которое родилось в моем мозгу при взгляде на ее избранника, было: «Защитник». Что-то в Саше такое есть, что не оставляет сомнений: он не обидит.

Ладно, хватит думать об этом.

Рабочий день: как всегда, беготня и круговерть. С утра — анализы, потом — уколы, капельницы. Я работаю процедурной сестрой в кардиологии. Пациенты тяжелые, отделение переполнено, назначений много — иногда даже не присядешь.

Зная свою склонность к рассеянности, я всегда оставляю телефон в сестринской, чтобы не отвлекал. Просматриваю входящие сообщения только в обед, а потом уже после работы.

Во время перерыва вижу, что мое сообщение сестре остается не только неотвеченным, но и непрочитанным. Тревога резко подскакивает. Я не могу припомнить такого, чтобы Люба не отвечала мне по нескольку часов. Я набираю ее номер, но слышу лишь долгие гудки. Потом — механический голос: «Абонент сейчас не может ответить...»

Выругавшись, снова строчу:

«Люба, напиши мне, я волнуюсь!»

Хочу взять телефон с собой, но понимаю, что, если сделаю это, то точно не смогу работать — буду каждую минуту дергаться, ожидая звонка или сообщения. Этого нельзя допустить в моей профессии.

Сама не своя, дожидаюсь пересменки, моля Бога, чтобы от Любы хоть что-то пришло. Достаю смартфон с замирающим сердцем, и оно падает — снова ничего: тишина, пустота.

Опять звоню — глухо. Чувствую, как внутри все холодеет. Что же случилось?! Неужели этот ужасный сон был неспроста? Дрожащими пальцами нахожу контакт Саши, набираю, но он тоже не берет трубку. Пишу и ему сообщение с просьбой обязательно ответить, но он не читает его.

Меня охватывает паника. Набираю в поисковике слова: Кемеровская область, сегодня, молодая женщина, ферма, несчастный случай, депрессия, самоубийство.

Результатов по моим запросам нет. Слава богу! Немного выдыхаю. Может, я вообще себе все придумала? Ну мало ли что могло произойти — с чего я взяла, что самое плохое? Это просто мой детский опыт меня подготовил к худшему, и я теперь всегда настороже.

Да и на работе я часто вижу, как умирают люди — далеко не всех можно спасти. Конечно, я выработала определенную степень защитного отстранения, иначе никак — и все равно меня это сильно трогает.

Знаю, есть те, кто настолько выгорел, что им уже все равно. Но я не хочу, чтобы так произошло со мной — и надеюсь, что не произойдет. Может, конечно, четыре года, что я работаю здесь после училища, — это слишком маленький срок. Но я твердо убеждена, что в медицине не должно быть места равнодушным людям.

В общем, я привыкла ждать плохого — но ведь в жизни же и хорошее случается. Может, у них корова телится или свинья поросится. Я, правда, понятия не имею, сколько времени занимает этот процесс, но знаю, что сестра старается при нем присутствовать.

Успокоив себя немного подобными мыслями, я собираюсь домой. И — меня ждет очередной сюрприз: у моего автомобиля полностью спустило переднее колесо. Да что ж за день такой?!

Уже чуть не плача, звоню Максу — ну вот, еще и он не отвечает. Набираю снова. Опять после долгих гудков это чертово «Абонент не абонент...» Только с третьей попытки удается дозвониться: по голосу понимаю, что мой парень спал.

Ушла — спал. Еду домой — спит. Конечно, он айтишник, фрилансер, и график у него довольно свободный. Но, мать его, если бы он поменьше спал и играл, побольше брал заказов, а лучше — устроился бы в серьезную компанию, нам жилось бы гораздо комфортнее. Бесит!

— Макс, возьми такси, приезжай, мне нужна помощь: колесо спустило, — тараторю я в трубку.

И что же он мне отвечает?

Он отвечает:

— Блин, Ян, в ту сторону такие пробки — я час буду тащиться.

Это явное преувеличение. Полчаса максимум. Уже не сдерживаясь, ору ему об этом в трубку, на что слышу:

— Ян, я никогда не менял колес точно так же, как и ты.

— Ну ты же мужик! — раздраженно восклицаю я.

— Но я ведь работаю головой, а не руками, — возражает он. — Я могу в интернете посмотреть и сказать тебе, что надо делать.

Он что же, думает, что я там сама не найду, как колесо менять? Настолько за дуру меня держит?! Или просто издевается?

Послав Макса на хер, сажусь в машину, швыряю телефон на пассажирское сиденье и реву, уронив голову на руль. За этим занятием меня застает молодой врач Артем Валерьевич Никитин. Он работает в кардиохирургии, но к нам нередко захаживает — мы знакомы.

— Что случилось, Яна? — спрашивает он, когда я открываю окно.

Я говорю, что спустило колесо. Он отвечает: «Не беда». И, несмотря на мое «Что вы, неудобно», ловко его меняет. Сразу видно, что у него руки на месте — в его профессии иначе быть не может.

— Артем Валерьевич, как мне вас благодарить? — я, кажется, готова его расцеловать от признательности.

— Перестаньте, давайте после работы без «Валерьевич», — улыбается он. — Может, составите мне компанию, и мы выпьем по чашечке кофе?

«Это что, подкат? — думаю я. — Или просто вежливость?»

Он, конечно, симпатичный, даже очень, и по комплекции куда привлекательнее Макса, — а на Макса я ужасно зла. Но не уверена, что это хорошая идея, — даже не из-за того, что у меня вроде как еще есть парень, — в чем я уже начинаю сомневаться.

Просто многие медсестры грезят об отношениях с врачами. И многие врачи рассматривают медсестер как легкую добычу для чего-то несерьезного и непродолжительного. Не хочу еще одного горького опыта в своей жизни. Тем более — у себя на работе, чтобы потом было больно или стыдно в глаза смотреть, а за спиной ещё бы и злорадно сплетничали. Да и в любом случае сегодня мне не до этого.

Извиняюсь, но отвечаю, что вынуждена отказаться, — у меня проблемы дома.

Не знаю, верит Артем Валерьевич или нет, но понимающе кивает.

— Тогда в другой раз? — спрашивает он с легкой улыбкой.

Думаю, эта фраза — просто формальность, и я в отвечаю такой же формальностью:

— Да, конечно.

Про себя думаю, что куплю ему небольшую бутылочку какого-нибудь коньяка поприличнее, в рамках моих возможностей: не хочу быть должной, — и на этом все. Мы разъезжаемся, и один вид его дорогой машины в очередной раз напоминает мне, чтобы не раскатывала губу.

По дороге еще пару раз набираю сестру и ее мужа — тишина. Поднимаюсь домой и закрываюсь на кухне: не хочу видеть Макса, а живем мы в однушке. Включаю сериал, пытаясь отвлечься, — не выходит. Еще раз забиваю запросы в поисковик — снова ничего. Опять звоню Любе: «Телефон вызываемого абонента выключен...» Господи, да что же это?!

Тут приходит догадка: «Психиатрическая больница». Сестра один раз уже чуть туда не попала, настолько тяжелым был предыдущий депрессивный эпизод. Там телефоны забирают, насколько я знаю.

Ну вот и объяснение — малоприятное, но, по крайней мере, не совсем катастрофичное. Я начинаю смотреть авиабилеты. Не уверена, конечно, что меня к ней пустят, — но я должна быть там. Черт, я должна была быть там раньше: тогда, возможно, до этого бы не дошло. Я не должна была вообще оттуда уезжать!

Из самоуничижительных мыслей меня выдергивает телефонный звонок. «Саша Волков», — высвечивается на дисплее. Муж Любы. Сердце замирает в груди...

«Успокойся! — приказываю я себе. — Ничего страшного не могло произойти. Она в больнице. Это не очень хорошо, но и не трагедия. Ей там помогут. Он звонит, чтобы сообщить об этом».

Я беру трубку, и голос Саши заставляет меня похолодеть:

— Прости, что не отвечал, не хотел пугать, надеялся, что все обойдется...

Похоже, не психиатрия. Несчастный случай?!

— Что случилось? — шепчу голосом, осипшим от страха.

— Пока ничего не известно, — убито сообщает Саша. — Люба пропала. Этой ночью.

За шестнадцать часов до этого

Люба

Я стою возле кровати и в слабом свете ночника рассматриваю лицо своего мужа. Во сне оно выглядит беззаботным и умиротворенным, даже морщинка в межбровье совсем разгладилась, а грудная клетка поднимается спокойно и размеренно. Саша негромко похрапывает, как и всегда, когда выпьет, — а выпивает он в последнее время часто.

Я знаю, что мне пора: нельзя задерживаться, дорога может быть каждая минута. И что я точно не должна испытывать таких эмоций. Но я ничего не могу с собой поделать: мне так горько, так бесконечно жаль...

Взяв себя в руки, я отворачиваюсь, отхожу от постели, как можно тише открываю дверь и выскальзываю из спальни. Комнату оставляю незапертой, чтобы не наделать лишнего шума. Ведь я прекрасно понимаю, что, если Саша захочет выйти, никакая сила, никакой замок не удержит его внутри.

Крадучись, я подбираюсь к детской, аккуратно нажимаю на ручку. Дверь приотворяется, и приглушенный ночной свет из холла падает на личико Анюты: моя крошка лежит на боку, ручка подсунута под пухлую щечку, а ротик в виде сердечка приоткрыт. Сколько же трогательной нежности в выражении ее милого лица.

Рыдания подступают в горлу, но усилием воли я подавляю их. Как и желание поцеловать доченьку: боюсь, что, если подойду к ней, — то уже не смогу уйти. Напоминаю себе, что мы не прощаемся: все будет нормально!

Не так, как было. Не так, как я мечтала, — как мы с Сашей когда-то мечтали вместе. Но все равно жизнь продолжится. Главное только добраться до места назначения.

Осторожно притворив дверь, я на цыпочках спускаюсь по лестнице и, пробравшись в коридор, одеваюсь потеплее и выхожу на крыльцо. Ночь встречает меня промозглым холодом и ужасами, притаившимися в темноте: они прячутся за каждым деревом, за каждой постройкой. И двор еще хотя бы освещает фонарь, а за воротами меня ждет полная тьма. Но у меня нет другого выхода.

Бросаю тоскливый взгляд на гараж: если бы я могла взять машину. Но что сожалеть о том, чему не бывать? Придется мне обойтись сегодня как без автомобиля, так и без телефона. И без помощи. Но я точно знаю, что никто из знакомых мне не поможет: никто мне не верит, и я сама никому не верю. С кнопки я открываю калитку и делаю шаг в неизвестность.

Здесь еще страшнее, чем во дворе: теперь лишь луна освещает мой путь, пролегающий по грунтовке: сначала нужно пройти около километра сквозь поле, потом — метров сто сквозь подлесок, — и я окажусь на трассе, по которой еще тридцать километров до города. Я могу только надеяться на удачу, что меня кто-нибудь подвезет, — есть же хорошие люди. Ничего другого мне не остается: только верить.

Ночь. Трасса. Холод. Новости полицейской хроники, нагоняющие ужас на жителей области. Что я творю? Чистое безумие! Но ведь я и правда безумна, разве не так все считают, даже моя сестра?

Ну хорошо, не совсем безумна, в тяжелой депрессии, но в глазах большинства это ведь почти одно и то же. Очень надеюсь, что мне удастся доказать свою вменяемость. Но, чтобы мне представился такой шанс, нужно сначала добраться до города.

Внезапно что-то отделяется от деревьев и бросается прямо на меня. Привидение?! Нет, всего лишь ночная птица, и она пролетает мимо. Фуххх. У страха глаза велики. Но ведь я точно знаю, что бояться нужно не того, что кажется страшным с первого взгляда.

Когда выхожу с грунтовки, уже совсем не чувствую холода: я вся взмокла от пота, а дыхание срывается на хрип: я же почти бегу. Но, чем дальше я успею уйти, чем больше у меня шансов, так ведь?

Повернув в сторону города, я спускаюсь с обочины и иду вдоль деревьев. Сначала я думаю, что буду пытаться тормозить только грузовики: это безопаснее по определенным причинам. Но скоро я понимаю, что моя идея не проходит проверки реальностью: машин ночью на этой дороге крайне мало, особенно грузовых. Ведь большинство дальнобойщиков останавливаются на ночлег.

Но наконец мне везет. Точнее, я так думаю: фура, перед которой я отчаянно машу руками, со скрипом притормаживает, уезжая вперед на пару десятков метров, и паркуется на расширении обочины. Я бегу вперед, догоняя грузовик. Стекло опускается, в кабине загорается приглушенный свет.

— Пожалуйста, довезите меня до города! — отчаянно прошу я, сложив руки в молитвенному жесте.

— Не вопрос, залезай, — водитель приглашает меня кивком головы и, нагнувшись, отпирает передо мной дверь.

Я взбираюсь по высоким ступенькам и плюхаюсь на сиденье. В салоне тепло, играет радио. Неужели кошмар закончится, и я буду спасена?

— Как зовут, красотка? — слышу я вдруг.

Вздрагиваю и поворачиваюсь к водителю: мужчина лет сорока, худой, но крепкий и жилистый. И мне не нравится его взгляд: тяжелый, липкий, похотливый.

Внутри все обрывается. Смотрю на него, как кролик на удава. Игнорируя его вопрос, робко уточняю:

— Вы ведь довезете меня до города?

— Ну сказал же, — лыбится он, плотоядно разглядывая меня. Хотя сейчас, кое-как одетая, запыхавшаяся, на «красотку» я явно не тяну, но для его целей, очевидно, сгожусь и такая.

Но, может, я накручиваю себя, и мне все кажется?

Я называю сумму. Спрашиваю:

— Устроит?

— Что-то больно мало берешь, — он скалится и подмигивает мне. В этом жесте столько грязи, что меня передергивает.

— В смысле? — выдавливаю я из себя, едва дыша от страха, — и тут вдруг его ладонь ложится на внутреннюю сторону моего бедра и начинает двигаться вверх.

Господи, только не это!

На секунду цепенею от ужаса, но страх быстро сменяется ядерной смесью из отвращения и гнева.

— Прекратите! — требую я. От возмущения в голос даже возвращается сила. Вцепляюсь ему в запястье, пытаясь убрать его чертову лапу — но эффект нулевой. Тогда я замахиваюсь и залепляю ему по щеке.

— Сука! — рычит он. Убирает руку. Смотрит на меня так, словно хочет раздавить одним лишь взглядом. Вижу, как плотно сжимаются от ярости его челюсти и начинают ходить желваки. Я вжимаюсь в самую дверцу...

А потом он резко выбрасывает в мою сторону кулак, и я уже готовлюсь к удару, но вместо этого он хватает меня за волосы. С ужасом вижу, как другая его рука расстегивает ширинку, а потом он начинает нагибать мою голову вниз.

Ну уж нет! Ни за что! Я лучше умру!

Ногтями обеих рук я впиваюсь мерзавцу в щеки, он матерится и ослабляет хватку — настолько, что мне удается повернуть голову и изо всех сил вонзить зубы ему в запястье.

Он орет и выпускает мои волосы. Сама не знаю, как мне это так ловко удается, но за долю секунды я нахожу дверную ручку и буквально вываливаюсь из машины. Неловко приземляюсь на колени, но боли не чувствую: вскакиваю и, провожаемая угрозами и проклятиями, несусь в лесную чащу.

Сердце колотится так громко, что кажется, его слышит каждый лесной житель, дыхание сбивается, в груди саднит. Вдруг моя нога за что-то цепляется и я падаю, громко вскрикнув от неожиданности. Господи, неужели я выдала себя, и он сейчас меня схватит?!

Ни жива ни мертва, лежу на земле, боясь подняться и вслушиваюсь в тишину. Но единственное, что слышу, — это шорох листьев и пульсацию собственной крови в ушах. Тогда я сажусь и заставляю себя повернуться: никаких признаков чьего-либо постороннего присутствия. Но как же мне страшно!

Не знаю, сколько времени сижу и выжидаю, прежде чем решаюсь, ориентируясь на луну, вернуться к дороге. Опять иду вдоль нее по краю леса, теперь уже не зная, каких машин мне больше бояться: легковых или грузовых. В какой кроется спасение, а в какой — погибель? Но машин-то почти и нет.

Кажется, прохожу не меньше километра, прежде чем вижу вдалеке фары. Легковушка. Ксенон. Не решаюсь. Прячусь за деревом.

В слабом свете луны различаю очертания машины, проносящейся мимо: не та. Может, я упустила единственный шанс? Черт! Черт! Черт!

Мои глаза заволакивают слезы. А потом, сквозь их пелену, я различаю вдалеке чуть желтоватый и не столь яркий свет: галоген. Я должна попытаться еще раз!

Я выскакиваю на обочину и отчаянно машу руками. Машина снижает скорость и останавливается неподалеку от меня. Я молюсь про себя, чтобы за рулем оказался кто-то адекватный. А потом дверца с водительской стороны открывается, из нее выходит мужчина, и...

Я, больше не пытаясь сдерживаться, начинаю судорожно всхлипывать, но это — слезы облегчения: я узнаю этого человека. Я спасена!

Глава 4

Яна

Я беру билеты на первый же рейс: к сожалению, с пересадкой и длинной неудобной стыковкой, доступных прямых нет. Вылетаю ранним утром, а приземляюсь только вечером, вконец измученная долгим перелетом и страхом за сестру. Сразу же из самолета набираю ее номер — телефон выключен. Не в силах ждать ни минуты, звоню ее мужу и узнаю, что новостей так и нет.

Саша сам встречает меня на выходе из аэропорта.

— А где Анюта? — спрашиваю я.

— У бабушки, — отвечает он потускневшим голосом, который я едва узнаю.

Сашино лицо землистого цвета, а белки глаз все испещрены красными прожилками. Думаю, он, всю ночь не спал, как и я. Столько растерянности и беспомощности читается в лице этого высоченного, могучего мужчины, что мое сердце сжимается от жалости.

Рассеянно приобняв меня, Саша берет мои вещи, и мы идем к машине: его черный внедорожник огромный и мощный, под стать ему. Бывало, я восхищалась тем, насколько этот мощный железный зверь напоминает своего хозяина. Сейчас же думаю лишь о чудовищной несправедливости судьбы: почему с хорошими людьми происходят несчастья? Как могло случиться, что моя сестра, живущая в самой крепкой и дружной семье, с таким сильным, надежным, лучшим на свете мужем могла попасть в беду? Что же стряслось?

Я решаюсь задать этот вопрос Саше, когда мы отъезжаем от аэропорта.

Он долго молчит, слишком долго, и я не могу понять, что выражает его взгляд, устремленный на дорогу. Вижу лишь, как напрягаются мышцы его лица, а руки стискивают руль так, словно хотят раздавить. Мне становится еще страшнее: зятю известно что-то, о чем пока не знаю я?

Наконец Саша отвечает:

— Если бы я знал, Ян, — его голос звучит глухо и измученно. — Она просто ушла посреди ночи — это показали камеры.

Любин муж опять замолкает, так ни разу и не повернувшись ко мне, и моргает, борясь со слезами.

— Последние пару дней она была сама не своя: сидела, глядя в одну точку, зависала, не сразу слышала, что к ней обращаются, — продолжает он через некоторое время, взяв себя в руки: — Но прием у врача должен был быть совсем скоро — я думал, дождемся. Если бы я знал, что она уйдет, и что этим закончится...

Саша говорит так, будто Люба уже умерла — или мне только кажется?

— Ты думаешь, она что-то с собой сделала? — решаюсь я наконец задать вопрос.

— Я не… — начинает он, но его голос прерывается, и в груди рождается хриплое рыдание, с которым мой зять отчаянно пытается бороться. — Я так не думаю, — через силу выдавливает он из себя, — но я знаю, что ночью здесь может быть очень опасно.

В моей голове крутится столько вопросов, но я не задаю их: видя, как ему трудно, не хочу его добивать.

На сей раз молчание тянется еще дольше. Периодически бросая взгляды на Сашу, я замечаю, как беззвучно шевелятся его губы, а лицо искажается гримасой боли. То ли он мучительно над чем-то размышляет, то ли ведет с самим собой отчаянный немой спор.

Саша вновь заговаривает тогда, когда я этого уже не жду.

— Я проснулся утром, а Любы нет. Я думал, она встала пораньше: что ей, как обычно, не спится. Ее телефон лежал на прикроватной тумбочке — я решил, она где-то в доме, но ее не было, — Саша тяжко вздыхает. — Потом я обошел всю ферму: Любы и там не оказалось. Ее не было нигде... Тогда я посмотрел видео с камер — у нас камеры по всему периметру дома — мало ли, от грабителей. Около двух часов ночи Люба вышла из дома и пошла по грунтовке в сторону шоссе. Это все, что мне известно.

— Саш… — но я не знаю, что сказать, а он никак не реагирует на мое обращение.

— Я доехал до ближайшего города, спрашивал всех, кого можно, но ее никто не видел. Тогда я пошел в полицию и подал заявление. И нашел контакты волонтерской организации: сказал, что моя жена больна и может быть в беде. Они организовали поиски на местности, расклеили объявления, выложили информацию в соцсетях.

Это странно, но я не могу избавиться от ощущения, будто Саша выдает мне заранее заученный текст. Хотя чему я удивляюсь: ему уже приходилось рассказывать об исчезновении Любы как минимум дважды: полиции, волонтерам. А еще, сто процентов, родственникам, работникам. Раз за разом проходить через эту пытку — а теперь я еще со своими расспросами.

— Да, я видела, — шепчу я. — Когда я ждала в Московском аэропорту пересадки, информация в интернете уже появилась.

— Но пока ничего. Ни от кого. Прости, не могу…

Саша съезжает на обочину и, закрыв лицо руками, начинает плакать. Нет, он не просто плачет — он воет, он рычит. Потом его огромные ручищи несколько раз ожесточенно бьют по рулю, а затем он с остервенением вцепляется себе волосы, словно желая вырвать их. У меня внутри все переворачивается — от страха за сестру и безумного сострадания к ее мужу, который ее так сильно любит и вконец измучен пугающей неизвестностью.

Такого не должно было случиться — только не с ними, не с нами!

— Тише, тише, — бормочу я, гладя его рукой по плечу, — все будет хорошо, — но я сама в это уже слабо верю и тоже начинаю плакать.

Проделав путь в семьдесят километров, мы наконец добираемся до места и въезжаем во двор. Климат в моих родных краях резко континентальный: осенью здесь хоть и солнечнее, но гораздо холоднее, чем в Питере. К ночи же температура падает еще на несколько градусов. Выходя из машины, я зябко поеживаюсь.

— Пойдем скорее в дом, — говорит Саша.

Дом у них большой, двухэтажный, построенный из бруса, и в нем пахнет сосной. Обоев нигде нет: древесина просто покрыта лаком, что создает дополнительный уют.

Внизу расположены просторная кухня-гостиная с камином и кабинет: Люба готовилась там к урокам и проверяла тетради, когда еще работала в школе. А после увольнения она просто просиживала там подолгу за книгой, свернувшись в уютном кресле с очередным томиком в руках и чашкой ароматного чая. Сестра обожала читать: с самых тяжелых времен книги стали для нее отдушиной — тем местом, куда она могла хоть ненадолго сбежать от жестокой реальности.

Наверху — четыре спальни; туалет снизу и два совмещенных санузла наверху.

Это жилище, в котором хорошо, спокойно, безопасно, в котором чувствуешь себя дома. Я никогда не ощущала себя так в нашей с Максом съемной однушке. Как и в Кемеровской двушке, где родилась, — с тех пор, как заболела мать. Сейчас там бухает по-черному вместе с очередной сожительницей наш отец.

Этот дом хочется назвать крепостью, в нем будто становишься сильнее и здоровее, напитываешься ресурсом. Как, почему из этого прекрасного дома моя сестра, будучи не в себе, уже не в первый раз страдая депрессией, ушла куда-то в ночь и исчезла?! Что творилось в ее душе? Какие демоны ее терзали? Может, у нее были галлюцинации, и ей казалось, будто за ней гонятся, как в моем сне?

Сон был вещим? Но он закончился смертью… Моей.

Однако я сейчас здесь, целая и невредимая, а Люба неизвестно где. Одна, несчастная, испуганная, уже в третьей холодной ночи. Если, конечно, жива. Как утверждают детективные сериалы, чем больше проходит времени, тем меньше шансов найти человека живым.

Нет, нет, не может быть! Если даже Люба сошла с ума, она наверняка где-то прячется от кажущихся ей преследователей. Другого варианта нет. Она не могла ничего с собой сделать, — ведь не могла же?! У нее же есть Саша, Аня, я — она нас так любит, а мы ее. Даже если ее реальность превратилась в кошмарный сюрр, она все равно не забыла бы, как дорога нам. Поэтому она жива и ее обязательно найдут!

Саша провожает меня в гостевую комнату и оставляет принять душ и переодеться с дороги. Я сажусь на кровать, осматриваясь вокруг с приятным знакомым чувством, — оно рождается даже в этот неспокойный момент.

Это очень милая комната с такими же деревянными стенами, как внизу. Обстановка выдержана в пастельных тонах. Интерьер выгодно дополняют пара светильников в форме белых лилий на стенах и несколько ухоженных цветков в горшках. Я каждый раз останавливаюсь в этой комнате — правильнее сказать, живу. Останавливаются в отеле, а я здесь именно жила и чувствовала себя как дома почти все каникулы и отпуска с тех пор, как покинула родные края.

Нужно отдать моей сестре должное: она всегда любила наводить уют и умела это делать лучше меня. Так, стоп, я что, начала о ней думать в прошедшем времени?! От этой мысли меня бросает в холодный пот.

— Нет, — успокаиваю я себя. — Я имела в виду другое: она это делает уже на протяжении многих лет. Я же не могу сказать, что «моя сестра всегда любит наводить уют». Так ведь не говорится.

Или говорится? В школе мне казалось, что это лишь усложняет жизнь, а вот сейчас думаю: было бы лучше, будь у нас было столько же времён, сколько в английском.

Немного заземляюсь, перейдя на эти отвлеченные мысли.

Потом снова начинаю анализировать... В день перед исчезновением Любы, как и в предыдущий, мы не разговаривали, не переписывались: сестра не выходила на связь, и я тоже. Я думала, что это нормально, когда в депрессии ей не до общения, и не хотела навязываться, но...

Саша сказал, что это были самые тяжелые для нее дни. Получается, что я бросила Любу в тот самый момент, когда она больше всего нуждалась в помощи? Как же я могла?! А вдруг, выйди я на связь первой, все сложилось бы иначе?!

Мотаю головой: нет я неправильно сейчас мыслю. Когда Саша посыпал голову пеплом, я жалела его, не допуская, что он в чем-то виноват. Зачем же я виню себя?! К тому же, мое самоедство никому не поможет.

Я просто безумно напугана и страшно устала — нужно загнать эти черные мысли в самый дальний угол сознания. Принять душ, заставить себя что-то съесть, выпить снотворное и лечь спать. А завтра утром, как мы и договорились с Сашей, присоединиться к поискам. Только это способно помочь Любе: реальные действия — а не мое самобичевание.

Привожу себя в порядок, после чего становится чуть легче, и спускаюсь вниз. На столе меня ждут пельмени и маринованные огурчики: Саша извиняется, что скромно, но больше ничего нет. Хотя это вовсе не скромно: их самолепные пельмени с мясом с собственной фермы — самые вкусные из всех, что мне доводилось пробовать. И огурчики у них потрясающие; магазинные, которые трескаем мы с Максом, не идут ни в какое сравнение.

Саша достает из морозилки бутылку водки, спрашивает:

— Будешь?

Я киваю: немного спиртного не повредит для вконец измотанных нервов.

Если честно, Саша пьет многовато. Не только сегодня. Но на его массу, при его недюжинном здоровье это как будто и незаметно. А, может, я преувеличиваю, проецирую травму детства на всех вокруг: это папа был агрессивным в опьянении. Но ему тяжело пришлось — поэтому, несмотря на то, в кого он превратился из-за алкоголя, и что из-за этого пережили мы с Любой, я не так уж сильно виню его.

Но с тех пор меня пугают пьяные мужчины: я боюсь возможной агрессии. Может быть, поэтому, хоть меня и привлекают большие мощные бруталы, а в отношения я вступаю с низкотестостероновыми мальчиками (они мальчики и в двадцать пять, и в тридцать), потому что мне с ними безопасно. Но Саша никогда не вел себя агрессивно ни в пьяном состоянии, ни в трезвом. Точнее, вел, но не по отношению к нам.

Я видела пару раз, как он был весьма резок с другими мужчинами, но это случалось по делу. В первый раз Саша сорвался на зарвавшегося работник, пойманного на воровстве, которое, как выяснилось, происходило регулярно. Во второй мы все вместе были в магазине, и какой-то мужик, пытаясь пролезть без очереди, гадко нахамил нам с сестрой, когда мы не захотели его пропускать. Даже пытался угрожать. Саша отходил за чем-то, но вернулся как раз в нужный момент.

Работника Любин муж схватил за загривок и просто вытолкал за ворота, вслед бросил на землю его вещи. А наглому чуваку в магазине дал по морде, и тот упал, выплюнув вместе с кровью передний зуб. Чуть не закончилось полицией, но все в очереди вступились за Сашу: он поступил как рыцарь, и окружающие были готовы подтвердить, что он нас защищал. В общем, обошлось. И эти две ситуации делают Сашу в моих глазах наоборот еще лучше и надежнее: разве не каждая женщина мечтает о мужчине, который сможет ее защитить?

Ведь и знакомство Любы и Саши было драматическим — но при этом окруженным ореолом романтики.

Восемь лет назад сестра в кои-то веки пошла в клуб с так называемой подругой из училища, а та бросила ее, свинтив с каким-то парнем. В результате к Любе привязался пьяный мужик; на ее попытки его отшить он становился лишь еще навязчивее, а потом — и злее. Сестра ушла из клуба и на выходе попросила охранника задержать этого типа, пока она не уедет, но охрана в заведении явно оставляла желать лучшего.

Люба специально решила отойти подальше от клуба, чтобы там поймать машину, но негодяй догнал ее и, схватив, попытался утащить в подворотню. Сестра здорово испугалась, но, к счастью, мимо как раз проезжал Саша. Увидев эту сцену, он остановился и набил уроду морду.

Он спас ее — он стал ее героем. Это была любовь с первого взгляда, и с тех пор они никогда не разлучались. До настоящего момента. Люба заслужила такого мужа — а я...

Может, мне надо просто дать судьбе шанс, не обрубая все на корню? Ведь Артем тоже в какой-то мере меня спас, пусть и в менее экстремальной ситуации. Понятно, что мне тогда было не до того, но вряд ли я рискнула бы и в другой, лучший день.

Может, когда Люба найдется, ей станет легче, и я вернусь домой, еще не поздно будет все исправить? Самой пригласить его на кофе?..

Проходит какое-то время, мы сидим молча — а о чем говорить? Саша набирает контакт добровольцев, хотя они обещали сразу позвонить сами, если станет хоть что-то известно: новостей нет. Он мрачнеет еще больше и налегает на спиртное.

Выпив несколько рюмок, мой зять вновь начинает плакать и вдруг говорит:

— Это моя вина.

— Саш, ты опять? — я протягиваю через стол руку и дотрагиваюсь до его предплечья. — Перестань, ты не мог знать, что так выйдет.

— Нет, ты не понимаешь, — качает он головой. — Я виноват в том, что у Любы вообще начались эти депрессии. Если бы не я, она была бы сейчас здорова и счастлива.

Я недоумевающе смотрю на него: я чего-то не знаю?

— Что ты имеешь ввиду? — робко спрашиваю я, и во мне подскакивает тревога.

А дальше он отвечает такое, что на время лишает меня способности дышать:

— Пять лет назад у Любы был другой мужчина.

Краска заливает Сашино лицо, а его челюсти смыкаются так плотно, будто вот-вот станет слышен скрип зубов. Желваки на его скулах ходят ходуном, а пальцы впиваются в ладони до побелевших костяшек.

— Не может быть! — выдыхаю я, пораженная, когда ко мне возвращается дар речи. — Она всегда любила только тебя. Если бы был кто-то еще, она бы мне сказала.

Или не сказала бы, чтобы не рушить образ правильной старшей сестры?

Я напряженно пытаюсь вспомнить, что происходило пять лет назад. Перед тем, как у Любы первый раз случилась депрессия. Стараюсь воссоздать в памяти наши с ней тогдашние разговоры — но не всплывает ничего особенного. Ни намека, ни даже взгляда, отведенного в сторону. Я не смогла бы такое забыть — значит, ничего, что привлекло бы мое внимание, и не было.

— Однако он был, — настаивает Саша. — В первый раз я случайно увидел их вместе возле школы: они ворковали, как голубки. Тогда я еще понадеялся, что мне показалось, и я себя накрутил. Потом, честно признаюсь, я проследил. И выяснил, что они регулярно встречались на квартире — как-то сложно было интерпретировать это иначе!

Я внутренним зрением вижу, как идеальная картинка их семьи раскалывается пополам. То, что я шокирована, — это мягко сказано. Мои эмоции можно передать, только используя нецензурную лексику. Мой мозг просто отказывается в это верить…

— Может, ты все же неправильно понял? — бормочу я.

Саша кидает на меня недобрый взгляд, и я внутренне съеживаюсь. Надо быть осторожнее: не злить большого, прилично выпившего мужчину.

— Я все правильно понял, Яна! — резко отвечает он. — И я поговорил с этим козлом: он признался.

— И что ты сделал? — почти шепчу я.

Сердце уходит в пятки. Я медленно убираю руку.

— Любе ничего. Я ей даже не сказал. А ему... Ему я вправил мозги.

Саша стучит кулаком по столу, и я невольно вздрагиваю. Взгляд его прищуренных глаз, полный боли и гнева, обращается внутрь, к миру воспоминаний.

— Это был заезжий гастролер, командировочный из Москвы. Думал, видимо, что им, москвичам, все можно, даже чужих жен трахать, — зять говорит негромко, но от этого его слова звучат не менее угрожающе. — Жалкое трусливое ничтожество!

— Ты ведь его не…, — не могу заставить себя закончить фразу. Мои пальцы нервно барабанят по столу. Воздух словно сгустился, и голова начинает плыть. Или это от выпитого?

Саша не торопится отвечать. Он по-прежнему не здесь, не уверена даже, что он услышал мой вопрос. «Господи, он же не… не убил его», — в мыслях у меня все же получается закончить фразу, и меня начинает бить дрожь.

— После нашего разговора он убрался восвояси на два месяца раньше, чем планировалось, первым же рейсом, — наконец выдает зять, и я слегка выдыхаю.

Но, глядя на Сашу, понимаю, что расслабляться рано: его лицо так напряжено, что похоже на застывшую маску, он разжимает и снова сжимает кулак.

— Любе этот козел отправил сообщение, что все кончено, без объяснений. Я предупредил его, что, если он только попытается выйти с ней связь, я его из-под земли достану и убью. Думаю, он мне поверил и не предпринимал попыток. Да и разве эти московские умеют любить?! Так, позабавиться хотел. А Люба...

Саша горько вздыхает и перестает быть страшным. Теперь он становится очень грустным.

— После того как он исчез, из нее словно выдохнули жизнь, и она в первый раз провалилась в депрессию. Выбралась из нее вроде: я все время был рядом, помогал как мог. Вскоре Люба забеременела, и я надеялся, что она забыла того мудилу: она так радовалась, что будет ребенок... — Саша потирает свое измученное лицо ладонями. — Но после родов снова депрессия: такая тяжелая и затяжная, что едва не дошло до больницы, еле выкарабкались — и вот теперь... Может, мне нужно было отпустить ее с ним, принять, что насильно мил не будешь, — и тогда все было бы в порядке?! Что, если все эти депрессии оттого, что ее чувства ко мне давно прошли и она вынужденно жила с нелюбимым?

Он опрокидывает очередную рюмку и еще горше плачет пьяными слезами. Глядя на него, я тоже выпиваю. Мое сердце рвется на части: мне так его жаль — этого грозного мужчину, который рыдает, как ребенок.

И которому пришлось пройти через такое испытание: вытаскивать из депрессии жену после того, как она едва не ушла от него к другому... Не каждый человек способен простить!

Какая же печальная у Саши вообще судьба... Какой силой духа нужно было обладать, чтобы после такой травмы не только полностью восстановиться физически, но и не разлететься на осколки, — а найти себя в другом деле. В этой процветающей благодаря его усилиям ферме, которую он сумел создать с нуля, — и в семье, которой всего себя отдал.

«Как же Люба могла?! — у меня в голове не укладывается. — С каким-то ссыклом из Москвы!»

Ведь она такая серьезная, такая постоянная: она никогда не разменивалась по пустякам, до Саши даже не целовалась ни разу.

Хотя кто я такая, чтобы ее судить? Я-то успела попрыгать из отношений в отношения, начиная с весьма юных лет. Со слишком юных: я даже на осмотре у гинеколога, если меня спрашивают о возрасте начала половой жизни, вру, накидывая пару годков, — мне стыдно говорить правду.

И о чем я никогда никому не рассказывала, даже Любе — это о том, что партнеров у меня было куда больше, чем отношений: расставшись с очередным парнем, я порой испытывала такую грусть, такое непроглядное одиночество, что мне просто необходимо было сейчас, срочно заткнуть кем-то проклятую дыру в груди.

Закадычных подруг у меня не было, а одна ходить по злачным местам я стеснялась. Если изредка выбиралась куда-то с одногруппницами, тем более не хотела показывать им себя с такой стороны. Поэтому самым подходящим местом, чтобы найти кого-то под мои цели, были сайты для быстрых знакомств. Все знают, чего друг от друга хотят: четко и по делу.

И в моменте это помогало, а привязываться я себе не позволяла: я умею держать дистанцию. А потом я снова кого-то находила для «серьезных» отношений, очередного кого-то не того.

И что Люба оказалась не святой, а всего лишь человеком — что же, это не потрясение, а просто жизнь. В конце концов, мы обе прошли через боль: с чего я взяла, что лишь мне позволено совершать ошибки?

— Саш, перестань, — прошу я, снова дотрагиваясь до его руки. — Ты ни в чем не виноват: уверена, что с ним Люба точно не была бы счастлива так, как с тобой. И не факт, что она бы не заболела, если бы не было этой ситуации. Думаю, тут главным образом наша семейная беда сыграла роль — такие раны не заживают без следа.

Мне наконец удается встретиться с ним глазами, и я вкладываю во взгляд, как и в слова, всю душу, очень надеясь, что Саша услышит меня, и что ему станет хоть немного полегче.

— Любе, которая сама была еще почти ребенком, пришлось взять на себя и заботу и о матери, пока та была еще жива, и обо мне. И даже о пьющем отце — пока не дошло до того, что нам пришлось бежать из дома из-за его агрессии.

Мне самой очень трудно говорить из-за разрастающегося кома в горле.

— Я, конечно, тоже, как могла, заботилась о ней и старалась не быть обузой — но ей как старшей пришлось однозначно тяжелее. Поэтому даже не бери в голову: ты самый замечательный муж, а Анюта — самая чудесная дочь! И вы — смысл Любиной жизни.

Но Саша быстро отводит глаза, продолжая плакать. А мне тем временем приходит в голову мысль, которая, хоть и претит всей моей натуре, но дает надежду: а что, если Люба сбежала с другим? Вряд ли, конечно: без паспорта, без телефона. Главное — без Анюты, но вдруг?

Что без дочки — не верю. Но, возможно, она боялась. Видя, как ходили у Саши желваки и сжимались в огромные кулачищи руки, я поняла, что он может внушать страх.

Или боялся ее любовник? Вдруг это тот же самый?! Может быть, сестра планирует вернуться за дочкой позже, когда Саша чуть остынет? И в депрессию она впала из-за мучительных сомнений и чувства вины?

А что, если и депрессии как таковой не было, а закрылась Люба, потому что ей было стыдно? Может, ее надо искать в Москве?

Нет, Саше я сейчас о своей догадке не скажу: ему и так слишком больно. И это может быть небезопасно. Но мне становится чуть спокойнее: моя надежда увидеть сестру живой крепнет.

— Саш, поздно уже, мы оба очень устали. Давай ложиться, попробуем поспать, — говорю я.

Но поспать нам не приходится и этой ночью: внезапно тишину разрезает звонок домофона. Саша вскакивает, я вслед за ним, мы бежим к экрану...

За воротами полиция. У меня все леденеет внутри: полиция по ночам с хорошими новостями не приходит.

Через четверть часа мы уже мчимся в Новокузнецк. Сашину машину ведет один из работников, а мы оба сидим на заднем сиденье. От невыносимого ужаса я нахожу Сашину руку. В первый момент мне отчего-то кажется, будто Саша хочет ее отдернуть, но он не делает этого.

Наоборот, по-братски обнимает меня за плечи и прижимает к себе, — и так мы едем всю дорогу. Мы не разговариваем. Изредка я бросаю на Сашу робкие взгляды, полные мольбы: «Это же не может быть Люба?!» Но он не поднимает глаз, обращенных в пол.

Полицейские сообщили, что в районе Новокузнецка в реке было обнаружено тело молодой женщины, по приметам совпадающее с Любой. Это все, что нам известно. Мы едем на опознание.

И вот мы приезжаем в судебно-медицинский морг, поднимаемся по лестнице... Нам велят подождать в коридоре, в компании чьего-то накрытого простыней трупа. Трупами меня не испугать. Но только чужими.

Боже, мое сердце сейчас выпрыгнет из груди, ноги отказываются меня держать; кажется, я вот-вот потеряю сознание. Но присесть некуда, единственный вариант — стоящая у стены пустая каталка. Я догадываюсь о ее предназначении, но сейчас мне все равно. Я с трудом забираюсь на нее и прислоняюсь спиной к холодному кафелю. Мы с Сашей продолжаем молчать. Я молюсь про себя — думаю, он тоже.

Наконец дверь в прозекторскую открывается и нам говорят:

— Проходите.

Глава 5

Самолет с ревом разгоняется, отрывается от земли и стремительно набирает высоту. Он уносит меня все дальше от мест моего детства, ставших местами моих горьких потерь; от моих кошмаров, оживших наяву; от моих несбывшихся надежд; от боли, навсегда поселившейся в моей груди; и от моего сердца, вырванного из нее и зарытого в могилу вместе с моей сестрой.

Смогу ли я забыть когда-нибудь ее посиневшее и распухшее лицо, которое я увидела, когда патологоанатом приподнял простыню? И первую мысль: «Это я там лежу». И свой крик, эхом отразившийся от кафельных стен? И Сашу, упавшего на колени и обхватившего с рыданиями мертвое тело? И четырехлетнюю Анюту, со слезами повторявшую: «А где мамочка? Я к мамочке хочу!» И комья земли, падающие на крышку гроба?

Нет, я никогда не забуду. И никогда не стану прежней.

Я смотрю в иллюминатор и вспоминаю, как приходила полиция и допрашивала Сашу, поскольку «муж — всегда подозреваемый». Как беседовали и со мной: в основном о том, каким было Любино душевное состояние. Еще спрашивали, говорила ли она мне что-то про их отношения с супругом.

Я рассказала все, что знала, кроме того, что поведал мне накануне мой зять. Но это не имеет уже никакого значения: зачем полиции копаться в грязном белье, оскверняя память сестры и наводя на Сашу пустые подозрения?

Но они все равно обыскивали дом, брали на экспертизу его машину, сняли видео со всех камер. Думаю, что главным образом это отвело подозрения от Саши: камеры точно показали, что из дома он той ночью никуда не выходил и его машина никуда не выезжала.

Моей сестре нанесли пять ножевых ранений, три из которых были несовместимы с жизнью. Смерть, со слов судмедэксперта, наступила практически мгновенно. То есть она не утонула: ее бросили в воду уже мертвой. Наверное, глупо, но мне от этого известия стало как будто немного спокойнее, потому что Люба очень боялась утонуть.

Это произошло в раннем детстве, я даже не помню, знаю лишь по рассказам. Мне было три, а сестре — шесть, когда мы поехали с родителями на пикник. Мы играли в догонялки, заигравшись, подбежали слишком близко к краю, и Люба свалилась в воду. К счастью, папа это увидел, мгновенно прыгнул за ней и вытащил ее, она не захлебнулась — но успела уйти под воду и очень испугалась. В то же лето отец, несмотря на испуганные протесты сестры, научил ее плавать, но страх утонуть остался с ней навсегда.

Место, где умерла Люба, не было определено, но с помощью собак обнаружили, что ее след оборвался в паре километров от выезда с грунтовки, ведущей от фермы к шоссе. То есть она сама села, или ее насильно посадили в автомобиль. Определить машину, на которой моя сестра ехала в последний раз в жизни, пока не смогли. Следов резкого торможения обнаружено не было. Чьих-либо отпечатков обуви тоже не нашли. Дорожные камеры не зафиксировали ничего подозрительного. Где ее тело было сброшено в воду, и как долго оно плыло по течению, также установить не удалось — пока, по крайней мере.

Полицейские сказали, что проводят проверку владельцев автомобилей, зафиксированных камерами в ту ночь на трассе. Но пока ничего, проливающего свет на монстра, забравшего жизнь моей сестры, выявлено не было.

Также следователь, уходя, сказал, глядя на Сашу (вообще, он все время общался с ним доброжелательно и уважительно, как со старым знакомым), что по всем признакам Люба стала жертвой маньяка, которого они ищут уже десять лет: характер ран, использование автомобиля, сбрасывание тела в воду — все совпадало.

— Что за маньяк?! — спросила я.

Представитель закона посмотрел на меня неодобрительно, помедлил несколько секунд, словно раздумывая, стоит ли отвечать, но потом, глядя в мои умоляющие глаза, снизошел:

— За последние десять лет было обнаружено восемнадцать жертв, убитых подобным образом: зарезаны и сброшены в воду, не изнасилованы. В основном, молодые женщины, были подростки обоих полов и даже один мужчина. Только это пока неподтвержденная информация, не вздумайте нигде распространяться об этом. Нам не нужна паника. Возможно, — его голос смягчился, но обращался он теперь преимущественно к Саше (очевидно, что в здешних краях его знают и уважают, в отличие от приезжих), — видео с камер на сей раз поможет нам взять его.

Когда он ушел, я в ужасе уставилась на Сашу:

— Ты знал про этого маньяка?

— Что он орудует? Конечно, все знали. Но я надеялся... — он проглотил вновь подступающие к горлу слезы, — что исчезновение Любы с ним не связано: она же сама ушла из дома. И... последнее убийство было лишь пару месяцев назад, а он не так часто... выходит на охоту, — Саша быстрым шагом подошел к холодильнику, достал водку, плеснул себе треть стакана и залпом опрокинул. — Может, смерть Любы поможет его найти, — повторил он то, на что намекнул следователь, затем опрокинул залпом еще столько же и сильным ударом раздавил стакан о столешницу, воткнув в руку множество острых осколков.

Саша сказал, что надеялся — но ему было известно, что где-то поблизости бродит чудовище, забирающее невинные жизни. Вот откуда мое ощущение, что его надежду почти поглотила безысходность.

Тело сестры выдают лишь на седьмой день с момента смерти, и мы ее хороним, на девятый день поминки, а следующим утром я вылетаю. Что бы ни происходило в моей жизни, а меня ждет работа.

С Максом за время моего пребывания на родине мы общались очень мало, и еще меньше — с того момента, как я сообщила ему о смерти Любы. Надеялась ли я тогда, что он сумеет меня поддержать? Не знаю, где-то. Но его неловкое: «Ох ты ё... Я... э... соболезную» было точно не тем, что могло бы мне в тот момент хоть немного помочь.

Я была тогда не в том состоянии, чтобы принимать какие-то решения, но решение зрело. И укреплялось по мере того, как Макс мне больше ни разу не позвонил с того момента, лишь пару раз прислал прохладные, обезличенные сообщения. И было принято окончательно после того, как на мое известие, когда я возвращаюсь (после похорон сестры и десятичасового перелета) он спросил, обязательно ли меня встречать. «Смогу ли я приехать на такси?..» Ведь у него еженедельный онлайн-баттл с его тиммейтами.

Твою ж мать! Может быть, он, конечно, и не виноват, что он такой эмоциональный инвалид — ноулайфер, кажется, это называется на современном сленге — но я не хочу продолжать эти недоотношения.

Блин, мы с Максом прожили вместе больше года, в какой-то мере я к нему привязалась... Но, видимо, не к нему настоящему, а к тому парню, который в начале нашего знакомства, когда был пик чувств, доступных ему, старался хоть что-то для меня делать. Хоть немного шевелился. Теперь же, когда я вижу его таким, каков он по жизни, — я понимаю, что нет... Ну нет!

Приезжаю домой.

— Привет, — бурчит он, не отрываясь от монитора. — Сейчас, десять минут...

Я не захожу в комнату, жду на кухне, вертя пальцами на столе стакан воды. Есть не могу: кусок не лезет в горло. Когда Макс наконец через двадцать минут снисходит до меня, я говорю ему сразу:

— Просто уйди. Сейчас. Собери вещи первой необходимости и вали в отель. Потом найдешь квартиру и послезавтра, когда я буду на работе, заедешь за остальным.

Макс пытается неловко, но не слишком сильно протестовать. Прислушиваюсь к себе: нет, я не хочу его видеть, да просто не вынесу этого! Я почти сутки сдерживала боль внутри — нет больше сил — но и не могу позволить ей выйти наружу при человеке, для которого важнее «баттл» с псевдодрузьями.

Когда он, наконец, уходит, я сначала забираюсь под душ и плачу там, потом — падаю на кровать и рыдаю навзрыд, прижимая к себе подушку и повторяя:

— Нееет! Люба, милая, родная, нееет! Как же?! Это же невозможно! Это не может быть правдой! Пожалуйста, не бросай меня! Не оставляй меня одну!

Через день, чуть оправившись с дороги, я выхожу на работу. Мне высказывают соболезнования. Благодарю. Кое-кто, с кем общаемся ближе, обнимает меня: не знаю, согревает ли меня это хоть немного. На работе есть пара человек, кого я могу назвать приятельницами, даже хорошими приятельницами, но не прямо подругами. Моей ближайшей подругой была Люба: моя сестра, мой самый родной человечек. Мой, получается, единственный родной человечек — а теперь я одна. Одна на всем белом свете.

Уже после рабочего дня внизу в холле меня встречает Артём. Пожалуй, обойдемся без Валерьевич: плевать мне сейчас на условности. Он встречает меня не случайно: он меня ждет.

— Здравствуйте, Яна, — говорит он. — Я услышал о вашей трагедии. Примите, пожалуйста, мои самые искренние соболезнования, — он смотрит на меня с неподдельным состраданием. — Могу я вам хоть чем-то помочь?

Если бы Макс мог поддержать меня хотя бы так... Но плевать на Макса: нет его больше в моей жизни — и не жалко. Я понимаю, что тронута участием Артёма.

— Здравствуйте, — приветственно киваю я. — Спасибо. Но не знаю, чем мне помочь: чем тут поможешь? Давайте просто возьмем по кофе и дойдем до машины.

Он покупает нам кофе в буфете. У меня проскальзывает мысль: «Не нужно ли предложить ему отдать деньги?» А ведь я еще за колесо ему вроде как должна коньяк... Понимаю: «Плевать! Ему точно плевать — значит, и мне». Мы выходим на улицу, добредаем до парковки практически в молчании. Но я и не чувствую необходимости что-то говорить. Понимаю, что с ним мне комфортно просто молчать. И мне будто чуть легче лишь от того, что он рядом.

Артём провожает меня до моей машины, пару секунд мы смотрим друг на друга: кажется, что-то рождается, вспыхивает на миг какая-то искра, но я одергиваю себя: «Нет, не выдумывай, ни к чему это всё! Сейчас ты так уязвима, что запросто бросишься в его объятия, но потом точно будешь жалеть».

— Спасибо за кофе, Артём, — говорю я. — И за участие. До свидания.

— До свидания, Яна, — отвечает он. И добавляет: — Если вам что-то будет нужно, я рядом.

С тех пор проходит чуть больше недели, за которую он сначала почти каждый день, потом — каждый, когда у него нет дежурства, — встречает меня после работы и провожает до машины. В одну из пятниц он приглашает меня в бар.

Понимаю, что мне не надо соглашаться. Почти уверена, что буду реветь там, как дура, пьяными слезами. Знаю, чем это, скорее всего, закончится, — и этим вечером, и в перспективе — и все равно принимаю приглашение.

И да, с горя я напиваюсь и рыдаю у него на плече, а он утешает меня — и, блин, он такой теплый, а мне это так нужно. И безопасный, хотя довольно большой и не слишком трезвый. В какой-то момент, словно по недоразумению, наши губы на мгновение соприкасаются. Мы оба, будто испугавшись, отстраняемся друг от друга и смотрим в глаза, проверяя, верно ли это, взаимно ли...

И искра, которая уже не раз мелькала за эти дни, подогретая алкоголем, разгорается до пламени. Тёма (да, теперь он для меня Тёма) привлекает меня к себе, а я обвиваю руками его шею, и мы целуемся так, что по всему телу разливается приятное томление, а между бедер зарождается и нарастает сладкая пульсация, жаждущая удовлетворения. Он невероятно круто целуется!

«Черт, если он так целуется, на что же способны его руки, заточенные под микрохирургическую работу?» — невольно думаю я. Тут же ругаю себя за эту мысль, ведь минуту назад мы говорили о гибели Любы — и вот... Как же я могу?! Но мысль сгорает во вспыхнувшем огне еще быстрее, чем появляется.

Вскоре мы оказываемся у меня, и я даже не помню, чья это была инициатива. Мы занимаемся сексом, и моя гипотеза насчет его рук полностью подтверждается. А потом Тёма спрашивает разрешения остаться, и я, разумеется, разрешаю: да я бы сдохла, кажется, если бы он сейчас ушел.

Просыпаюсь уже ближе к полудню с больной головой и, осознав, что произошло, я, разумеется, жалею. Мне страшно: я чувствую, что начинаю привязываться, — а этого нельзя допустить. Все, кто был мне дорог, исчезли из моей жизни.

И я не только про родных, а и про Игоря Вострикова: того классного парня, в которого я позволила себе влюбиться на первом курсе. Когда он бросил меня, я буквально соскребала себя с асфальта, чуть не вышла в окно — только мысли о сестре и удержали.

Стоя возле кровати, я разглядываю спящего Тёму и не могу отделаться от ощущения, что даже внешне он чем-то напоминает Игоря: привлекательный шатен со спортивным телосложением и ростом выше среднего. Глаза сейчас закрыты, но веки, обрамленными густыми и длинными ресницами, скрывают насыщенный серо-голубой цвет, похожий на грозовую тучу. А выразительный изгиб чувственных губ навевает воспоминания о том, что они творили ночью, и заставляет тело снова томиться от желания.

Рассердившись на себя, я отворачиваюсь и шлепаю в ванную. Рассматриваю себя в зеркало и остаюсь не слишком довольна: и не из-за того, что я вечером пила. Просто я... Нет, не страшная, но самая заурядная. Стройная фигура, пожалуй, единственное мое достоинство. Да и ей не мешало бы добавить объема в нужных местах.

А в остальном... Скучные русые волосы, которые я не крашу: сама не умею, а на салон нет денег. Глаза... Ну, не маленькие, но цвет просто серый, неинтересный. Такой же, как и вся я. Губы — не то чтобы тонкие, но и полными их не назовешь. Всё во мне какое-то среднее: не откровенно плохо, но и глазу зацепиться не за что.

При нашем сильном сходстве с сестрой она как раз была настоящей красавицей: везде, где у меня чего-то не доставало, у нее было сполна. А главное отличие заключалось в глазах: в её серо‑зелёных было столько слоёв, что казалось, будто там прячется целый мир: серый берег, зелёная тень леса и где‑то в глубине — тихая река, которую не видно с берега. От одного ее взгляда можно было опьянеть, вот только Люба никогда этим не пользовалась. Я же пользовалась тем, что имела: своей доступностью.

Нет, я никогда не завидовала сестре: я всю жизнь смотрела на нее с тайным трепетом и восхищением: к этой красоте невозможно было привыкнуть, пресытиться ею. А теперь Любы нет, чертов сраный ублюдок забрал ее жизнь, и это единственное, что должно сейчас заботить меня, — а я сокрушаюсь из-за того, что недостаточно красива для очередного парня. Да что у меня в башке? Что я за дерьмовая сестра?!

Но все равно я опять возвращаюсь мыслями к Артёму...

Даже обладай я более выдающейся внешностью, не верю, что я, провинциальная девчонка со средним специальным образованием, могу быть и правда нужна этому молодому, но уже весьма перспективному кардиохирургу, коренному петербуржцу и врачу в третьем поколении. Сыну светила нейрохирургии, чье имя успело стать легендой. Чудес не бывает. Поэтому: «Стоп, Седова, стоп! Не мечтай, даже не вздумай!

Мужчины же позволяют себе использовать для секса женщин — вот и тебе можно делать то же самое. Тебе это было нужно, и ты взяла то, в чем нуждалась. Он тоже внакладе не остался — и на этом все. Пусть просыпается и проваливает. Иначе он растолчет в стеклянную пыль те осколки, которые остались от твоего сердца, и оперировать потом его не будет. Забудь!»

Но пока я веду в своей голове этот диалог с самой собой, Артём продолжает мирно спать. Не будить же его. Я принимаю душ, чищу зубы, плетусь на кухню и варю кофе. Медленно пью, глядя в одну точку перед собой. Вроде, ответ найден, а в голове — пустота. Вместо сердца — ледяной осколок.

Слышу, как Тёма встает — говорю себя, что мне все равно. Он проходит в санузел, включается душ. Что же, возможно, он вообще решил свалить по-английски. Ну и ладно, даже лучше: каждый взял от другого, что хотел, — и все. Не обязательно даже здороваться.

— Ян, у тебя есть зубная щетка? — слышу вдруг голос из ванной.

«Черт!»

— Да, выдвини нижний ящик, там возьми, — кричу в ответ, испытывая замешательство.

Через несколько минут Тёма заходит на кухню, очень свежий для человека, который изрядно выпил с вечера. Он улыбается. Нежно. Говорит:

— Привет.

Отвечаю:

— Привет.

— Как вкусно пахнет кофе! Я налью себе?

Киваю.

— Давай я нам что-нибудь приготовлю?

— Если хочешь, — пожимаю плечами, не понимая, голодна ли я. — Но у меня толком ничего нет.

— Тогда закажем доставку, ок?

— Ок.

Он заказывает молоко, яйца, сыр, круассаны.

— Можешь пока взять печенье к кофе, — предлагаю я, кивая головой в сторону шкафчика.

Он достает печенье, протягивает и мне. Я беру, механически откусываю, а сама думаю: «Зачем это нужно? Я же все решила. К чему этот завтрак?»

— Артём, — начинаю я, специально называя его более официально, чтобы обозначить дистанцию, и запинаюсь. Черт, не умею я вести такие разговоры, никогда не доводилось. Нет, нельзя на попятную! Собираюсь с духом... — Слушай, я... Мы... вчера выпили, и... В общем, думаю, ты и сам ничего дальше не планировал. Так что это был разовый секс, ладно?

Он выглядит несколько опешившим. Наверное, такое обычно говорят мужчины?

— Ну... Ладно, если ты так хочешь.

Смотрю в его глаза и понимаю, что он, похоже, хочет как-то иначе. Черт, и я ведь тоже... Лед вокруг моего сердца начинает трескаться.

— Просто я сейчас вообще не готова, — бормочу я. «Просто я слишком боюсь привязаться и быть брошенной».

— А друзьями мы можем быть? — спрашивает он. — Разовый секс ведь не запрещает потом дружить? Мне с тобой классно, я не хочу это терять.

«Неужели со мной может быть кому-то классно, особенно сейчас?»

— Наверное, — неуверенно мямлю я.

— Тогда, дружище, сейчас я приготовлю нам поесть, а потом приглашаю тебя погулять в парке, пока еще золотая осень.

— Ну... Хорошо.

После парка он зовет меня поужинать и категорически отказывается разделить счет пополам, хоть я и настаиваю. А после ужина я осознаю, что последнее, чего я сейчас хочу, — это остаться одна в пустой квартире.

— А друзья могут позволить себе еще раз заняться сексом? — спрашиваю я, набравшись храбрости. — Поедем ко мне?

— У меня завтра дежурство, — отвечает Тёма. — Мне нужно собраться.

Ну вот, я чувствую разочарование и дикую неловкость.

— Но мы можем поехать ко мне.

В душе рождается тепло. И благодарность. Я как котенок, которому так хочется пригреться за пазухой. Чего я больше хочу: секса — или тепла?

Мы приезжаем. Тёма живет в красивой квартире в хорошем районе. В голове мелькает мысль, что мне здесь не место. Гоню ее: пусть не место — я на него и не претендую. Но сейчас я здесь, и мне точно лучше, чем у себя.

Артём говорит, что хочет принять душ и предлагает сделать это вместе. Я не спрашиваю, зачем. Тупо притворяться, будто не понимаю, — я же за этим сюда и пришла.

Вода горячая, почти обжигает. Я упираюсь ладонями в кафель, Тёма встаёт сзади, его губы касаются моей шеи, поднимаются к уху — мокрые, скользкие от воды. Я делаю невольное движение к нему, поворачиваю голову — и ловлю в зеркале наши размытые от пара отражения.

В голове проносится мысль: «Друзья не занимаются такими вещами».

Ну и хрен с ним. Тёмины ладони ложатся на мою талию, спускаются ниже, жадно исследуют тело — и внутри поднимается волна. Струи стучат по дну ванны, пар забивает стекло, но это уже где-то далеко. Он проникает в меня — и всё остальное действительно отходит на второй план.

После душа я укутываюсь в одеяло, вскоре в спальне появляется Тёма и приносит чай. Он протягивает мне кружку осторожно, словно боясь обжечь. Первый глоток – и я узнаю свой любимый вкус: зелёный, с жасмином, без сахара. Мы обычно пьём кофе, и чай был лишь однажды, но он запомнил. Его забота одновременно согревает и настораживает: ведь я знаю, что к ней нельзя привыкать.

Тёма устраивается рядом, находит фильм в онлайн-кинотеатре, и комната наполняется мягким светом и тихими голосами с экрана. Я лежу на боку, подперев щёку ладонью, и пытаюсь следить за сюжетом, время от времени делая глоток чая. Но после душа и того, что было в нем, тело такое расслабленное, тёплое, и глаза сами собой начинают слипаться. Я даже не замечаю, как перестаю понимать, что происходит на экране.

Уже сквозь сон замечаю, как кружка исчезает из моей руки.

— Ян, — доносится голос, будто издалека.

— М-м, — отвечаю, не открывая глаз.

И тогда я чувствую его пальцы.

Они легко, почти невесомо касаются моего затылка, затем медленно скользят вниз: по шее, по позвоночнику, останавливаясь на каждой косточке. Я замираю, сон как рукой сняло.

У него не просто руки. Это пальцы человека, который годами учился чувствовать кончиками: точность, выверенность, ни одного лишнего движения. Он словно читает меня через кожу.

— Спишь? — тихо спрашивает он. Голос спокойный, но руки не останавливаются.

— Уже нет, — честно отвечаю я, открывая глаза.

Он придвигается ближе. Губы касаются моего плеча – нежно, без напора – и я сама не замечаю, как подаюсь навстречу.

Поцелуй с первой секунды становится жадным. Я знаю за собой: когда дело доходит до секса с тем, кого действительно хочу, я не умею наполовину. Тёма отвечает так же – глубоко, страстно. Его пальцы снова возвращаются к моей спине, ведут вниз, к талии, и я ощущаю каждый миллиметр этого прикосновения.

— У тебя руки, как у хирурга, — хихикая, выдыхаю я ему в губы.

— Так я и есть хирург, — усмехается он в ответ и снова целует меня, не давая договорить.

Я притягиваю его ближе, кладу ладонь ему на затылок, чувствуя под подушечками короткий ёжик волос. На мгновение всё становится лёгким. Просто тело, просто тепло, просто он рядом.

Физическая близость, секс – это несложно для меня. В этом нет ничего плохого. Наверное. Хотя иногда думаю, что я не слишком порядочная девушка. Ну и ладно. Пугает другое: то, что ещё немного – и я поверю, будто это больше, чем просто физиология. Но мне так хорошо с Тёмой, желание такое сильное, что вытесняет страх.

Я перекатываюсь на спину. Он нависает надо мной, ищет мои глаза. Я снова поспешно целую его, чтобы не дать ему увидеть лишнего.

Тёма ласкает внутреннюю сторону моего бедра – медленно, дразняще. Внутри начинает пульсировать.

Он не торопится. Прерывает поцелуй и снова смотрит на меня, будто запоминает. От этого взгляда у меня перехватывает дыхание сильнее, чем от его прикосновений.

— Не смотри так, — бормочу я, отводя глаза.

— Как?

— Будто это что-то значит.

Он ничего не отвечает. Просто наклоняется и возобновляет поцелуи — в губы, потом в шею, затем спускается к груди — и я выгибаюсь, вцепившись в простыню.

Его губы мягкие и тёплые, настойчивые и ласковые одновременно. А язык так же искусен, как и пальцы: он пробуждает во мне ощущения, о существовании которых я, кажется, сама не догадывалась, хотя неопытной меня вряд ли назовешь. Его рот как будто специально создан, чтобы свести меня с ума.

Тем временем его рука продолжает путешествие по моему бедру. Когда пальцы достигают цели, я резко втягиваю воздух и подаюсь ему навстречу.

— Так? — спрашивает он тихо, и в голосе столько внимания, будто для него это и правда важно.

— Да… — выдыхаю я. — Да.

Его движения уверенные, точные — я, кажется, впервые чувствую себя настолько прочитанной. С трудом удерживаюсь, чтобы не изогнуться дугой. Нет, рано — я не хочу кончить от его пальцев, мне нужно сначала ощутить его в себе.

Я тянусь вниз, торопливо скользя рукой по Тёминой груди, упругому животу и, найдя наконец то, что искала, обхватываю едва ли не с трепетом. Не припомню, чтобы сама когда-нибудь так сильно хотела дотронуться до мужчины. Чтобы это не было в первую очередь желанием другого или того требовала ситуация — а чтобы это стало моей собственной острой потребностью.

Наверное, я очень нетерпеливая: секс был полтора, максимум два часа назад — но я уже не могу ждать. Пусть я не уверена в себе по жизни — но сейчас я знаю, что мне нужно и намерена это получить. Максимально приблизившись к Тёме, я задаю ему направление, и он, мгновенно считывая мою готовность, скользит внутрь меня и начинает двигаться. Сначала медленно, давая привыкнуть, и от этой медлительности у меня внутри всё плавится.

— Тём, — вырывается у меня, и я слышу, как дрожит собственный голос.

— Я здесь, — отвечает он, и его лоб прижимается к моему. — Всё в порядке?

Мне хочется его поторопить, но усилием воли я сдерживаю себя. Торопиться некуда. Незачем. Мне нужно научиться быть менее импульсивной и растягивать удовольствие.

— Угу, — мычу невнятно, и это междометие сливается со стоном, срывающимся с моих губ. Пожалуй, красноречивей не ответишь.

Не знаю, сколько проходит времени — я потеряла ему счет. Тёма приподнимается, закидывает мои ноги себе на плечи и наклоняется ко мне. Теперь я чувствую себя до предела наполненной им. Каждое его движение, стимулируя самую чувствительную точку внутри меня, достигает предельной глубины, почти наступая на черту между удовольствием и болью, но не перешагивая ее. От этого внутри всё сжимается ещё сильнее.

Артём находит мои кисти и накрывает их своими, переплетая наши пальцы.

Напряжение неуклонно растёт. Уже чувствую, как где-то за лоном зарождается долгожданная разрядка.

— Не останавливайся, — шепчу я. — Пожалуйста.

Он и не собирается. Лишь спрашивает:

— Так хорошо? — его голос хриплый и надрывный.

— Да. Не разговаривай, — рвано выдыхаю я и тянусь к нему губами.

Он послушно наклоняется, приближая лицо, и я, почти согнувшись пополам, высвобождаю одну руку. Обхватив ей Тёмину шею, я рывком тяну его к себе.

Мои губы ноют до муки, и я почти плачу от захлестнувших ощущений, когда они находят то, что искали.

Дальше исчезает все: время, пространство, мысли. Есть только его движения, доводящие до исступления, его пальцы, сплетенные с моими, мои ногти, впивающиеся в его шею, влажную от пота, и сбитое дыхание вперемешку.

Я запрокидываю голову, упираясь затылком в подушку, и чувствую, как струна внизу живота натягивается до предела, готовая вот-вот лопнуть. Ощущение такое всепоглощающее, что хочется зажмуриться, спрятаться — и одновременно не упустить ни доли секунды, каждой клеточкой прожить то, что неумолимо надвигается на меня.

— Тёма, — только и успеваю простонать я, и он понимает без слов.

Он подсовывает свободную руку мне под крестец, находит губами мое ухо — и меня накрывает. Вцепившись одной рукой в его плечо, другой стискивая его кисть, я выгибаюсь, со всхлипом бормоча бессвязные слова — не то мольбы, не то проклятия. В эти секунды нет ничего, кроме этой вспышки, яркой и ослепляющей. Потом я затихаю под ним, тяжело дыша, и замечаю, как несколько слезинок выскальзывают из моих глаз и скатываются по вискам.

Тёма следует за мной почти сразу, несколько раз содрогнувшись и шумно, судорожно выдохнув мне в висок. А потом замирает, уткнувшись лицом в мою шею.

Пару минут мы просто лежим. Тёмино сердце бьётся где-то у моей ключицы, постепенно замедляясь, и я, сама не зная зачем, кладу ладонь ему на затылок и глажу.

— Как ты? — спрашивает он, не поднимая головы. Когда страсть отступила, в его голосе снова слышится забота, и сейчас я слишком слаба, чтобы испугаться ее.

— Хорошо, — отвечаю я, и в моменте это правда.

Он скатывается с меня, но не отодвигается — наоборот, притягивает к себе, устраивает мою голову у себя на груди и накрывает нас обоих одеялом. Я хочу что-нибудь сказать — про фильм, который мы так и не досмотрели, про то, что между нами ничего не должно измениться. Но, чтобы говорить, нужны силы, которых не осталось, а рука Артёма медленно, убаюкивающе перебирает мои волосы, и слова куда-то деваются.

Ненужные. Неуместные. Дурацкие.

Блаженный туман заволакивает сознание, мои глаза закрываются, и я проваливаюсь в сон.

С утра мы выезжаем пораньше: Артём предлагает завезти меня домой перед тем, как самому ехать на работу. Черт, какой хороший у меня друг — слишком хороший.

В машине завожу отрепетированную речь:

— Тём, просто друзья, ладно? Пусть «друзья с привилегиями», но и только.

Он, кажется, опять удивлен, что я поднимаю эту тему.

— Ну... ладно.

Он не слишком-то воспринимает мои слова всерьез?

— Артём, я абсолютно серьезно, для меня это важно. Я не хочу сейчас отношений («Как же я их хочу, как же я в них нуждаюсь — тем более нужно все пресечь сейчас и выстроить границы!») Мне важно знать, что мы оба это видим одинаково: мы не встречаемся. Мы можем пить кофе после работы, ходить в бар и иногда заниматься сексом («Да кто ж так выстраивает границы?»), но не более того. Если ты встретишь кого-то, с кем захочешь встречаться, — я нисколько не обижусь. («Ха!»)

Мы останавливаемся на светофоре. Артём поворачивается ко мне и ласковым движением заправляет мне за ухо упавшую на лицо прядь волос. «Разве друзья так делают?»

— Ян, ладно, — говорит он мягко. — Я слышу, что ты пока не готова к отношениям. Я согласен быть твоим другом. Мне нравится пить с тобой кофе и болтать. И пиво пить тоже нравится. И заниматься с тобой сексом. Я хочу это делать и дальше. А если кто-то из нас встретит кого-то другого — ну, значит, так тому и быть. Но пока у меня никого подходящего на примете нет.

Его глаза смеются. В них пляшут озорные искорки, которые в очередной раз согревают меня. Это тепло сохраняется со мной, когда я возвращаюсь в свою квартиру. Вечером я снова плачу, потому что мне очень жалко Любу. Но мне уже не так жалко себя: я больше не чувствую себя одной во вселенной. У меня есть... друг.

И мы с «другом Тёмой» — как я нарекла его про себя, чтобы не забыть, кто он мне, — продолжаем общаться, как общались, и проводить выходные так же, как провели эти. И одну из ночей на буднях тоже проводим вместе.

И так проходит месяц — и я снова лечу в Кемерово на сорок дней.