Read the book: «Хищник #Одержимость»
Глава 1
АРИНА
По телевизору бесстрастный голос диктора роняет слово «убийство» так же ровно, как прогноз погоды. Застываю с чашкой в руках, вслушиваюсь в шелест ведущего про очередное тело из Обводного канала и понимаю страшную вещь: у меня внутри не шевелится ничего. Ни ужаса, ни жалости, ни того липкого холодка, который в норме положен любому человеку из мира, где такие слова означают трагедию. Для меня они означают вторник. Или четверг. Или воскресный обед в родительском доме, где на плите томится телятина, а в гостиной обсуждают мою свадьбу с младшим Стужевым, точно у меня хоть кто-то хоть раз спрашивал согласие.
Кухня пахнет розмарином и лимонной цедрой, и от этого пряного, домашнего запаха скручивает нутро. Вцепляюсь в фарфор, пальцы ноют от хватки. На безымянном пальце левой руки светится тонкий зеленоватый ободок, въевшийся в кожу за те месяцы, пока я не научилась прятать. Медное колечко теперь висит под тонкой майкой, на цепочке, и его крошечная тяжесть касается кожи между грудей, нагретая моим собственным телом, почти живая. Единственная вещь в этом доме, которая принадлежит только мне.
С экрана диктор переключается на прогноз. Питеру обещают белую ночь и мелкий дождь. Выключаю звук.
Из гостиной приглушённо гудит бас дяди Марата, поверх ложится смех дяди Феди, а мать вплетается высоким серебряным колокольчиком, отрепетированным для случая. Обсуждают меня и Глеба, примеряют к пригласительным формулировку «союз двух домов», словно готовят свадьбу из красивого романа, а не сделку, в которой я значусь строкой расхода.
— Ариша, — мать возникает в дверях, шёлковый халат струится по её ключицам, — ты почему как в воду опущенная? Улыбку, солнце моё. И к столу.
— Иду, — ставлю чашку на мрамор осторожно. — Ещё пару минут.
— Никаких минут, — подходит, пахнет туберозой и «Каберне», хотя обеда ещё нет. Поправляет мне выбившуюся прядь за ухо. — И без вот этих твоих трагедий. Не позорь нас позоришь, Арина.
Проглатываю то, что рвётся: что мне двадцать один, что меня не спросили, что я живой человек, не блюдо под серебряной крышкой. Проглатываю, потому что научилась. После того, что случилось год назад, любое моё «нет» в этом доме читается как заговор. Девочка, которая однажды сбежала, навсегда останется девочкой, за которой нужно ходить хвостом.
— Кстати, — мать роняет между делом, поправляя на мне тонкую розовую бретель, — старший не приедет. Так что можешь выдохнуть.
Слово «старший» она произносит тем нарочито будничным тоном, каким в этом доме маскируют страх. Одного тона хватает, чтобы понять: все боятся именно его. Не моего отца, который держит порт. Не дядю Марата, у которого рука не дрогнула ни разу. Того, чьё имя за столом произносят непозволительно редко. Хищник, Стужа, глава, которому мой отец протягивает дочь, как визитку, но выбирает для меня обложку помягче — младшего брата.
— И слава богу, — отзываюсь ровно.
Мать награждает меня одобрительным полукивком и уплывает обратно, а розовый шёлк её халата мягко ловит свет.
В гостиной кто-то выдыхает сквозь смех:
— Да ладно, дядь Паш, Тёплая нам достанется в любом случае. Вопрос только в упаковке.
По коже проходит короткая горячая волна, словно меня хлестнули полотенцем, а слово «Тёплая» ползёт по позвоночнику липким пальцем, вслух почти ласковое, как имя из детской, но между этими мужчинами оно приобретает совсем другое дно, превращая меня в самую горячую невесту на выданье, хорошо прогретую, чтобы удобнее было есть. Внутри всё стягивается в тугой ком, и я тихо ставлю чашку в мойку, крадучись мимо собственной жизни, пока пульс злобно отстукивает в ушах.
И в этот момент в фойе открывается красная дверь.
Узнаю её по звуку раньше всего остального. Тяжёлая дверь особняка, обитая изнутри кожей, при открывании издаёт короткий, влажный вздох. Именно вздох, и дом сам отступает на шаг.
Голоса в гостиной обрываются на полуслове. Кто-то роняет бокал, стекло коротко звякает о блюдце. В коридоре тяжело переступает охрана, под чьим-то ботинком скрипит паркет там, где обычно никто не встаёт. Дядя Марат бросает глухо через всю гостиную:
— Паша, — одно слово, которое хлещет предупреждением.
Пришёл кто-то, кого не ждали.
И тогда звучит он.
— Павел Григорьевич, — голос низкий, ровный, без единой лишней ноты. Такой голос не повышают, потому что незачем. Такой голос не подделаешь.
Живот проваливается вниз одним рывком, и я вцепляюсь пальцами в край столешницы, пока знакомая паника карабкается по позвоночнику привычным, отработанным за сотни сеансов у психолога маршрутом, только сегодня к ней примешивается кое-что совсем чужое, чему здесь точно не место. Жаркое, постыдное, тянущее вниз, ниже пупка, острым спазмом между бёдер, и в ту же секунду, неотделимо от этого жара, медное колечко у ключиц наливается свинцовой тяжестью и вдавливается в грудную кость с одним отчётливым приказом не сметь, только не это и уж точно не после того, что стало с ним.
Пальцы на столешнице немеют. По внутренней стороне запястья пробегает мелкая дрожь, зрение стягивается в узкую воронку, звон в ушах вползает высокой, тонкой нотой. Приказываю себе: вдох на четыре, задержка на четыре, выдох на восемь. Один цикл. Два. Звон отступает на полтона.
Отпускаю мрамор. Провожу ладонью по бедру, разглаживая розовую юбку. Пальцы находят цепочку у ключиц, коротко нажимают на медное колечко под тканью. Прости, шепчут одни губы — не тому, кто стоит в фойе, а тому, кого больше нет. Тому, чьи пальцы скрутили мне это кольцо из обрезка медной проволоки в подсобке автомойки, пока я смеялась над тем, какое оно кривое. Он умер, потому что я захотела быть свободной.
Шагаю в коридор.
Он оказывается длиннее обычного. Чёрно-белый пол уплывает под ногами шахматными квадратами, и я иду по канату, с усилием переставляя ноги. В фойе горит верхний свет, отчего кожа у всех выглядит на тон бледнее. У арки гостиной застыл дядя Марат, скрестив руки, взгляд его маятником скользит от двери к отцу. Отец стоит вполоборота, широкий, тяжёлый, в домашней рубашке с расстёгнутым воротом, и в его развороте сквозит то, чего он никогда не позволяет себе при обычных гостях: расставленные ноги чуть шире, словно он готов либо ударить, либо заслонить. Рядом, вплотную к двери, нарушая гостевую дистанцию, стоит он.
Первое, что цепляет глаз: он выше отца на полголовы, при том что мой отец совсем не низкий. Второе: он блондин. В голове почему-то я представляла его тёмным, гладким, точно чёрный автомобиль. А здесь светлые волосы, коротко подстриженные по бокам, чуть длиннее сверху, словно выгоревшие на солнце. Загар цвета песка, из-под чёрного рукава, закатанного к локтю, ползут плотные татуировки: волчьи линии, геометрические паттерны, ряды цифр. Пальцы правой в старых белых шрамах. Руки, привыкшие к холоду оружия.
И глаза.
Такого цвета не бывает у людей. Не голубые. Цвет талого льда. Прозрачные, с холодной подсветкой изнутри.
На первом моём шаге в фойе эти глаза проходят по мне, как по мебели: коротко и оценивающе. Невеста брата, элемент обстановки, не более. Он уже отводит взгляд обратно к отцу, и я почти успеваю выдохнуть, потому что быть невидимой для такого человека означает быть в безопасности.
А потом он останавливается.
Делаю второй шаг, и его зрачки возвращаются. Медленнее. Иначе. Взгляд фиксируется, как механизм прицела, нашедший цель. Поворот головы запаздывает на долю секунды, как у зверя, который ещё не решил, двигаться ли, но уже понял, что добыча перед ним. Мышца на его скуле натягивается. Зрачок расползается, затапливая лёд радужки.
Третий шаг. Он полностью разворачивается ко мне корпусом. И этот разворот выглядит так, будто дом только что перестал быть моим.
— А вот и она, — голос отца привычно хозяйский, но я в жизни не ловила в нём такой осторожности. Мой отец в собственном фойе осторожничает. — Демид, знакомься. Моя дочь. Арина.
— Арина Павловна, — Демид не отводит от меня глаз. — Так вежливее.
Голос его вблизи оказывается ещё ниже, ещё ровнее. Склоняю голову, натягивая на лицо ту самую улыбку, тренированную перед зеркалом, лёгкую, воспитанную, без зубов.
— Здравствуйте, — протягиваю ладонь. Правила приличия, ничего личного.
Он берёт её.
Пальцы обхватывают мои с той мерой силы, при которой ещё не больно, но уже понятно, что больно может стать в любой момент, и это зависит исключительно от него. Под большим пальцем нащупываю гладкий рубец, идущий поперёк всей его ладони. Его кожа теплеет от моей. Стужев. Лёд. А я его грею, и от одного этого внутри всё стягивается в жгут.
Он опускает взгляд на наши руки.
— Мы уже встречались, — роняет он спокойно, обращаясь скорее к отцу. — Правда, Арина Павловна?
На секунду перестаю дышать.
Мы не встречались. Никогда. Я запомнила бы эти глаза. Запомнила бы эту руку. Запомнила бы этот голос, потому что такой голос забыть невозможно даже под наркозом.
Он врёт. Спокойно, чисто, глядя мне прямо в лицо.
Отец медленно переводит взгляд на меня. Не тот взгляд, которым он смотрит на гостей. Другой. Тяжёлый, ищущий, с холодком, который я помню с семи лет, когда на моих глазах кухонный нож отделил чужой палец от руки. Так он смотрит, когда решает, кого сегодня простить, а кого нет. Он не просто проверяет, вру ли я. Он проверяет, откуда Демид Стужев знает его дочь. И в этом вопросе спрятан другой, страшнее: не зря ли он затевал всю эту историю с младшим братом, чтобы старший к ней не приблизился на пушечный выстрел.
Марат в углу подаётся вперёд.
Проблема в том, что сказать «нет» я не могу. Назвать Стужева старшего лжецом при собственном отце значит устроить скандал уровня третьей мировой. А после моего прошлогоднего побега любое моё «нет» в этом доме читается через один трафарет: дочь опять скрывает, опять врёт, опять готовит очередную глупость. Меня уже поймали на одной лжи. Второй мне не простят.
Он захлопнул ловушку одной фразой. Привязал меня к себе при свидетелях, создал между нами общую тайну, которой не существовало, и я подыграла. Его сообщница, хочу того или нет.
— Возможно, — выдавливаю, и шею, скулы заливает жаром. — Питер маленький.
— Очень, — краешек его рта приподнимается на миллиметр. — Особенно для тех, кто любит от него бегать.
