Read the book: «Портрет с несколькими неизвестными»
Глава
Запись из несуществующего дневника
Чувство было лавиной, которая неслась прямо на меня, невозможно было ни отойти в сторону, ни бежать, ни спрятаться - всякие укрытия и здравые доводы тут же разлетались в щепки. Оно захватило меня и не останавливаясь, понеслось дальше, все дальше вниз, так что казалось этому паденью в пропасть не будет конца. Сначала был только испуг. Я слышала нарастающий гул, видела непрекращающееся кипение чужих эмоций, осознавая свою неизбежную неотвратимую гибель. Казалось, было нечем дышать, отсутствовал обычный воздух, вместо него нечто иное горячее, перенасыщенное страстями, заставляло задыхаться. Я хватала ртом этот невоздух, мои легкие были забиты им до отказа, а в голове крутилась точно камешек в горной речке мысль — это конец.
Постепенно я стала что-то различать. Лавина не была однородной, она вобрала в себя множество красок, увлекших мое воображение, так что в какой-то момент, увлеченная этим разнообразием ощущений я перестала замечать, что падаю.
Потом появились оттенки, они возникали от сочетания красок чистых и ярких, были неожиданными, непредсказуемыми и мне захотелось увидеть их все, даже самые невероятные, точно это было игрой, и я перестала думать, что эта игра моя жизнь.
А потом был удар - лавина врезалась в уступ, преградившей ей путь и вместо того чтобы продолжить падение в бездну вдруг рассыпалась. Краски потеряли свою чистоту и яркость, оттенки исчезли, кругом был снег, жесткий спрессованный, холодный снег, поглотивший все. Воздух был льдист, он обжигал легкие, уже привыкшие к огню, леденил тело и мысли стали похожими на тусклые снежинки в пасмурный день, на те клочья снежной ваты, беззвучно оседающей на замерзшую землю.
Падение закончилось, исчезло ощущение жизни, как чего-то непреходяще ценного, появилось ощущение себя в пустоте, в колбе, в ледяном сосуде тоски. Оно стало единственным. Так продолжалось долго. Потом снег стал темнеть, оседать, съеживаться, исчезло ощущение остроты потери, стало притупленным, привычным, как и внутреннее одиночество.
Прошло время прежде, чем проснулась память, она откликнулась нехотя из-под толстого слоя тишины. Но память уже была чем-то живым, ее можно было приручить, не торопясь разговаривая с ней день за днем, так, чтобы она не испугалась и не съежилась точно снег. Поначалу она была настороженна и отчуждена, но потом привыкла к моему голосу, она прислушивалась к интонациям и потому приходилось быть осторожной, не допуская всплесков слишком сильных эмоций. Я стала неэмоциональной.
Снег растаял, осталась подмороженная земля с осколками камней, веток, облезшей от времени праздничной мишуры. Память уже почти не боялась за меня, она стала смелее, откровенней, позволяла мне видеть многое, но это многое было не тем, что я вновь хотела обрести и ощутить, оно было теплым, а не горячим, красочным, но не ярким, в нем не было четкости и точности ощущений. Стало казаться, что ничего не было, возможно случайный сон, фантазия, мираж заставили меня мечтать о несуществующем. Постепенно я даже начала привыкать к этой мысли, стараясь уместить себя в рамки предопределенного, умерить, усреднить, успокоить.
- Бог с ней с лавиной, надо спасти себя, без меня исчезнет мой мир, - примерно такими были мои мысли.
Я научилась видеть все в реальном свете и оказалось, что вокруг меня поле, заросшее сорняком. Когда весной сорняки цвели, поле напоминало многоцветную радугу, к которой слетались пчелы. Слух то же стал обыденным и реальным - исчезла мелодия танго, настойчивая, требовательная, зовущая, но появилось множество другого, отрывочного, отчасти случайного, звучащего иногда не впопад, как жужжание комара. Жизнь становилась привычно скучной и тот, кто прежде казался мне героем стал приобретать черты реального земного человека, с неизбежным соединением достоинств и недостатков. Его было даже жаль.
Иногда я подходила к обрыву, смотрела вниз и думала:
- Почему я не сорвалась туда, зачем осталась здесь на поле среди сорняков и колючек, полуденного жужжания пчел и ночной какофонии цикад, что это мне дает, кроме сожалений?
А там, далеко внизу, насколько я могла разглядеть, петляла синей лентой река, стояли чьи-то дома, в которых жили такие же, как и я люди, они возделывали свои сады и собирали урожай. О чем думали люди и чего хотели, я не знала, как не знала и того, как они попали вниз. Из моего далека казалось, что там все хорошо и они ни о чем не сожалеют. Тогда, я решила поступить как они - расчистила от сорняков небольшой участок, убрала старую мишуру и острые осколки камней с земли и посадила яблоню.
Ничего с того момента, кажется, не изменилось в моей жизни, но появилось ожидание, ожидание чуда.
Московское танго
Мы изучили Ваше досье, - говорил некто, сидящий за письменным столом, на котором были разложены какие-то книги, распечатки текстов, листы из ученических тетрадей в клетку, испещрённых разбегающимися в разные стороны строчками, словно их писали с закрытыми глазами.
- Из ваших произведений следует, что Вы любите танцевать, но танцуете преимущественно танго.
Сидящий заглянул в какой-то листок и принялся перечислять:
- Вы танцуете его с дождем, с какими-то воспоминаниями, с собственным автомобилем, который ведете, возможно нарушая правила дорожного движения. Танцуете ли Вы его с мужем?
- С мужем? Нет. Мой муж не танцует.
- Танцевали ли Вы танго с другими мужчинами?
- Возможно.
- Танго танец страсти, своего рода разговор тел на языке страсти, - зачем-то пояснил сидящий за столом и вдруг спросил: Вы страстная?
- Нет, не думаю.
- Тем не менее ваше тело, подчиняясь ритмике танца становится страстным, - задумчиво проговорил некто, - Вы пробовали жить в этом ритме?
Да, конечно.
— Это был Ваш выбор или выбор Вашего тела?
Не помню.
- Хорошо. Вероятно, Вы скрываете это и от самой себя, - предположил вопрошающий. И тут же сделал вывод достойный студента первого курса психфака, только что прочитавшего старика Фрейда:
- Желание танцевать танго говорит о подавленных чувствах, о недолюбленности, разочаровании... Вы любили?
- Да.
Вы помните свой первый поцелуй?
Нет, не помню, предполагаю, конечно, когда и где это могло произойти, но было ли, не помню.
А первый поцелуй юности?
Нет, я не веду счет поцелуям, и я не люблю целоваться.
- Этот факт говорит о недоверии к самой себе, к своим чувствам,- тут же заметил говоривший, что-то записав, после чего задал следующий вопрос:
- Вы помните свою первую ночь, проведенную рядом с мужчиной?
- Помню. Помню даже мое спартанское ложе. Когда я просыпалась человек говорил что-то и я вновь засыпала убаюканная его голосом, который мягко и монотонно в чем-то меня убеждал.
- Убеждал в чем? – последовал следующий вопрос.
- Не помню, я же спала...
- Как и сегодня, вероятно, - заметил вопрошающий и произнес:
- Так и запишем: убегание от самой себя, боязнь проявить чувства.
- Я не убегала, просто спала,- возразила я.
- А мужчина не спал, смотрел на Вас спящую и говорил?
- Да.
- Запишем: пренебрежение естественным влечением человека, лишение его сна.
- Возможно, он просто боялся упасть, постель была узкой или налететь на гвозди - они торчали по краям кровати из досок под простыней.
- Вы сторонник этого странного писателя Чернышевского?
- Вовсе нет, просто не было другой кровати, надо же на чем-то спать.
- Послушайте, у Вас вообще, была первая ночь? - почти потерял терпение вопрошавший.
- Не помню, но помню, что были другие ночи. Почему Вас интересует именно первая?
- Я ищу причину, по которой Вы боитесь быть самой собой, - произнес тот, кто сидел за столом.
- Ерунда, я вовсе не боюсь, но, если Вы вдруг найдете эту причину и попытаетесь ее убрать, я перестану быть самой собой.
-Возможно, Вы правы, я об этом не подумал, – сидящий напротив задумался и вдруг признался, - знаете, я никогда не танцевал.
После его признание наступило молчание
- Вы умеете танцевать танго? – разорвал это молчание сидящий за столом, он был смущен.
- Нет, но давайте попробуем, - предложила я, желая его поддержать.
На московском бульваре среди осыпающихся кленов, стараясь поймать дробный ритм дождевых капель, бьющих по жести водостоков, танцевала она, подчиняясь воле своего необычного партнера. Было еще слишком рано, люди спали и никто не видел рядом с ней немного неуклюжего ангела , выбравшего довольно необычный способ объяснить ей - что такое страсть.
Может быть
Может быть, это ничего не значащий пустяк, и в другой раз я просто не придала бы значения. В каком-то другом случае, но не теперь, когда я стою на белом, чуть подтаявшем снегу и передо мной раскинувшись точно в полете лежат два крыла, два голубиных крыла соединенных причудливым переплетением еще кровоточащих крохотных косточек, а птицы нет. Мне страшно, страшно почти по-детски. Разум, стараясь защититься, приводит рациональные доводы - что это ерунда, обычное дело, голуби склевали более слабого, да еще и вороны помогли. Но что-то помимо разума, затаившееся в глубине меня, от вида этих раскинутых в крике крыльев, шепчет, что это не так. Это крылья Ангела, его ангела, отнятые и брошенные на подтаявший снег, сделали его земным, совершенно земным и беспомощным. Нет, я не стану его искать, ни за что на свете, не стану его искать, это не мое дело, я не хочу, не могу...
Моя собака, ощутив запах плоти, стала принюхиваться, потом принялась кружить, постепенно сужая круги, в центре которых раскинулись на снегу крылья, поблескивая в тусклом утренним свете сизо-серебристым оперением. Я позвала собаку и пошла домой, стараясь не думать об увиденном.
- Извините, - раздался позади меня мужской голос, я вздрогнула от неожиданности. В такое время не слишком много прохожих, а среди них едва ли найдутся те, кому требуется какое-то разъяснение - все спешат на работу.
Я обернулась. Передо мной в зимних утренних сумерках стоял мужчина- невысокого роста, довольно субтильный, большие тревожные глаза на уставшем лице - такие я встречала у людей, потерявших цель в жизни. Довольно длинные светлые волосы делали его похожим на какого-то, но кого именно никак не вспоминалось.
- Не подскажите, как мне пройти в храм?
Не удивившись этому довольно странному вопросу, я подняла руку и молча указала на проход между домами, пройдя по которому, можно было увидеть церковь, что осталась здесь еще со времен деревни Аксиньино, вытесненной теперь высотными башнями. Только эта сельская церковь, да яблоневые сады напоминали сегодня о том времени.
- Спасибо, - поблагодарил человек и не оборачиваясь пошел в указанном направлении.
- Зачем вы поднимаете голубиные перышки, разве не знаете, что это опасно, голуби переносят всякую заразу.
Мой знакомый повернулся ко мне, неловко держа в своих крупных пальцах маленькое белое перышко и смущенно улыбнулся. Казалось, он меня не расслышал.
- Вы разве не знаете, что голуби принесли самый страшный грипп ХХ века испанку, - сказала я, надеясь, что такая информация его все же взволнует. Но ошиблась. Он спокойно подошел к старому тополю, чья кара от времени и непогоды растрескалась и вставил в одну из таких расселин перышко, которое тут же призывно затрепетало под ветром.
- Странная причуда украшать деревья птичьими перьями, есть в этом что-то туземное, - съязвила я, зная болезненное пренебрежение Петра Петровича ко всему псевдо этническому.
Он пожал плечами и опять улыбнулся. Улыбка была терпеливой и нежной, такой улыбаются взрослые непонятливому ребенку, ожидая, когда же он, наконец, поймет.
- Они ангельские, - сказал он как нечто само собой разумеющиеся и пошел дальше.
- Ангельские? - задохнулась я от изумления, и попыталась нагнать его, - да вы с ума сошли, это же голубиные, я точно знаю!
Но договорить мне не удалось, Петр Петрович обернулся. Стекла его очков в тонкой оправе таинственно блеснули на солнце, и я осеклась.
- Кто его знает, может быть и правда ангельские, - подумала я и больше уже не старалась его переубедить.
Вот так, всякий раз во время наших прогулок он подбирал какое-нибудь перышко, не всегда даже голубиное и вставлял в расселину коры или трещинку дома. И хотя мне по-прежнему это казалось туземным обрядом, но я уже не протестовала, а как-то раз поймала себя на том, что непроизвольно подняла неприметное перышко, на которое едва не наступила.
- Что ж, - думала я, - если его ангел растерял перья, не грех будет помочь ему собрать их.
И вот теперь я поняла, что это невозможно.
Я давным-давно не виделась со своим знакомым, жизнь нас развела. Он потерял для меня тот ореол необычности, который его окружал, став просто стареющим мужчиной, отчаянно борющимся со временем, хотя прекрасно понимающим, что время не победить - оно в тебе. Его подруги становились все моложе, мысли короче, он побаивался загадывать что-то вперед и та струна, которая связывала две наши души ослабла, превратившись в какое-то подобие осенней паутины, которую паук за ночь натягивает меж двух травинок, растущих по разным сторонам тропинки, не задумываясь о том, что по ней кто-то обязательно пройдет.
Да, поначалу мне было больно, но это была не та острая нестерпимая боль, как несколько лет назад, а глухая, тупая боль, к которой постепенно привыкаешь и, кажется, даже перестаешь замечать, пока вдруг, что-то или кто-то не заденет той паутинки, все еще незаметно связывающей души.
- Может быть, пойти за ним, за этим странным человеком с усталым лицом, - подумала я, и готова была уже прибавить шагу, но вспомнила, что со мной собака, а с собакой в церковь нельзя.
- Да и зачем, - успокаивала я себя, - просто человек впервые в нашем районе, потому и не знает, как куда пройти.
- Но искал-то он не что-нибудь, не гастроном и не метро, а храм, - возбуждал сомнения какой-то внутренний голос.
- Что ж в том удивительного, - вступал в диалог благоразумный, - в храме служба, верующие стараются на ней быть.
- Ну а крылья на снегу, ты уже забыла? - опровергал разумные доводы внутренний голос.
- Ладно, - решила я, - чем так мучиться и придумывать историю которой нет, лучше пойти в церковь и посмотреть.
Наскоро покормив собаку и сунув в карман пальто мелочь на всякий случай, я заспешила в церковь. У калитки сидела пара алкоголиков- завсегдатаев попрошаек, выставивших вперед пластиковые стаканчики.
- Подавать, надо идя со службы, а не на нее, - вспомнила я вдруг наставления Петра Петровича и прошла мимо удивленных моим невнимание попрошаек, едва не забыв перекреститься на икону.
В церкви было сумрачно, перед некоторыми иконами мерцали свечи, электрические паникадила горели только перед царскими вратами. Несколько прихожан, большей частью старушки, слушали чтение Евангелия.
- Все равно, что сто лет назад, а то и двести, - мелькнула случайная мысль.
Привыкнув к сумеркам, я осмотрелась, незнакомца нигде не было и это меня почему-то встревожило, хотя почему, собственно. Ну, спрашивал человек дорогу в храм, а решил пойти в другое место. И все же... Я поставила свечу перед большой иконой Николая Чудотворца, наблюдая как крошечное пламя быстро набирает силу, и вот уже золотистым мотыльком затрепетало на кончике свечи. Удивительная традиция у русских людей ставить свечи св. Николаю-чудотворцу, точно без чуда им ни дела начать, не путь пройти невозможно. Обернувшись к иконостасу, я вдруг заметила, что правый предел церкви занавешен тканью, из-под которой по краю пробивается свет. Любопытство пересилило и я немного отодвинула край занавеси- на грубо сколоченных лесах, под самыми сводами, там, где по звездному небу были написаны уже сильно затертые от времени серафимы, стоял мой незнакомец. Его голова была запрокинута кверху, вероятно он что-то внимательно рассматривал.
- Ну вот, - подумала я, - ищет свое место.
Определив то, что искал, незнакомец взял длинную кисть и принялся, не торопясь наносить краску. Ему было неудобно работать в таком положении, краска время от времени капала ему на одежду и лицо, но человек улыбался. И эта его улыбка была такой светлой, что она не могла принадлежать ему одному.
- Хорошо, что он нашел дорогу, - почему-то подумала я, словно можно было заблудиться в переплетении городских улиц тому, кто не путал дорог небесных.
Служба закончилась, пономарь легонько тронул колокола, колокольный звон разбудил ленивые городские сумерки. Пьянчужки у калитки оживились, ожидая подаяния, пришлось бросить им несколько монет, которые глухо ударились о дно пластикового стаканчика, даже не зазвенев. Вдруг я заметила голубиное перышко, воткнувшееся в рыхлый снег возле самой дорожки. Не успев ни о чем подумать, я наклонилась и подняла его, точно оно было обронено мной. Попрошайки недоуменно переглянулись, вероятно, решив, что я поднимаю оброненные кем-то деньги. Перышко было маленьким и белым, лишь с одного края виднелось крошечное рыжее пятнышко. Можно было воткнуть его в церковную ограду, или в кору ясеня, разросшегося возле нее, но почему-то этого делать не захотелось, и я пошла домой, уверенная в том, что это ангельское перышко предназначено именно мне.
Отмотайте немного назад, Маэстро…
Павел Григорьевич давно не виделся со своим приятелем и теперь искренне был рад встрече. Столкнулись они совершенно случайно, в метро, двадцать лет не сталкивались, а здесь, вот, пожалуйста. Как только узнали-то друг друга, не понятно. Когда же он последний раз Петьку видел? На какой-то школьной встрече, когда еще ходил на них. Значит, действительно лет двадцать назад. Потом понял, что не интересно - каждый сам собой занят, но перед другими хочет предстать победителем, а, что там в жизни, что на самом деле и не поймешь. Но Петьке он был рад, они со школы дружили - Петька в естественных науках преуспевал, а Павел Григорьевич в гуманитарных.
- Слушай, Павлик, пойдем куда-нибудь, посидим, мы же сто лет не виделись! Да и повод есть,- предложил Петька.
Павел Григорьевич прикинул, что дома он может появиться часам к десяти, раньше его никто не хватится, и согласился. Ему было любопытно, сильно ли переменился его школьный приятель став профессором и даже, как он слышал, членкором. Ко всему прочему, настроение в последние дни у Павла Григорьевича было препаршивым, в голову лезли мысли о том, что он чего-то в жизни не успел, прошел мимо и вот, если бы взять да начать заново, то он все бы мог поменять. Ну, если и не все, то кое-что совершенно определенно мог бы.
Они осели в небольшом кафе, заказали бутылку коньяка, благо теперь это было без проблем, и что-то поесть и, перебивая друг друга бесконечными вопросами, принялись вспоминать школьные годы.
- Помнишь, как мы на уроке химии колбу разбили, и школу пришлось эвакуировать – девчонки чихали и рыдали в голос? Директор тогда ещё выгнать тебя хотел? - вспоминал Петька.
- Почему меня же, ты тоже виноват был?- возмущенно заметил Павел Григорьевич, только тебя химичка любила и покрывала. Ты вообще в любимчиках ходил!
- Ладно, - примирительно заметил приятель,- тебе грех жаловаться, девушки-то тебя любили.
- Ясное дело, что им до твоих теорем, стихи сердцу ближе, да и чувствуешь себя особенной, когда именно тебе стихи посвящают.
- Ты что женскую психологию изучал, что с такой уверенностью говоришь?- удивился Петр.
- Разумеется,- кивнул Павел Григорьевич, но заметив, как вытянулось лицо приятеля, расхохотался и пояснил, - на практике, только на практике.
Просидев за столиком около часа, и почти допив коньяк, они перестали видеть друг в друге солидных, обремененных жизненным опытом и лишним весом людей, а почувствовали тех прежних, готовых на шальные подвиги молодых людей, которых в них давно уже никто не видел.
- Вот мы сидим сейчас с тобой здесь,- говорил Павел Григорьевич своему приятелю,- и кажется, что за окнами совсем другая Москва, и мы ничуть не изменились. Треплемся, задираем друг друга, а выйдем и все разом изменится - в метро место уступят, не дай бог еще и девушка, дома первый вопрос как давление, не прыгало ли. И все вроде хорошо, а, кажется, все бы отдал, чтобы назад, туда, где было легко и весело и девушки иначе смотрели, да и ты сам....
Мужчина не договорил, безнадежно махнув рукой: «Что, мол, говорить, сам все знаешь». Его приятель, немного размякший от выпитого, кивал, соглашаясь, и вдруг перестал. Взгляд его с некоторым трудом сфокусировался на лице говорившего, он задумался, вероятно, что-то вспомнив, и вдруг спросил:
- Послушай, Павел, - а ты что, в самом деле, хотел бы туда, ну в наше прошлое?
- Ты еще спрашиваешь?!- удивился его собеседник.
- Тебе не страшно? - почему-то продолжал допытываться Петр.
- Что же тут страшного, это же великолепно: вдохнуть прежний воздух, ощутить почти забытые запахи, краски, лица, себя, наконец.
- Но ведь ты же не станешь собой прежним, только со стороны поглядишь...- не унимался Петр.
- Да хоть бы и со стороны, - беззаботно заявил Павел и, повернувшись всем телом к своему знакомому спросил:
- Что это ты меня Голова, пытаешь, какой в этом смысл? Может быть, ты машину времени изобрел, так колись?!
- Может и изобрел, - нехотя буркнул Петр, довольный тем не менее, что Павел вспомнил это забытое со школьных времен прозвище «Голова».
- А что же мы здесь тогда сидим? - удивился Павел Григорьевич,- коньяк пьем, время тратим. Отправь меня в это самое прошлое...
- Ты, это в самом деле? - недоверчиво переспросил Петр, - ты правда готов рискнуть?
- Что значит рискнуть? - не понял Павел.
- Ну, собой, застрять же можно где-нибудь вне времени...
- Ну и черт с ним, эка невидаль, застряну, я и в лифте застревал, и в метро…
- Ты что, не понимаешь или просто Ваньку валяешь? Застрянешь не в троллейбусе, а во времени и вытянут ли тебя оттуда неизвестно.
- У тебя, что машина в одну сторону работает? - предположил Павел Григорьевич.
- Нет, в обе, но всякое может случиться. Да и людей мы пока не отправляли...
- Почему? - поинтересовался Павел Григорьевич, скорее для проформы, чем из страха.
- Желающих не было, - заметил, как бы, между прочим, его знакомый.
- Значит я первый, - констатировал Павел, - ну так это и к лучшему, зачем мне там соглядатаи?! Поманил, так отправляй! - заявил он и решительно встал, намереваясь немедленно приступить к делу.
- Послушай, так нельзя, - попытался пойти на попятную его приятель, - тебе подумать надо, может быть с семьей посоветоваться.
- Ты что, Петь, спятил, что ли? По такому поводу с семьей не советуются, это моя личная жизнь, я и только я ей распоряжаюсь, так что, если ты не соврал, то пошли, пока я не передумал.
- Ладно, - махнул рукой Петр, черт с тобой, может ты и прав - кто не рискует, не пьет шампанского, пошли.
Собственно и идти почти никуда не пришлось, научно-исследовательский институт располагался совсем недалеко во дворах, в неприметном здании, там же во флигеле находилась и лаборатория, которую возглавлял Петр Михайлович и у него были ключи от отдельного входа. В небольшой комнате, чем-то напоминающей рентген-кабинет располагалось некое устройство. Петр попытался было объяснить приятелю принципы его работы, но видя, что тому не интересно, не стал настаивать, а просто предложил встать перед металлическим экраном и не шевелиться.
- Послушай, Павлик, - ты еще можешь отказаться...- начал было он, но Павел Григорьевич прервал его:
- Давай отправляй, а то и правда, передумаю. Я же понимаю, что тебе эту штуковину то же необходимо опробовать, так что это взаимовыгодный эксперимент. Ты только со временем не ошибись, я рассчитываю на 1966-й, смотри в тридцатые не отправь, а то некому возвращаться будет. Да, и в координатах не напутай, чтобы я в Москву попал и лучше на Чистые пруды, иначе шансов у меня с самим собой встретиться не будет.
- Постараюсь, - глухо ответил Петр, он нервничал, - точности обещать не могу, но полагаю, что окажешься примерно в этом же месте, где мы сейчас, только на тридцать лет раньше. Я ставлю примерно час, этим временем ты располагаешь, потом вернешься, надеюсь.
- Отмотайте немного назад, Маэстро…- франтовато произнес Павел Григорьевич, вспомнив времена своей юности.
- Ни во что не вмешивайся, только наблюдай, - напомнил Петр, уже закрывая за собой тяжелую металлическую дверь.
Павел Григорьевич остался в комнате один, сразу стало как-то неуютно и тревожно. В комнате что-то тихо и ровно гудело. Голову вдруг заломило, захотелось закрыть глаза, и он закрыл, проваливаясь куда-то не то в сон, не то в нечто похожее на сон. Вынырнул обратно мужчина так же неожиданно, как выныривал иногда из сна, стоило ему случайно задремать в кресле. Он стоял посреди двора, перед табличкой с названием института - те ж покрашенные желтой краской здания, тот же пыльный газон, бесконечные майские сумерки.
- Не получилось, - догадался Павел Григорьевич, подергал на всякий случай запертую дверь флигеля, передернул плечами - его немного знобило.
- Надо чего-нибудь горячего выпить, глупо будет заболеть перед отпуском, - решил он и, выйдя из арки, не задумываясь повернул направо, намереваясь зайти в пельменную, которая была здесь всегда, сколько он себя помнил. Павел Григорьевич заказал порцию пельменей, отметив про себя, что немолодая подавальщица слишком нарочито старается соответствовать эпохе шестидесятых – не все в те годы было однозначно хорошо. Тут он только заметил, что свободных столиков в зале не было и, извинившись, присел за ближайший, испытывая неловкость от того, что придется, есть в присутствие посторонних. Пельмени долго не несли, и мужчина смотрел по сторонам. Рядом с ним сидел человек с газетой, на первой странице которой Павел Григорьевич с удивлением прочел: "Советский спорт".
- Неужели это возможно? - растерянно подумал мужчина и еще раз взглянул на газету. Действительно не показалось - печать плохая, бумага серая, не то, что теперь, когда любая газета, что журнал с цветными фотографиями. Он перевел взгляд на мужчину - ничего особенного: подстрижен не ахти как, пиджак коротковат... Обвел взглядом пельменную, что-то неуловимо трогательное шевельнулось в нем, нечто похожее бывает, когда достаешь из коробки старые елочные игрушки под новый год и вдруг вспоминаешь, как та или другая появилась, кто ее принес, когда и как вешал ее на елку первый раз.
- Не надо делать такую кислую физиономию, она тебе не идет! Ты знаешь, я обещал ребятам! - услышал Павел Григорьевич, немного раздраженный голос у себя за спиной. Говорил молодой человек.
- Ну, ты бы мог отказаться, хотя бы и ради меня...- отвечал ему девичий голос, он был взволнованный, и от этого более глубокий. Павлу Григорьевичу непонятно почему показалось, что он его уже когда-то слышал, но едва ли бы мог вспомнить где, хотя имел превосходный музыкальный слух.
- Я своих решений не меняю! - с вызовом бросил молодой человек, хотя, судя по едва уловимому дрожанию голоса он уже был готов сдаться, но, вероятно, самолюбие не позволяло.
- Мы провели бы отпуск вместе, могли бы поехать куда-нибудь, хоть и к морю...- робко пыталась уговорить приятеля девушка.
- Я обещал, - талдычил тот, - мы каждый год ездим все вместе на охоту, не понимаю, почему я должен менять свои привычки, мы и так с тобой весь год были вместе.
- Вот дурак, упрямый, неужели не понимает, что девушка его просит, так и жизнь свою испортишь, - неожиданно подумал Павел Григорьевич, и обернулся к говорившим.
За соседнем столиком действительно сидели двое: он заметил милое, чем-то неуловимо знакомое лицо девушки, прядь темных волос поминутно падающую на лоб, которую она пыталась заложить за ухо, большие, и при недостаточном освещении зала, кажущиеся темными глаза и молодого человека, чьи светлые волосы растрепались точно от ветра, но, скорее всего, прическа просто отражала его непостоянный характер. На юноше была водолазка, поверх которой он надел серый пиджак. В одежде девушки то же проступала милая старомодность - короткое платьице без рукавов, болеро, впрочем, Павел Григорьевич в моде не разбирался.
- В самом деле, какая проблема в том, чтобы нам отдохнуть раздельно?!- вернулся к прежнему молодой человек, не понятно зачем отстаивающий свое право на независимость.
- Мне казалось, что ты меня любишь...
- Разумеется, люблю, - согласился он, - но это же не значит, что мне отойти от тебя нельзя. В конце концов, ты имеешь такое же право на независимость, как и я, я же это твое право не ограничиваю! - веско декларировал он.
- Господи, какой самовлюбленный индюк, - думал Павел Григорьевич, исподволь изучая молодого человека, - такую-то глупость говорить девушке, неужели он, в самом деле, считает себя не заменимым?
- Знаешь, что, Павлик, может быть ты и прав, нам действительно нужно побыть друг без друга, - задумчиво произнесла девушка и это ее "Павлик" неожиданно болезненно резануло мужчину, словно она обращалась к нему.
- Где же я все-таки ее видел? - размышлял мужчина, повернувшись к соседнему столику в пол-оборота. Его взгляд скользил по лицу девушки стараясь найти какую-нибудь зацепку и, вдруг, наткнулся на родинку, маленькую темную родинку в виде сердечка.
- Не может быть, - задохнулся Павел Григорьевич, этого не может быть!
Но память уже начала работать, отматывая назад годы прожитой жизни и возвращая его в конец шестидесятых.
- Неужели же это Вера, только у нее была такая милая родинка над верхней губой.
Он еще раз взглянул на девушку: мягкие темные дуги бровей, взгляд глубокий и спокойный, свидетельствующий о том, что она знает и чувствует много больше, чем говорит, маленький упрямый подбородок...
- Так это что же, получается, - мелькнула в его голове мысль, - этот белобрысый парень я? Дать бы ему сейчас в глаз, чтобы очухался. Самовлюбленный болтун, идиот...
