Read the book: «Прогулки по музеям с Ириной Кленской: Семь вечеров в Третьяковской галерее», page 3

Память – глубокий колодец: посмотришь – голова закружится. Но иногда так хочется заглянуть в него, в тёмную мглу Времени…

* * *

Остановимся возле этой картины.

«Утро стрелецкой казни» (1881 год). Страшное событие решился изобразить Василий Суриков. Что же произошло тогда на самом деле? У Сурикова есть ответ.

«В сумерках я любил бродить по Москве. Приходил на Красную Площадь… Какие-то странные видения вдруг появлялись передо мной, – рассказывал Суриков. – Я видел, как шли ко мне люди в старинных одеяниях, красивые женщины, дети бегали… Я даже слышал их голоса… Почему-то в воображении вспыхнуло мрачное осеннее утро 1698 года, сцена Стрелецкой казни».

Суриков читал дневник австрийского посла Корба – описание казни стрельцов ужасало.

Стрельцы появились в XV веке, и три столетия были главной военной силой на Руси. Реформы Петра их возмутили, и они направили своё Посольство к царю – поговорить, попросить послаблений для себя. Пётр рассердился: дал артиллерийский залп, и стрельцы сдались. Начались казни.

Стрельцов, числом двести один человек, повезли на Красную Площадь. Везли их в чёрных санях, увитых чёрными лентами, лошади тоже были чёрные, возницы в чёрных тулупах. В руках стрельцов – зажжённые свечи, дабы не погибнуть без света и креста. За телегами бежали жёны, дети, матери, сестры. Стоял жуткий вой и плач.

Вдоль стены на площади стояли виселицы. Палачей не хватало. Пётр предложил всем желающим попробовать себя в этой роли: в награду давали водку – пей, сколько сможешь. Толпы пьяных энтузиастов рубили головы, хохотали.

«Жестокость неслыханная. Мне было важно передать не ужас происходящего, а торжественность последних минут жизни», – Суриков начал писать «Утро стрелецкой казни» 2 апреля 1879 года, в день покушения на Александра II, а закончил 1 марта 1881 года, в день убийства царя.

Странные случаются сближения – предостережения.

Сурикову исполнилось тридцать три года. Он много размышлял об истории. Нет ничего интереснее прошлого – только изучая его, можно понять настоящее.

Можно ли оправдать жестокость? Стоит ли идея жизни человеческой? Он записывает: «Кто жесток – тот не герой».

Суриков поглощён работой. Рисовал девочку – позировала дочка Оленька. Ничего не выходило, не получался нужный взгляд. Художник стал рассказывать страшные истории – девочка зарыдала, а он спешил зарисовать ужас, страх в её глазах.

Однажды поздно ночью Суриков как будто в дрёме увидел: горит свеча, на стуле белая рубашка – ярким пятном светится в темноте. Тут же родился образ: могучий рыжий красавец гордо идёт на плаху. Пётр стоит рядом, стрелец усмехается: «Посторонись, государь, сегодня это моё место».

«Я, когда писал их, – вспоминал Суриков, – ужасные сны видел: казалось, в мастерской кровью пахнет. Боялся я ночей. Проснусь в холодном поту, понимаю: не хочу людей пугать и тревожить».

Однажды в мастерскую пришёл Репин, начал критиковать, мол, не чувствуется момент, нет правдоподобия, надо нарисовать хотя бы одного повешенного. Суриков послушался – нарисовал.

Утром в мастерскую зашла няня детей. Увидела повешенного нарисованного, вскрикнула, упала в обморок. Суриков тут же закрасил все ужасы: «Я понял: не нужно никакой крови, никогда не нужно никого потрясать… Я во всём красоту люблю, но хочется в то же время передать величие и беспощадность судьбы».

* * *

Хмурое зимнее утро… Ворона съёжилась от холода, серый несчастный комочек. «Когда я увидел её, я целый день не мог забыть это гордое бедное существо, – вспоминал Василий Суриков. – Мне казалось, что я где-то уже её видел».

Прошло несколько дней, он вспомнил: ему во сне привиделась женщина, похожая на ворону – она билась в отчаянии на снегу, как боярыня Морозова.

Картину о гордой Феодосии Морозовой Суриков задумал давно, и образ её долго его преследовал. Вдруг он увидел ворону на снегу и понял, как надо писать и о чём есть смысл рассказать.

Федосьюшка, красавица любезная… Её обожали при дворе. Царь Алексей Михайлович дружил с братьями Морозовыми – виднейшими, богатейшими людьми своего времени. Борис был женат на сестре царя, а молодая жена Глеба всех пленяла красотой, умом, добродетелью. «Миловидна, лепословна», много читала, беседы умные могла поддержать. О ней говорили: «Персты рук твоих тонкостны, очи твои молниеносны, жена веселообразная и любезная, нози же твои дивно ступать имеют».

Дворец Морозовых был построен по европейскому образцу: зеркала, картины, ковры, книг много, окна большие, вечером в доме музыка звучит. Одета боярыня всегда была нарядно, богато: драгоценности, шёлк, бархат, атлас, мех соболиный – всё было ей к лицу. Боярыня разъезжала в роскошной карете, серебром украшенной, за ней – слуги, человек двести. Сам царь Алексей Михайлович иногда перед ней шапку снимал.

В тридцать лет Феодосия осталась вдовой с маленьким сыном на руках. Невеста завидная, с огромным состоянием, многие знатные бояре и посланники иностранные учтиво к ней сватались. Она всем отказывала – ей приятно было одиночество, набожное настроение мыслей.

Она тайно посещала тюрьмы, богадельни – одаривала всех щедрыми подарками, кормила нищих, ухаживала за больными. Долгие часы проводила за молитвой, строго соблюдала церковный устав – семьсот молитв Иисусовых и триста поклонов каждый день.

Судьба подарила ей встречу с протопопом Аввакумом – его речи, его проповеди утешали боярыню и ободряли. Протопоп жил в её доме, читал ей душеполезные книги, одобрял её поведение. Молодая вдова носила власяницу, мучила своё тело постом, жаждой, чтобы избежать соблазнов плоти.

Протопоп Аввакум Петров, умный, деятельный священник, вместе с будущим патриархом Никоном входил в ближайшее окружение молодого царя Алексея Михайловича, мечтавшего о преобразованиях, о новом укладе жизни, о законах справедливых, об объединении всех славян и о создании великой Греко-Российской империи.

Одно важное условие было необходимо для объединения – нужно принять греческий церковный обряд, который незначительно, но всё же отличался от русского православного обряда: крестились тремя перстами, а не двумя, как принято на Руси; писали имя Христа «Исус», а не «Иисус», «аллилуйя» повторяли по два раза, а не три. Кроме того, необходимо было внести некоторые несущественные исправления в церковные книги и требовалось вести службу по греческому образцу.

Аввакум был против: считал, что Греция отошла от истинной веры, заключила союз с католиками.

Начался раскол. Наступили жестокие времена, преследования и сильное сопротивление. Аввакума расстригли и на четырнадцать лет отправили в ссылку в Пустозёрск, где он написал знаменитую книгу «Житие протопопа Аввакума» – первая автобиография в русской литературе.

Сторонников Аввакума преследовали, ссылали, казнили. Боярыню Морозову, одну из ближайших сторонниц Аввакума, долго не тревожили: слишком знатная, слишком близка к царской семье. Но царскому терпению пришёл конец: «Не умела жить в покорении, но утвердилась в своём прекословии, посему постигло тебя царское повеление, чтобы изгнать тебя из дома твоего. Полно тебе жить на высоте, сойди вниз».

Долгие годы заключения, жестокие пытки, унижения, мучительства. «О, миленькая моя, – пишет ей Аввакум, – не твоё бы дело то. Ездила, ездила в каретах да и в свинарник попала, друг мой милой!.. А что ты, Прокопьевна, не боишься смерти той? Небось, голубка, плюнь на них, мужествуй крепко о Христе Иисусе».

В ноябре 1671 года боярыню Морозову арестовали и отправили на допрос, а потом в ссылку. Это событие и изобразил Василий Суриков: «Я сначала толпу нарисовал, боярыню потом – очень трудно было найти её лицо. Долго искал – все лица какие-то мелкие, незначительные, в толпе сразу терялись».

Штрихи важны, детали, характер мощнейший и какая гордость…

Одно детское воспоминание было важно художнику: мальчишками прибегали смотреть на казни – как пороли палачи. Запомнилось: чёрный эшафот, красные рубахи… и подходили провинившиеся, как правило, те, кто закон нарушал.

Всё по справедливости… Но какая сила была у этих людей: сто плетей выдерживали, никто ни разу не крикнул. «У нас, наблюдающих, нервы не выдерживали, многие сознание теряли. А те, на эшафоте, ни звука не издавали». Такая же и боярыня Морозова была.

Однажды художник увидел лицо старообрядки – она в Москву приехала. И с неё этюд написал быстро… И как вставил в картину, всё сошлось.

* * *

Василий Суриков родился и вырос в Красноярске. В Сибири много было общин старообрядческих – люди упорные, фантастически преданные идее, твёрдые, храбрые, верные слову своему, честные, суровые. И ему, Василию Сурикову, сыну бедного человека, помог старообрядец, золотопромышленник Пётр Кузнецов – оплатил полный пансион в Петербурге: «Пусть парень учится, он способный и упорный».

Учился Василий отлично, даже стал знаменитым и очень дорогим художником: цену всегда сам назначал и ни рубля не уступал, за границу ни за какие деньги работ своих не продавал. Заказов не исполнял: «Пишу только то, что по душе. Ищу везде только красоту». Он даже индейку не ел: «Не люблю, потому что птица некрасивая». Характер был крепкий, сибирский.

Как-то пригласили его на прием к князю Щербатову. В письме указано: дам ожидают в вечерних платьях, а мужчин – во фраках. Суриков вышел из себя: «Им мало Сурикова! Им подавай его во фраке!» Он раздобыл фрак, положил его в коробку и отправил вместе с визитной карточкой.

«Близка мне и понятна боярыня Морозова, упрямство её ценю, восхищаюсь. Недаром её старообрядцы к лику святых причислили».

Три года готовился Суриков к этой работе – читал, костюм собирал, изучал хроники, письма. Всё хотел натуральное, настоящее – и сани, и дровни. За розвальнями ходил – смотрел, как они в снегу след оставляют, как солнце сугробы освещает. Однажды увидел старушку с посохом – побежал за ней, хотел купить, а старушка закрыла лицо и бросила посох: приняла художника за разбойника.

Ставил натурщиков на снег – смотрел, как холодный воздух цвет кожи у людей меняет.

Долго искал юродивого – нашел на базаре, мужик огурцами торговал. Попросил его нагишом на морозе посидеть. Ноги водкой растирал и три рубля дал – неплохие деньги. А он, Василий Суриков, первым делом лихача за рубль семьдесят копеек нанял – барином хотел проехать. Вот такой человек…

Если на снегу писать, всё каким-то удивительным получается, всё в отражениях, бликах – розовых, лиловых, голубых… Красиво и страшно.

На выставке Александр III был: подошёл, долго вглядывался в каждую чёрточку, дольше всего на юродивого смотрел – что-то в нём грандиозное было. Юродивый – единственный в толпе, кто поддерживает боярыню: он, как и она, два перста вверх поднял, остальные молчали.

Стасов подошел к Сурикову, обнял его: «Что вы со мной сделали?» и заплакал.

Тайны души – вот главный сюжет размышлений и мечтаний.

Жёстко о жестоких событиях писал Суриков. Смотришь на его работы – сердце болит от жалости, безысходности, грубости… Хочется тишины.

* * *

Пройдем несколько залов… Остановимся… Помедлим…

Картина «Аленушка» Виктора Васнецова (1881 год) – нежная, печальная, но о многом заставляет задуматься…

Павел Третьяков не купил «Дурочку». Причину не объяснил, на письма Васнецова не отвечал. До художника доходили слухи: работа слишком мрачная, девочка нервная, а хочется сказочности, волшебства. «Дурочка Алёнушка» – о чём это и зачем?!

Старый заросший пруд, оселки трепещут, осока, на камне сидит девушка – грустная, над ней ласточки кружатся… Осень приближается… Печально, призрачно всё, тихо: «Изныло моё сердечко, закаменело всё».

«Меня не покидали странные фантастические грёзы», – вспоминал Виктор Васнецов.

Ему иногда казалось: всё, что он видит, – отражение мира удивительного, хрупкого, призрачного. Все наполнено тайными смыслами… В каждом, самом обыкновенном, кроется некий знак, скрытый смысл.

Они считали себя реалистами: искали правды, хотели обличать, получать. Но, может быть, смысл в поисках таинственного мира души человека, чувств людей, тайн всего живого… Тот поэтический мир, который всем нам даёт силы жить, думать, мечтать…

Он определил свой жанр: «Я сказочник, былинник, гусляр живописи, и дело моё – петь, и мой путь – к свету сквозь печали».

Васнецов в то лето 1880 года часто бывал в Абрамцево у Саввы Мамонтова. Вечерами слушали музыку, читали стихи, разыгрывали спектакли. Однажды довелось услышать знаменитого сказителя Василия Щеголёнка – им восхищался Лев Толстой, его напевы использовал Римский-Корсаков.

Он говорил, будто пел, о каждой ветке, о каждом цветке. Его образы волновали: если повстречаете осоку, травку, будьте с ней осторожны, не обижайте – много в ней таится сил волшебных – оберегает от чар любовных, от помыслов нечистых; а у кувшинки не робейте, не стесняйтесь помощи попросить, особенно перед дорогой дальней – защитит; ель – дерево печали, но и дерево надежды.

После встречи с этим фантастическим человеком природа вокруг будто знаки стала подавать. И увидел: девушка на камушке сидит, печалится о чём-то, вспоминает кого-то. Алёнушка – значит, притягивающая, сияющая, светлая. И эта Алёнушка будто стала жить с ним рядом, во снах. Иногда казалось, что она поёт – грустно, тихо:

 
«Ой, ты, горе моё, горе серое!
Я от горя – во темны леса,
Оглянусь я назад – горе за мной идёт!»
 

Он увидел её – по деревенской дороге шла маленькая рыжеволосая девушка, почти девочка. «Она поразила моё воображение: столько тоски, одиночества и чисто русской печали было в её глазах… Каким-то особым духом веяло от неё».