Read the book: «Покажи мне, зеркало…»

ОТ АВТОРА:

Всем поклонникам «Великолепного века» посвящается…

Данное художественное произведение является вымыслом автора и любые совпадения с реальными историческими событиями и персонажами, не более чем случайность.

Пролог

… Безвольное тело обмякло и свалилось на мраморный пол, заливая его ярко-алой, слегка дымящейся кровью.

Любовно вытерев саблю об одну из белоснежных, вышитых золотой нитью скатертей, Джабир повернулся к последнему оставшемуся в живых… к отцу. Он открыл было рот, чтобы произнести заранее заготовленную цветастую речь, когда слова замерли в горле. Он всегда знал, что воля у хана железная, но, чтобы настолько…

Сопротивляясь изо всех сил отнимающему волю воздействию напитка, истинный лидер своего народа, хан стоял на нетвёрдых ногах сжимая в трясущихся руках оружие одного из павших стражников.

Шёпот удивления и невольного восхищения прокатился по рядам наёмников при виде несгибаемой воли гызылдагского правителя.

Мужчина не мог говорить. Зелье сковало его язык, но в словах не было никакой нужды, в его глазах горело такое пламя ненависти, не заметить которое мог бы разве что слепой.

Шахбаз-хан смотрел в лицо смерти, приобретшей прекрасные черты его сына, но она не страшила его. Он бросал ей вызов желая показать, что не зря столько лет честью и совестью правил доставшимся в наследство от предков государством.

Сын подошёл ближе, и хан непослушными руками поднял оружие…

Часть 1

Глава 1

Июльская жара в этом году была особенно невыносимой. На ясном лазурно-голубом небе вот уже третью неделю не появлялось ни единого пушистого облачка, появление которого могло бы дать надежду измученным засухой людям на то, что в самое ближайшее время Всевышний услышит, наконец, их горячие мольбы и прольёт на иссушенную землю благословенный дождь, способный хоть ненадолго, но всё же прогнать устоявшийся зной, от которого не колыхалось ни единой веточки, ни самого крохотного листочка в любимом саду повелителя. С недавнего времени всё реже стали раздаваться весёлые трели экзотических птиц, предпочитающих спасаться в тенистых вольерах от выжигающих лучей палящего солнца, словно имеющего намерение спалить их живьём.

Единственное время суток, когда можно было хоть немного расслабиться и вздохнуть полной грудью, были вечера. Хоть и по-прежнему безветренные, они из-за близости гор были всё же достаточно прохладными, что являлось поистине настоящим спасением посланным Милосердным Господом, проявляющим заботу о нуждах своих созданий.

В одну из таких ночей, единственная законная супруга великого Шахбаз-хана и мать его старшего наследника хан-заде Джабира – Зейнаб хатун, перед тем, как отойти ко сну полулежала на обитой бархатом и золотом тахте в самых роскошно обставленных покоях дворца и, пока рабыни массировали ей запястья и ступни ароматическими маслами с расслабляющим эффектом, предавалась радужным мечтам о том времени, когда её повзрослевший сын займёт отцовский трон, а она сама, на правах матери повелителя, сможет, наконец, заняться управлением не только вверенного ей гарема, но и вмешиваться в дела государства, к которым до сих пор у неё не было доступа.

Совсем юной четырнадцатилетней девочкой, она была преподнесена в дар повелителю своими собственными родителями-крестьянами, двадцать лет назад перебравшихся в эти места из Албании. Во время пожара они лишились дома и небольшого земельного участка, на котором выращивали овощи и фрукты для продажи, и, потеряв возможность прокормить и выдать замуж восьмерых своих дочерей, ради общего блага были вынуждены пожертвовать одной из них.

Теута, что в переводе с её родного языка означало – королева, с младых лет заметно отличалась от остальных сестёр: высокая, сероглазая, медноволосая, чрезвычайно смышлёная, она как ни одна другая была достойна выбранного для неё имени. Чем старше становилась девушка, тем чаще все проходящие мимо молодые люди останавливались поглазеть на красивую крестьянку, лицом и манерами походящую на королеву. До сих пор остаётся загадкой что же послужило причиной пожара, уничтожившего всё то немногое, что у них было, но только, погоревав и посоветовавшись между собой, было решено везти красавицу Теуту в ханский дворец.

Как и предполагалось, юный Шахбаз-хан, совсем недавно занявший трон после смерти своего отца, с первого же взгляда увлёкся юной красавицей. Горячая кровь, доставшаяся от славных предков, закипела в жилах молодого человека, стоило лишь взглянуть на алые манящие уста и роскошные формы новой наложницы. Не обращая внимания на предостережения матери и теток, всячески отговаривающих его от серьёзного шага, он настолько потерял голову, что совершил с ней обряд нигяха, таким образом превратив простую рабыню в официальную жену – хатун, со всеми вытекающими из её нового титула возможностями и обязанностями.

Однако страсть длилась недолго. Почувствовав вкус власти, Теута, которую сразу же после принятия веры мужа переименовали в Зейнаб, стала стремительно меняться в худшую сторону. Ещё бы! Раньше, приходилось драться за каждую новую ленточку с семью сёстрами, теперь же ей принадлежало всё, на что она бросала взгляд. Её постоянные капризы и неоправданная жестокость по отношению к слугам стали притчей во языцех. Первое же, что она велела сделать сразу же после свадьбы, это прогнать со своих земель бывшую семью – водиться с простым людом молодая госпожа считала ниже собственного достоинства. Ничто больше не должно было напоминать ей о прежней жизни и унизительно низком происхождении.

Постепенно пелена, застилающая глаза влюблённого супруга, стала исчезать. Он всё чаще стал замечать необъяснимые приступы ярости своей жены, во время которых она могла наброситься с кулаками на любого, кто имел неосторожность попасться ей на глаза в момент, когда она была чем-то раздражена.

Но хуже всего стало тогда, когда придворные лекари, осмотревшие Зейнаб единогласно подтвердили, что ханум-госпожа ожидает долгожданного наследника. Выносить её бесконечные капризы и жалобы на всех и вся стало просто невозможно. Не единожды пожалевший о своём когда-то поспешном решении хан, старался как можно реже появляться во дворце, всё чаще и чаще проводя дни и ночи под открытым небом, охотясь со своими любимыми соколами. Предоставленная же сама себе, госпожа развлекалась тем, что строила планы мести всякому, кто хоть в чём-то провинился перед ней, грозя неминуемой карой, которую её наследник непременно обрушит на головы не угодивших.

И наследник родился. Одним из осенних вечеров он появился на свет, огласив громким криком отцовский дворец. Предупреждённый о рождении ребёнка, счастливый отец, все последние недели предпочитавший проводить время не рядом с раздражающейся по пустякам женой, а охотясь в горах, спешно вернулся во дворец. Он был настолько обрадован благой новостью, что не обратил внимания на гневные слова согбенной старухи, словно по волшебству неожиданно возникшей на пути и только чудом увернувшейся от смертельных копыт его коня рассыпав всё содержимое своей котомки по земле. Отскочив в сторону и глядя вслед проносящимся мимо всадникам, безжалостно топчущим её «сокровища»: связки с последними в этом году травами, что с таким трудом удалось собрать в лесу, она вытянула вперёд скрюченные от старости и болезней пальцы и в гневе призвала на голову правителя все беды и проклятия преисподней пожелав, чтобы то, к чему на встречу он с такой радостью стремится, обернулось для него самым большим горем и потерями.

– Да не будет тебе отныне счастья, иблис, ибо принесёт беду в твой дом тот, чьего появления ты так желаешь! Плоть от плоти, кровь от крови… Он погубит всё, что тебе дорого и возжелает то, что будет для него запретно! И да прервётся из-за него твой род, ибо породит его мгла и она же поглотит. Будьте вы все прокляты…

Она ещё долго сотрясала воздух ругательствами в то время, как ничего не подозревающий о том, что успел вызвать гнев старухи-отшельницы, хан, въехавший на территорию дворца, едва сдерживая нетерпение, бросил поводья коня подскочившему слуге, и, в мгновение ока взлетев на женскую половину, в благоговейном восторге замер, услышав плач новорождённого сына.

С невероятной гордостью он принял из рук повивальной бабки своего первенца, прочитав над которым традиционные молитвы, нарёк гордым именем – Джабир, что означало правитель… или же тиран.

Однако напрасно Зейнаб-хатун ожидала от государя каких-то особых почестей. Когда дошла очередь до неё, супруг, ограничившись тем, что поцеловал её в лоб и поблагодарил за наследника, предпочёл вновь оставить её одну и вернуться в горы.

И так продолжалось до тех пор, пока…

– Госпожа! – взволнованный голос Гюльсюм, доверенной служанки, многократно доказавшей её особую преданность, отвлёк Зейнаб от размышлений. Она ворвалась в покои хозяйки с такой поспешностью, словно за ней гналась сотня шайтанов-демонов.

Её состояние передалось и хозяйке. Почувствовав неладное, она взмахом пальцев, унизанных драгоценными перстнями велела рабыням немедленно оставить их наедине.

Служанка уже открыла было рот, чтобы выпалить всё как на духу, когда распахнулась противоположная дверь, ведущая на половину наследника, и девятилетний Джабир бледный как смерть бросился к матери:

– Валиде, вы слышали новость? Бану разрешается от бремени!

– Что?! – Зейнаб взглядом полным ужаса уставилась на Гюльсюм, которая опустив низко голову, лишь смиренно кивнула:

– Увы, это правда, госпожа. Я случайно узнала об этом от одного преданного нам евнуха и сразу же бросилась к вам.

Резкий звук похожий на рычание вырвался из груди хозяйки. Всевышний да покарает их всех!

Словно безумная, она к ужасу наблюдавших за ней сына и служанки, принялась носиться по покоям круша и разбрасывая всё вокруг. Наконец, чуть выпустив злость, она обернулась к свидетелям своего безумства:

– Джабир! Немедленно возвращайся в свои комнаты! Негоже наследнику великого хана свободно разгуливать по женской половине, да ещё и в такой час!

– Хорошо, матушка, – видя в каком состоянии находится его мать, мальчик решил не злить её ещё больше, а поспешить выполнить приказ.

Едва дождавшись ухода сына, Зейнаб кипя от ненависти, обернулась к добровольной союзнице:

– Я должна быть там! Мне необходимо увидеть всё собственными глазами!

– Не переживайте так, госпожа. Господь всемогущ, он непременно услышит вас и не даст той наложнице сына. Вот увидите, она разродится никому ненужной дочерью, и, разочаровавшись, хан отдалится от неё навсегда.

– Дай-то Аллах! Потому, что если ты ошибаешься и она родит сына…

Незавершенная фраза повисла в воздухе, рисуя в воображении обеих женщин кровавые картины одна ужаснее другой. Зная нрав хозяйки, не приходилось сомневаться в том, какая участь ожидала новорожденного. У хана и прежде рождались сыновья от других наложниц, но ни один из них не вызывал у неё такого чувства беспокойства. Когда придёт время, она избавится от них всех разом! Совсем другое дело ребёнок Бану. Когда год назад эта, плененная во время морского путешествия англичанка, появилась во дворце, сразу же стало ясно, что с ней всё будет не так как с другими.

Благородных кровей, светловолосая, с глазами цвета фиалок, дочь туманного Альбиона с первого взгляда покорила сердце уже не надеявшегося встретить настоящую любовь хана. Нет, он не стал совершать прежних ошибок и официально жениться на ней, ограничившись лишь тем, что самолично дал наложнице новое имя – Бановша, что в переводе означало фиалка. Со своей Бану, как он ласково любил называть возлюбленную, он стал проводить всё свободное время, часто отказываясь от охоты – увлечения, без которого прежде не мыслил своей жизни. Подобно влюблённому подростку, он дарил юной красавице стихи собственного сочинения и баснословной цены украшения.

Страсть к Зейнаб у Шахбаз-хана угасла через пару месяцев, но, о ужас, Бановша жила в гареме уже целый год, а счастливая улыбка до сих пор не сходила с лица повелителя, каждую ночь неизменно призывавшего к себе своего белокурого ангела.

Зейнаб была уже в коридоре, когда, внезапно вспомнив кое-что, поспешила вернуться в покои. Открыв резную крышку украшенного самоцветами ларца, стоящего в изголовье её кровати она извлекла из него небольшой, но очень острый кинжал из дамасской стали. Прижав его к груди, она мстительно ухмыльнулась, представляя, как сверкающую на солнце сталь обагряет алая кровь ненавистной соперницы и её выродка. Услышав зов служанки, заметившей исчезновение госпожи и вернувшейся за ней, Зейнаб, вздрогнув, поспешила спрятать грозное оружие в складках надетого на ней роскошного одеяния и, не обращая внимания на склонившуюся в почтительном поклоне дворцовую стражу денно и нощно охраняющую покои ханской жены, направилась к одному из потайных ходов, которыми был буквально испещрён весь дворец. Пройдя бесчисленное количество ступеней и поворотов они с Гюльсюм, нажав на секретную панель в стене, вышли как раз перед покоями фаворитки.

Перед широко распахнутыми дверями уже собралась огромная толпа обитательниц гарема, единственным развлечением в жизни которых была либо смерть, либо рождение очередного наследника. В первом случае, им удавалось вдоволь наесться халвы – невероятно вкусного и сладкого лакомства, которое готовили повара из обжаренной муки и масла с добавлением медового шербета, куркумы и корицы. Во втором же случае, если рождался сын, по приказу хана каждой доставался увесистый мешочек с золотом, который они могли припрятать до тех времён, когда на закате лет им будет позволено покинуть дворец и обзавестись собственным жилищем.

Все были так поглощены созерцанием того, что происходило внутри, что никто и не заметил внезапного появления повелительницы. Крепко сжимая изогнутый кинжал, Зейнаб попыталась было осторожно войти внутрь, когда внезапно заметила присутствие человека, один лишь взгляд на которого заставил её резко отпрянуть назад и бессильно заскрипеть зубами.

Хан! Он был там, с ней! Одинаково относящийся ко всем своим отпрыскам и их матерям, появляясь лишь в самый последний момент чтобы прочитать аяты из Корана и дать очередному новорождённому имя, на этот раз, он вёл себя совершенно по-другому. Ни на шаг, не отходя от своей ненаглядной Бану, он несмотря на протесты лекарей и повитух, рекомендующих ему выйти и переждать роды в своих покоях или саду, до самого конца держал её за руку, тем самым будто бы вливая в неё свои силы, подбадривая нежными словами, что несмотря на крики нежно шептал ей на ушко.

Зейнаб едва не затошнило от таких неприкрытых чувств. Это её он должен был так боготворить! Это ей, своей законной супруге и матери наследника, он должен был посвящать стихи и шептать нежные слова! Ей, а не какой-то худосочной англичанке с фарфоровым кукольным личиком, которое так и подмывало разбить сильным ударом кулака на мелкие кусочки!

Внезапно все словно по приказу смолкли. Наступила такая тишина, что можно было при желании расслышать и писк комара. Но вот, тишину нарушил звонкий плач новорождённого. Все замерли, ожидая момента, когда будет провозглашен пол ребёнка.

– Примите мои величайшие поздравления, государь, – протягивая повелителю свёрток, произнесла пожилая и очень уважаемая повитуха, которая когда-то принимала самого Шахбаз-хана, – у вас родилась дочь!

Дочь! Почувствовавшая невероятное облегчение, Зейнаб едва не расхохоталась во весь голос. Подумать только – дочь! Проклятая англичанка оказалась настолько бестолковой, что не смогла подарить хану сына!

Она уже собиралась так же незаметно удалиться, когда до неё донеслись слова хана, пригвоздившие её к месту:

– Хвала Всевышнему, у меня родилась дочь! Бану, любимая, разве могла ты подарить большую радость, чем произведя на свет этого ангелочка?

Подумать только, эта негодяйка счастливо рассмеялась! Да-да, именно, и Шахбаз-хан – грозный правитель небольшого, но стратегически очень важного государства, словно мальчишка вторил ей в ответ! Крепко прижимая к себе драгоценный попискивающий свёрток, счастливый отец согласно исламской традиции произнёс над ней молитвы, призванные уберечь новорождённую от дурного глаза и козней шайтана, а затем, подняв дочь в вытянутых руках вверх, торжественно провозгласил:

– Во имя Аллаха Милостивого и Милосердного, нарекаю тебя именем- Фарах, что означает – Радость! Ибо нет отныне для меня большей радости, чем ты, дочь моя!

Зейнаб больше было не до смеха. Воспользовавшись поднявшейся суматохой, когда каждый старался приблизиться к малышке и поздравить счастливых родителей, она в вместе с преданной Гюльсюм вернулась прежним путём в свои покои. Слёзы жгли глаза, но она даже под страхом смерти не позволила бы себе пролить ни слезинки.

О, она отомстит! Она наберётся терпения и будет терпеливо выжидать подходящего момента, чтобы нанести решающий удар всем, кто посмел перейти ей дорогу!

Глава 2

Гызылдаг. Семь лет спустя.

– Ваше высокородие! Фарах ханум! О Аллах, куда опять подевалась маленькая госпожа? Ну почему её никогда не бывает на месте? Ох, и достанется всем нам за недосмотр. Госпожа, ну не пугайте вы так свою старую нянюшку, покажитесь…

Зажав ладошкой рот, я весело прыскала со смеху всякий раз, как кто-то из многочисленной прислуги пробегал мимо огромного раскидистого платана, в ветвях которого я пряталась, так ни разу не догадавшись взглянуть наверх.

Поделом им! Нечего было заставлять ребёнка с абсолютным отсутствием музыкального слуха, два часа кряду бренчать на лютне и пытаться петь, тем самым мучая не только его самого, но и всех окружающих, что имели несчастье не родиться глухими, и вынужденными терпеливо слушать ужасные завывания что он издавал.

Я искренне не понимала, как игра на лютне могла пригодиться мне в жизни, но, к сожалению, никого кроме меня этот вопрос больше не интересовал. Традиции предписывали ханским дочерям умение петь и играть на музыкальных инструментах, и, значит, я тоже должна была это уметь. А такая досадная мелочь, как отсутствие слуха, по логике мучителей, совершенно не должна была беспокоить мою драгоценную персону.

Но меня это беспокоило, и очень! Не в силах больше выносить этой пытки я, воспользовавшись благоприятным моментом, осторожно улизнула в сад. Забравшись на самое большое дерево, я собиралась просидеть там до тех пор, пока все окончательно обо мне не забудут. А это, увы, вряд ли когда-нибудь станет возможным.

Прежде чем продолжить своё повествование, позвольте для начала представиться. Меня зовут Фарах, а если точнее, то Фарах ханум Шахбаз Шахин- хан гызы, что в переводе на ваш язык означает «княжна Фарах, дочь князя Шахбаза Шахина». Будучи любимицей отца и отрадой очей матери, я, вот уже семь лет кряду, вношу хаос и неразбериху в размеренную жизнь отцовского гарема, переворачивая всё с ног на голову к великому неудовольствию его распорядительницы, супруги повелителя – грозной Зейнаб-хатун.

Вообще, жизнь в гареме хана мало чем отличалась от султанского или шахского. Здесь так же царила своя иерархия, согласно которой каждый человек, находящийся здесь имел определённый статус. Благодаря вдалбливаемым с младенчества знаниям, я к этому времени уже точно знала, что самым низшим чином были обычные рабыни – бикеч. Именно с этого положения начинали все девушки, попавшие в гарем. Кому-то из них улыбалось счастье подняться по социальной лестнице, но большинство оставалось такими навсегда. В их обязанности входила уборка в помещениях дворца, обслуживание тех, кто находился на более высоком положении, выполнение различных мелких поручений, и всё это за мизерное жалование из казны.

Тем, кому удавалось выслужиться и привлечь к себе внимание высокородных обитательниц гарема, поднималось жалование и открывались двери в иной мир. Эти девушки могли надеяться стать наперсницами тех, кто стоял гораздо выше их на социальной лестнице. У них по-прежнему не было надежды когда-нибудь попасть на ложе правителя, но они, по крайней мере, могли по желанию выйти замуж за приличного человека после десяти лет службы.

Заветной мечтой для каждой рабыни было дослужиться до ранга пейк. Стать личной наперсницей и компаньонкой жены или дочери государя мечтали все. Их услуги хорошо оплачивались, не говоря уже о том, что они становились хранительницами всех главных дворцовых тайн. С ними считались, их боялись. Пейк обязаны были уважать все остальные наложницы. Это был очень солидный статус, практически максимальная иерархия в гареме, которой могла добиться простая наложница, не имевшая интимных отношений с правителем.

А вот тех, кому хотя бы раз посчастливилось провести ночь с государем называли- гёзде. Не зависимо от того было это единожды или несколько раз, гёзде отводились отдельные от остальных девушек комнаты и своя собственная прислуга.

Если гёзде удавалось заинтересовать правителя настолько, что он начинал особо выделять её среди остальных, то она становилась фавориткой – икбал. Фаворитки рожали государю детей и тем самым обеспечивали себе ещё большее жалование и положение. Роскошные подарки, драгоценности и заморские ткани – повелитель был щедр со своими любимицами.

Икбал родившая хану дочерей, называлась- гадыны. Этот статус носила и моя мать, так и не сумевшая подарить отцу после меня других детей.

Но главной женщиной в гареме была – Баш гадыны – фаворитка, сумевшая подарить повелителю главного наследника. Именно ей в наиболее частых случаях доводилось стать валиде – матерью будущего правителя. Её особый статус позволял управлять всем гаремом, который обязан был беспрекословно ей подчиняться. Такой женщиной при моём отце была Зейнаб-хатун. Её власть в гареме была поистине безграничной, так как она была не просто матерью наследника, но и, согласно шариату, законной супругой хана. Не важно, что вот уже много лет хан не обращал на неё как на женщину никакого внимания, предпочитая проводить каждую ночь с моей матерью, Зейнаб ханум была истинной госпожой, спорить с которой не было позволено даже мне. Именно по её приказу мне предписывалось проводить все свободные часы за ненавистными занятиями, с которых я, набравшись храбрости, с завидной регулярностью сбегала, ну а потом, с такой же регулярностью, получала нагоняи.

Я так задумалась, что не заметила, как послышались шаги и под облюбованным мной деревом остановился человек. Не поднимая глаз, он, опираясь одной рукой о ствол, насмешливо произнёс:

– Эй, ты там часом не уснула? Предупреждаю, падать будет очень больно.

Джабир! Сын Зейнаб ханум и законный наследник владений отца, он всегда оставался для меня загадкой. Чувствуя его нелюбовь к себе, я всегда старалась как можно реже попадаться на глаза старшему брату, в свои шестнадцать лет славящемуся весьма крутым нравом.

– Как ты узнал? Джабир, пожалуйста, не выдавай меня! – взмолилась я. – Видеть не могу этот адский инструмент!

– Поверь, птенчик, – хохотнул он, – после твоих леденящих кровь завываний, слышных даже в моих покоях, я считаю своим святым долгом никогда больше не допускать тебя к музыке.

– Спасибо, – благодарно проговорила я, ничуть не обиженная его нелестной оценкой моих музыкальных данных. Уж что есть, то есть.

От длительного сидения в неудобной позе на жёстком стволе у меня болело всё тело. Поёрзав на месте, я попыталась устроиться чуть поудобнее, когда услышала такое, от чего едва не полетела вниз головой:

– Я собираюсь ловить рыбу в горном озере, если хочешь, могу взять тебя с собой.

Это было невероятно! Старший брат впервые обратил на меня внимание, и я готова была из кожи вон выпрыгнуть, лишь бы с ним хоть немного подружиться.

В свои шестнадцать лет он был уже не невинным мальчиком, но мужем. Благодаря стараниям матери, у Джабира вот уже несколько лет как был собственный гарем, куда отбирались только самые юные и прекрасные рабыни. Взяв лучшие качества обоих родителей, Джабир был высок и физически развит. Чёрные, как эбеновое дерево, кудри красивыми кольцами опускались ему на шею, а пронзительные и глубокие, как ночное небо, глаза под густыми бровями приковывали внимание к удивительно красивому лицу. Я множество раз слышала, как вздыхали по нему все рабыни во дворце. Не надеющиеся привлечь внимание отца, которого вот уже много лет интересовала одна единственная женщина, они мечтали хоть на миг попасться на глаза его сыну, родив наследников которому, могли бы навсегда избавиться от несчастной доли, превратившись в райских птичек, украшающих гарем юного князя.

Я всё ещё раздумывала стоит ли всерьёз воспринимать его приглашение или нет, когда в самом дальнем конце сада заметила мать, внимательно оглядывающую каждый кустик попадающийся на её пути. Знающая меня как никто другой, не приходилось сомневаться, что уж она-то меня точно найдёт в самое ближайшее время, и тогда снисхождения не жди.

– Я с тобой, Джабир, – решилась я наконец, и ловко цепляясь за ветви принялась спускаться вниз. Разгадав мои намерения незаметно улизнуть, он, добродушно посмеиваясь, снял с плеч подбитый бархатом плащ и, быстро укутав меня им с головы до ног, подтолкнул в сторону одной из дорожек ведущей к выходу из сада, где его уже поджидали слуги с рыболовными снастями.

Сказать по правде, ловля рыбы оказалось вовсе не таким увлекательным занятием, как я считала прежде. Хотя, что об этом могла знать семилетняя принцесса с младых лет прежде никогда не покидающая пределов своей золотой клетки? Я и понятия не имела, что она бывает… живой?! Как же так? Разве её, ароматную, запечённую с луково-орехово-гранатовой начинкой и украшенной ломтиками лимона не приносят на серебряных блюдах прямо с дворцовой кухни? Неужели она, живая и совершенно неаппетитная свободно плавает в воде и ждёт, когда мой брат, о ужас, насадит на странный предмет с острым крючком именуемый удочкой жирного, извивающегося земляного червя, которого она поспешит проглотить?! О Аллах, и я это ем?! Да ни за какие блага на свете я больше не притронусь ни к одной рыбе! Хорошо, что баранину, которою я просто обожаю, не добывают таким варварским способом. Однажды, забежав на кухню за шербетом, я видела собственными глазами, как её, нежную и прожаренную со специями до румяной корочки, выуживают прямо из огромной печи на большом металлическом блюде.

Но вернёмся к рыбалке. Велев слугам держаться от нас подальше, Джабир зажав в руках снасти, велел мне следовать за собой прямо к воде и, пока я с нетерпением ожидала проплывающее мимо блюдо с рыбой, занялся описанными ранее манипуляциями всё больше и больше вводящими меня в шок. Всучив мне в руки одну из удочек, предварительно забросив в воду конец с крючком и смешным красным шариком, прыгающим по поверхности, он сел чуть подальше и, проделав то же самое со своей удочкой, уставился на неё как завороженный.

Мне было скучно. Устав глазеть на воду я обратилась к Джабиру с вопросами, но он неизвестно почему злобно шикнул на меня велев сидеть тихо. Обиженно насупившись, я, впрочем, не выпуская бесполезной палки из рук, показала ему язык и повернулась спиной.

Плеск воды и пение птиц успокаивали, зелёная пушистая трава манила прилечь и отдохнуть. Я и сама не заметила, как меня начало клонить ко сну. Но внезапно что-то произошло. Что-то очень сильное и быстрое стало вырывать удочку у меня из рук. Я испугалась, сон как рукой сняло. Памятуя о том, что шуметь было нельзя, я попыталась самостоятельно вырвать у наглеца, находящегося в воде конец верёвки, но куда там, силы были не равны. Тот, на кого я непременно пожалуюсь отцу так сильно дёрнул за верёвку, что потащил меня за собой. Не удержавшись, я плюхнулась в воду, больно расшибив коленку о камни.

Удочка вылетела из рук, но мне было уже не до неё. Сидя прямо в ледяной воде, я разрыдалась в голос. Плевать на то, что мне велели соблюдать тишину, мне было больно, мокро и очень холодно! А ещё мне было обидно, потому что вместо того, чтобы призвать на помощь всех лекарей ханства, мой старший братец, держась руками за живот, сложился пополам от смеха.

Выдержать ещё одно унижение просто не было сил. Вся, кипя от обиды и злости я схватила со дна комок мокрой и склизкой грязи и запустила прямёхонько в ухмыляющуюся физиономию. Не успел первый снаряд долететь до цели, как в вдогонку ему полетел второй. Теперь уже и Джабиру было не до смеха. Подняв руки вверх в примирительном жесте, он помог мне выбраться из воды.

Намокшее от воды шёлковое платье превратилось в самое настоящее наказание. Облепив всё тело как вторая кожа, оно своей тяжестью тянуло меня вниз. Тщательно расчёсанные и заплетённые с утра в косы волосы также пришли в плачевное состояние, когда слетели стягивающие их ленты. Длиною до бёдер тяжёлые мокрые пряди рассыпались по спине и плечам, покрывая лицо мешали вздохнуть.

Приготовившись повторно разреветься, я была несказанно удивлена, когда, подхватив на руки, брат перенёс меня на поваленное неподалёку дерево и отведя волосы от лица взглянул в моё мокрое от слёз лицо.

Глава 3

Мне было стыдно и ужасно обидно за то, что из-за собственной несдержанности испортила начинающее налаживаться дружеское общение с человеком, который был в некотором роде для меня идолом. Заслужить одобрение Джабира было великой честью, как и большой глупостью было нажить в его лице врага.

Вытерев кулачками глаза, я чуть помедлила прежде, чем осмелилась взглянуть в лицо, которое наверняка выражало осуждение, но странное выражение, застывшее на лице брата, отчего-то напугало гораздо сильнее, чем если бы он на меня накричал. Нет, он не осуждал, а просто по-прежнему удерживая в руках волосы, удивлённо разглядывал меня так, словно видел впервые. Его взгляд потемнел, когда медленно, почти физически ощутимо спустившись по моему телу вниз, неожиданно остановился на ярко-красном пятне, проступившем на ткани обтянувшей мою коленку.

– Гляди, кровь, – странно осипшим голосом произнёс брат, заметно дрожащими руками потянувшись к мокрому подолу платья и почти до бедра обнажив мою ногу. Словно безумный, с помутневшим взором, он странно поглаживая осматривал небольшую ранку, которая к тому времени уже перестала кровоточить.

Его горячие руки на моей обнаженной, покрытой мурашками от холода коже, до которой прежде не смел касаться никто, кроме рабынь, рождали внутри меня очень неприятные ощущения, словно это было чем-то неправильным, грязным.

Его губы зашевелились, но из них не вылетело ни единого звука, только странный, едва заметный стон, как если бы моя боль передалась ему.

Не зная, как переключить внимание чересчур вцепившегося в мою плоть и неестественно ведущего себя брата, я воспользовалась первым подвернувшимся предлогом:

– Ой, бабочка! – резко вскочив я с силой хлопнула Джабира по лбу, мимо которого действительно пролетало пёстрое насекомое. Разыскивая самые яркие и красивые цветы, она ошибочно приняла брошь из самоцветов на тюрбане Джабира за один из таких цветков.

Тяжело дышащий словно очень долго и быстро бежал, брат всё ещё замутненным взглядом проследил за тем, куда показывал мой пальчик, и это сработало. Взгляд его, хоть и с трудом, прояснился, и он вновь стал прежним Джабиром, которого я знала всю жизнь:

– Ты ударила меня, птенчик, больше никогда так не делай!

«А ты не пугай меня так!» – хотелось крикнуть мне в ответ, но я благоразумно смолчала. Вместо этого, я решила задать давно уже мучающий меня вопрос:

– Скажи, Джабир, а что означает цветок на твоей броши? Это какой-то символ?

– Символ? Хм, пожалуй, да, – задумчиво ответил он, отколов брошь и протянув её мне, – вот, погляди, это – Хары бюль-бюль – гордость нашего ханства.

– Хары бюль-бюль? – странно, я ничего об этом не знала. – Какое отношение имеет цветок к соловью? (бюль-бюль- означает соловей).

– Знаешь, птенчик, твоё образование всерьёз начинает меня беспокоить. Спрашивается, чем занимается твоя мать, вместо того, чтобы объяснять дочери такие элементарные, но в то же время важные вещи? Придётся мне серьёзно поговорить с матушкой на эту тему.

– Нет, Джабир, прошу не надо ничего рассказывать Зейнаб-хатун! – взмолилась я. – Обещаю, что буду более внимательно относится к занятиям, только не говори ей ничего, ладно?

– Обещаешь? – прищурив один глаз, насмешливо спросил он.

– Клянусь! – я готова была пообещать что угодно, лишь бы избежать очередного нагоняя от суровой наставницы. – А теперь, если тебе не трудно, то расскажи мне об этом… как говоришь он называется?

– Хары бюль-бюль, – беспомощно разведя руками рассмеялся брат. – С этим необычным цветком связано много легенд, и об одной из них я тебе сейчас расскажу. Вот, погляди внимательнее, – он так и сяк поворачивал перед моими глазами драгоценную брошь, – на что по-твоему похож этот цветок?

– На птицу? – неуверенно спросила я, ожидая очередной насмешки, но её не последовало.

– Вот именно! – подхватил брат. – По одной из легенд птицы и растения когда-то подобно людям могли испытывать такое волшебное чувство, как любовь.

– Любовь? – прыснула я.

– Вот именно, птенчик, любовь! – серьёзно ответил Джабир. – Соловей влюбился в прекрасную розу и дни и ночи напролёт пел ей песни о любви. Роза, покорённая непередаваемым пением соловья, отвечала на его чувства. Молва об их любви разнеслась повсюду; растения и птицы искренне радовались их светлым чувствам, как своим. Но «Хар»– шип, единственный, кого их любовь раздражала, и он никак не мог с этим смириться. Чтобы разлучить влюбленных, он начал петь цветку свои любовные песни, но они не нашли отклика в сердце прекрасного цветка. Отказ привёл его в бешенство, и тогда, разъярившись, шип уничтожил один из прекрасных лепестков розы, причиняя ей невыносимую боль. Соловей видя, что его любимый цветок может погибнуть, принялся издавать горестный стон, и его стону вторили все растения и птицы. В момент полного уничтожения розы, все разом начали молиться за её жизнь. Ради спасения такой большой любви все готовы были пожертвовать собой. И их мольбы были услышаны – роза, соловей и хар (шип) – все вместе превратились в один цветок – Хары бюль-бюль.

– Как красиво! – сложив ладошки на груди восхитилась я.

– Красиво, – не отводя глаз, прошептал Джабир. Вот только было непонятно имели ли мы оба ввиду одно и то же.

– Ты говорил, – борясь со смущением спросила я, – что Хары бюль-бюль является одним из символов нашего ханства, как такое может быть?

– Видишь ли, этот редкий цветок растёт не повсеместно, а лишь в двух местах: Карабахском ханстве и у нас. В наших краях он яркого жёлтого цвета. Когда приходит время распускаться, эти прекрасные цветы образуют настоящий живой ковёр, покрывающий изножья гор так, что начинает казаться, что горы из чистого золота. Отсюда и название нашего ханства- Гызылдаг, что означает- Золотая гора.

– Ты верно шутишь, – фыркнула я, – мне совершенно точно известно, что «золотыми» наши места называют из-за богатых залежей золота, позволяющими нам иметь собственную армию и до сих пор оставаться единственным самостоятельным государством между такими соседями, как могущественное Персидское государство с одной стороны, и непобедимая Османская империя с другой.

– Госпожа, вот вы где! – раздалось в двух шагах, и из-за деревьев показались служанки не один час разыскивающие меня повсюду. С ужасом взирали они на мой растрёпанный вид, представляя какое наказание выпадет на их долю за мокрое платье и разбитую в кровь коленку.

Джабира при их появлении словно подменили. Мгновенно утратив интерес, он с безразличным видом пожал плечами и, будто бы совершенно позабыв о моём существовании, направился во дворец, дав знак сопровождающим его слугам следовать за ним.

А дома меня ждал самый настоящий нагоняй. Уже одного того, что я сбежала, несмотря на категорический запрет, было достаточным для того, чтобы меня лишили сладкого на неделю, но, когда матери стало известно о том, что я была с Джабиром, её чуть не хватил удар. В ужасе заламывая руки, она одновременно умоляла и приказывала держаться от него подальше, и её поведение меня сильно озадачивало. Ещё ни разу в жизни мне не приходилось видеть её в таком состоянии. Чувствуя себя безгранично виноватой, я торжественно пообещала ей, что буду держаться от наследника на расстоянии, но, одно дело обещать, а другое- пытаться сдержать своё обещание. И это оказалось не так-то просто.

С того самого дня, куда бы я ни направлялась, чем бы ни занималась, я всюду наталкивалась на слоняющегося поблизости Джабира, которому по одному ему известной причине непременно нужно было находиться в то же самое время и в том же самом месте, что и мне.

Говорят, что от судьбы, что уготовил для нас Всевышний, не уйти. Чтобы ты ни делал, как бы ни старался избежать встречи с грядущим, оно всё равно найдёт тебя и заставит делать всё именно так, как тебе предначертано свыше.

Несмотря на запреты, и наказания последующие за их нарушениями, мы с Джабиром продолжали втайне общаться. Проходили недели, месяцы, годы, а мы с братом становились всё ближе и ближе друг другу. Сёстры, рождённые от других наложниц, были старше меня по возрасту и избегали общения, считая меня досадной помехой. Ещё бы, ведь в моём присутствии они не могли, как прежде, обсуждать между собой мужчин и то запретное, что происходило за стенами супружеских спален. Видя мою огорчённую физиономию всякий раз, как меня выставляли за дверь, старая нянюшка советовала не принимать это близко к сердцу, объясняя их поведение элементарной завистью от того, что я была любимицей хана.

В чём-то она была права, ибо как бы ни был занят важными государственными делами отец, как бы ни устал, он всегда находил время для того, чтобы навестить свою младшенькую, Фарах, и подарить ей очередную безделушку, при виде которой зеленели от зависти остальные обитательницы гарема. Только мне позволялось забираться на колени к отцу и разглаживая пальчиками морщинки вокруг его смеющихся глаз целовать каждую, рассказывая о том, как прошёл мой день.

Ну, разумеется, были у меня и свои секреты. К примеру, мало кто знал, что в те дневные часы, что я по мнению окружающих провожу сладко сопя в своей кроватке, на самом деле я, переодевшись для удобства мальчишкой, вместе со старшим братом совершаю очередную вылазку на природу или в город.

Прошло три года. Несколько месяцев назад, на моё десятилетие, к огромной зависти сестёр, отец подарил мне газель. Найденная крошкой в лесу, она не знала иной жизни, как жизни в клетке. Практически полностью одомашненное животное, она стала верной подругой во всех устраиваемых мной проделках. Мы были настолько привязаны друг к другу, что, зная где в данный момент находится одна из нас, смело можно было предполагать, что и вторая находится где-то поблизости. Теперь, мне уже не удавалась прятаться от слуг на дереве, так как моя милая Назлы тут же начинала крутиться под ним и опираясь передними копытами о ствол, тянуться вверх, поднимаясь на задних.

Но однажды, когда отца объезжающего границы не было дома, она исчезла. Ещё вечером вволю наигравшись мы еле расстались перед сном, а уже с утра, я нигде не могла её найти. Прислуге было велено прочесать всю территорию дворца, но бедняжки Назлы пропал и след.

Я была уже на грани истерики, когда одна из сестёр, видя меня одиноко бредущей по садовым дорожкам, издевательски крикнула мне с верхней галереи:

– Погляди, что ты натворила, Фарах! Замучила бедное животное до такой степени, что оно от тебя сбежало!

Это было больно. Доведённая до крайности, я уже собиралась открыть рот и высказать негоднице всё, что я о ней думаю, когда стала невольной свидетельницей такого, чего прежде ни за что не смогла бы себе представить. Проходящий в это самое время по галерее Джабир, услышав последнюю фразу сестры, в мгновение ока оказался подле неё и, схватив за горло, заставил перегнуться через перила. Не обращая внимание на визг испуганных служанок, он угрожающе прошипел так, что было слышно даже мне:

– Говори, что тебе известно об этом, или, клянусь Аллахом, я сброшу тебя вниз!

Мне никогда прежде не приходилось видеть выражение жестокости на лице брата. Насмешку да, но такую жестокость – никогда. Застывшая на месте я продолжала глядеть вверх с всё ещё открытым ртом, когда до меня донеслась фраза сестры:

– Нет, брат, пожалуйста не делай этого! Неужели из-за какого-то животного ты готов убить собственную сестру?

– Даже не сомневайся! – прозвучал ледяной ответ. – Если ты немедленно не расскажешь мне, что сделала с животным, то и сама в этом убедишься!

– Ничего! Я ничего с ним не делала, клянусь! Просто велела слугам оставить ворота, ведущие в горы, приоткрытыми. Животное наверняка соскучилось по свободе, зачем вновь сажать его в клетку?

Она закашлялась. Это взбешенный Джабир сдавил горло так, что полностью перекрыл ей кислород:

– Идиотка! Оно никогда не знало свободы, ты погубила его!

– Что здесь происходит? Джабир, немедленно отпусти сестру! – на галерее показалась Зейнаб ханум. Перепуганные насмерть служанки, боясь, что молодой хозяин убьёт сестру, бросились за помощью к той единственной, кто имел влияние на молодого хозяина. – Вы что, все с ума посходили? Было бы из-за чего! Немедленно разойдитесь по своим покоям, и чтобы я не слышала больше о том, что вы спорите из-за животных! А ты, – увидев меня внизу, она злобно прищурилась, – если ещё раз узнаю, что стравливаешь между собой братьев и сестёр, велю запереть тебя в восточной башне, где раньше содержали больных проказой, поняла?

Это было уже слишком! Чувствуя, как дрожит подбородок, а глаза вопреки воле наливаются слезами, я, не желая показывать своего состояния, лишь коротко кивнула и, не дожидаясь позволения удалиться, бросилась прочь. Вслед, мне летели какие-то угрозы, но я их уже не слышала. Меня не пугали слова Зейнаб ханум, с недавних пор они меня злили, заставляя каждый раз поступать наперекор её воле. Да, кто она такая, чтобы запирать меня, ханскую дочь, свет очей моего отца в восточной башне? Размечталась! Как только вернётся отец, я сама ему всё расскажу, и тогда поглядим, кого накажут!

Глава 4

Мне удалось узнать достаточно, для того, чтобы самостоятельно отправиться на поиски своей любимицы, но, не успела я добраться до ворот, как меня нагнал всё ещё пребывающий в ярости Джабир. Слишком хорошо изучивший меня, и ни капли не сомневаясь в том, что я способна отправиться в горы в одиночку, он вынужден был принять решение сопровождать меня, велев прежде переодеться в более подходящую одежду. Не прошло и четверти часа, как я, переодевшись мальчишкой и спрятав длинные косы за туго намотанной чалмой, в сопровождении вооруженного одной лишь саблей брата, покинула дворец.

Трудно сказать сколько времени длились наши поиски, только знаю, что к описываемому времени мы успели здорово устать и ужасно проголодаться. Тугая повязка на голове причиняла массу неудобств вызывая ежеминутное желание сорвать её и отбросить подальше. Солнце медленно клонилось к закату. Стараясь не думать о том, как будет возмущена моим отсутствием мама, я завернула на очередную тропинку и внезапно замерла. Идущий следом Джабир не ожидающий моего маневра резко ткнулся мне в спину, отчего я, не удержавшись на ногах полетела на землю.

Созданный шум, привлёк к нам внимание тех, столкновения с которыми, в иное время, мы непременно постарались бы избежать. Их было трое. Одетые как крестьяне, они, судя по выправке и оружию, лежавшему рядом, скорее всего раньше принадлежали к какой-то армии. Дезертиры? Шпионы? Что могло понадобиться им на наших землях, ведь мы ни с кем не воюем?

Благодаря многолетней грамотной политике гызылдагских ханов, нам до сих пор удавалось сохранять нейтралитет, не склоняясь ни в сторону персов, ни в сторону османов, умудряясь сохранить добрососедские отношения с обоими государствами. Мы ни с кем не воевали, лишь тщательно охраняли собственные границы от случайных набегов. Так что же сейчас, да ещё так близко от дворца, делали чужие солдаты? Нужно было срочно уходить, пока они были заняты… Кстати, чем это они занимались?

Я уставилась во все глаза на висящую на дереве освежеванную тушу, с которой свисала знакомого окраса шкура… Нет! Этого не может быть! Это ведь не…

– Назлы! – вне себя завопила я, отталкивая от себя Джабира, тщетно пытающегося удержать меня от опрометчивого поступка. В отличие от глупой десятилетней девчонки, он прекрасно осознавал какой опасности мы подвергались, и старался увести меня подальше пока ещё было возможно, но он опоздал. Те трое переглянувшись между собой, сейчас с плотоядными улыбками приближаясь к нам.

– Кто это тут у нас? Девушка? Друзья, вкусная еда и женщина- судьба явно благоволит нам!

Я не совсем понимала, что это означает. Всё, о чём я могла сейчас думать так это о том, что моя любимица мертва. Эти варвары посмели поднять руку на княжеское имущество, а значит их не ждало ничего иного, как смертная казнь. Но их, кажется, это нисколько не волновало. Мерзко улыбаясь они продолжали приближаться к нам:

– Эй, парень, оставь девчонку и иди своей дорогой, обещаю, мы тебя не тронем, – пренебрежительно махнул рукой в сторону Джабира один из них. Это было ошибкой.

Словно молния мелькнула в воздухе сталь, и вот уже отрубленная кисть разбойника валяется на земле, а сам он, схватившись за заливающийся кровью обрубок ошарашенно смотрит на нас. Ни он, ни его товарищи даже сразу не поняли, что произошло, а когда до них дошло, поздно было уже для них.

Джабир, несмотря на юный возраст, не зря считался одним из лучших воинов ханства. Будучи очень развитым физически, он ежедневно упражнялся с лучшими преподавателями в искусстве владения саблей. Словно ангел смерти с перекошенным от ярости лицом, он, воспользовавшись внезапным преимуществом, набросился на врагов. Не прошло и нескольких минут, как всё было кончено. Три тела утопали в лужах собственной крови, в то время как Джабир, воткнув несколько раз в землю грозное оружие и как ни в чём не бывало вытерев его об одежду одного из них, повернулся ко мне. Я никогда прежде не видела на его лице подобного выражения. Это было и торжество победителя, и ненависть к поверженным врагам… и что-то ещё промелькнуло в глубине его чёрных глаз, когда он хозяйским жестом притянул меня к себе и крепко обнял.

– Моя! – прошептал он, уткнувшись в мою макушку.

– Конечно твоя, ведь ты мой брат, – так же тихо ответила, когда до меня постепенно стал доходить весь ужас только что разыгравшийся перед глазами. Почувствовав невероятную слабость я, на подогнувшихся ногах провалилась в окутавшую меня темноту.

Странные видения обступали со всех сторон. Назлы, моя милая подружка, которая миг назад весела скакала возле меня, теперь лежала истекающая кровью, а над ней склонилась Зейнаб ханум с перепачканными кровью лицом и руками. Она почувствовала моё присутствие и подняв голову, с ненавистью уставилась на меня. Женщина что-то крикнула, но я не смогла услышать этого, так как внезапно между нами встал неизвестно откуда появившийся Джабир. Как щитом, он собственной спиной загородил меня от матери, подобно бешенной фурии кружащей, и пытающейся расправиться со мной.

Резко очнувшись, я подскочила на месте. Все мои видения были настолько реальны, что я по-настоящему испугалась.

– Тише, моя милая, это я, всё хорошо, – кто-то протянул руку и дотронулся до моей щеки. Мама! Мамочка моя! Нахлынувшие воспоминания о недавних событиях заставили меня броситься к ней и искать спасения в её нежных заботливых руках.

Вечером приехал отец. Находясь достаточно далеко от дома, он вернулся сразу же как только получил весть о произошедшем. Как ни странно, но ни моя мать, ни, кто-либо из нашего окружения понятия не имел о том, как он мог так быстро обо всём узнать.

Секрет раскрылся очень скоро, когда по приезде, государь тотчас призвал к себе не меня, а Джабира. Как оказалось, именно брат послал гонца с письмом, в котором подробнейшим образом были изложены обстоятельства произошедшего. Но, если сын таким образом надеялся заслужить благодарность повелителя, то он очень сильно заблуждался. Государь не желая слушать никаких оправданий, набросился на него с обвинениями в том, что он, как наследник, не смог в его отсутствие должным образом справиться с возложенной на него задачей. Хан обвинил его в потакании женским капризам и прогнал с глаз долой, не желая выслушивать дальнейших объяснений.

Не в силах усидеть на месте, я, несмотря на строжайший запрет матери, крадучись направлялась к покоям отца. С Джабиром мы столкнулись в дверях. Покрасневший, с перекошенным от злости лицом, отчего его прекрасные черты заострились, больше напоминая хищного зверя, он с такой скоростью вылетел из ханских покоев, что едва не сбил меня с ног.

– Джабир, что случилось? – подбежала я к нему, но он отмахнулся от меня как от прокаженной и бросился прочь.

Ничего не понимая, прежде, чем войти внутрь я обратилась к аге – слуге, охраняющему покои повелителя:

– Что произошло?

Ага, не поднимая глаз, продолжал хранить молчание так, будто меня и не было. Я повторила вопрос, и вновь ответом мне была тишина. Но я не была бы дочерью своего отца, если бы не наказала слугу, осмелившегося проявить ко мне неуважение. Подойдя к нему совсем близко, я зло зашептала прямо ему на ухо:

– Не хочешь отвечать? Что же, продолжай хранить молчание, а я сейчас пойду к повелителю и скажу ему, что ты осмелился поднять на меня глаза, и твой напарник, – я указала на другого агу, – это подтвердит, не так ли? Он ведь не захочет, чтобы я обвинила и его?

Разумеется, ничего подобного я делать бы не стала, но с самого детства, нам внушали, что нет лучших глаз и ушей, чем верные слуги, которые вовремя способны предупредить тебя о любой надвигающейся опасности. Благодаря проискам Зейнаб ханум, науку манипулировать слугами я усвоила железно, и сейчас с удовлетворением наблюдала за тем, как еще совсем недавно смеющий проявлять неуважение к ханской дочери, по-прежнему не поднимая глаз взмолился:

– Умоляю вас, госпожа, не губите! Если хан узнает, что мы подслушивали его разговор, он велит вырвать нам языки!

– Он ничего не узнает, клянусь! – я не собиралась мучить несчастного, только хотела знать, что произошло. – Что сказал отец? Почему Джабир был не в себе?

– Да хранит вас Всевышний, госпожа! Повелитель не стал выслушивать объяснений, а обвинил вашего брата в том, что по его вине вас чуть не убили. Он сказал, что, если бы хан-заде уделял должное внимание возложенным на него, как на преемника обязанностям, всего этого бы не произошло. Разговор закончился тем, что ваш отец пригрозил, что лишит его статуса наследника и завещает трон одному из других сыновей.

– Он не посмеет, – выдохнула я, чувствуя свою вину за происшедшее. Нужно было как-то успокоить разгневанного государя и заставить его изменить своё необдуманное решение.

Машинально сосчитав про себя до трёх на английском языке, которому меня с рождения учила матушка и которым я владела в совершенстве, я сделала глубокий вдох и постучав, вошла в покои повелителя.

* * *

Наследник бежал, не разбирая дороги, всё равно куда, лишь бы подальше от дворца и несправедливых обвинений. Он пытался, несмотря на то что мать и тётки настойчиво отговаривали его от столь опрометчивого шага, честно пытался рассказать отцу, как всё произошло на самом деле. Однако, когда дело касалось младшей дочери, внимательный к мелочам хан становился абсолютно глух к любым словам. Не чаявший души в Фарах, которая была ему дороже всех остальных детей, он был готов ради неё на всё.

– Так ведь и я готов! – не выдержав, крикнул Джабир. Он отбежал уже на достаточное расстояние от дворца, чтобы не опасаться, что его могут услышать. – И я готов, отец!

Одному Всевышнему известно, что юноша пережил, когда увидел тех разбойников. Он, не ведающий страха воин, испугался как мальчишка, но не за себя. Фарах! Стоило только подумать, о том, что кто-то мог осмелиться дотронуться до неё, как внутри него просыпался дикий зверь, единственным желанием которого было рвать и кромсать всё вокруг.

– Она моя, слышишь? – мысленно обращаясь к отцу процедил сквозь зубы юноша, – Моя! Я убью любого, кто осмелится приблизиться к ней!

– Простите мою дерзость, ваше ханское высочество, за то, что осмелился потревожить ваше уединение, – произнёс кто-то совсем рядом и из-за близ растущего куста вышел человек.

Раздраженный тем, что ему помешали, Джабир обрушился на незнакомца. Вытащив из-за пояса кинжал, он приставил его к горлу и не пытающегося сопротивляться мужчины:

– Кто ты такой? Тебя мать прислала? Передай ей…

– Простите ваше высочество, – перебил его начинающий хрипеть человек, – но тот, кто меня прислал, хотел бы обсудить с вами кое-что, касающееся вашего будущего. Если соизволите выслушать, я готов слово в слово повторить вам то, что мне велено было передать.

Ещё не остывший от разговора с отцом, Джабир взглянул на незнакомца:

– Говори…

Глава 5

Графство Суррей, Англия.

Два часа бешенной скачки по вересковым полям помогли немного прийти в себя, а свежий воздух прояснил ум. Пришпорив коня, всадник понёсся в сторону холма, с которого открывался живописный вид на фамильную гордость- Рейвенхёрст. Великолепный особняк из красного кирпича был построен его славными предками в начале прошлого столетия и поражал воображение всякого впервые оказавшегося в этих местах громадным истинно английским парком, живыми изгородями, мощёными дорожками, прудами богатыми рыбой, причудливыми фонтанами и дикими зарослями. Внутри дом был не менее роскошен, чем снаружи, чего стоила центральная «королевская» лестница из редкого дуба украшенная резными фигурками и лепниной. Выполненный в виде буквы «п» дом имел два крыла, три этажа и более сотни комнат, которыми никто на его памяти ни разу не пользовался.

Огромный штат слуг, обходившийся хозяевам просто в фантастическую сумму, день и ночь сбивался с ног, чтобы содержать поместье в том виде, в котором ему и положено было быть, а не в том жалком состоянии, в котором он получил его несколько лет назад.

Будучи лишь вторым сыном барона Блейкни, Райтон Филдинг, удел которого был выбрать военную службу во славу Отечества, и предположить не мог, что когда-нибудь станет единственным наследником фамильной собственности, доставшейся ему после неожиданной кончины старшего брата Родни, найденного недалеко от усадьбы с пулей в затылке. Увы, тщательное расследование и дотошное изучение места преступления так и не помогло выявить убийцы.

Погибший накануне собственной свадьбы с дочерью старинного друга семьи, он по словам тех, кто его знал, был человеком вспыльчивым, но очень добрым. Все вокруг, включая слуг, его любили и поэтому терялись в догадках: кому могла быть выгодна смерть молодого барона?

Тем не менее, если верить отчётам управляющего, молодой барон отличался не только вспыльчивостью, но и небывалым азартом, успев спустить в карты большую часть своего наследства. Когда Райтон, узнавший о смерти брата, вернулся с Востока, где проходил военную службу, он был поражен тем, в какой упадок пришло поместье. Некогда величественный дом выглядел плачевно, утратив былой блеск, кое-где облупились и протекли потолки, испортив великие творения потолочной итальянской живописи, парк пришёл в полное запустение, в прудах почти не осталось рыбы, а фонтаны, из-за жёсткой экономии воды, давно высохли и потемнели, нуждаясь в основательной чистке и ремонте.

Все мало-мальски ценные вещи давно были распроданы или заложены в ростовщических лавках Лондона, и проследить их дальнейшую судьбу не представлялось возможным.

Сколотив во время службы, по европейским меркам, баснословное состояние на сделках по продаже слоновой кости и золота, первое же что сделал новоявленный барон Блейкни – это велел отреставрировать поместье и выкупил заложенные земли. Одно за другим в Рейвенхёрст возвращались полотна знаменитых мастеров, золотые и серебряные сервизы, бесценные блюда и вазы из тончайшего китайского фарфора.

Не прошло и трёх лет, которые он вынужден был провести между Лондоном и Сурреем, как величественное поместье вновь засверкало изысканной красотой подобно редчайшей жемчужине, до времени скрытой от людских глаз в раковине на дне океана.

Полюбоваться на восстановленный Рейвенхёрст и поздравить хозяина с новосельем съехалось всё графство. Мужчины в тайне от жён надеялись обрести в лице молодого Филдинга достойного партнёра в карточной игре и выпивке, а их жёны, разумеется в такой же тайне от мужей, вовсю строили матримониальные планы относительно брака своих дочерей с владельцем столь великолепных угодий и просто несметного по слухам богатства добытого во время службы в рядах армии его величества короля Георга.

На полукружии широкой подъездной аллеи было уже тесно от верховых лошадей и экипажей, из которых подобно прелестному рою бабочек на землю выпархивали дивные создания в шелках и кружевах, с уложенными в затейливые причёски волосами самых разнообразных оттенков от белокурых до иссиня-чёрных, на создание которых у их горничных ушло несколько часов кропотливой работы и метры узорной ленты. Каждая девица на выданье мечтала о том, что именно она сможет сегодня привлечь внимание самого завидного холостяка округи.

Однако их мечтам не суждено было осуществиться, ибо с того самого момента, как он увидел Мирабель Бересфорд- невесту своего покойного брата, всё его внимание было сосредоточено только на ней.

Несмотря на то, что со дня смерти Родни прошло более трёх лет, Мирабель по-прежнему носила по нему траур, избегая появляться на балах и празднествах, устраиваемых местным обществом, и куда приглашалась с завидной регулярностью. Тем удивительнее было видеть её здесь и сейчас, выходящей из экипажа под руку со своим отцом и компаньонкой.

Дочь джентльмена, она обладала столь удивительными манерами и грацией, что вкупе с ангельской внешностью делали её больше похожей на сказочную принцессу спустившуюся в этот грешный мир со страниц величайших творений известных сказочников.

Несмотря на тёмно-синий наряд, который был способен состарить любую юную дебютантку, двадцатидвухлетняя Мирабель выглядела не старше семнадцати лет. Белокурая, с огромными голубыми глазами, обрамлёнными пушистыми золотистыми ресницами, придающими её застенчивому взгляду особое очарование и нежнейшим румянцем на фарфоровой, без малейшего изъяна коже, она не оставляла другим девицам ни малейшего шанса быть замеченными бароном.

В не слишком низком квадратном вырезе её почти вдовьего платья угадывались очертания упругой белоснежной груди, подчёркнутой затянутой в корсет тоненькой талией.

Стоя возле парадной двери согласно этикету приветствуя каждого гостя, Райтон, словно под воздействием каких-то чар, напрочь позабыл о своих обязанностях и, стремительно спустившись с высокого крыльца, остановился перед неземным созданием:

– Господи, Мирабель, вы стали ещё прекрасней, чем я помнил!

Она подняла на него ясные глаза и улыбнулась, обнажив ровный ряд жемчужных зубов:

– Здравствуйте, Райтон! Я счастлива видеть вас. Добро пожаловать домой!..

Свадьба состоялась через два месяца, и ещё долго оставалась главным предметом обсуждения провинциального общества. В специально выписанном по такому случаю из Парижа наряде из тонкого кружева ручной работы и длинной фате, которую несли за нею две крошечные девочки, наряженные ангелочками, под вздохи умиления и зависти, Мирабель, ещё более прекрасная, чем прежде, держа в руках букетик из флёрдоранжа, медленно шествовала по украшенному цветами церковному проходу навстречу жениху. Стоящий рядом со священником Райтон с восхищением наблюдал за каждым её шагом ловя себя на мысли, что готов стоять так всю свою жизнь, лишь бы это ощущение умиротворения и полного безграничного счастья никуда не исчезало.

Но, оно исчезло. Не прошло и нескольких часов после устроенного им пышного торжества с танцами и реками шампанского, льющегося из установленных прямо на лужайке хрустальных фонтанов, с которого ни один гость не ушёл недовольным, наступила брачная ночь, во время которой новобрачный к своему ужасу и гневу обнаружил, что его невеста вовсе не так невинна, как он предполагал. «Ангел», которого он боготворил, оказался падшим.

Долгие годы, проведенные на Востоке, где девственная чистота была в особенном почёте, очень сильно сказались на его мировоззрении, и даже тот факт, что она была помолвлена с его братом, не давал ей права дарить ему себя до свадебной ночи. Ужасное разочарование – единственное, что он почувствовал в тот миг.

Не произнеся ни слова борясь с мучительными подозрениями, Райтон накинул на плечи халат и покинул опочивальню супруги проведя ночь в одной из гостевых комнат. Когда же на следующее утро он вызвал новоиспечённую баронессу для разговора в свой рабочий кабинет, то был несказанно удивлён произошедшими с ней кардинальными переменами. Это была не та Мирабель, в которую он тайно был влюблён всю жизнь, и на которой, как он думал, женился. Ангел исчез, а вместо него появилась презрительно кривящая губы дьяволица, которая и не думала оправдываться, открыто заявив, что имела связи с другими мужчинами, в том числе и с его братом, а за него вышла только ради денег.

Первым порывом было ударить её, уничтожить, стереть с лица усмешку торжества, что так ловко сумела провести его и выставить на всеобщее посмешище, но затем он вспомнил о своих обязанностях по отношению к родовому титулу и о том, что несмотря ни на что, она пока ещё его супруга.

Не спуская глаз с лица, которое ещё совсем недавно боготворил, а нынче же ненавидел всеми силами души, он, сложив руки на груди, официальным тоном произнёс:

– Мне наплевать с кем вы спали до меня, миледи, и с кем ещё собираетесь переспать. Всё, что мне от вас нужно – это наследник, которого хотите вы или нет, мне подарите. Выполнив свой долг, вы вольны будете поступать так, как заблагорассудится, ибо я больше не желаю видеть вас ни в своём доме, ни в своей жизни. Само собой, вам будет выделена приличная сумма на содержание, которая поможет безбедно существовать до конца жизни, но только ни ребёнка, ни меня вы больше не увидите.

– Вы не посмеете! Я – ваша жена, и вам никогда от меня не избавиться!

Она кричала ещё что-то ему во след, но он, посчитав разговор оконченным, её уже не слышал. Велев оседлать любимого жеребца, он вскочил в седло и понёсся вперёд, желая только одного, чтобы его разбитое сердце перестало кровоточить и не болело так сильно.

Господь смилостивился над ним, когда ровно девять месяцев спустя после проклятой ночи, Мирабель благополучно разрешилась от бремени, подарив, вместо ожидаемого наследника, дочь.

Она лежала на огромной кровати окруженная заботой и вниманием прислуги, отказываясь даже взглянуть на ту, что сейчас тихо попискивала на руках повивальной бабки. Ребёнок ее не интересовал, она выполнила свою миссию и больше не собиралась беременеть вновь. Напротив, теперь самое время напомнить так больше ни разу и не прикоснувшегося к ней супругу, что пора ему выполнить данное ей обещание выплатить причитающуюся ежегодную сумму, которая поможет ей арендовать дом в Лондоне и, наконец, зажить той жизнью, о которой она всегда мечтала – быть свободной, богатой, окруженной толпами поклонников, вздыхающих по ней и борющихся за её внимание.

Ворвавшийся без предупреждения супруг, отвлёк её от радужных мечтаний. Уже предупреждённый о том, кто у него родился, он к невероятному удивлению Мирабель не только не разочаровался, но наоборот счастливо улыбнулся.

Его улыбка как нож ударила Мирабель в самое сердце. Райтон был так красив! Он мог бы быть великолепным любовником, но ей, к сожалению, об этом узнать не удалось. Поначалу, думая, что перед ним невинная девица, он проявлял чудеса чуткости и нежности, в то время как она сходила с ума от страстного желания, затем, когда он понял, что его обманули и он заплатил непомерную цену за подпорченный товар, он заледенел, превратившись в бесчувственную статую, лишив последней возможности получить удовольствие от занятия любовью.

Плевать! Теперь, когда скоро перед ней откроются все двери, она сама сможет выбирать себе самых красивых и страстных любовников, которые помогут ей компенсировать холодность мужа.

Она продолжала следить глазами за до омерзения счастливым, нежно воркующим с ребёнком Райтоном, когда внезапно поняла, что он обращается к ней:

– Несмотря на то, что речь шла о наследнике, я освобождаю вас от дальнейших обязанностей передо мной и Лайлой. Можете…

– Что? Вы назвали дочь Лайлой даже не посоветовавшись со мной? – возмутилась Мирабель.

На самом деле, ей было абсолютно наплевать, какое имя он подобрал для своего отпрыска, она не собиралась тратить на него ни времени, ни сил, но её бесила холодность Райтона, и она не могла удержаться от того, чтобы лишний раз его не уколоть.

– Абсолютно верно! Мне жаль, что вы до сих пор ещё этого не поняли. У вас, миледи, есть две недели, чтобы прийти в себя и собрать свои вещи. После установленного срока, ваше пребывание в Рейвенхёрсте будет невозможным! – это были последние слова, что она услышала от Райтона. Все последующие дни она ни разу не видела ни его, ни дочери, которую в тот же день передали кормилице поселившейся в другом крыле.

За день до отъезда её навестил мистер Эммерсон – управляющий Филдингов, который передал ей пухлый конверт с деньгами на обустройство и подробными инструкциями от хозяина. На все её вопросы он давал заранее заготовленные ответы – чётко и лаконично. Слугам было велено снести в ожидающий внизу экипаж вещи баронессы ещё до того, как она соизволит проснуться.

Сев в карету, Мирабель бросила прощальный взгляд на великолепную усадьбу, в которой могла быть настоящей хозяйкой, успей она выйти замуж за недалёкого Родни. Кто же знал, что в тот роковой вечер, он, решивший подышать свежим воздухом, застанет её в объятиях своего лучшего друга прямо возле диких зарослей, где обычно никого в это время не было. Исполненный гнева он бросился в сторону дома, чтобы поставить в известность гостей и родителей невесты о том, что свадьба отменяется, когда испугавшийся огласки и последующего за ней позора его друг Тони, неожиданно вытащил из сапога пистолет и выстрелил ему в голову.

Выстрел, оказавшийся смертельным, перечеркнул все её далеко идущие планы. В ужасе от совершенного, ненавидя и себя и Мирабель, соблазнившую и заманившую его в ловушку, Тони в спешке бежал, бросив любовницу возле окровавленного тела. Ей пришлось призвать на помощь весь свой актёрский талант, чтобы изобразить ужас и страдания перед теми, кто сейчас с факелами в руках бежал на звуки выстрела. Быстро приведя себя в порядок, она, заламывая руки и заливаясь слезами склонилась над остывающим телом, всем видом демонстрируя нечеловеческое горе.

Разумеется, никому и в голову не пришло обвинить в смерти барона его безутешную невесту. Каждый старался выказать ей помощь и участие, которыми она бессовестно пользовалась несколько лет, пока не встретила Райтона.

Райтон…

Откинув занавеску, молодая женщина бросила прощальный взгляд на поместье, когда заметила на высоком холме одинокого всадника, взглядом провожающего её карету. Она помахала ему рукой рассчитывая, что он хотя бы напоследок ответит ей тем же, но Райтон развернул коня и в тот же миг исчез из поля видимости.

Откинувшись назад, Мирабель чертыхнулась к глубокому ужасу сопровождающей её горничной и велела кучеру гнать во весь дух.

Глава 6

– Отец! – едва переступив порог я бросилась на грудь отца, ещё не успевшего разоблачиться с дороги. Спрятанная под кафтаном кольчуга, неприятно звякнула, когда я постаралась обхватить его покрепче. Это мне напомнило не только сегодняшние кровавые события, но и то, что даже правители несмотря на многочисленную охрану не могут чувствовать себя в полной безопасности, вынужденные носить под роскошными одеждами металлическую сетку, призванную уберечь их от летящей стрелы наёмника или, что ещё хуже, предателя.

Отец был не в духе. Впервые он не обнял меня в ответ, ограничившись тем, что погладил по голове и коротко сказал:

– Не сейчас, Фарах, я очень устал. Возвращайся в свои покои.

Но мне не хотелось никуда идти. Я знала, как несправедливо поступил отец с Джабиром, не соизволив выслушать его оправданий. Желал он этого или нет, но я должна была объяснить, что произошло, пусть даже мне и влетело бы за самоуправство.

По-прежнему не выпуская отца, я упрямо замотала головой:

– Отец, мне очень нужно вам кое-что рассказать, и боюсь отложить разговор на потом не получится.

– Фарах! Я сказал не сейчас! – впервые хан повысил на меня голос.

Это был уже не отец, а гордый правитель своих земель. Но если он надеялся, что я испугаюсь и подобно другим сёстрам в слезах убегу в комнату, то очень сильно ошибался. Он сам всегда учил нас бороться за то, во что веришь и отстаивать справедливость до конца, так пусть теперь не осуждает за то, что мне придётся сделать.

– Государь, – я разжала объятия и смиренно склонив голову, опустилась перед ним на колени, как рабыня, но не как дочь, – клянусь Всевышним, что Джабир ни в чём не провинился перед вами, и если вам нужно кого-то наказать, то накажите меня за то, что, не спросившись отправилась на поиски лани, которую по приказу Гюльназ, желавшей досадить мне, вывели за ворота дворца.

– Фарах, доченька, немедленно встань!

– Нет, отец, я останусь на полу до тех пор, пока ты не выслушаешь меня до конца! – упрямо покачав головой я оттолкнула руки отца, пытающиеся меня поднять и была несказанно удивлена, когда увидела его на полу рядом с собой.

– Упрямая, как ишак. И в кого ты такая уродилась? – притянув меня к себе, он крепко обнял, пряча смешок в моих растрепавшихся волосах. – Хотя нет, знаю, упрямство тебе досталось от меня, а вот хитрость – это уже от матери, – уже открыто улыбнулся он, и глаза его потеплели, – та тоже знает, как вить из меня верёвки.

Как же я любила эту его улыбку! Она всегда смягчала суровые черты его лица, отчего оно становилось для меня самым прекрасным на земле.

Я по привычке потянулась к лучикам-морщинкам в уголках глаз, когда, вспомнив зачем я здесь, резко опустила руку.

Ожидавший ласки отец дёрнулся как от удара. Боль промелькнула по его лицу и исчезла так быстро, что я решила мне это почудилось.

Вздохнув, отец взял меня за подбородок и заставил взглянуть на себя:

– Хорошо, я выслушаю тебя, но при одном условии.

Обрадованная, я закивала головой готовая на всё:

– Конечно, отец, всё что угодно!

– Ты больше никогда и не перед кем не склонишь головы, поняла? Ты- дочь могущественного хана, в жилах которого течёт кровь великих государей и полководцев! Борись, умри, если нет иного выхода, но никогда не склоняй головы!

Как калёным железом каждое слово отпечатывалось в моей голове. Упав в родные объятия, я и сама толком не понимая почему разрыдалась.

Выходила я от отца с чувством облегчения. Не таясь и не пытаясь приуменьшить свою вину, я поведала всё, как было на самом деле. Ни один мускул не дрогнул на лице повелителя, за всё то время, что я говорила, единственное, что выдавало его внутреннюю борьбу – это маленькая вздувшаяся жилка на виске, пульсирующая с пугающе бешеной скоростью.

Он ни разу не перебил меня, дав возможность довести рассказ до конца, и лишь тогда, когда я замолчала, ласково погладил по голове и велел идти в свои покои, не волнуясь ни о чём. На этот раз, я спорить с ним не стала. С чувством выполненного долга я возвращалась на женскую половину, не подозревая какая гроза разразится вскоре.

Не желавший пугать меня отец, едва дождавшись моего ухода, дал выход собственному гневу. В срочном порядке были проведены расследования и все те, кто оказался причастен к исчезновению лани, были наказаны. Мои сёстры получили строгое предупреждение, лишившись возможности присутствовать на предстоящем грандиозном празднике, посвящённом столетию правления нашей династии. Зейнаб-хатун, которая вместо того, чтобы наказать виновных и организовать поиски моей любимицы предпочла взять их сторону, правитель предостерёг от ошибок в будущем, которые могли привести к тому, что она может лишиться всех своих привилегий и будет сослана в «Обитель слёз» – небольшой дворец на самой окраине, куда удалялись неугодные наложницы и вдовы прежних правителей. Лишившись возможности жить среди роскоши и веселья, эти женщины проводили все дни и ночи за единственным занятием – оплакивали свою несчастную участь.

Баш гадыны была поражена. Меньше всего она ожидала, что её может коснуться такая судьба. Напрасно хан рассчитывал на то, что своим предупреждением сможет усмирить нрав непокорной супруги, этим он её только ещё больше разозлил и окончательно настроил против меня.

Ища выход своему гневу, она разнесла в пух и прах убранство своей опочивальни, чем привела в отчаяние служанок полдня, приводивших комнату в порядок. Увидев входящего Джабира, всё это время пропадавшего невесть где, она, не скрывая ярости набросилась на него:

– Как ты мог?! Для чего нужно было посылать гонца к отцу? Неужели ты не понимаешь, что эти ведьмы – мать и дочь, только и ждут, чтобы опорочить нас и выслать вон из дворца?

Если бы женщина не была бы так взбешена, она, как никто другой знающая своего сына, сразу же заметила бы, что с ним что-то не так. Задумчивый и отрешенный, он с удивлением посмотрел на учинённый погром:

– Что произошло?

– О, он ещё спрашивает! – всплеснула руками мать, – Где ты был, когда твою мать унижали и втаптывали в грязь? Ты хотя бы в курсе, что из-за гадкой девчонки повелитель пригрозил отправить меня в «Обитель слёз»?

– Тебя? Но почему? – Джабир никак не мог собраться с мыслями, которые в этот самый момент были где-то очень далеко.

– Почему? Да потому, что тебе не хватило ума воспользоваться шансом, что на блюдечке поднесла судьба, разом покончив с проклятой девчонкой! Вместо этого, ты решил прийти ей на помощь рискуя собственной жизнью! Как можно было так сглупить? Неужели ты не понимал, что можешь погибнуть из-за неё?

– Матушка, я понимаю, что вы не в себе, но опомнитесь, эта «проклятая девчонка» – дочь моего отца! По-вашему, я должен был отправить на смерть собственную сестру?

– Вот именно! Поверь, от её внезапной смерти всем было бы только лучше!

– Лучше?! Кому? Вам? – со сверкающими от гнева глазами он подошёл так близко, что Зейнаб ханум невольно отступила на шаг. Таким, она прежде сына ещё не видела, и ей стало страшно. Подняв вверх указательный палец с красивым серебряным перстнем в виде сокола – символа нашего рода (Шахин – в переводе означает сокол), он поднёс его к самому лицу матери, заставив её сжаться ещё сильнее. – Жизнь этой, как вы ее назвали, «девчонки», в сотни раз ценнее для меня, чем все ваши жалкие жизни вместе взятые! Случись что с вами, – он с такой силой толкнул мать, что она, не удержавшись на ногах, упала на стоящую позади себя оттоманку, – я бы не пошевелил и пальцем! Но, если что случится с ней, – он угрожающе навис над сжавшейся в комок напуганной до смерти женщиной, – одного за другим, по очереди, я уничтожу вас всех!

Посчитав разговор оконченным, он пнул ногой, обутой в парчовый сапог большую подушку, предназначенную для сидения на полу и вышел вон с силой хлопнув дверьми.

Воспользовавшись его уходом, в покои вбежали служанки, стоящие за дверью, но госпожа жестом велела им уйти прочь, оставив лишь верную наперсницу Гюльсюм. Всё ещё отказываясь верить в то, что только что услышала из уст единственного сына, которого безмерно любила и боготворила, Зейнаб ханум с помощью служанки осторожно села, наощупь проверяя целы ли кости.

Поведение Джабира, его отношение к младшей сестре в частности, и раньше её настораживали, теперь же они её пугали. Нужно было срочно придумать план, как разлучить этих двоих, ибо до тех пор, пока сын будет открыто поддерживать девчонку, мать бессильна будет что-либо сделать.

Идею, как ни странно, подбросила именно Гюльсюм, подобно верному псу ненавидевшая соперниц госпожи всеми фибрами своей души. Подложив под спину Зейнаб подушечки и смочив ароматическими маслами кончики пальцев, она, массируя госпоже виски, принялась рассуждать вслух:

– Нужно придумать способ разлучить хан-заде с дрянной девчонкой. Негоже сыну ради невесть кого идти против собственной матери.

– Ты думаешь, мне это не приходило в голову? – Зейнаб ханум раздражённо поморщилась, – мягче, у тебя не пальцы, а жернова, всю кожу с меня содрала.

– Простите, госпожа, – подобострастно склонилась служанка, – больше этого не повторится.

– Надеюсь, – потёрла переносицу Зейнаб, возвращаясь к интересующей её теме, – ты что-то говорила о способе разлучить этих двоих. Говори, я же чувствую, что ты что-то придумала.

Гюльсюм коварно улыбнулась. Да, она знала один такой безотказный способ, и сейчас собиралась предложить эту идею госпоже.

– Господину Джабиру, как вам известно, исполнилось девятнадцать лет, и самое время начать задумываться о продолжении династии. До сих пор, по вашему приказу, его наложницам давали питьё предотвращающее появление плода, что если нам перестать это делать? Велите заполнить гарем наследника самыми прекрасными девушками со всех уголков света, пусть они подарят ему крепких сыновей и красивых дочерей, и уверяю вас, как только у него появятся собственные дети, он забудет о сестре.

– Дети?! – Зейнаб так резко вскочила с места, что в руках служанки остались несколько вырванных волосков, но из-за волнения, она не обратила на это никакого внимания, – Ты права! Как же я раньше об этом не подумала? Если ему так хочется с кем-то нянчиться, то пусть делает это с собственными детьми!

На утро следующего дня, во все концы ханства были отправлены гонцы с повелениями от самой Баш гадыны. Всем торговым караванам предписывалось уделить особое внимание не тканям и сладостям, а живому товару. Самые красивые невольницы со всех уголков света должны были в кратчайшие сроки заполнить гарем будущего хана, и каждый купец, надеясь на богатое вознаграждение, бросился в точности выполнять возложенное на него поручение.

Глава 7

Столетие правящей династии Шахин грозило перерасти из семейного празднества в нечто гораздо более масштабное. Правители соседних дружественных нам государств ежедневно присылали послов с поздравлениями и ценными подарками. Огромные разноцветные шатры, принадлежащие гостям, заполонили всё свободное пространство на подступах к столице, заставляя местных жителей в страхе запирать покрепче двери по ночам и строже приглядывать за хорошенькими дочерями.

Особой честью нас почтила и османская держава в лице визиря его величества Султана Ахмета-Ибрагима-паши, приехавшего в Гызылдаг вместе со старшим сыном Эрдемом, которому все наперебой прочили блестящее будущее при дворе грозного повелителя.

Получив приглашение остановиться во дворце, именитые гости не переставая восхищались роскошью убранства, царящей тут. Ещё бы, ведь в отличие от богатого золотыми рудниками Гызылдага, не каждый восточный правитель мог похвастаться такой, всякого гостя приводящей в восторг резиденцией.

Занимая площадь равную небольшому городку, ханский дворец, носящий поэтическое название «Гюльбахче», что дословно означало- «Цветочный сад», был построен из дикого камня. Имея два этажа, дворец тем не менее был так высок, что возвышался над всеми остальными постройками столицы, причём, со стороны обращённой к городу, на крыше была сооружена специальная галерея, поднявшись на которую, можно было бесконечно любоваться красотами города и его неприступных стен.

Как и другие восточные резиденции, «Гюльбахче» был поделен на две половины: официальную мужскую и уединённую женскую, все окна которой были украшены шебеке – витражами, состоящими и маленьких кусочков цветного стекла и дерева, сложенных в неповторимые композиции изображающие цветы и экзотических птиц.

В отличие от женской половины, стены которой были чисто оштукатурены и украшены коврами, стены и фасад мужской половины были расписаны живописью изображающей сцены охоты и войны, а также геометрическими и растительными узорами. Потолки всего дворца так же были украшены изображениями цветов, а полы выложены мраморными плитами. Огромный, внутренний, выложенный мозаикой двор украшали сказочной красоты фонтаны, манящие в палящий зной искать спасения в своей прохладе.

Прогуливаясь не спеша по саду, не уступающему красотой внутреннему убранству дворца, вдали от лишних ушей, Ибрагим-паша вместе с Шахбаз-ханом вели неторопливые беседы на интересующие их темы.

Дворцовые сплетники, которым несмотря на предосторожности всё же удалось уловить из их разговора пару-тройку фраз, поговаривали, что устраиваемый нами праздник был не единственным интересом османского посланца. Если верить слухам, Ибрагим-паша с целью укрепления собственной власти, собирался просить у Шахбаз-хана руку одной из его дочерей для своего сына, которого привёз с собой специально с этой целью.

Узнав об этом, старшие дочери хана всполошились. Совершенно позабыв о наказании отца и запрете принимать участие в празднествах, каждая старалась любым способом перещеголять остальных, чтобы привлечь к себе внимание сына паши. Самые красивые ткани были в срочном порядке выужены из недр сундуков и отправлены к портнихам, которые должны были в максимально короткие сроки пошить из них наряды, способные свести с ума не одного мужчину.

Меня их приготовления нисколько не интересовали. Будучи самой младшей, ещё не вступившей в пору зрелости, я не имела шансов всерьёз кого-то заинтересовать, да я и не пыталась. Меня волновали совсем иные проблемы, мало имеющие отношение к приезду гостей.

С недавних пор, Джабир несколько отдалился от меня, заставляя чувствовать себя одинокой и никому не нужной. Всё чаще он уединялся с новыми наложницами, постоянно пополняющими его личный гарем и всё меньше внимания уделял мне, ограничиваясь лишь сухими, ничего не значащими фразами. Он по-прежнему совершал прогулки за пределами дворца, но теперь предпочитал это делать в полном одиночестве, удаляясь на рассвете и возвращаясь поздно вечером, каждый раз всё с более мрачным выражением лица.

Его холодность удручала меня, заставляя чувствовать себя виноватой в том, что из-за меня у них с отцом произошёл спор. И хотя, после нашего разговора отец призвал к себе Джабира и помирился с ним, что-то неуловимо изменилось в их отношениях, что не могло не беспокоить не только меня, но и Зейнаб-хатун, которая после разговора с ханом предпочитала держаться подальше, намеренно игнорируя моё присутствие.

Предоставленная сама себе, я вынуждена была развлекаться как могла: сбивала камешками установленные на высоком постаменте мишени, охотилась с самодельными силками на орущих павлинов, из чьих хвостов дёргала перья для крестьянских ребятишек в обмен на маленьких ящерок и кузнечиков, которых затем подбрасывала в комнаты сестёр доводя их до истерики, таскала из-под носа загруженного работой повара сладости, щедро делясь с евнухами и служанками которые в знак благодарности предпочитали закрывать глаза на мои шалости и не жаловались Баш гадыны и моей матери.

В один из таких дней, в очередной раз предоставленная сама себе, я, переодетая мальчишкой и закрывшая часть лица платком оставив открытыми лишь глаза, развлекала себя тем, что вооружённая небольшим кухонным ножом, изображала «короля воров» Робин Гуда, о котором мне столько рассказывала матушка, и, подкараулив прохаживающихся по дорожкам сада домочадцев и прислугу, всякий раз выпрыгивала из кустов с диким криком: «Кошелёк или жизнь!»

Кто-то изначально взвизгивал от страха, но уже в следующий момент принимался гоняться за мной, угрожая пожаловаться отцу, другие, весело хохоча, бросали мне в ладошки мелкие монетки, подсказывая как получше спрятаться, чтобы меня не заметили раньше времени.

Сидя в очередной раз в засаде, я услышала приближающиеся шаги и довольно улыбнулась: мне удалось незаметно натянуть между деревьями верёвку и сейчас, собираясь выскочить из своего укрытия и напугать прогуливающегося, я намеревалась здорово повеселиться, когда всё пошло совсем не так, как я планировала.

Шаги замерли совсем близко, но напрасно я прислушивалась в ожидании возгласа и проклятий, их так и не последовало. Потеряв терпение и решив проверить что случилось, я высунула голову из-за куста, под которым сидела, как кто-то грубо схватил меня за ухо:

– Попался, негодник! – пробасил надо мной голос с едва заметным акцентом, – я сейчас же отведу тебя на конюшню и велю выпороть как следует.

Как это выпороть? Меня?! Да что эти гости о себе возомнили?!

Всерьёз опасаясь за сохранность своего уха, я, глотая выступившие от боли слёзы, пыталась вывернуться и убежать, но не тут-то было, хватка у незнакомца была очень крепкой. Изловчившись, я ткнула его в ногу ножом, немного, самую малость только для того, чтобы освободиться.

Вскрикнув скорее от неожиданности, чем от боли, незнакомец выпустил меня и схватился за бедро. Очутившись на свободе, я бросилась наутёк, когда, не заметив натянутой верёвки, о которой совершенно позабыла, споткнулась и растянулась на земле. От сильного удара повязанная на голове чалма слетела прочь и длинные косы спрятанные от посторонних глаз, как две змейки заструились по спине вниз.

Было очень больно. Не дожидаясь пока меня схватят вновь, я вскочила и отбежав на несколько шагов обернулась, отбросив назад упавшие на лицо пряди волос и сорвав прикрывающий рот платок. Чувствуя себя в некоторой безопасности на таком расстоянии, я угрожающе выкрикнула:

– Невежда! Я пожалуюсь отцу, и он тебя самого выпорет на конюшне, как шелудивого пса!

Я много ещё чего могла ему наговорить, но послышались голоса и из-за деревьев показались встревоженные криками евнухи. Зажав ладошкой пылающее ухо, я поспешила ретироваться с места происшествия, столкнувшись в дверях с выходящим во двор Джабиром.

– Фарах, что с тобой? – удивлённый моим видом спросил он.

– Не твоё дело! – огрызнулась я в ответ, не сбавляя скорости несясь в свою комнату. – Отправляйтесь в ад, а меня оставьте в покое!

Только оказавшись внутри спасительных стен, я позволила себя расслабиться и от унижения зареветь в голос.

Зря я сбежала. Нужно было дождаться помощи и выяснить имя дерзкого наглеца… нет, надо было пожаловаться Джабиру, уж он-то точно не стал бы с ним церемониться и наказал бы за оскорбление сестры. А вообще, ещё не поздно, и можно пожаловаться сразу отцу… Вот только приведу себя в порядок и непременно обо всём ему расскажу…

Ничего не понимающий Джабир с трудом подавив желание последовать за сестрой, чтобы выяснить причину её странного поведения, мотнул головой, приводя сбившиеся мысли в порядок, и вышел во двор, где рядом с ошеломлённо стоящим сыном османского визиря успела собраться целая толпа причитающей прислуги.

– Эрдем бей, – обратился он к высокопоставленному гостю, когда заметил порез на его одежде и выступившую кровь. – Что произошло? Кто это сделал? Я велю казнить негодяя, осмелившегося напасть на вас!

– Простите, господин, – вмешался главный евнух, который тоже был тут, – случилось недоразумение. Это госпожа Фарах случайно ранила Эрдем бея! Прошу вас, простите её, она ещё совсем дитя!

– Кто она? – всё ещё не придя в себя спросил молодой человек.

– Моя сестра Фарах, младшая дочь Шахбаз- хана.

– Фарах, – словно запоминая едва слышно произнёс гость, в то время, как Джабир вскинув голову, удивлённо уставился на него, – Фарах…

Глава 8

Любой гарем, не важно, принадлежащий ли великому падишаху или простому купцу – тот же пчелиный улей, где каждый член общины чётко выполняет возложенную на него обязанность. Глядя со стороны, можно поразиться тому, как мирно протекает жизнь в обоих из них, где изо дня в день всё движется как налаженный механизм в определённом ритме, исключая любые сбои. Однако стоит только чуть-чуть разворошить улей, изменить ритм жизни в нём, как начинается самый настоящий хаос. Исчезает идеальный строй, в нарастающей панике все принимаются носиться из стороны в сторону, сталкиваясь и мешая друг другу. Перелезая через головы остальных, каждый думает лишь о спасении собственной жизни, напрочь позабыв о своих обязанностях перед обществом.

То недоразумение, что произошло сегодня днём, уже к вечеру вылилось в настоящую катастрофу. Слухи о покушении на жизнь сына великого визиря разнеслись по всему ханству со скоростью ветра. Пропущенная через тысячи ртов и ушей новость обрастала всё большими и большими подробностями, согласно которым, в результате происшествия, несчастный юноша лишился обеих ног, нескольких пальцев на левой руке, и, что самое ужасное, ослеп на правый глаз.

Сторонники Османов обвиняли в нападении персов, а те, в свою очередь, готовы были поклясться, что османы специально покалечили парня, чтобы спровоцировать их на военные действия.

На фоне всего этого безобразия, вмиг облетевшего государство, паника разрасталась и во дворце, только причиной тому была отнюдь не царапина на бедре сына Ибрагим-паши, которая к слову говоря, уже затянулась, а новость о том, что между Шахбаз-ханом и великим визирем состоялся разговор, в ходе которого стало известно, что юноша определился с выбором невесты, имя которой будет объявлено сразу же после вечерней молитвы.

Легко представить, как отреагировали на эту новость обитательницы гарема. Скрывая истинные чувства от остальных, каждая девица в глубине души надеялась, что речь идёт о ней. Эрдем бей был молод, красив, богат и на хорошем счету у самого султана, что делало его в глазах потенциальных невест просто неотразимым.

В отличие от той же Англии с её балами дебютанток, о которых так часто рассказывала мне матушка, на Востоке не принято было, чтобы мужчины и женщины собирались вместе. Рождение детей, свадьбы, похороны – всё отмечалось по отдельности. Ни один посторонний мужчина не смел видеть лица женщины, поэтому перед выходом из дома, нам надлежало покрываться с головы до ног специальным покрывалом – чадрой.

Жених получал возможность увидеть невесту только в день свадьбы, поэтому чаще всего, он заранее отправлял в дом избранницы своих тётушек, которые вернувшись могли приблизительно рассказать о её достоинствах и недостатках.

В гареме, всё было ещё строже, ведь речь шла не о каких-нибудь простолюдинках, а о близких родственницах правителя. Само слово «Гарем» произошло от арабского слова «Харам», что означало запретное, табу. Мужчина, осмелившийся увидеть непокрытую дочь, жену или сестру хана, мог запросто лишиться головы. И, неизвестно ещё чем могло закончиться сегодняшнее происшествие, если бы сын визиря увидел не меня, несозревшего ребёнка, которому еще не предписывалось ношение покрывала, а, скажем, мою старшую сестру Гюльназ, которой в прошлом месяце исполнилось шестнадцать.

Не сомневаясь в том, что отец предложит высокопоставленному гостю именно её, она заранее послала слугу к главному повару с наказом приготовить вдоволь угощений и сладостей по случаю её грядущей помолвки.

Не жалея ни презрения, ни насмешек, она ясно давала всем понять, что никто из сестёр не является ей ровней. Завидев меня, полдня скрывающуюся в своих комнатах в надежде избежать выволочки и только сейчас рискнувшую появиться в общем зале, она ехидно заметила:

– О, Аллах! Какое же это счастье выйти замуж за такого прекрасного мужчину как Эрдем бей, и уехать вместе с ним в другое государство. У меня будет свой собственный дворец, огромный штат прислуги, и ни одной надоедливой младшей сестры!

– Воистину! – отозвалась я, придвигая к себе большое блюдо со сладкой пахлавой, от одного вида которой рот наполнялся слюной. Запихнув в рот большущий кусок, я ничуть не смущаясь продолжила, – Фефи фефе нафа, фо…

– Что?

– Не болтай с набитым ртом, Фарах, это неприлично! – проходя мимо нас произнесла мама. Стараясь не обращать внимания на злобные взгляды Зейнаб ханум, она присела на мягкие подушки и поднесла кубок с лимонным шербетом к губам.

Проводив маму взглядом, я старательно прожевала кусок, и, прежде, чем отправить следом за ним в рот ещё один, повторила:

– Говорю, что ради такой вкусной пахлавы, готова самолично выдавать тебя замуж по сто раз на дню.

– Сплюнь, дура, – возмутившись, прошипела сестра. Обычно миловидное личико исказила злобная гримаса, превратившая её в настоящую ведьму, – не дай Аллах, накаркаешь беду!

– Тьфу-тьфу, – я сплюнула и на всякий случай постучала по дереву, – Гюльназ, ты не переживай, я не глазливая. Поверь, никто больше нас с сёстрами не желает, чтобы ты поскорее вышла замуж и навсегда исчезла из нашей жизни. Мм… Вкусная пахлава. Следует сказать повару, чтобы в день твоего отъезда приготовил целую гору сладостей, такое событие нужно отмечать с размахом.

* * *

– Вели дочери придержать язык, Бановша, – Зейнаб ханум со стуком опустила свой кубок на серебряный столик, едва не опрокинув его, – иначе мне придётся самолично преподать ей уроки вежливости!

Бану опустила голову, в душе понимая, что женщина права. Не чаявший души в дочери, хан чересчур разбаловал её, прощая шалости, которые ни за что бы не сошли с рук другим его детям. Подогреваемая ложным чувством вседозволенности, девочка, порой была просто невыносима, дерзя тем, от кого в будущем могла зависеть её жизнь. Десятилетнему ребёнку невозможно было втолковать, что, как бы им этого не хотелось, но защитник-отец не всегда будет рядом. Однажды, Бану внутренне содрогнулась при этой мысли, хана не станет, и трон займёт сын Зейнаб – Джабир. Можно не сомневаться, что тотчас же полетят головы тех, кто в прежние времена смел выказывать им своё непочтение. И Фарах, если она к тому времени не выйдет замуж и не окажется подальше от дворца, окажется в смертельной опасности. Зейнаб ни за что не простит девчонке её неповиновения.

Испугавшись собственных мыслей, Бану, сославшись на внезапную головную боль, извинилась и поднялась:

– Фарах, пойдём со мной, поможешь растереть мне виски мятным маслом.

Девочка, жующая сладость, удивлённо посмотрела на мать, но возражать не осмелилась. Сполоснув пальчики в поданной ей стоявшей рядом служанкой чаше с чистой водой, она встала с места и кивнув презрительно фыркнувшей сестре, поспешила вслед за матерью, когда на пороге возникла грузная фигура старшего евнуха, который держа в руках раскрытый свиток с личной печатью повелителя, зычным голосом возвестил:

– Слушайте все и не говорите, что не слышали! – он трижды повторил эту фразу прежде, чем приступил к оглашению того, что ему было поручено, – По воле Всевышнего и с согласия нашего светлейшего государя Шахбаз-хана, его превосходительство Везир- и Азам Ибрагим-паша избрал невестой для своего сына и наследника одну из его дочерей! – пытаясь перекричать поднявшийся рой голосов, евнух торжественно провозгласил:

– Невестой Эрдем бея стала… – он поискал глазами виновницу торжества, и минуя взглядом улыбающуюся Гюльназ, остановился на выходящих фаворитке с дочерью, – её ханское высочество Фарах ханум!

– Что?! – хор голосов разорвал тишину, образовавшуюся тогда, когда каждая, затаив дыхание втайне от других надеялась услышать собственное имя.

– Мама! – не веря собственным ушам, Бану повернулась и взглянула на испуганного ребёнка, в эту самую минуту крепко прижавшегося к ней. – Мама! Я не хочу! Мама!

– Это шутка такая? – Зейнаб-хатун вскочила с места и набросилась на евнуха, сжавшегося при её приближении. – Кто позволил тебе шутить такими вещами, Арзу-ага?

– К-клянусь Всевышним, госпожа, здесь нет никакой шутки! Приказ подписан самим ханом, вот поглядите! – дрожащими руками протянув свиток женщине, ага поспешил отойти на пару шагов назад.

Зейнаб ханум хватило минуты, чтобы перечесть указ трижды – всё верно, никакой ошибки быть не могло, невестой значилась самая младшая дочь хана. Она подняла голову и с ненавистью взглянула на ошеломлённую соперницу. Кабы не её титул, Зейнаб ни за что не упустила бы возможности вцепиться в волосы англичанки. Уж она бы…

Впрочем,…

Настроение Зейнаб стремительно улучшалось по мере того, как она осознала какие выгоды ей может это сулить. С отъездом дочери, что уже само по себе станет радостным событием для большинства присутствующих, Бану лишится возможности управлять ханом, ведь некому больше будет забираться к нему на колени со своим вечным: «Папочка!» Ужас на лице соперницы лишь подтвердил правильность её предположений. Оставшись одна, Бану станет уязвима, и тогда подчинить её своей воле будет проще, чем отнять сладкий леденец у младенца.

Улыбаясь собственным мыслям, она приблизилась к сопернице, пытающейся успокоить испуганную дочь. Гладя по головке крепко прижатой к её животу, Бану тихо шептала ей в макушку:

– Успокойся, родная, я уверена, что здесь какая-то ошибка. Я поговорю с повелителем, не бойся, никакой свадьбы не будет.

– Бану, – Зейнаб ханум подошла совсем близко, – не давай дочери напрасных надежд. Воля хана неоспорима! Смиритесь и начинайте приготовления к свадьбе! Не сомневаюсь, что Эрдем бею не терпится назвать твою дочь женою.

– Нет! – девчонка оторвалась от матери и подняла вверх побагровевшее лицо. Впервые она осмелилась открыто перечить Баш гадыны, ненависть сквозила в её взгляде и в каждом слове, подобно пушечному ядру, слетавшем с её уст. – Никакой свадьбы не будет! Отец не допустит этого, я уверена!

– Фарах, перестань, – тщетно мать пыталась удержать дитя. Та, словно обезумевшая вырвалась из её рук и выбежала из покоев.

* * *

Вечерняя молитва подошла к концу. Попросив благословения у Всевышнего на то, что собирался сделать, хан тяжело поднялся с колен. Бремя, что он вынужденно нёс всю свою жизнь, тяжело лежало на плечах, и сейчас, пожалуй, как ещё ни разу прежде, он мечтал сбросить его с себя. Жертва, что он собирался принести, была слишком велика. Фарах, свет его очей и весна его жизни – бесценный дар, что на заре его юности, преподнесла любимая женщина, в угоду государственным делам, он должен был отдать тому, кто не только заберёт её из дома, но и увезёт в другую страну, лишив несчастного отца радости и счастья видеть свою любимицу.

Шахбаз-хан сделал, что мог – предложил богатейшее приданое и руку любой другой дочери, но Ибрагим-паша ясно дал понять, что его сын сам выбрал себе невесту и ни на какой обмен не согласится.

Что оставалось делать? Будь он простым крестьянином, возделывающим землю, ни за что бы не согласился на подобную сделку, но он был правителем, и его первейшим долгом было служить интересам государства.

Ситуация на границах государства была напряженной. Те бандиты, что осмелились подобраться к самому дворцу и напасть на его дочь, были лишь первыми ласточками. Каждый день он получал донесения о том, что обстановка накаляется. Тут и там поджигали крестьянские дома, убивали скот, кто-то прилагал невероятные усилия, чтобы дестабилизировать ситуацию в области. К сожалению, богатые запасы золота не могли компенсировать нехватку живой силы, способной противостоять натиску врага. Был только один выход справиться с ситуацией – принять крайне выгодное предложение султана и выдать свою дочь за сына его родственника и ближайшего советника Ибрагима-паши, взамен получив поддержку и армию такого великого союзника, как Османская империя.

Глава 9

Я бежала по коридору, ведущему к покоям отца. Слёзы злости и обиды текли ручейками по лицу застилая глаза. Остановившись в двух шагах от дверей и не обращая никакого внимания на стражников, охраняющих вход, я занесла руку чтобы постучать, когда дверь внезапно распахнулась и на пороге с багровым лицом возник Джабир. Мне бы поздороваться и войти в покои, но он, со страшной решимостью на лице внезапно загородил проход так, чтобы меня не было видно и, не дав и рта раскрыть, схватил за руку и потащил за собой в сад.

В этот час можно было не опасаться повстречать в саду праздного зеваку, так как с наступлением темноты все старались не покидать своих домов, ибо согласно поверьям, с наступлением темноты всякая нечисть вроде ифритов и шайтанов пробуждается ото сна, и может запросто вселиться в человека, превратив его в одержимого.

Мы с братом, были в таком состоянии, что о суевериях думали в самую последнюю очередь. В самом деле, что нам вся нечисть мира, если в наш дом пришла такая беда?

Минуя роскошные, увитые розами беседки, Джабир остановился лишь тогда, когда я нечаянно вскрикнула от попавшего мне в туфлю камушка. Словно только что придя в себя, он резко повернулся ко мне. Даже в темноте, лишь издали подсвеченной факелами на дворцовых стенах, можно было ощутить исходящую от него ярость. Обеими руками схватив меня за лицо, он склонился к нему очень низко и, обдавая меня горячим дыханием, злобно прошипел:

– Это твоих рук дело? Говори! Что произошло между тобой и сыном паши?

Таким, мне Джабира видеть уже приходилось, только ни разу ещё по отношению ко мне. Его действия были чересчур грубы, а обвинения несправедливыми и очень меня разозлили. Слёзы вмиг высохли и возникло непреодолимое желание возразить:

– А тебе что за дело? Немедленно отпусти меня, слышишь? – я вырвалась и отскочила назад. – Не смей дотрагиваться до меня, когда ты в таком состоянии!

– Фарах! Ты хоть понимаешь, что происходит? – он с такой силой ткнул мне пальцем в лоб, что я едва удержалась на ногах.

Нет, это уже слишком! Обращаться с собой, как с какой-то рабыней я не позволю никому, даже старшему брату. Скрестив руки на груди, я вызывающе вздёрнула подбородок вверх:

– Прекрасно понимаю! Эрдем бей пожелал меня себе в жёны, и ты бесишься от того, что отныне некем будет помыкать!

– Глупая! Думаешь замужество – это тебе в куклы играть? Ты хоть представляешь, что он будет делать с тобой?

– Сам ты глупый! Ничего плохого он мне не сделает! – я и сама не понимала почему, но была полна решимости доказать, что могу быть вполне счастливой. – Он будет целый день при султане, а вечерами мы будем вместе ужинать на террасе дворца, который нам подарят к свадьбе.

– А потом? Ты не думала, что будет потом? Что он будет делать с тобой каждую ночь?

– К-каждую ночь? – так далеко я не загадывала.

– Да, каждую ночь? Твой муж, – продолжая вкрадчиво говорить, Джабир приблизился, и о ужас, положил обе руки мне на грудь, сжав едва заметные выпуклости, – будет трогать тебя вот так! А затем…

Я не хотела знать, что было затем! Мне было больно и ужасно неприятно. Я попыталась вырваться, но он уже спустился к талии и сейчас с силой притянул меня к себе, не давая пошевелиться:

– Он будет делать с тобой всё, что пожелает, дотрагиваться до потаённых мест, которые ты не решаешься показать даже самой себе! Он будет… – по-прежнему сжимая меня как в тисках, брат вновь склонился надо мной. Он языком провёл дорожку от моей шеи до виска, вызывая внутри острое чувство отвращения.

Вся жирная пахлава, которую я успела проглотить на празднике, поднялась к самому горлу. Тошнота разрасталась с такой силой, что контролировать её было уже невозможно. Увидев губы брата, тянущиеся к моим губам, я поняла, что это- конец. За миг, до того, как он успел ко мне прикоснуться, меня вывернуло прямо на него.

Не ожидавший подобного, Джабир отскочил от меня сыпля проклятиями. Очутившись на свободе, я не стала дожидаться пока меня снова схватят, а понеслась прямиком во дворец, где, как оказалось меня уже вовсю разыскивали по поручению отца.

Я инстинктивно чувствовала, что не стоит никому рассказывать о случившемся, отделавшись общими фразами о пахлаве на все мамины причитания. Наспех вымывшись и переодевшись в специально выбранные одежды пурпурного цвета, менее чем через час я в сопровождении евнухов и служанок входила в покои отца, в которых помимо моего уважаемого родителя находились Ибрагим-паша с сыном, шейх уль-ислам Мехди Фарзали, пара советников отца, мои братья, рождённые от других наложниц… и Джабир, успевший, как и я вымыться и сменить одежды. Держась несколько поодаль от остальных, он в эту минуту был мрачнее тучи.

При моём появлении он вскинул голову, не произнося при этом ни звука. Наверное, ожидал, что я пожалуюсь отцу на его недостойное поведение. Напрасно. Сидя в хамаме, пока надо мной колдовали банщицы, я успела принять важное для себя решение, которое собиралась озвучить перед всеми. Игнорируя адресованную мне улыбку на лице сидящего Эрдем бея, я повернулась к отцу и, поклонившись, в знак уважения приложилась губами к его правой руке.

Отец был не весел, хотя старательно пытался изобразить на лице улыбку. Поцеловав в лоб, он, держа меня за руку, обернулся в сторону гостей:

– Фарах, возможно слухи уже успели дойти до гарема, но мне всё же хотелось бы сообщить тебе самому, что…

– Я знаю, отец, – я чувствовала с каким трудом он пытается подбирать слова, и решила ему в этом помочь, – вы обещали мою руку сыну паши.

– Да, Фарах, и если…

– Я согласна, государь. Как примерная дочь, я не смею противиться вашему решению, и, если такова ваша воля, что ж, так тому и быть.

Краем глаза я успела уловить резкое движение с той стороны, где находился Джабир, но не повернула головы. Если своим поведением он преследовал цель настроить меня против жениха, то просчитался. Оттаскавший днём за ухо Эрдем бей, ошибочно принявший меня за мальчишку, не внушал того ужаса и неприязни, что вызвал во мне недавний поступок брата. И, если уже выбирать между двух зол, то несомненно предпочтение стоит отдать первому. То, что произошло в саду не оставило мне иного выбора – я должна была немедленно покинуть отчий дом.

Рейвенхёрст, Суррей, Англия.

– Фредди, вот так встреча! Когда мне передали твою карточку, я просто не поверил своим глазам! – по парадной лестнице на встречу давнему другу стремительно спускался сам хозяин. – Как поживаешь, старина? – он радостно обнял визитёра на глазах у ошеломлённой прислуги, отчаявшейся увидеть хоть проблеск улыбки на обычно хмуром лице господина.

Прошло уже несколько месяцев со дня отъезда госпожи Мирабель, брак с которой оказался для молодого хозяина несчастливым. За это время барон ни разу не отлучался из поместья, всё своё время посвящая дочери, в которой, кто бы мог подумать, души не чаял несмотря на то, что девочка с каждым днём всё больше внешностью напоминала мать: те же белокурые волосы и огромные, на пол-лица голубые глазки.

Со стороны могло показаться, что хозяин вполне доволен жизнью отшельника, которую сам в последнее время избрал для себя, но уж кому-кому, а его работникам, знавшим его ещё с тех самых пор, как он, двухлетний карапуз скатывался с этой самой лестницы, сидя в тазу, который успел умыкнуть в прачечной, было хорошо известно, как тяготила его спокойная жизнь, где не было ни привычного риска, ни дорогих сердцу приключений.

Мало кому было известно, чем Райтон Филдинг в действительности занимался в период службы на Востоке. В отличие от официальной версии – старшего гарнизонного офицера, не брезгующего заниматься коммерцией, в следствие чего и было сколочено его баснословное состояние, на самом деле барон Блейкни выполнял функции особого шпиона на службе британской разведки его Величества. Владея в совершенстве арабским и тюркским языками, имея не совсем стандартную для англичанина внешность: длиной до широких плеч тёмно-каштановые волосы, которые он подхватывал на затылке кожаным шнурком и зелёные, словно острые клинки глаза, под широкими тёмными бровями, он в случае необходимости, легко мог сойти за местного жителя, не вызывающего никакого подозрения у тех, за кем он, собственно говоря, следил.

Небольшая пикантная родинка-мушка над верхней губой, приковывала внимание к твёрдой линии рта и упрямому подбородку с ямочкой посередине, невольно навевая мысли как столичным, так и восточным красавицам о том, каким великолепным любовником мог быть сей великолепный образец мужской красоты.

Фредди, или Фредерик Мейкпис, носящий титул виконта Роузгроув, в то время, как его папаша граф и не думал отходить в мир иной, предпочитая наслаждаться прелестями этого, был сослуживцем Райтона, часто подстраховывающим его, во время особо опасных заданий и, в качестве связного, передающего в штаб его секретные депеши. Несмотря на радушный тон друга, он не мог не уловить в его голосе нотки печали и тоски по былой жизни. Впрочем, он ведь именно для этого и приехал сюда сегодня: передать барону Блейкни, что корона вновь нуждается в его услугах и намерена отправить его на этот раз не куда-нибудь, а в сказочный Стамбул, где по слухам созревал заговор против нескольких дипломатических миссий, в том числе и британской.

– Райтон, – бросив быстрый взгляд по сторонам и убедившись, что их не слышат, Фредди тихо прошептал: «Старая вдова собирается замуж, свадьба с восходом солнца».

Простому человеку был бы непонятен смысл сказанного, означающего для посвящённых: «Новое задание. Следует отправляться на Восток».

Барон вздрогнул и посмотрел прямо в глаза другу. О, как бы дорого он заплатил, за возможность вновь испытать те острые ощущения, что и прежде! Но, он не мог. Крошечная Лайла, смысл его жизни, всё, что у него было в этом мире, он нёс за неё ответственность и больше не мог бездумно рисковать собственной жизнью, как раньше.

Спор продолжался до поздней ночи, а с рассветом, отдав соответствующие распоряжения управляющему и строго наказав прислуге присматривать за дочерью в его отсутствие, барон Блейкни в сопровождении виконта отправился в Лондон, откуда уже через пару дней, отплыл на трёхмачтовом красавце «Аллюре» держащим курс на Босфор.

Тяжесть, что столько времени лежала на сердце, постепенно отступала. Жажда приключений манила вперёд, заставляя до боли в глазах всматриваться в линию горизонта. Где-то далеко, его ждала судьба…

Глава 10

Как часто любит повторять матушка, поучая меня: «In for a penny, in for a pound», – что в переводе на наш язык означает примерно следующее: «Отдал пенни, придется отдать и фунт».

Мне мало что известно об английских деньгах, но смысл пословицы стал сразу ясен после того, как я официально и во всеуслышание дала свой ответ государю. Теперь, назад пути уже не было. По причине того, что гостям уже нужно было возвращаться домой, брачный обряд – нигях, было решено совершить тем же вечером, и честь заключения столь важного союза была возложена на плечи самого шейха-уль-ислам, с удовольствием согласившегося оказать услугу многоуважаемому хану. И, пока он, в присутствии избранных от обеих сторон свидетелей, проводил таинство обряда, мы, вместе моим новоиспечённым женихом сидели на небольшой тахте, укрытой за ширмой и, пользуясь тем, что в этот самый момент были предоставлены самим себе, разговаривали:

– Почему из всех сестёр, ты выбрал именно меня? – испытывая непривычную робость, я не решалась поднять глаза и нервно теребила узорную тесьму на одежде. – Ты ведь слышал, что сказали взрослые: должно пройти несколько лет, прежде, чем я смогу переехать в твой дом.

В ответ, Эрдем бей ухмыльнулся, и приподняв моё лицо за подбородок, заставил взглянуть на себя:

– Знаешь, а ведь мне было известно о том, что мой родитель собирается просить у твоего отца разрешения на брак. Ты, себе и представить не можешь, как меня это страшило. Политический брак – то, что необходимо нашим семьям, но вовсе не то, что нужно мне, или готов поклясться, тебе. Я – художник, творческая натура, которая не может существовать без вдохновения, без чувств. Перспектива женитьбы на одной из обитательниц гарема, страшила меня. Подумай сама, что могло меня ожидать? Покорная воле родителей, безвольная, неспособная на чувства жена, рожающая в год по ребёнку и мечтающая о том, чтобы муж поскорее взял в свой гарем другую, а её оставил в покое.

Не удержавшись, я не слишком деликатно хмыкнула. Похоже Эрдем бей совсем не знаком с гаремной жизнью, иначе понял бы, что мои сёстры давно мечтают выйти замуж хоть за осла, лишь бы покинуть, наконец отчий дворец, и зажить собственным домом.

– А, почему, ты решил, что я не такая? Я ведь проявила покорность и безропотно приняла отцовскую волю? – сама не знаю почему, но для меня был важен его ответ, от которого могло зависеть очень многое.

– Ты? – наплевав на приличия, он громко расхохотался, не заметив, как враз смолкли голоса.

Из-за ширмы выглянула недовольная физиономия Арзу-аги- главного евнуха гарема, которая злобно на нас шикнув, так же неожиданно исчезла. Вновь послышались голоса, церемония продолжилась, и Эрдем бей, откинувшись на подушки, весело на меня посмотрел:

– Погляди, ты вносишь хаос всюду, где появляешься. Тогда в саду, приняв тебя за мальчишку, я был поражен твоей безрассудной смелостью и дерзостью, узнав же, что ты дочь хана, я обрадовался, так как именно о такой жене всегда мечтал. Порасспросив прислугу о тебе, я лишь утвердился в собственных предположениях – с тобой мне никогда не будет скучно. Не важно сколько лет пройдёт три или тридцать три, уверен, что ты всегда будешь оставаться такой же бунтаркой, как и сейчас, а я, обещаю, что никогда и не взгляну на другую, зная, что дома меня ждёт маленькая искорка, готовая в любой миг превратиться в опаляющее пламя, в огне которого я готов гореть до последнего вздоха.

Смысл большинства слов был мне непонятен, но мне нравилось, как это звучало. Мой жених был красивым, богатым, и, как я только что смогла убедиться, весёлым и добрым. В эту самую минуту, я, как никогда ещё, была уверена – мы подружимся.

Расслабившись, я улыбнулась в ответ, болтая ногами в воздухе, чем ещё больше развеселила нового родственника. Через несколько минут дело было сделано и убрав ширму, нас торжественно объявили мужем и женой. Под суровыми взглядами присутствующих, Эрдем легко поцеловал меня в лоб и достав из поднесённого слугой ларца ожерелье, застегнул его на моей шее.

Теперь, сразу стало понятно, почему матушка перед визитом к отцу настаивала именно на пурпурных одеждах. Как оказалось, подарок Эрдема представлял собой искусное переплетение цветов и листьев из аметистов, изумрудов и бриллиантов, и невероятно шёл к моему платью.

– Точь- в-точь, как твои глаза, – поправляя замочек, Эрдем наклонился к самому моему ушку.

Я зарделась от неожиданной похвалы и улыбнувшись, подняла взор, случайно поймавший выражение лица Джабира.

Застывший словно пантера перед прыжком, он не спускал глаз с рук жениха, хозяйским жестом поправляющего мои локоны. О, Аллах! Сколько же ненависти было в том взгляде!

Инстинктивно, я придвинулась к Эрдему и взяла его за руку, не сводя при этом глаз с Джабира, который перевёл пылающий взгляд на меня. Два клинка: фиалковый и чёрный схлестнулись между собой, и неизвестно ещё до чего бы наше противостояние дошло, если бы в эту самую минуту его не заслонила тучная фигура священнослужителя, желающего молодым бесконечного счастья, любви, процветания и много-много детей.

Так как официальную свадьбу решено было сыграть через несколько лет, не было принятого по такому случаю тожественного пира. Поздравив нас с браком, каждый отправился в отведённые ему покои, готовиться к предстоящему путешествию. Завтра с рассветом, мне предстояло покинуть родные края, навсегда отправившись в Стамбул.

* * *

Столица мира, как любовно называл Ибрагим-паша Стамбул, встретила нас палящим солнцем, криками чаек и шумом прибоя. Солёный морской воздух, столь непривычный для меня, жительницы равнин, ощущался довольно остро, с непреодолимой силой маня взглянуть хотя бы одним глазком на величественный Босфор, который сами местные жители любовно называли «Истанбул-богазы» – Стамбульский пролив.

Как оказалось, в жизни замужней женщины были свои минусы, которые с каждым днём становились всё очевидней. Сразу же после нигяха, мне покрыли голову чадрой давая понять, что жизнь беспечного ребёнка навсегда осталась позади. Отныне я не могла выйти на улицу не покрыв волос, которые кстати говоря, мне надлежало собирать в косу, и не закрыв лица, смотреть на которое не имел права ни один мужчина не являющийся моим близким родственником. Но это ещё не всё. Как выяснилось, до заключения полного брака, входить во дворец отца Эрдема мне также было запрещено. Вместо этого меня поселили в доме его недавно овдовевшей тётки, жившей в нескольких кварталах от дворца. Новоявленной родственнице было поручено заняться моим дальнейшим воспитанием и обучением всему тому, что должна знать о ведении хозяйства замужняя женщина.

С Нилюфер-хатун, мы подружились сразу же. Несмотря на довольно суровый вид, она оказалась редкой хохотушкой, смеясь до слёз над рассказами Эрдема о моих приключениях во время пути. В отличие от своей новой родни, мне при этих воспоминаниях было не до смеха. Сначала, мне пришлось до последнего момента скрываться от Джабира, настойчиво ищущего предлог поговорить со мной, затем я вынуждена была попрощаться с каждой обитательницей гарема, не упускающей возможности меня поддеть или оскорбить.

Последней, ко мне подошла Зейнаб ханум, и не думающая скрывать своего торжества. Сделав вид, что хочет на прощание поцеловать в щеку, она низко наклонилась и, чтобы только я могла услышать её слова, прошептала мне в самое ухо: «Я рада, что больше никогда не увижу тебя, маленькая дрянь! Теперь, когда некому будет мешаться под ногами, я сделаю то, о чём мечтала уже давно – растопчу твою мать!»

Я вскинула голову. Мой новый статус имел одно неоспоримое преимущество: никто, никакая, даже самая любимая, жена хана не смела разговаривать в подобном тоне с невесткой османского визиря, и, раз она сама напросилась…

Приблизившись почти вплотную, я с силой наступила ей на ногу, и предупреждая возглас возмущения, быстро произнесла:

– Вчера Джабир пытался посягнуть на меня, как на какую-то рабыню, – её побледневшее лицо было для меня милее целого султаната, – одно моё слово, и вашего сына без промедления казнят за то, что посмел возжелать собственную сестру! Если до меня дойдут слухи, что вы посмели чихнуть в сторону моей матери, берегитесь! Я обрушу небо и землю на ваши головы! А теперь топчите, если осмелитесь!

Сама, не веря в то, что смогла дать достойный отпор той, кто всю жизнь угрожал мне расправой, я, едва сдерживаясь чтобы не расхохотаться прямо там, поспешила к выходу, где меня ожидал Эрдем в обществе моего отца, дающего последние наставления перед долгой дорогой. Джабира нигде не было видно, и это несомненно было к лучшему, потому что встречаться с ним я больше не хотела.

Отец, мать… я оставляла их с тяжёлым сердцем. Меня, десятилетнюю увозят далеко от дома, и нет никакой надежды, что я увижу их вновь. Смогу ли я обрести счастье на чужбине в окружении незнакомых людей, говорящих на не всегда понятном мне языке?

Язык, на котором говорили в Гызылдаге, составлял смесь тюркских, персидских и арабских слов, что позволяло мне понимать всё, о чём говорили новые родственники, но не всегда верно отвечать, что всякий раз вызывало очередной приступ веселья у моего женишка, передразнивающего мой акцент. Тогда я намеренно переходила на английский, наслаждаясь замешательством окружающих, в числе которых был и Эрдем, морщащих от напрасных усилий лбы и тщетно пытающихся понять о чём это я толкую.

Попрощавшись со всеми, кто был мне дорог, я расположилась в крытой повозке запряжённой четвёркой лошадей, которая двинулась с места сразу же, как только я опустилась на мягкие подушки.

Держась из последних сил, я не выдержала только тогда, когда ворота дворца оказались далеко позади. Отдёрнув шёлковые занавески и высунувшись из окна, я посмотрела на верхнюю галерею, ожидая увидеть вышедшего-таки проводить меня брата, но там никого не было. Разочарованно, я вернулась на место и до самого вечера не произнесла больше ни звука.

В целом, путешествие нельзя было назвать чересчур уж утомительным. Эрдем часто делал остановки для того, чтобы показать мне пролетающего высоко в небе орла или пробегающего вдалеке марала. А тогда, когда предлогов долго не находилось, он останавливал караван просто так, чтобы я могла немного пройтись и размять затёкшие от долгого сидения ноги.

Во время одной из таких остановок, я неожиданно почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Резко обернувшись, я огляделась, но как бы старательно ни вглядывалась в каждое стоящее дерево, каждый куст или валун, заметить никого так и не смогла.

С каждым проведённым в дороге днём, мои подозрения лишь усиливались, заставляя всё время подозрительно озираться, чем вызывала очередную насмешку со стороны Эрдема, называющего меня трусливым довшаном – зайчишкой, боящимся тени от собственных ушей. В ответ, я показывала язык и называла его древним стариком, портя всё настроение, так как рядом со мной, восемнадцатилетний Эрдем действительно чувствовал себя несколько староватым.

И вот, в момент пересечения границы, разделяющей оба государства, когда я в последний раз обернулась, то, наконец, увидела того, кто все эти дни и ночи напролёт преследовал нас в пути. Джабир. Нет никаких сомнений, что это был он. Больше не таясь, он выехал на своём вороном жеребце из-за деревьев и теперь пристально смотрел нам в след.

Заметив меня, он поднял было руку в прощальном жесте, но, словно передумав, резко опустил. До самого последнего момента, пока повозка не удалилась на такое расстояние, что невозможно было уже что-либо разглядеть, он не двигаясь оставался на прежнем месте, будто бы старался запечатлеть в памяти… или же о чём-то предупредить.

Глава 11

В отличие от Гызылдага, с его мягким тёплым климатом, где снега мы не видели годами, стамбульская зима была очень суровой и снежной. Ледяные, дующие с моря ветра, лишь усугубляли и без того не простое положение бедняков, не имеющих возможности топить дома и бездомных, вынужденных ночевать прямо на улице.

Словно в противовес той, малоизвестной мне стороне жизни, в особняке Нилюфер-хатун было тепло и очень уютно. Еженедельно пополняющиеся запасы дров, предназначенных для топки каминов, позволяли не задумываться о холоде, проводя время в тепле и неге.

Сразу по приезде в столицу шесть месяцев назад, милостью султана, я была приглашена в качестве почетной гостьи в его гарем. Сама Валиде-Султан, красивая и властная женщина, одним движением бровей раздающая приказания целому штату на всё готовой прислуги, встретила меня тепло и по-домашнему ласково. Познакомив меня с дочерями и невестками, она, в отличие от Зейнаб-хатун, не кичась собственным положением, которое несла с гордостью и достоинством, предложила навещать их во дворце, где, по её словам, мне всегда будут рады, в любое удобное время.

Как оказалось, у её особого ко мне расположения, была одна весомая причина: мать Эрдема, была одной из её дочерей, приходящихся нынешнему османскому султану – единокровной сестрой. Выданная в юном возрасте за Ибрагим-пашу, она произвела на свет сына, которого любили все вокруг. Сразу становилось понятным то уважение, которое каждый стремился проявить в отношении моей персоны: раз меня выбрал Эрдем бей, в котором все не чаяли души, значит они были просто обязаны полюбить и его невесту.

Частые визиты в султанский дворец, за редким исключением, когда Эрдем выводил меня на недолгие прогулки по городу, стали настоящей отдушиной в моей, несколько растерявшей краски монотонной жизни. Ежедневные занятия и ненавистные музыкальные упражнения, заменили мне прогулки по горам, рыбную ловлю, лазанье по деревьям… и кучу разнообразных развлечений, по которым я невероятно скучала.

Письма из дома приходили не так часто, как бы мне хотелось, каждый раз вызывая сильную тоску по близким. В своих посланиях, мама старалась избегать неприятных известий, но всё же нетрудно было догадаться, что в моё отсутствие, жизнь её не была особо гладкой. Зейнаб ханум, хоть и не осмеливалась тиранить матушку в открытую, всё же не упускала возможности сделать это исподтишка так, чтобы никто ничего не смог доказать.

Непростой ситуация была и с Джабиром. В письмах, мама постоянно сетовала на то, что он стал часто и подолгу где-то пропадать, объясняя своё отсутствие охотой в горах. Однако несмотря на недели охоты, он ни разу не вернулся с дичью, что порождало много слухов и толков, о том, что юный наследник повредился умом. Ситуацию усугублял тот факт, что он по совершенно непонятной причине практически распустил свой гарем, лишь однажды вскользь заметив, что в нём нет ни единой красавицы, отвечающей его вкусам и способной заинтересовать. Напрасно евнухи по приказу Зейнаб-хатун обходили все восточные базары в поисках подходящих рабынь, Джабир прогонял девушек из своих покоев почти сразу же, ни разу не пожелав призвать повторно.

Тем не менее, некоторые более или менее постоянные, хоть и редко, но всё же находились, но вот что странно: все они были как на подбор тоненькими, с длинными чёрными волосами и синими глазами, внешне чем-то напоминающими…

Бану боялась это озвучивать, и у ж тем более доверять собственные соображения по этому поводу бумаге, но я, её дочь, понимала о чём она думает: Джабир инстинктивно выбирает девушек внешне похожих на младшую сестру.

Мамочка! Если бы она только могла знать, как права! Но я не хотела тревожить её ещё больше, скрывая, что мне известно о том, где пропадает брат, когда рассказывает всем, что охотится.

Четырежды за шесть месяцев, Джабир приезжал в Стамбул. Время от времени прислужницы передавали мне записки от брата, в которых он просил о встрече, мотивируя это тем, что нам необходимо объясниться, но каждый раз, я возвращала послания обратно с категорическим наказом не впускать незваного гостя. По моему приказу люди Эрдема тайно следили за Джабиром, ежечасно докладывая о всех его передвижениях, но как ни старались, ничего подозрительного обнаружить не могли. Он по нескольку дней оставался в караван-сарае, гулял по городу, встречался с торговцами, а затем возвращался обратно в Гызылдаг.

Больше всего, мне претило скрывать всё от своего жениха, но иначе я не могла. Даже под страхом смерти, я не решилась бы огорчить этого замечательного человека, который с каждым днём нравился мне всё больше и больше. Интересный рассказчик, он часами мог рассказывать о столице, о сражениях, о прочитанных книгах. А однажды он привёл меня в маленькую, залитую светом из широких окон мастерскую, где показал свои картины. Не очень хорошо разбирающаяся в живописи, тем не менее даже я, не могла не почувствовать той силы и мощи исходящих от них. Глядя на уставшие лица простых людей, рыбаков, носильщиков в порту, я чётко могла почувствовать чувства, что они испытывали в тот момент, когда художник их запечатлел.

Это было невероятно. Не скрывая восторга, я, под весёлый смех Эрдема, носилась по всей комнатушке, открывая картины, разглядывая карандашные наброски на листах бумаги, нюхая кисточки и незаметно пробуя на язык краски. Перемазавшись всем, чем только могла, я остановилась только тогда, когда, поймав меня на бегу и обозвав маленьким поросёнком, Эрдем, совсем как старая нянюшка, принялся вытирать моё лицо и руки смоченным в воде белым лоскутом, который по мере того, как чище становилась я, от обилия цветов и оттенков превращался в радужное полотно.

Внезапно посерьёзнев, он, не отрывая взгляда от моего лица протянул руку куда-то за спину, и почти не глядя, схватив несколько листов бумаги и кусок угля, велел:

– Умоляю, не двигайся! Просто сиди и не шевелись, хорошо?

Послушно кивнув, я и не представляла на какие муки себя обрекаю. Сидеть не двигаясь оказалось невероятно трудно. Сначала у меня зачесался нос, потом зуд самым невероятным образом распространился по всему телу. Чихнув пару раз, я показала Эрдему язык, когда он в шутливой форме пригрозил приклеить меня к стулу. Никакие угрозы не могли успокоить внезапно разболевшийся зуб и глаз, косящий в сторону листка бумаги, на котором с завидной скоростью появлялись какие-то чёрточки, постепенно превращающиеся…

– Это я?! – затаив дыхание, я с удивлением разглядывала изображённое лицо, как две капли воды похожее на то, что ежедневно вижу в зеркале.

– Нет, это хромой Толга, мой садовник, похож? – расхохотался женишок, щёлкнув меня по носу.

– А, как же то, что говорят? – я не знала радоваться мне или плакать такому неожиданному подарку.

– А что говорят?

– Ну, то, что наша религия запрещает изображать кого-либо. Разве портрет – это не грех?

Эрдем лишь легкомысленно отмахнулся:

– Не верь суевериям, малышка. Ничего плохого не случится, вот увидишь!

Мне очень хотелось в это верить, и несмотря на то, что всё внутри меня так и кричало о том, чтобы я немедленно порвала и выбросила ни в чём неповинный кусок бумаги, я благодарно приняла рисунок, пообещав повесить его на самом видном месте.

А через неделю, Эрдем вновь навестил меня в доме тёти, но в этот раз он был не один. Едва переступив порог главной комнаты, я едва не упала в обморок при виде гостя, что он привёл с собой. Джабир… – это снова был он.

Глядя на то, как легко и непринужденно брат ведет себя за столом засыпав комплиментами Нилюфер-хатун и её племянника, я вспоминала каким он был в последний день перед моим отъездом. Это были два абсолютно разных человека. Не обращая на меня особого внимания, он веселил собравшихся весёлыми историями, что произошли в Гызылдаге после нашего отъезда. Дошло до того, что к концу ужина я стала убеждать себя в том, что ошиблась, приняв его благие предупреждения за нечто иное.

После ужина, Нилюфер-хатун отправилась на кухню, чтобы собственноручно сварить для дорогого гостя свой знаменитый кофе, к отвратительно горькому вкусу которого, я так и не смогла привыкнуть, предпочитая ему душистый и ароматный чай, а Эрдем, который отчего-то решил, что нам с братом есть о чём поговорить с глазу на глаз, не обращая внимания на мой умоляющий взгляд, поспешил выйти следом за тёткой.

Повисла неловкая тишина. Каждый думал о своём, не решаясь начать разговор первым. Наконец, Джабир не выдержал. Бросив взгляд на одну из стен, он встал и подошёл ближе разглядывая висевший на ней портрет:

– Красиво. Кто художник? – без особых эмоций, скорее для поддержания разговора спросил он.

– Эрдем, – не считая нужным скрывать, просто ответила я, на всякий случай вздёрнув подбородок повыше.

– Похоже, – скучающе протянул Джабир, и тут же позабыв о портрете обернулся ко мне, – Фарах, нам с тобой так и не удалось поговорить…, – начал было он, но я не дала договорить:

– Не надо, брат, пожалуйста. Та жизнь, осталась в прошлом, и я уже начинаю забывать о ней. Моё настоящее и будущее здесь, в Стамбуле, рядом с моим мужем, который холит и лелеет меня не хуже батюшки. Возвращайся домой, Джабир. Негоже ханскому наследнику так бездумно рисковать собственной жизнью покидая родные границы. Передай родителям и сёстрам, что я счастлива здесь, и каждый раз молюсь за их здоровье и благополучие.

– Тогда, в саду… ты неправильно меня поняла…

– Да, я знаю. Ты, как заботливый брат хотел предупредить меня об опасности таящейся в подобном союзе, но погляди, я живу здесь уже столько времени, а Эрдем бей ни разу не проявил неуважения ко мне. Поэтому, говорю тебе, уезжай и не беспокойся ни о чём.

Он сделал шаг ко мне, и я невольно вжалась в стул, на котором сидела. Не знаю, каковы были его намерения, но им не удалось осуществиться, так как в этот самый миг в комнату вошли нагруженные сладостями слуги в обществе хозяйки дома, самолично держащей в руках поднос с серебряным сервизом, источающим горьковатый аромат кофе.

Попробовав экзотический напиток, Джабир не стал задерживаться и ушёл, пообещав зайти утром, чтобы попрощаться перед обратной дорогой.

Слово своё он сдержал, проведя на следующий день в доме госпожи Нилюфер не более пяти минут. Обняв меня на прощание, он дал мне торжественное обещание заботиться о родителях и больше не покидать пределы Гызылдага.

После его ухода, я испытала невероятное облегчение, словно огромная гора свалилась с моих плеч. Испытывая радостный подъём, я закружилась по комнате, когда внезапно осознала, что что-то не так. Остановившись возле стены напротив, я в ужасе замерла: портрет исчез.

Глава 12

Само собой разумеется, что пропажа не осталась незамеченной Эрдемом. Не увидев на прежнем месте рисунка, он удивлённо приподнял брови:

– Фарах, что случилось? Почему, ты убрала мой подарок?

Милый, славный Эрдем. Как же мне не хотелось его обманывать, но разве у меня был выбор? Пришлось второпях сочинить историю о том, что я сама попросила Джабира передать портрет родителям, которые сильно тоскуют обо мне. Глядя на рисунок, где я улыбаюсь, им легче будет переносить разлуку зная, что я по-настоящему счастлива.

– Ты очень сердишься на меня? – задавая вопрос, я больше всего на свете страшилась ответа, ибо ни за что на свете не хотела огорчать человека, который всегда был очень добр ко мне.

– Нет, конечно, – чуть отрешенно ответил он, и несмотря на его слова, я заметила необычную грусть в его взгляде, – просто… Понимаешь, в тот день, в мастерской, ты была такая… – он замялся, пытаясь подобрать правильные слова, – одухотворённая, невероятно сияющая. Свет льющийся из окон, так удачно распределил на твоём личике тени, что не было необходимости что-либо домысливать, рука сама двигалась по листу вслед за тем, что видели мои глаза. Я мечтал запечатлеть тебя именно такой, чтобы спустя годы, когда ты и я превратимся в дряхлых стариков окружённых правнуками, твоё бьющее изнутри сияние ни на минуту не давало мне забыть, как я был счастлив рядом с тобой все эти годы.

Словно поняв, что сболтнул что-то лишнее, он замолчал, и больше не говоря ни слова направился к выходу.

Я стояла, как оглушенная. Мне было стыдно, а ещё очень больно, потому что каждое его слово сильно ранило моё сердечко, которое сейчас билось как сумасшедшее. Чувствуя, что не могу отпустить его вот так, не поговорив, не успокоив, я ринулась было следом, но вспомнила, что мне нельзя появляться на улице с непокрытой головой. Молниеносно приняв решение, я сломя голову понеслась наверх, чтобы переодеться и постараться догнать его до того, как он успеет удалиться настолько далеко, что мне, плохо знающей эти места невозможно будет его найти.

Забежав в комнату, я бросилась к сундуку и подняла тяжёлую крышку. Нужно было найти тёплый плащ, так как в снегопад выходить на улицу в шёлковых одеждах было самоубийством. Откинув в сторону пару платьев, я внезапно наткнулась на то, что было самым удобным – мужская одежда, которую я надевала всегда, когда выходила с Джабиром из дома. Сшитая из толстой шерстяной ткани, она гораздо больше подходила для нынешней погоды, чем что-либо другое.

Не раздумывая больше ни минуты, я в мгновение ока скинула с себя бесполезное тряпье и натянула на себя тёплый, не сковывающий движения наряд. Обмотав несколько раз вокруг головы простой льняной шарф на подобие чалмы, я, накинув плащ из грубой овечьей шерсти, выскочила из дома.

С непривычки ледяной воздух тут же обжёг лёгкие и я закашлялась. Решимость несколько поугасла, когда я увидела заснеженные улицы, на которых не было ни единой души. Услышав позади шаги приближающейся прислуги, я решилась: сейчас или никогда! Не дожидаясь, когда заметят моё отсутствие, я тихонько прикрыла дверь и побежала вперёд.

Будь на дворе весна или лето, не сомневаюсь, что смогла бы выбрать верное направление с первого раза, но сейчас, когда узенькие, покрытые толстым слоем снега улочки были так похожи одна на другую, это оказалось почти невыполнимой задачей. Коротенькая дорожка, которая, по моим предположениям, должна была заворачивать влево, оказалась невероятно длинной и заканчивалась тупиком.

Сердце бешено заколотилось от страха, когда я поняла, что заблудилась. Как назло, нигде не было ни единой живой души, которая могла бы указать мне верный путь.

Башмаки, не слишком приспособленные для глубоких сугробов, намокли и хлюпали при каждом шаге, но с этим ещё можно было бы как-нибудь мириться, если бы не промокшие и заледеневшие пальцы ног, которые причиняли ужасные страдания посылая смертельный холод по всему телу. Зубы выбивали дрожь с такой силой, что мне начинало уже казаться, что к концу путешествия, если и не умру от холода, то точно останусь без них.

Петляя по улочкам в надежде выйти на какую-нибудь площадь, откуда мне легче было бы сориентироваться, я едва не подпрыгнула от радости услышав где-то впереди мужские голоса. Окрылённая надеждой, я бросилась было на такие желанные звуки, но остановилась на полпути, когда расслышала их разговор. Это были наёмники. Четверо вооружённых кинжалами и саблями людей, по команде старшего, затаились по углам в ожидании жертвы, которую им велено было убить.

Стало по-настоящему страшно. Даже замёрзшие ноги отошли на задний план, когда я представила, что сейчас произойдёт на моих глазах, если не поспешу оттуда убраться. Попятившись назад, я решила обогнуть дом, возле которого притаились убийцы, с другой стороны, и мне это почти удалось. Обежав засаду, я со всех ног кинулась за очередной поворот, когда с разбегу влетела в идущего навстречу человека.

– Ах, чтоб тебя… – машинально схватив меня за ворот, незнакомец воскликнул на чистейшем английском языке. Увидев моё удивлённое лицо и осознав свой промах, он тут же перешёл на местный диалект, – куда ты так несёшься, парень? За тобой что, черти гонятся?

Поражённая, я лишилась дара речи, продолжая остолбенело глядеть на него. Закутанный с ног до головы в овечий плащ наподобие моего, на вид, чуть постарше Эрдема, он вполне мог сойти за местного, но, только лишь на миг. Несмотря на густую поросль, лицо незнакомца принадлежало скорее европейцу, чем жителю востока. Прищуренные, тёмно- зелёные глаза быстро и настороженно пробежались по мне, но видимо не заметив ничего подозрительного, потеплели; рука сжимающая плащ у самого горла, опустилась. Так и не дождавшись ответа, он слегка подвинул меня в сторону, чтобы продолжить путь, когда до меня, наконец, начало доходить происходящее.

Забежав вперёд, я, разведя руки в стороны преградила ему дорогу, и прошептала на его родном языке:

– Сэр, вам туда нельзя!

– Что?! – схватив за плечи, он удивлённо воззрился на меня, – Ты говоришь по-английски? Кто тебя подослал? Говори! – он встряхнул меня так, что до сих пор поражаюсь тому, как голова не отлетела от тела.

– Никто! Моя мать была англичанкой и служила в доме Ибрагим-паши.

– Вот как? Гм, какие у тебя необычные глаза… – кажется моё объяснение его вполне удовлетворило, так как он выпустил меня из рук. – Так, почему же, говоришь, мне туда нельзя? – подбородком он указал вперёд, по-прежнему не спуская с меня взгляда.

– Там засада, сэр. Их четверо. Не знаю кого они ждут, но вооружены до зубов, – я и сама не понимала почему, но мне ужасно не хотелось, чтобы с этим красивым человеком, приехавшим оттуда же, откуда и моя мать, приключилось что-нибудь плохое.

– Четверо, говоришь? – подойдя к самому краю, он осторожно выглянул за угол. Видимо найдя подтверждение моим словам, он снова меня удивил, когда вместо того, чтобы немедленно уйти обратной дорогой, вытащил из-под плаща небольшой завёрнутый в кожу свёрток, и, вновь заглянув мне в глаза, произнёс, – сохрани это для меня, хорошо? Если через несколько минут не вернусь, то беги к постоялому двору, что через два квартала отсюда и спроси Фредди. Только ему, лично в руки, и никому другому, ты отдашь это, договорились?

Как заворожённая я продолжала смотреть на странного человека, каждой клеточкой своего тела ощущая исходящие от него силу и властность. Этот человек явно привык отдавать приказы, и ослушаться его при всём желании было бы невозможно. Прижав к груди свёрток, я нашла в себе силы лишь кивнуть в ответ.

Большего от меня и не требовалось. Получив подтверждение, мужчина вынул из ножен спрятанных под плащом кривую саблю – килидж, и бросился вперёд. Не прошло и нескольких мгновений, как из-за угла до меня донесся лязг оружия и мужские крики.

Совершенно позабыв про холод и боль в промокших ногах, я с ужасом вслушивалась в каждый звук, пытаясь понять, что там происходит, и отчаянно боясь услышать предсмертный вскрик англичанина.

«Что же делать? Позвать на помощь? Но кого? Нельзя просто так начать ломиться в первый же попавшийся дом, ведь неизвестно, какая опасность может таиться за дверью. Ну а кроме того, если не дай Аллах, хоть единая душа узнает во мне невестку визиря его султанского величества, может разразиться невероятный скандал, я уже не говорю о том, что могу нарваться на врагов Ибрагим-паши, которые получат прекрасную возможность расквитаться с ним. Нет, должен быть какой-то другой способ, но какой?»

Мне бы бежать со всех ног куда подальше, но вместо этого, я набралась смелости и выглянула за угол. Увиденное меня потрясло. На белоснежной земле, в лужах собственной крови валялись тела двух бандитов, в то время как потерявший оружие англичанин, успев обмотать концом плаща левую руку, героически отбивался от третьего нападавшего, ловко размахивающего длинным кинжалом-ятаганом. Несмотря на то, что он был безоружен, я готова была побиться о заклад на что угодно, что мой новый знакомый победит в этой схватке, если бы не одно «но»… Четвёртый убийца, сжимая в руке острое лезвие подбирался к нему сзади, желая довести до конца начатое любой ценой.

Разумом я всё ещё пыталась осознать то, что происходит, а ноги, сами уже несли меня вперёд.

– Берегись! – завопила я, и запрыгнула на спину бандита за мгновение до того, как тот занёс клинок для смертельного удара.

Стараясь удержаться на бешено вертевшимся мужчине, пытающимся сбросить меня вниз, я лишь покрепче ухватилась за его шею повиснув на ней всем телом, что, собственно и спасло мне жизнь. Лишившийся возможности вздохнуть, бандит стал заваливаться на бок.

К тому времени, покончив со своим противником, теперь лежавшим неподвижно на земле, «зеленоглазый» подскочил к нам. Приставив к горлу жертвы его же кинжал, он, чеканя каждое слово, произнёс:

– Кому ты служишь?

Тот лишь оскалился:

– Ты взял то, что тебе не принадлежит, христианин, и за это ты умрёшь!

– Возможно, но не в этот раз. Как джентльмен, я уступлю свою очередь тебе!

Я отвернулась. Не став смотреть на то, как мой новый знакомый расправляется с бандитом, я осторожно поднялась и поплелась вперёд. Азарт прошёл и смертельный холод вновь дал о себе знать.

– Эй, постой! – мужчина нагнал меня в тот самый момент, когда я почувствовала, что больше не могу двигаться дальше. Видимо поняв в каком я состоянии, он, чертыхнувшись, подхватил меня на руки и решительно зашагал вперёд.

Прижавшись к сильной груди, согреваясь от исходящего от мужчины жара, я, убаюканная его сердцебиением ощутимым даже через одежду, впала в дремоту, когда меня неожиданно вновь сильно встряхнули.

– Какой ещё мальчишка?! Ты погляди, это же девчонка! – кто-то бесцеремонно стянул с моей головы шарф, и схватил за рассыпавшиеся волосы.

– Ай, – вскричала я от боли и постаралась вырваться из рук здорового рыжего детины, который с интересом разглядывал меня.

– Фредди, где твои манеры? Немедленно отпусти ребёнка! – «зеленоглазый» опустился передо мной на корточки и удивлённо уставился так, словно только что увидел. – Будь я проклят, если ты не прав, дружище! Действительно, девчонка! Что ты делала на улице, крошка?

После всего произошедшего, я просто не видела другого выхода, как частично признаться:

– Я-я заблудилась. Если бы вы могли проводить меня к дому Ибрагим-паши…

– Ибрагим-паши? Это в двух шагах отсюда, Райтон. Помнишь тот большой дом возле площади?

– Конечно помню, – ответил тот, кого друг назвал Райтоном, – я сам отнесу тебя. Готова?

– Г-готова, – только и смогла произнести я.

Дом моего свёкра, как оказалось, действительно находился совсем рядом. Не успела я досчитать до двухсот, как была опущена на землю рядом с ним. Прежде чем проститься, я в последний момент вспомнила о доверенном мне свёртке, который перед тем как броситься на подмогу, успела засунуть за пазуху. Повернувшись спиной к англичанину, я заледенелыми и почти потерявшими чувствительность пальцами еле выудила его из-под одежды:

– В-вот, это в-ваше! – стуча зубами от холода, едва найдя силы произнесла я.

– Спасибо тебе! Я никогда не забуду того, что ты для меня сделала, – он благодарно поцеловал мою руку, из которой принял свой трофей. Он уже собирался повернуться и уйти, когда внезапно вернулся. Вновь взяв мою руку, он положил в открытую ладошку перстень, который снял со своего мизинца, – вот, держи. Это не Бог весть что, но я хотел бы, чтобы кольцо моей семьи носила та, что спасла мне жизнь!

Произнеся эти слова, он кивнул на прощание и твёрдым шагом направился обратно на постоялый двор.

Крепко зажав в кулаке неожиданный подарок, я из последних сил доплелась до входа во дворец и буквально упала к ногам стражников.

– Эрдем… – успела прохрипеть я прежде, чем окончательно потеряла сознание.