Read the book: «Чёрная зима», page 4
Глава 2
Выйдя восемь лет назад замуж за Сабира Муратовича Басманова, который был старше её на девятнадцать лет, Галия Шведова уехала к нему в «хрущобу», на проспект Смирнова. Из кооперативной квартиры на Тихорецком она взяла только носильные вещи, сложив их в клетчатый чемодан и в кожаную сумку. Ещё Галия прихватила белый, с золотыми прожилками, сервиз на шесть персон, и комнатные цветы.
Всё это добро Галия погрузила в «Москвич». За рулём автомобиля сидел ещё вполне здоровый Сабир Басманов. За два года до этого он схоронил жену Гульфию. Ещё раньше – вышел на пенсию с должности капитана пассажирского теплохода, принадлежавшего Северо-Западному речному пароходству. Чаще всего Басманов ходил по маршруту «Ленинград-Астрахань-Ленинград». Бывало, что подменял заболевших коллег, и возил туристов на Кижи, на Валаам и по Великим озёрам.
Бывший курсант Рыбинского техникума водного транспорта, Сабир Муратович невероятно гордился своим знакомством с Андроповым во время учёбы в том техникуме. Участник войны с Германией и Японией, кавалер многих орденов и Герой Социалистического труда, Сабир Муратович был стариком зажиточным. До последнего времени он пользовался привилегиями, положенными лицам с его заслугами. Но, в отличие от других, он любил Родину и партию не за бесплатные путёвки в санатории и талоны на приобретение всяческого дефицита.
Он был благодарен за то, что жизнь, которая должна была стать бедной и нерадостной, оказалась совсем другой. Тринадцатый ребёнок в бедной татарской семье при Советской власти сумел выучиться, выбиться в люди, стать заслуженным и уважаемым человеком. Свою судьбу Басманов считал живым доказательством справедливости и гуманности ныне уничтожаемого строя, и потому не мог равнодушно наблюдать за происходящим. Это и привело к драме, даже к трагедии в его жизни – теперь Басманов передвигался только на инвалидной коляске.
Галия выходила за крепкого мужчину семидесяти пяти лет, который устраивал её по всем статьям. А в конце девяносто второго года она была прикована к инвалиду, у которого не было ни единого шанса на выздоровление. После событий в Беловежской Пуще Басманов получил инсульт, перестал ходить и говорить, и даже жену сначала не узнавал. Правда, потом сознание к нему вернулось, и речь восстановилась почти до нормы; и случилось это, на удивление, быстро.
Галия Искендеровна, практически не воспитывавшая родного сына, в этом случае проявила себя совершенно иначе. Вадима она спихивала то в лесную школу, то в санатории, то в больницы. А сейчас с трогательной нежностью ухаживала за вздорным и требовательным стариком. Должно быть, она воспринимала внезапную и неизлечимую болезнь мужа как своеобразную епитимью.
Обо всём этом думал Вадим Шведов, глядя из окна на двор, засыпанный глубоким снегом. Пока никакой «чёрной зимой» и не пахло. К вечеру переставал лязгать и громыхать Тихорецкий проспект, и из Сосновки начинало пахнуть зимним лесом. Ранние ноябрьские сумерки скрадывали очертания домов, деревьев и идущих по двору людей.
Потушив в пепельнице «Опал», Вадим снова зажёг настольную лампу и взялся за тетради, найденные в московском тайнике месяц назад, тем ветреным, трагическим вечером. Боготворимая Вадимом тишина обступила его со всех сторон. Световой круг, отбрасываемый лампой на его массивный, двухтумбовый стол, становился всё ярче. Здесь не хватало только печи с потрескивающими дровами и бревенчатых стен.
В сравнении с другими мужиками его возраста, Шведову жилось, несмотря на увечье, легче. В рестораны его не тянули, он не брал в рот ни капли спиртного, шумных компаний сторонился. Всего этого довелось через край хлебнуть в детстве, когда вместо лимонада приходилось пить в сигаретном дыму портвейн и пиво. Мультики симпатичному больному мальчику заменяла натуральная порнуха с участием его родной матери. Вадиму так надоели все эти совокупления, что он до сих пор содрогался при одном воспоминании о них. Галия сына не стеснялась – особенно до шести лет.
Потом у Вадима в позвоночнике обнаружили туберкулёзный очаг и продержали двенадцать лет в лесной школе. И уже тогда, став в страданиях и в борьбе за жизнь настоящим мужчиной, Вадим стал командовать матерью и учить её жить. Это оказалось более чем кстати, потому что внеочередным получением отдельной двухкомнатной квартиры на проспекте Большевиков Галия была обязана именно сыну. Он каждый день напоминал, чтобы мать, вооружившись его справкой об инвалидности, отправлялась по инстанциям и требовала того, что им двоим положено.
До этого Шведовы жили на Лермонтовском проспекте, у Обводного канала, в одной коммуналке с алкоголиками, без ванной и даже без нормального туалета. Их комната была совсем тёмная, граничащая с кухней. Там Галии удобно было принимать любовников – с чёрного хода. Но мальчик без света и свежего воздуха совершенно зачах. Его мать вела себя именно как бабочка-субботница. Она была совершенно непрактичной, все деньги просаживала в один момент. Она покупала себе дорогие обновки, устраивала кутежи с икрой, балыком и коньяком.
Ко всему прочему, Галия едва не совершила самую страшную глупость в своей жизни, если не считать попыток вытравить ребёнка. Дом на Лермонтовском попал на капитальный ремонт, и жильцов стали расселять. Галия едва не согласилась получить комнату в другой коммуналке, потому что всё считали её одинокой. И только возвращение сына из лесной школы дало возможность начать хлопотать об отдельной двухкомнатной квартире, на втором этаже – Вадик тогда передвигался на костылях. С тех пор Галия относилась к сыну, как к взрослому мужчине, умудрённому жизненным опытом. Она строго-настрого запрещала своим кавалерам пить и орать в доме, оберегая покой столь нежеланного поначалу ребёнка.
И всё-таки Шведов ещё не отвык наслаждаться каждой тихой минутой. Галия всё время работала сутками, а три дня отдыхала. Поскольку слово «отдых» она понимала весьма своеобразно, Вадик заранее знал заветные дни, когда мать будет дежурить. Тогда удавалось хоть ненадолго избавиться от пьяного гомона и надрывного плача о своей загубленной жизни. Когда жили на Лермонтовском, Галия работала в круглосуточной диспетчерской аварийно-сантехнической службе Ленинского района. После переезда в Весёлый Посёлок профиль работы она не изменила. Только раньше бегала дежурить на Курляндскую улицу, а теперь – на улицу Подвойского. Там располагалась служба главного диспетчера ПРЭО.
Когда Вадим научился ходить нормально, второй этаж перестал быть столь необходимым; и они поменялись – по объявлению на столбе. С Тихорецкого проспекта семья срочно перебиралась в Невский район, желательно – на правый берег. Им нужно было каждый день навещать лежачую бабушку в Новосаратовке, за Уткиной заводью. Галия обратилась к своим кавалерам, к подругам, и наскребла по сусекам на первый взнос. Они с Вадимом въехали в кооперативную девятиэтажку близ Сосновки, где сейчас Шведов и коротал сумрачный и снежный вечер.
Рядом, на паласе, развалился тёмно-шоколадный, шестилетний доберман-пинчер Олав. Пёс уже тревожно поглядывал на хозяина – пришло время вечерней прогулки. А Вадим, как показалось Олаву, забыл о нём, вглядываясь в косые строчки, состоящие из латинских слов. Этот язык Вадим не знал, всегда учил английский, довольно сносно владел немецким. Он пытался вспомнить, есть ли у него знакомый врач, и уже собрался ехать в свою бывшую лесную школу, где сохранял некоторые знакомства. Наконец, Олав поднялся, потянулся и потрусил в переднюю за поводком. Пёс таким образом пытался напомнить хозяину о том, что пора выгуливать четвероногого друга.
Шведов же машинально потрепал пса по холке, а сам никак не мог переключиться на прогулку. Остро отточенным карандашом он водил по строчкам. Латинские слова перемежались с математическими расчётами, но цифры без слов казались немыми. Вадим снова закурил – это была единственная вредная привычка, взятая им от матери. Но, по мнению Вадима, курение не считалось для мужчин таким пороком, как для женщин. Если от парня не пахло табаком, он становился похожим на бабу в штанах. «Лишь бы не перегаром», – думал Шведов, затягиваясь дымом «Опала».
Как ни крути, а из-за этих тетрадей произошла трагедия в Москве. В течение целого месяца никаких отголосков до Вадима не доходило. Но и увиденного оказалось достаточно. Теперь бывало, что посреди ночи, на полусне, мерещилась мёртвая девочка со слезами на щеках, в сигаретных ожогах. Ничего более страшного Вадим в своей жизни не припоминал…
– Сейчас пойдём. – Хозяин, вспомнив о собаке, взял поводок с ошейником и щёлкнул пряжкой, вызвав у пса бурю радости.
Решив докурить дома, Шведов уселся в кресло напротив почти всегда выключенного телевизора «Радуга». На его сером экране словно проступала разгадка этого кошмарного ребуса. Тетради содержат то ли компромат на кого-то, то ли научную ценность. Вероятно, это изобретение может принести солидный доход. Короче, имеется какой-то секрет невероятной важности, в сравнении с которым смерть четырёх человек – пустяк. Короче, в любом случае долго держать у себя эти тетради опасно, да и преступно, ибо такими делами должны заниматься органы.
Ведь он, Вадим, учёный, а не сыщик. Но вот специалисту обязательно нужно всё это подробно, в деталях, объяснить, рассказать, даже поделиться предположениями. Но, чёрт возьми, куда идти? К кому? Этот вопрос в течение месяца так и оставался не разрешённым. Вадим никогда не забывал о том, что оставил на месте преступления отпечатки своих пальцев. Кроме того, он сначала встретился со старухой в каракуле. А потом – с нелепо одетой бабой, у которой из-под полиэстровой куртки леопардовой расцветки торчала чёрная юбка с огромными разрезами по всем четырём сторонам. На её крепких крестьянских ногах дико смотрелись белые сапоги на высоких каблуках из тонкой, фигурно выделанной кожи.
Вполне вероятно, что обеих женщин допросят, и они дадут описание горбатого незнакомца. А, имея такие улики, невозможно не заподозрить типа, имеющего злодейский облик, в убийстве. Кто ж ещё, как не кривой, вихляющийся оборванец может такое сотворить?…
Олав громко скулил, бегал по квартире, волоча за собой поводок. Пока Вадим надевал зимние сапоги, куртку и вязаную кепку с высокой тульей, псина так извелась, что грех было её дальше мучить.
Да, дело очень важное, и в простое отделение милиции с ним не сунешься. Тем более что преступление совершено в Москве, и тетради взяты оттуда же. Шведов вспомнил немногие прочитанные им детективы, в частности, Конан Дойла и Агаты Кристи. Иметь бы в Питере какого-нибудь Шерлока Холмса или Эркюля Пуаро! Прийти вот так, запросто, и выложить свои соображения… А в ответ получить гарантию строжайшей тайны, и после спать спокойно. Ведь, конечно же, «Дело о пяти тетрадях» окажется благополучно раскрытым, и неизвестных в уравнении не останется…
Перед тем, как открыть дверь на лестницу, Вадим проверил, везде ли выключил электричество. Он заглянул в большую комнату, потом – в маленькую, где переодевался. Мягко заблестели стёкла книжных секций – от пола до потолка, по трём сторонам маленькой комнаты. В большой комнате секции занимали две стены. На тахте громоздилась гора нетронутых газет – Шведов как-то позабыл о периодике, увлёкшись «делом о тетрадях». А читать бездумно, наискосок, он не привык. И потому решил заняться прессой, когда прояснится самый важный на сегодняшний день вопрос.
Шведов щёлкнул единственным замком. Жизнью он не дорожил и грабителей не боялся. Барахла он не держал, и ценными у него могли быть только некоторые книги. Но библиотеку Вадима, кроме Инессы Шейхтдиновой, никто не видел; значит, и навести не мог. Частные сыщики в Петербурге появились, но не те, из зарубежных детективов. Это были в прошлом менты, которые обслуживали мафию за огромные суммы. Попади им в руки тетради, они тут же выйдут на Москву и продадут их тем, кто послал на Кропоткинскую убийц. Вот это будет классно!
Но в квартире Вадим их тоже не мог оставить. Он буквально кожей чувствовал приближающуюся опасность. Его во всех случаях станут искать – либо как убийцу, либо как похитителя драгоценных тетрадей. И. уж конечно, на законном основании сделают здесь обыск. К матери, на Ланское шоссе, отправлять тетради тоже нельзя. Обыск у Шведова означает обыск и у его матери с отчимом. А у Сабира Муратовича все стены завешаны портретами Сталина и Андропова в собственном исполнении. И в шкафах – сплошные многотомники Владимира Ильича и Иосифа Виссарионовича. Старик через это дело может вляпаться в большие неприятности. Надо хорошенько подумать и выбрать такое место, куда с обыском не придут. И, в то же время, оно должно быть расположено как можно ближе к его собственной квартире.
Олав вырвал поводок, да Вадим его особенно и не держал. Без команды «фас» доберман ни на кого никогда не кидался. Сейчас пёс, с наслаждением задрав ногу, мочился на берёзку, потом – на клён. Взрывая снег лапами и заходясь от восторга, Олав прыжками кинулся вглубь двора, к двухэтажным домам немецкой постройки. Шведов посвистел, чтобы Олав всё-таки не очень увлекался кроссами и не пугал прохожих. А сам, в который раз за день, черкнул зажигалкой, опираясь на ствол помеченной псом берёзы. Неожиданно заболела спина, а потом – вся правая половина тела.
– Здрасьте вам, Вадим Александрович! – сказала сзади женщина очень знакомым голосом.
Навесив на лицо приветливую улыбку, Шведов обернулся. Вся лучась радостью, причина которой не была ему известна, Агнесса Степановна Кузнецова, сводная сестра Инессы Шейхтдиновой, стояла рядом, на тропинке. За руку она держала младшего сына Алёшу – того самого дебила из школы на улице Композиторов.
Вадим не уставал удивляться тому, что единоутробные дети так не похожи. В Агнессе было от силы сто пятьдесят пять сантиметров роста, в Инессе – сто семьдесят три. Что касается Алёши, чья физиономия с постоянно приоткрытым ртом и жёлтыми, как у совы, глазами, совсем пропала под громадной шапкой, то он казался плюгавым даже рядом с низкорослой матерью.
Ему было десять лет, а выглядело шесть. Сейчас Алёша тихо выл и топтался валенками в сугробе. Олав уже вздёрнул губу и оскалил зубы. Как и все собаки, он ненавидел умственно отсталых и увечных. Горбатого хозяина признавал лишь потому, что вырос у него на руках. Агнесса тоже глядела совиными глазами, и мелко завитая прядка волос, намокшая от растаявшего снега, выбившись из-под берета, прилипла ко лбу.
– Приветствую вас, Агнесса Степановна! – Вадим, против обыкновения, сейчас не хотел поскорее расстаться с Инниной сестрой.
В тот самый момент, когда Агнесса поздоровалась, его осенило. Надо как можно скорее поговорить с соседкой насчёт этих тетрадей! Почему только раньше не догадался? Надо бы подключить к решению вопроса лишнюю умную голову. Возможно, Инесса согласится подержать тетради у себя, пока Вадим будет в командировке. Вроде бы, Инна говорила, что знакома с некоторыми сотрудниками РУБОПа. Она, как правило, не ошибается в людях, и потому может посоветовать, к кому там можно обратиться.
Вадим привык переживать радость и горе в одиночку. Но история с тетрадями не являлась его личным делом. Возможно, Шведов ещё сам не понимал, интересы скольких людей затрагивали латинские записи.
– Скажите, а Инесса сейчас дома? Могу я её видеть? – осторожно спросил Вадим.
Он постоянно опасался возможных сплетен и последующих скандалов – Инесса никому спуску не давала.
– Да нет, она ушедцы, – ласково ответила Агнесса на своём неповторимом диалекте Вятской губернии.
Там она воспитывалась до десяти лет, у их с Инессой общей бабки Аполлинарии Софроновны. Старуха и научила девчонку местному наречию, от которого та так и не смогла избавиться.
– Куда, не знаете? – на всякий случай спросил Вадим, заранее угадывая ответ.
– А познай, куды она ушедцы! – Агнесса переживала, что в её, мягко говоря, сложные отношения с сестрой уже вовлечены чужие люди. – Не станешь же взади неё на транвае ездить… Да, вон, окошко-то не светится! Нету её. А мы с Алёшей в зубную ездили, в начало Энгельса. Четыре часа там убили. А гляди ж ты, сеструха ещё не ворочалась…
Агнесса стряхнула снег с серого, уже тронутого молью норкового воротника потёртого пальто цвета «электрик». По коже её добротных, но грубых сапог растекались ручейки от тающего вязкого снега.
– К зубному? – машинально спросил Вадим, пытаясь сообразить, куда же могла направиться Инесса.
Подруг у неё не было, друзей – тоже. Кроме дома, ночевать ей, вроде, негде. По улицам просто так Инесса тоже не шатается. Значит, вскоре должна вернуться.
Агнесса, должно быть, тоже хотела с кем-то поговорить, устав от общества дебила даже при своём скудоумии.
– Да-да, ходили к кооператорам! Алёшенька, раскрой-ка ротик… Парнишка в школе выбил ему два передних зуба. Уж Лёша плакал-плакал…
Агнесса любовно смотрела на сына, разинувшего перед Вадимом рот с двумя синеватыми протезами, держащимися на двух золотых, как показалось Вадиму, коронках. Коронки оказались для ребёнка большими, так как малое предприятие при стоматологической поликлинике номер четыре обслуживало, в основном, взрослых.
Зубы не давали закрыться большому Алёшиному рту и такими же толстыми, как у матери, губами, и лапшой свисали вниз. Но Агнесса, казалось, этого не замечала.
– Глядите, Вадим Александрович, не железные поставили, а с напылением. Стал у нас Алёшенька красавец. Теперь придёшь в школу, скажешь: «Вот, какой я красивый-то! И богато выглядит, и от золота не отличишь!»
– По крайней мере, вечером – точно. Олав! – Вадим свистнул в темноту, и пёс примчался огромными скачками – откуда-то со стороны Светлановского проспекта.
Алёша испугался его, снова принялся капризничать и потащил мать к единственному подъезду их точечного дома. Агнесса заторопилась.
– Извиняйте! Я вам уж, видать, надоела. Придёт Инна, я ей скажу, что вы её повидать хотите… Ладно будет?
– Я был бы вам очень благодарен, Агнесса Степановна!
Вадим уже загорелся новой идеей – искать выход из положения вместе с соседкой. Он ругал себя последними словами за то, что целый месяц проторчал с этими тетрадями в квартире, сидя на них, как собака на сене. Хоть Инесса и не общительна, выход на Литейный каким-то образом у неё появился. Кажется, в начале года Инна возвращалась ночью на машине из Дибунов, от тётки. По дороге ей «проголосовала» парочка; им нужно было срочно попасть из Шувалово в «Большой Дом». Таким образом, Инна познакомилась с оперативником Александром Турчиным. А через него – ещё с одним, знаменитым Андреем Озирским. Потом случилось так, что соседка Вадима, гостившая тогда у отца в Москве, устроила операм временное пристанище в той квартире.
Короче, хоть Турчину, да сможет Инесса рассказать об убийстве на Кропоткинской. Наверное, в Питере о нём тоже знают. Событие, шокирующее даже сейчас, когда все притерпелись к рекам крови…
– Я ей скажу, как придёт. Алёша, пойдём скорее, папке зубки покажем. Ой, боюсь, чтобы Николай наши получки не пропил, пока меня дома нету! Все деньги в кошельке с собой таскаю. Страшно, аж ноги трясутся. А ну, какой-нибудь бандит вырвет? Что кушать будем? Пошли, сынок…
Агнесса с Алёшей поднялись на высокое крыльцо. Женщина набрала код, и оба исчезли за дверью. Вадим отбросил окурок в сугроб и решил немного пройтись по Светлановскому. Воздух был такой холодный и чистый, что пился, как родниковая вода. Может быть, Инесса скоро придёт, и они поговорят уже сегодня. В субботу соседка могла отправиться, например, в «Пассаж», или к «стене гласности» – за газетами. Последнего пристрастия сестры Агнессе было век не понять. Надо бы погулять ещё – на радость собаке.
Олав, взвизгивая, носился около хозяина, временами переходя то ли на свист, то ли даже на ультразвук. Короткая, сейчас кажущаяся чёрной шерсть добермана блестела, как лакированная. Они вышли на Светлановский. За проспектом темнела Сосновка, куда Вадим и хотел свернуть. Страх перед возможным нападением был ему неведом. Но вдруг Шведова словно кто-то коротко толкнул в спину, и он остановился. Олав, натянув поводок, рвался в Сосновку – там у него было много «помеченных» деревьев. Пальцы Вадима разжались, и пёс полетел в парк один.
Вадим перевёл дыхание, непроизвольно стискивая кулак. У заворота на Тихорецкий стояла «Волга» светло-кремового цвета. Внутри сидели люди, вроде бы, двое. Третий – молодой, атлетического сложения – курил около багажника. Сейчас он в упор смотрел на Шведова, но с места не двигался.
Вдруг те, кто был внутри, сделали ему какой-то знак. Парень поспешно затоптал сигарету и нырнул в салон «Волги». Та, рванувшись от поребрика, пропала за углом. Всё это произошло очень быстро. Вадим, не толкни его в спину невидимая рука, вполне мог не обратить на них никакого внимания или вообще не увидеть. Теперь же Шведов свистнул Олаву, чтобы тот вернулся из парка. Гулять больше не хотелось, очарование зимнего свежего вечера пропало.
Из «Волги» явно следили за Шведовым. Это не было манией. Да, действительно, его вычислили по показаниям тех женщин. Они запомнили Вадима ещё и потому, что привыкли рассматривать в деталях буквально каждого. Внутри их черепных коробок было так пусто, что любая, даже незначительная деталь, привлекала внимание, и становилось событием. А тут – убийство аж четырёх человек, да ещё появление на лестнице горбатого оборванца! Кому ж убить, как не ему? Да ещё жертвы такого пошиба! В Москве все дела бросят, а Шведова искать станут…
– Что ж, меня вычислить просто, – грустно усмехнулся Вадим. – А весь состою из «особых примет»…
Вадим выбрал горсть снега почище, швырнул его себе на лицо и взял Олава за ошейник. Теперь он был абсолютно уверен в том, что тянуть больше нельзя, и нужно немедленно поговорить с Инессой. В её согласии помочь Вадим ни секунды не сомневался.
* * *
– Хорошо, что мы с тобой знаем простейшее определение счастья, Инночка, – сказала сухонькая старушка с белоснежными буклями.
Её почти бесплотное тело было завернуто в большой платок из серого пуха. Кресло старушки стояло на протёртом до дыр, но очень дорогом её сердцу ковре. С открытых, облупившихся стеллажей, сияли позолотой тёмные корешки старинных книг. Книги же форматом побольше, альбомы по искусству и бархатные альбомы с фотографиями были навалены по углам.
Молодая женщина в джинсах и джемпере из чёрного панбархата, пришла из коридора с мокрой тряпкой и ведром. Она принялась протирать полки, ловко складывая книги в равновеликие стопки. Потом она уложила всё в тумбы стола, в бюро и в ящик, задвинутый под подоконник. Во время каждого визита на Васильевский Инесса Шейхтдинова наводила в комнате порядок. Но старушка, более всего на свете любившая копаться в книгах и читать помногу одновременно, снова всё выворачивала на пол и потом долго извинялась, потому забросить их назад в девяносто лет не было сил.
Вечером четырнадцатого ноября Инна домой не вернулась. Она действительно поехала на Невский, в царство книжных торговцев, продавцов порнухи, прилавков с цветами и яркими глянцевыми календарями. Газетчики, вшивые нищие на костылях и с детьми, сидели, стояли и лежали в павильонах метро и в подземных переходах. Тут же торговали театральными билетами, кошками, собаками, гороскопами и невесть чем ещё. Грохотали тарелки уличных музыкантов, выли их трубы, и рыдала гармошка одинокого инвалида.
Перешагивая через кучи мусора прямо у «Гостинки», Инесса выбралась к «стене гласности» – деревянному заборчику, тянувшемуся параллельно Невской линии. От мерцания рекламных огней, латинских вывесок и астрономических цен на любую рухлядь Инесса почувствовала себя больной. Ехать на Тихорецкий и видеть Агнессу с семейством ей совершенно не хотелось. И потому, когда подошёл «десятый» троллейбус, она решительно поднялась в салон. Конечно, пришлось ей и потолкаться, и поругаться – как всегда. Но дело того стоило, хоть в давке и помялись только что купленные газеты.
Инна вышла на углу Малого проспекта и Шестнадцатой линии, неподалёку от Смоленского кладбища. В носу сразу защипало – ведь здесь прошли её детство и юность. Она немного постояла, глядя в сторону Эскалаторного завода, где долгое время работал Лев Бернардович Минц. Потом, перейдя Малый, побрела мимо лип, к своему бывшему дому. Там жила её воспитательница, точнее, духовная наставница – Мальвина Матвеевна Малиновская. В прошлом – их соседка по коммунальной квартире, литературовед и писательница. Давным-давно Лидия Кузнецова подкинула ей младшую дочку, чтобы учёная женщина сделала из Инки гения, приучила к книжкам и вообще – к культуре. Завмагу это было явно не силам, а ребёнок того требовал.
Лидия расплачивалась с Мальвиной Матвеевной всевозможными дефицитами, таскала ей продукты из своего магазина. Если Малиновская просила, Лидия договаривалась и совершала бартерный обмен с продавщицами из промтоварных и книжных магазинов. Таким образом, у Мальвины Матвеевны появились «Мастер и Маргарита» в лейпцигском издании, «Французская революция» Карлейля и прочие, публикуемые в Союзе книги. Потом Малиновская уже стеснялась брать плату, потому что полюбила Инессу.
Соседская девочка напоминала ей дочку Казю, умершую в блокаду, и Мальвина уже не чувствовала себя одинокой. Теперь, в девяносто лет, она имела фактически взрослую дочь. Инесса каждую неделю приезжала на Васильевский остров, проводила в обществе старушки много времени, и часто оставалась у неё жить на несколько дней. Мальвина Матвеевна была вторым человеком, с кем Инна могла нормально разговаривать. Первое место прочно занял Вадим Шведов, но его Инесса не хотела часто беспокоить.
На общественное мнение, то есть на пересуды соседей с Тихорецкого, ей было плевать. Пусть думают, что хотят, – другого им не дано. «Рождённый ползать летать не может», – всегда повторяла она, когда сестра Агнесса пыталась выяснить, было что-то у них со Шведовым или нет. Другое дело, что Вадим часто был занят, и Инесса не хотела ему мешать.
Сейчас она, освободив от книг проход между диваном и тумбой для телевизора, взяла веник и стала подметать пол. Пылесоса у Малиновской никогда не было, хоть Лидия и предлагала достать очень хорошую модель.
– Счастье, Инночка, это степень соответствия между желаемым и действительным. Потому у всех оно разное. Кто много хочет, как, например, ты, сразу не может это получить…
– Да чего я особенного хочу? – Инесса отбросила веник и обернулась. – Я хочу не в стол писать, а на публику, вот и всё! Выпускают десятисортную импортную дрянь, а свои романы приключений и детективы гноят. Ну, вот разве плохо было бы людям получать удовольствие, в том числе и от моих книг? Не понимаю, почему я должна в нищете и безвестности прозябать! Только потому, что не писательская дочка или внучка? Что нет у меня денег и «мохнатой лапы»? Так это не я многого хочу, Мальвина Матвеевна! Это слишком мало позволено иметь мне, и таким, как я. Тут такими пакостными вещами занимаются! И почему-то не считается, что многого хотят, даже если воруют миллионами долларов. Или другой вариант – усаживаются в высокое кресло, а сами совершенно не способны нормально руководить… Ну, вот как наш нынешний, самый главный2…
– Тише, Инночка! – испуганно шикнула Малиновская, отмуштрованная в сталинские времена. – Куда тебе ещё и эти проблемы?
– Да плевать я хотела на них всех! – Инна снова взялась за веник. – Меня и так наказали – хуже некуда. С Агнессой и её семейством в одной квартире жить – то ещё удовольствие! А я ещё должна быть благодарна, что в тюрьму не сажают? Ой, какое большое спасибо! Да тут не только сесть – повеситься можно!
– Инночка, милая, нельзя такие слова говорить! Всё в руце Божьей – и жизнь, и смерть…
– Очень удобно получается…
Инесса опять поставила веник в угол и отошла к окну, за которым плыло белое ноябрьское утро. По воскресеньям тут всегда было очень тихо.
– Только я не понимаю, почему тем-то, ворюгам, бандитам, сразу всё привалило? Им что, терпеть и ждать не надо? Для них у Боженьки особый коридор? А им всё мало, мало, мало! Они захлебнуться, что ли, в своём богатстве хотят? Одни будут страну на куски рвать, а другие – молиться и креститься? «Мы не гордые, постоим?» Мать говорила, что я в рубашке родилась. А, похоже, что прокляли меня при рождении. И на отца похожа, между прочим… Значит, псу под хвост эту примету… И вообще, кто из нас умнее – я или они? Похоже, что они, хотя ещё совсем недавно было наоборот. Да, продаваться, во всех смыслах, я не умею. Получается, что это – главное…
– Инночка, достичь счастья твоей сестры, выйдя за пьяницу и родив дебила, куда легче, чем выпустить книгу…
Мальвина Матвеевна тоже заволновалась, потому что ей было больно видеть страдания названной дочери.
– Даже если не говорить о наших соотечественниках, а взять иностранных авторов… Джек Лондон, Эрнест Хемингуэй, Стефан Цвейг – разве эти люди были дураками? А почему-то покончили с собой. Очень многие великие писатели не хотели жить, умирали в бедности. Творческий человек чувствует тонко. Он может попасть в психиатрическую клинику из-за того, на что другой не обратит внимания. Кроме того, честным путём идти всегда труднее, зато надёжнее. Рано или поздно можно получить именно заслуженную славу, из-за которой не сопьёшься и не подсядешь на наркотики…
Стоя у окна, Инесса между делом подумала, что в следующий раз нужно снять и выстирать хотя бы тюлевые занавески. Сейчас оставалось слишком мало времени, а до весенней мойки окон ждать не хотелось. Где-нибудь поближе к Новому году это обязательно нужно сделать. Пыль от бархатных штор, плюшевой скатерти, мебели почти двухсотлетнего возраста бесчисленных книг и прочих бумаг оседала на кружевах, и они придавали комнате неряшливый вид.
– Честным путём? – усмехнулась Инесса. – Это и при Советской власти нереально было, а уж сейчас… Я с малолетства знала, что всё решает блат. Моя мать могла достать любую жратву, устраивала бартер с другими завмагами… Ну, вы знаете. А у меня к торговле душа не лежит, и всё тут! Не знаю, какой чёрт наградил меня литературным талантом, а возможностей реализовать его не дал? Ни одна, даже самая совершенная ракета не взлетает из болота. Должны быть подходящие условия для старта, а их нет. Ну вот, мать устроилась неплохо для своего времени. Была весьма зажиточной. А кем бы стала теперь, когда понятие «дефицит» исчезло? Она ведь держалась только на этом. Стала бы такой же голодранкой, как остальные. Нажила два инфаркта, язву желудка. Перед каждой ревизией дрожала, ночами не спала. То есть, она приносила немалые жертвы. Эти же, нынешние, задарма всё лапают. А где вы видели на Западе двадцатилетних миллионеров? У нас же – пожалуйста. Только они все – преступники, но это – мелочи. Ну, допустим, им тоже несладко живётся. В том плане, что каждую минуту могут убить. А вот их содержанки вообще как сыр в масле катаются. У них жемчуг мелкий, у меня – щи жидкие. Это справедливо? Я сама делаю себе украшения, штопаю колготки, как последняя ханыга. Не могу купить ни-че-го! Для того чтобы как-то обуться за зиму, пришлось загнать ваучер на Невском. Какое уж там бельё, ха-ха? Всё на руках перешиваю, хотя у Агнески машинка есть. А эти курвы раскрашенные? Хотите, почитаю?
