Read the book: «Восточный ковер», page 4

Глава 6

Баку. Октябрь 1940.

Мотор урчал и пыхтел, словно вот-вот и заглохнет. Привольнов, не жалея двигателя, как всегда, с невозмутимым лицом нажимал на газ. Рядом сидел Керими, наблюдая, как мимо проносятся пустыри, деревья, нефтяные качалки. Шпионский ликбез проходил по плану. Они ехали за город, в сторону одного из бакинских поселков, где в условиях, приближенных к потенциальному месту работы, Керими будет усваивать первые уроки стрельбы и ориентирования в нестандартной местности. Все сорок километров от Баку до этого села они со своим грозным попутчиком проехали в полном безмолвии. Пока говорить было не о чем. Диапазон интересов был слишком широк, чтобы столкнуться в одной, отдельно взятой точке. С такими, как Яша Привольнов, говорить надо только о делах. Других разговоров с незнакомыми людьми они не приемлют. Погода, друзья, плохая дорога – это не тема для офицера безопасности. Вот скоро доедут до места, вот тогда и поговорят.

Машина проехала длинную прямую трассу и завернула в один из поворотов, где продолжила свой путь по бездорожью. От постоянных толчков Керими стало подташнивать. Возможно, это тоже входило в систему тренировок. Терпение – не самое последнее, чему надо учиться. Лицо Привольнова ничего не выражало, будто он скользил по воде, а не барахтался по ухабистым дорогам, не вкусившим еще запах асфальта. Рустам тоже молчал, хотя было интересно, когда закончится эта проклятая дорога в никуда. Впереди показалось строение, которое было ничем иным, как полуразрушенным домом, с обгоревшими стенами. Привольнов подъехал ближе и завернул направо, чтобы никто из случайных ходоков не смог бы увидеть на дороге темную «эмку». Люди редко захаживали в эти края. Только бродячие собаки, кошки да и змеи в летнюю жару.

– Можете выходить, – скомандовал Привольнов и подал пример первым.

– Что это за место? – Все-таки решился спросить Керими.

– Учебный пункт, – кратко, но вполне доходчивым тоном ответил офицер. Он вытащил из кабинки рюкзак, перетаскивая в сторону разрушенного сооружения.

– А что за дом?

– Этот? – Яков кивнул в сторону груды камней. – Какой же это дом? Без окон, без дверей. Это наши ребята соорудили, как раз для таких целей.

– Учебных?

– Угу. Можешь пойти полюбоваться, если желаешь, – впервые за долгое время тон Привольнова стал немного мягким и где-то дружеским. В экстремальных условиях быстро братаешься, даже если нет общих точек душевного соприкосновения. – Мне тут кое-что соорудить надо.

Рустам медленно направился во внутреннюю часть сооружения, пройдя через проем, как бы предназначенный для дверного косяка. Грязь измазала сапоги, любезно предоставленные НКВД, так же, как теплый бушлат и гимнастерка. Продувало сильно. Рустам прошелся по небольшому лабиринту стен, покрытых плесенью и сорняками. Находясь в так называемом дворике, он услышал непонятный звук. Через еще один проем, который был входом в следующую, предполагаемую комнату, доносился еле уловимый скрежет. Потом звук усилился. Что-то скулило и чавкало. Удивляться нечего, учитывая, что бродячая свора была здесь частым гостем. Даже зверю интересно войти в домик на пустыре.

– Спокойно, Рустам, не дергайся, – он с детства боялся беспризорных собак. – Это всего лишь уличная дворняга.

Простое любопытство вряд ли могло наполнить желудок изголодавшейся псины. Что сюда их приводило, помимо праздного интереса? Здесь не было даже мусорной свалки. Рустам переступил мнимый порог и с опаской заглянул внутрь, глядя в сторону издающегося скрежета. Мягкая почва под ногами и остатки былой зелени смягчали шаги. Существо за стеной не могло услышать беззвучные движения Керими. Так и есть. Облезлая, голодная дворняга рылась у боковой стены и что-то грызла. Что она могла здесь найти съестного? Возможно, там оказалась норка полевых мышей или еще кого-то из мелких грызунов. Собака была увлечена своей трапезой, не замечая, что за ней наблюдают. Рустам с детства знал о том, как опасно трогать собаку, когда она ест. Вдобавок если она окажется не самой трусливой шавкой. Послышался звук хлопнувшей двери машины. Собака обернулась на звук и увидела глаза человека, наблюдающего за ней с легким замиранием сердца. Она почуяла запах адреналина в крови двуногого. Первый признак страха. Незнакомец хочет, чтобы она поделилась добычей? Собака оскалила зубы и слегка присела на передние лапы, будто готовилась к прыжку. Игра нервов. Кто кого напугает больше. Рустаму стало стыдно пасовать перед животным, у которого болезненно сыпалась шерсть, а вместо хвоста висел веревкообразный отросток. Он поднял с земли осколок строительного камня и метнул ее в сторону собаки. Осколок угодил ей в ребра. Она завизжала, метнулась к другой стене. Рустам поднял еще один камень для защиты и стал медленно направляться в сторону места, где собака что-то грызла до момента появления человека. Теперь его самого одолевало любопытство. Он подошел вплотную к стене, ощущая за спиной злобное рычание. Рустам нагнулся к земле, заметив фрагменты костей, обсыпанные землей и перегрызенные собачьими клыками. По долгу службы он нередко участвовал в археологических раскопках, где наряду с металлическими и керамическими изделиями прошлого выкапывались отдельные части скелета животных и людей. Опытный глаз сразу же определял, кому относился фрагмент скелета – собаке, лошади или их хозяину. Не надо было обладать дипломом врача, чтобы понять, что кость, которую только что грызла дворняга, была человеческой. Здесь не было поблизости кладбища. Привольнов сказал, что его соорудили их люди для учебных целей. От дальнейших размышлений Рустама стало плохо. Ему надо, как алкоголику научиться подавлять рвотные рефлексы, чтобы они у него навсегда исчезли. Для убедительности, он тем же камнем, который держал в руке, немного разрыхлил землю, и теперь его взору предстали кости человеческой руки. По всей вероятности, здесь расстреливали людей и хоронили тут же, вдали от людских глаз. Неугодных стирали с лица земли, словно их не существовало. Не удосуживались даже выкопать глубокую яму, зная, что одичавшие звери все равно выроют труп из самого подземелья. Да и кого им бояться? Пусть охватывает жуть того несчастного, кого злой рок затащил в этот разрушенный склеп призраков и мертвецов. Рустам посмотрел на собаку. Она продолжала скалить зубы. Она еще не наелась. Ей помешал этот человек с камнем в руке. Ему представилось, что его точно так же могли пристрелить и закопать здесь же или в другом подобном месте. Сколько у них таких захоронений? Сотни, тысячи? Где человека как бездомную собаку могут прибить и закопать без молитв и очищений? Он мог оказаться в желудке у этой чумной твари. У Рустама схватил желудок, словно кто-то проткнул его живот штыком и стал выворачивать все внутренности. Он доковылял до стены, и тут его просто вывернуло наизнанку. Керими уже не слышал, как остервенело на него лает собака. Животное грозным рычанием пыталось отогнать пришельца со своей, как считала по законам стаи, территории. У Керими страх сменился злобой и отвращением. Он хотел метнуть еще один камень в лоб этой облезлой твари, потому что в ее безумном взгляде он видел беспощадность целой системы. На него смотрело не животное, подверженное инстинктам, за которое нельзя осуждать. На него смотрел человек в военной форме, готовый обглодать оставшиеся кости казненного. Послышался звук сильного выстрела. Рустам вздрогнул, заметив Привольнова, который спокойно, без лишних эмоций, расстреливал обезумевшую от злости шавку. Он ее не убивал сразу, а как отъявленный садист прицеливался по ногам. Собака жалобно завизжала, и ее подбросило вверх, после чего она упала и пыталась дотянуться языком до простреленной задней лапы. Послышался еще один выстрел. Привольнов уже целился в переднюю лапу. Животное уже дрожало в мучительной агонии.

– Легка на помине, сука, – процедил Привольнов и последним выстрелом добил собаку в глаз.

Ноги Рустама пошатывались от напряжения, руки тряслись. Он чувствовал, как холодный ветер, гуляющий среди этих безжизненных камней и пустырей, проникает в каждую клетку его тела. Возможно, он заболел, то ли от холода, то ли от жутких впечатлений.

– Что испугался? – Привольнов уставился на бледное лицо Керими. – Побелел весь. Да это же всего-навсего шавка степная. Когда она одна, бояться нечего. Лает громко, но хвост поджимает. Это они скопом опасны и ночью, если оружия при себе нет. Как шантрапа, гурьбой на одного. Не успеешь моргнуть, одни кости останутся.

От слов Привольнова Рустаму стало только хуже, он сделал еще несколько рвотных движений и присел на корточки.

– Ууу, барин, – сморщился чекист, зашагал в сторону Керими. – Так ты вообще скис. Не простудился ли? Бушлатик вроде тепленький.

– Со мной все в порядке, – выдавил Рустам и медленно встал на ноги. – Боялся, что цапнет. Не от страха, а от брезгливости.

– Брезгливый, значит? Зря. В нашем деле это только мешает. А хочешь в нее пульнуть?

– Так она же мертвая. Зачем в мертвую собаку стрелять?

– Как в мишень лежачую. Представь, что живая и хочет тебя куснуть. Вспомни, как на тебя клыки скалила.

Керими только покачал головой и направился к выходу.

– Как знаешь, – пожал плечами Привольнов и пустил еще две пули в труп животного.

Прямоугольное пространство быстренько было оборудовано Привольновым в необычное стрельбище. Палки, воткнутые в смягченную дождем почву, на которые насаживались пустые банки из-под тушенки, висящие на нитках пустые бутылки, картонные мишени, приклеенные к противоположной стене. Помимо этого, на недостроенном втором этаже, куда вела крутая, узкая лестница, были установлены макеты с контурами человеческой головы. Они тоже были расчерчены как мишень, с цифрами от «молока» до десятки.

– Будем вспоминать молодость, Керими? – Привольнов вытащил револьвер и протянул Рустаму, а из другого кармана вытащил свой. – Твоя мишень справа, моя слева. Начали.

Параллельная стрельба в семь пуль. До мишени двадцать шагов. Рука Рустама дрожала, поэтому приходилось задерживать дыхание больше обычного.

– Проверим, сколько выбили, – Привольнов зашагал к мишеням.

– Зачем мы сюда ехали, Яков? Так можно было в тире отстрелять.

– Приехали, значит, надо, – сухо ответил Привольнов. – Неплохо для начала. Три пули в десятку. Одна восьмерка. Одна тройка. Два «молока».

– А у тебя сколько?

– У меня? Чуток больше, – впервые Привольнов позволил себе улыбнуться, только улыбка эта напоминала оскал им же убитой собаки. – В тире второго этажа не бывает и стреляют там мелкашкой, даже зуб не выбьешь. А тут еще наверх будем пулять. Глянь на макеты. Черепа недругов. Вдруг тебя кто-то из окна вражеского захочет пришить, вот тут-то ты своей быстрой реакцией, метким глазом и недрожащей рукой его уложишь.

Последние слова прозвучали по слогам «у-ло-жишь».

– Так я вроде как в посольстве буду работать. В кого же мне стрелять, в консулов, послов?

– А ты думаешь, ты только шампанское пить будешь, да икоркой закусывать каспийской, черненькой? – Яков вставлял в револьвер новые пули. – Раскланиваться нежно, дамам ручки целовать, демарши устраивать? Нет, друг ситный, не забывай, что у себя дома в Тебризе ты тоже не прохлаждаться будешь. Да и Тегеран тебе не фунт изюма. Там такой мордобой пойдет, что пистолетик в самый раз понадобится, если стрелять умеешь. А прикажут убивать, обязан будешь выполнять приказ. Хоть калеку, хоть женщину, даже ребенка малого.

– Шампанского не пью, а икорки наелся так, что тошнит от нее, – разозлился Рустам. – Ты небось стрелял в ребенка?

– Пока не доводилось. – Привольнов снова целился в мишень. – А надо будет, и мать родную пришью. – Яков злобно скалился. – Я же из сиротского приюта, мне все равно.

– И как будешь убивать? Сначала по ногам, а потом в глаз? Чтобы мучились от боли, стонали, пощады просили?

– Да нет. Прямо в лоб. В середку. Ты давай вторую заполняй, а то нам так до ночи здесь куковать.

– Как того человека у стены? – Руки Рустама затряслись сильнее обычного. Сейчас, после всего увиденного, ему уже не было страшно. Злоба покрывала все эмоции и инстинкты. – Чьи кости собака глодала?

– Так вот ты почему блевал. Ну, глаз у тебя наметанный, в разведке пригодится. А я-то думал – шавку испугался.

– Нет, не испугался. Уж лучше в клыки бездомной собаки, чем в такие лапы…, – Рустам сжал зубы и взвел курок.

– Стреляй, – нахмурился Привольнов. – В бутылку стреляй.

Рустам выстрелил.

– Промазал, – процедил Привольнов. – Вот как надо.

Три пустые стеклянные бутылки разлетелись вдребезги глухим звоном. Тремя пулями, почти без прицела.

– В середку. Без шансов.

Рустам снова прицелился в оставшиеся четыре бутылки и разбил две.

– Сам понимаешь, Керими, положение такое. Каждый наш дипломат, работающий в условиях, приближенных к военным, должен владеть оружием, хотя бы на самом примитивном уровне. Чтобы мог отличить столовую вилку от боевого штыка. Не я это придумал, не мне отменять, но дело нужное. Сам увидишь. – Привольнов перевел разговор на другую тему с легкостью, будто перечеркнув этим человека, закопанного у стены. Он теперь целился в макеты на втором этаже и рассуждал о Деле с большой буквы. – Ты уж не дуйся. Я офицер, чекист. Мне приказы выполнять надо беспрекословно.

– Я в солдаты не записывался. И убивать детей и калек не буду. Хотите – прямо здесь похороните.

– Перестань самоедством заниматься, Керими. Это я так, к слову. Тебе мстить надо за отца своего. Люди шаха его обобрали и изгнали из страны, а ты нюни пускаешь. Вот наступает время мщения. А мстят не только пулями.

Идеологическая направленность тренировок тоже учитывалась. Параллельно со стрельбой напоминалось, кто классовый враг, кто личный, а кто просто мешает делу.

– Следы научим заметать, слежку замечать и ускользать от нее. Там улицы многолюдные. Ты в десять лет оттуда ушел, а я недавно там бывал. Все на одно лицо, пойди разбери, кто английский шпион, кто немецкий, кто шахская ищейка, а кто-то и вовсе наш. Такой вот пестрый Иран.

Он вытащил из кармана бушлата черную повязку и завязал себе глаза.

– Вслепую буду стрелять. Вот в того, в окне. Смотри, потом твоя очередь.

Набитая рука и в этот раз не дала сбоев. Все пущеные пули попали в цель. Не все в десятку, но и ни одного промаха.

– Еще тебе сюрприз будет, Рустам. Не снимая повязки с глаз, Привольнов достал из нагрудного кармана сложенный клочок бумаги.

– Что это? – удивился Керими.

– Грамотный, прочтешь.

– Город Тебриз. Улица Лалебей, Медина Наджаф-заде, – вслух прочел Рустам. – Кто эта женщина?

– Твоя сестра. Наджаф-заде – фамилия мужа.

– Сестра, – прошептал Рустам.

Перед глазами всплыли детские воспоминания. Пятилетняя девочка, со смешными кудрями, с зелеными глазами, как у матери. Он не видел, как она взрослела, а сейчас она уже замужем, стала матерью.

– Как узнали адрес?

– Вопрос неуместный, – чекист снял повязку, сжав ее в кулак. – Ты не единственный наш человек в Тебризе, Керими. Мы ей ничего не говорили о твоем существовании и не выходили с нею на контакт. Для нее ты пропал без вести. После отправки, раньше намеченного командованием времени, в их доме не появляться. Не супись, встреча, безусловно, состоится. Но только тогда, когда будет надо. Не раньше и не позже.

– А муж ее кто, не разузнали?

– Тут интересный момент намечается. По нашим данным, он крупный землевладелец. По фамилии видно, что азербайджанец, но насколько его симпатии будут на стороне Советского Союза – это уже под вопросом. Богатенькие не любят Советы – это факт. Наша цель – разубедить их в этом. Также надо будет проверить, сотрудничает ли он с какой-либо разведкой или режимом Реза-шаха.

– Столь почетную миссию стучать на родню вы возлагаете на меня?

– Вполне вероятно, что это мы успеем сделать до твоего приезда в Тебриз. Но в случае надобности помочь его уговорить сотрудничать с нами придется тебе. Таких людей очень много, кто колеблется и не знает, к кому примкнуть. Мы должны богатых людей Южного Азербайджана перетягивать на свою сторону, чтобы они не мешали делу советизации Южного Азербайджана.

– А если он откажется?

– Вопрос с подковыркой, а посему его обсуждение в данный момент считаю пустой тратой времени. – Привольнов снова оскалился. – Для начала попробуй стрелять вслепую, – посоветовал он.

Привольнов разжал кулак, и черная повязка на глаза вертлявой змеей стала колыхаться на ветру.

* * *

Возвращались так же: молча, как и ехали на стрельбище. С непривычки ныла рука. Указательный палец, часто нажимающий на курок, занемел и покрылся мозолью. Голова раскалывалась от запаха пороха, дыма и голода. Желудок издавал все немыслимые звуки. Рустам думал о трупе собаки, которая так и осталась там непогребенной, как и люди, казненные по заказу Советской власти. Собачка будет хорошим обедом для сородичей, которые с наступлением сумерек и в отсутствии людей обглодают ее до ребрышек.

В ушах продолжал звучать голос инструктора-чекиста: «Ниже целься, ниже. Кучность соблюдай». «Правый сверху. Три секунды. Начало отсчета. Стреляй». «Включай периферийное зрение. За тобой слежка. Двое». «Шаг не замедляй. Три секунды. Три секунды. Три секунды». Обычно после такой спецподготовки снятся кошмары, пистолеты, пули, простреленные головы врагов, черепа, кости, бойня дворняг. А может и ничего не присниться. Одно черное полотно, без кадров и звуков. Ему хотелось сорвать на ком-то зло, но не было подходящей кандидатуры. У него никого не было. Даже его дети жили не с ним, а с бывшей женой, в доме бывшего тестя. Оставались только соседи: Симочка и Чертик безымянный. Женщину обижать нельзя, а Чертик и без него обиженный. На него сердиться даже некрасиво. Он понял, что единственное, на чем можно выпустить накопившийся, агрессивный пар, так это неодушевленное, светлое пальто с дыркой, которое он ненавидел, как и свою жизнь. Он его сейчас разорвет, выбросит в мусорную свалку и сожжет, тыкая в него острой палкой. Так делают дикие племена. Собравшись вместе перед охотой, они рисуют ненавистный образ и втыкают в него острие копья. Такие обряды проводятся для удачной охоты или изгнания злых духов. И то, и другое сейчас вполне для Рустама подходило. Охота за черепами или изгнание духа, которого закопали в руинах дома. В данную минуту Керими ощущал себя больше дикарем, чем знатоком искусств. Возможно, это и было целью руководства: делать из таких, как он, настоящих дикарей, не способных думать, рассуждать, делать выводы, тех, у кого природой не предусмотрено чувство сострадания, любви, жалости. Все это должно было стираться до уровня первобытных инстинктов, во главе которых должен стоять страх, первый союзник и инструмент инстинкта самосохранения.

– Завтра в десять тебя будет ждать инструктор по фарсидскому языку, – сообщил Привольнов, остановив «эмку», как всегда за две улицы до дома. – Он сказал, что у тебя наметился ужасный акцент, который желательно искоренить до поездки в Иран. Могут возникнуть случаи, когда тебе придется преобразиться в перса.

Керими устало мотнул головой и поплелся домой. Сзади раздался знакомый кряхтящий звук двигателя. Рустам уже не мог вспомнить, когда в его фарсидский вкрался акцент.

Глава 7

Самые примитивные насекомые в группе крылатых живут всего несколько часов. В человеческом измерении пребывание на посту премьер-министра Ирана длилось для многих гораздо меньше. Они приходили один за другим за короткий промежуток времени, чтобы затем уйти и снова возвратиться. Кому-то это удавалось проделывать неоднократно, а кто-то получал такой шанс всего лишь раз. Все зависело от способности лавировать, приспосабливаться, лгать, льстить, обещать и не сдерживать обещаний одновременно. Очертания премьерского кресла даже через десятилетия не теряли своей сказочной восточной притягательности для его некогда отставных хозяев. Али Мансури не обладал харизмой Сеида Зияддина или лисье-волчьей увертливостью Кавам-эль-Салтане, чьи деяния навеки отразятся в политической истории современного Ирана. Историчность Мансури запечатлелась лишь тем фактом, что он оказался последним премьером в правлении Реза-шаха. Он кружил вокруг шахского трона, словно крылатое насекомое-поденка вокруг электрической лампы, чтобы насладиться несколькими часами, отведенными природой для выполнения своей миссии. Единственный способ продлить свое премьерство он видел в укреплении позиций Германии в Иране и делал для осуществления этой цели все возможное. В этом он был полностью солидарен со своим правителем. Они оба были ярыми германофилами. Шах не терпел мудрых чиновников, замечая в них своих конкурентов, а заметив такового, жестоко с ним расправлялся. Если лихой казак стал шахиншахом, почему бы и другим не основать свою династию? Реза-шах помнил, что не так давно был всего-навсего Реза Максимом, как его называли в казацком полку. Второе имя присоединялось к настоящему как дань уважения казацким традициям. Наверное, все-таки по жизни Реза был больше Максимом, чем шахом, впрочем, как и его тесть, Теймур Айрымли, майор казацкого полка. Пехлеви всего лишь фамилия, которую Реза Максим выбрал себе для основания династии. Выбрал вроде бы правильно, с намеком на древнюю персидскую историю и Пехлевийское царство, только вот слишком многие в Иране видят в его пребывании на троне недвусмысленное доказательство, что монархом необязательно родиться.

Мансури был в курсе происходящих событий, которые могли поставить точку в его карьере. Немецкие эмиссары щедро снабжали его необходимой информацией, он платил им той же монетой.

И вот теперь Мансури приехал во дворец шаха поздно вечером, чтобы сообщить о тревожных вестях с Севера и Юга страны. Он должен предупредить правителя о надвигающейся угрозе гражданского противостояния, результатом которого мог стать распад страны. Реза-шах не любил плохих новостей, полагая, что его мудрая политика не предрасполагает к ухудшению положения в стране. Возможны мелкие стычки, недовольства, но все своевременно локализуется и приводится в надлежащий, строгий порядок. Для стабилизации положения в стране все методы хороши, Его величество как бывший военный знал это как нельзя лучше. Кому шею в петлю, кому голову с плеч, а кого – в центральную тюрьму Касре Каджар для приведения в чувство. И зачем теребить шаха, когда он может часами, с упоением выслушивать поэзию любимого Фирдоуси? Весьма похвальное для правителя увлечение поэзией, учитывая, что шестнадцатилетним отроком Реза-шах, будучи еще Реза-ханом, командовал иранским, казачьим полком, умело размахивая острой шашкой. Потом переворот в 1921 г. сообща с Сеидом Зияддином, положивший конец эпохе Каджаров и основание новой династии Пехлеви. Сеид Зияддин получил то самое заветное кресло, а бравый казак Реза-хан – знаменитый «павлиний трон» иранских монархов. Впоследствии товарищи по оружию рассорились и разошлись. Не сказать, чтобы мирно, но трон поважнее премьерского кресла, и тот, кто восседает на нем, оказывается сильнее других и обладает исключительным правом казнить, миловать или высылать всех без исключения из своего шахства. Не всегда, конечно, но в большинстве случаев. Особенно если среагирует вовремя и достаточно жестко. А уж в излишней мягкотелости Реза-шаха никто бы не обвинил. Много людей сгнили в тюрьмах или бесследно исчезли благодаря железному кулаку правителя. Впрочем, одновременно он пытался и проводить реформы. А вернее, хотел видеть свою страну модернизированным, мощным индустриальным государством, лишенным средневекового, религиозного догматизма и взгляда в прошлое. А может, просто не желал, чтобы Иран уступал извечному соседу и «конкуренту» – Турции. И вольно или невольно старался брать пример с Мустафы Камаля Ататюрка, вырвавшего Турцию из лап султанов-эпикурейцев, мракобесов- теократов и лицемерных, ненасытных европейских экспансионистов, создав сильное, светское государство. В мечтах шаха Иран виделся таким. Но при этом Реза-шах не видел, вернее, не считал нужным видеть, что желанные реформы проводились на шахский лад: смертельные засады на несогласных, публичные казни, ссылки. Зловещие силуэты Касре Каджар и других тюрем Тегерана снились многим, и побывавшим в мрачных застенках, и тем, кто не без оснований опасался туда попасть. Все это было неотъемлемым атрибутом реформ Реза-шаха – прозападных по форме, но в худшем смысле восточных по содержанию. Как в истинном потомке древних персов, исповедовавших зороастризм до принятия ислама, в Реза-шахе совмещалось несовместимое. Вечный дуализм. Борьба Ахурамазды с Агриманом, вечное противостояние света и тьмы, черного и белого. Уважение к Ататюрку и любовь к пропитанному до мозга костей антитюркской мыслью поэту Фирдоуси, чьими стихами придворный чтец ублажал слух правителя. Вот и на сей раз поэма «Шахнаме» Фирдоуси звучала в саду дворца Нияверанд, и премьер-министр терпеливо ждал, когда Его Величество удостоит своим драгоценным вниманием неотложные государственные дела. Он прогуливался по дворцовому саду, ласкал руками цветущие апельсины, лимоны, мушмулу. Иногда собственноручно срезал плоды прямо с веток, чтобы попробовать их на вкус. Он не замечал, как цитрусовый сок стекает с его пышных, гвардейских усов, если семенящие рядом лакеи не успевали вытирать «солнцеподобное лико» основателя династии Пехлеви.

 
Иди в поход, пока войны боится
Твой враг, пока слаба его десница
И коль запросит мира он в ответ
И если в просьбе той изъяна нет
Надень ему ярмо посильной дани
Не лей напрасно кровь на поле брани.
 

– Сколько мудрости в этих строках! Вы не замечаете, Мансури? – Шах наконец обернулся к премьеру. Это была прелюдия к решению государственных задач. По меньшей мере, неохотное желание выслушать неутешительные вести.

– Гений великого поэта неоспорим, шахиншах, – в тон ответил Мансури. Шах понял, что поздний гость не имел желания быть вовлеченным в вечер поэзии и мудрых афоризмов. Ситуация требовала незамедлительного вмешательства Его Величества.

– Вы напряжены. Видимо, у вас плохие новости?

– Я осмелился бы просить уделить мне несколько минут вашего бесценного внимания, шахиншах.

Правитель брезгливым жестом велел чтецу удалиться. Он смотрел на цветущий апельсин. Мансури ждал приказа заговорить, но шах несколько минут сохранял молчание.

– Ну что же, – наконец нарушил молчание правитель. – Сообщайте свои плохие новости, Мансури.

– Они касаются не только меня. Весь Иран находится под угрозой распада. Ростки сепаратизма с каждым днем охватывают нашу страну.

– Я это знаю и без вас, – спокойно отреагировал шах.

– Мне кажется, что мы медлим с размещением немецких войск на границе с СССР. Русские, чувствуя это, ведут себя еще более агрессивно. Снова идут разговоры об азербайджанском и курдском сепаратизме.

– Вам это сообщили надежные источники?

– Да, Ваше Величество. Русские шпионы наводнили столицу и Север Ирана. А мы не можем ничего им противопоставить. Назревает смута, шахиншах. Англичане тоже зашевелились. Все недовольны, что в вашей политике наметился крен в сторону Германии. Мне каждый раз приходится по нескольку раз выслушивать рекомендации Булларда и Смирнова, как лучше строить свою внешнюю политику, особенно в непосредственной близости от их границ.

– Чего же они хотят от меня? – нахмурился Реза-шах. – Англичане получили свои нефтяные концессии на юге, подписали новый договор, за который я не могу себя простить. А Советам нечего указывать, с кем и как нам дружить.

– Они боятся вашего союза с Германией как огня. Молотов сообщил нашему послу в Москве, что в случае угрозы нападения на Советский Союз со стороны южных границ они вынуждены будут действовать в соответствии с договором от 26 февраля 1921 года, – Мансури раскрыл папку, которую он держал в руках, и стал зачитывать текст шестой статьи указанного договора. – Цитирую, шахиншах: «Российское советское правительство будет иметь право ввести свои войска на территорию Персии, чтобы в интересах самообороны принять необходимые меры».

– Я знаком с этим документом, – небрежно ответил шах. – Его нельзя назвать договором, Мансури. Это диктат позиций сильного слабому, – лицо правителя побагровело. Ему явно не хотелось вспоминать, при каких обстоятельствах был подписан договор, боль унижения еще не прошла, но, сделав над собой усилие, шах решил напомнить премьеру, при каких обстоятельствах эта бумага появилась на свет. – Еще в 1907 году была заключена «Конвенция по делам Персии, Афганистана и Тибета». Они распределили сферы влияния между собой, не спросив у нас на это разрешения. Они были сильны и разделили Иран на Север и Юг. Север попал в лапы русским, а юг – англичанам. Они до сих пор там и, как пиявки, впились в нашу кожу, высасывая всю кровь Ирана и пожирая его плоть. На протяжении всего моего правления англичане мстят мне за то, что я сделал все возможное, чтобы не превратить Иран в британский протекторат. Но теперь времена изменились, Мансури. Мы стали сильнее. Мы провели реформы, хотя многим нашим мракобесам это не по душе. Они хотят продолжать жить в темном средневековье, в убогих, глиняных хижинах, без электричества и чистой воды. Меня обвиняют в жестокости. Возможно, я тиран, злой деспот, но эта деспотия оправдана сложившейся ситуацией. Я казню и сажаю в зинданы тех, кто мешает нашему процветанию. Им обидно, что я ввел западный стиль одежды. Они проклинают Реза-шаха за то, что он провел реформы в здравоохранении, образовании, экономике. У женщин Ирана появился шанс иметь равные права с мужчинами. Я прокладываю железные дороги, автострады, которые соединяют отсталые деревни с городами. Строятся школы, университеты, современные больницы. А наши муллы хотят, чтобы иранцев лечили только молитвами и дымом можжевельника. К сожалению, я еще не могу разобраться с ними, искоренить влияние теократии на массы, потому что наш народ имеет необъяснимую тягу ко всему нелогичному и отсталому. Они нарекли это вековыми традициями иранского народа. Я же называю это страхом оказаться равным среди сильных. Толпа не выносит личностей, Мансури. Она им поклоняется, в противном случае ты преклоняешь голову перед толпой, чтобы палач в черном колпаке снес ее топором с твоих плеч.

Шах сорвал несозревший плод апельсина и воткнул в него свисающий с пояса короткий изогнутый кинжал, словно этот несчастный цитрусовый плод был символом всех несчастий его народа.

– Гитлер – это гений, – продолжил шах, слизывая с ладоней стекающий сок апельсина. – В нем ярко воплотились и солдафонство, и дух светского реформаторства. Он возродил Германию из пепла. Он преподал всем хороший урок патриотизма и самоуважения. Страна, когда-то лишенная всего, сейчас господствует в Европе. За этой страной великое будущее, и мы должны быть рядом с великими победителями, потому что победителей не судят. Больше никто не сможет диктовать нам свои условия, Мансури. Наступит черед реализации наших грандиозных планов. Персидская империя вновь станет властвовать на Ближнем Востоке. Она снова засверкает в своем былом величии, ослепляя своих врагов.