Read the book: «Гонщик Монако»

Пролог

«Я думаю, что скучал бы по тебе, даже если бы мы никогда не встретились». Х/ф Жених напрокат (2005

Тиль

Воздух в «Singapore Expo» кондиционирован до стерильности, но под этим чертовым платьем от Скиапарелли я теку. Перья на подоле вздрагивают от каждой струи, щекочут ноги, и мне кажется, что я не балерина, а подстреленный лебедь, которого вот-вот начнут ощипывать. Заживо.

Сегодня вечером я — товар. Вишенка на торте. Лицо новой рекламной кампании «Ferrari». Желанная балерина прикасается к святая святых итальянского автопрома. Красивая комбинация. Смертельный номер.

За ширмой душно, хотя я стою неподвижно, как музейный экспонат. Сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. Я боюсь даже смотреть в сторону подиума. Боюсь этой машины. Боюсь не потому, что это кусок металла за полмиллиона. А потому что этот запах новой кожи и бензина выворачивает меня наизнанку. Он тащит за собой воспоминания, от которых кожу покалывает миллионом игл, а между ног предательски разливается тепло.

Два года назад.

Скорость — двести. Ветер хлещет по лицу, но я не чувствую холода. Я вся горю. Его руки на моем животе. Медленные. Наглые. Неумолимые. Гладят, сжимают, дразнят, пока я вжимаюсь спиной в его грудь, пытаясь удержать руль. В ушах звенит адреналин, смешанный с визгом покрышек. Я боюсь отпустить руки, боюсь потерять контроль. Кажется, разум я потеряла уже тогда, когда согласилась сесть к нему в машину.

Капелька пота сбегает по шее за воротник. Его губы касаются мочки уха, и я резко свожу колени, сжимая руль так, что костяшки белеют. Мысли плавятся. Я хочу, чтобы это никогда не кончалось. И я хочу прыгнуть в море, лишь бы остыть.

— БАМ!

Ремикс Бетховена взрывает тишину выставочного зала, разбивая наваждение вдребезги. Я вздрагиваю так, будто меня ударили током.

Ширма падает.

Платформа приходит в движение. Я — кукла в музыкальной шкатулке, которая заводится ключом. Нога взлетает в арабеск, перья развеваются, на лице застыла дежурная улыбка, но внутри — ледяная паника. Я делаю оборот. Второй.

Стоп.

Сердце пропускает удар. А потом проваливается куда-то в пятки.

В первом ряду, прямо напротив подиума, стоит ОН.

Зеленые глаза. Не глаза — озера, в которых прячутся черти. Взгляд дикий, хищный, цепкий. Так смотрит пантера, прежде чем перегрызть горло. Смотрит на меня. Сквозь меня. В меня.

Черный смокинг сидит на нем как вторая кожа. Каждый мускул под тканью напряжен, как струна. Он двигается. Медленно. Плавно. В обход подиума. В обход толпы. В обход всех правил приличия.

Я перестаю дышать. Легкие просто отказываются работать.

Он берет меня за руку. Пальцы ледяные, но на коже остается ожог. Я не чувствую ног. Пуанты касаются пола, но я лечу. Или падаю. Я семеню за ним, как послушная кукла, растягивая рот в улыбке для камер. Щелкают вспышки. Кричат папарацци. Все в восторге. Все думают, что это часть шоу.

Резкий рывок. Он подхватывает меня на руки и швыряет в пассажирское кресло «Ferrari». Дверь захлопывается. Обдает запахом кожи и его парфюма. Голова кружится.

Он огибает капот. Быстро. Хищно. Пружинисто. Садится за руль.

Клик.

Центральный замок блокирует двери.

Я сглатываю. В горле пересохло. В голове стучит только одна мысль: «Он что, с ума сошел? Это похищение? Представление? Или мне это снится?»

Он натягивает шлем. Угольно-черный, с желтым логотипом. Глаза — единственное, что остается открытым. Эти проклятые изумрудные глаза, которые сейчас светятся в полумраке салона адским огнем. Я тону в них. Проваливаюсь. Забываю, как дышать, как звать на помощь, как вообще сопротивляться.

— Я очень скучал, Тиль-Тиль, — шепот. Приторный, как мед с ядом. Тот самый голос, который снился мне два года. Тот самый, от которого внутри все сжимается в тугой узел.

Его нога вжимает педаль газа в пол.

РРРРРРРРРРРРРРРРРЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫ!!!

Двигатель взревел так, что у публики, наверное, лопнули барабанные перепонки. Кто-то вскрикивает. Кто-то роняет бокал. Хруст стекла тонет в реве мотора.

Болид срывается с места. Не едет — выстреливает. Подиум с хрустом остается позади. Люди шарахаются в стороны, как кегли. Женщина в красном падает на пол. Охрана с выпученными глазами пытается что-то кричать, но их голоса — писк комаров.

Раздвижные двери выставочного центра разлетаются в стороны, не выдерживая напора. Мы влетаем в ночной Сингапур, оставляя за спиной дымящиеся руины мероприятия стоимостью в несколько миллионов. Полицейские сирены начинают завывать где-то далеко, но звук тает с каждой секундой.

Стрелка спидометра пляшет на цифре «250». Неоновые огни города сливаются в одну сплошную полосу. Ветер завывает в щелях кузова.

А я снова с ним наедине. В замкнутом пространстве. На адской скорости.

История повторяется.

И, кажется, в этот раз она не закончится, пока один из нас не разобьется вдребезги.

Глава 1

«Ты красивая женщина. Ты заслуживаешь красивой жизни». Х/ф Воды слонам (2011г.)

Тиль

2 года назад…

За иллюминатором — бесконечность.

Облака. Снова облака. Пассажиры вокруг листают журналы, тыкают в экраны кресел, зевают в кулак — им скучно. А у меня ладони вспотели так, что пальцы скользят по подлокотнику. Я смотрю в эту ватную белизну и чувствую, как за спиной действительно вырастают крылья. Невидимые. Легкие. Глупые. Они несут меня туда, где я никогда не была. К жизни, которую я не планировала.

Полгода назад я и представить не могла, что брошу балет. Что уеду от мамы, от бабушки, от всего, что знала с детства. А теперь сижу в самолете до Ниццы и пытаюсь не рассмеяться в голос от абсурдности происходящего. Судьба? Случайность? Кика.

Вика. Моя рыжая катастрофа. Моя лучшая подруга. В детстве я не выговаривала букву «В» — получалось «Кика». Прозвище прилипло намертво. Она отомстила тем же: мое полное имя Матильда она нарочно обкорнала до «Тиль-Тиль», отрезав первые и последние буквы, как лишнее. Мы всегда были друг для друга немножко сумасшедшими. И это, кажется, единственное, что не меняется.

— Уважаемые пассажиры, мы начинаем снижение. Через двадцать минут посадка в аэропорту Ниццы. Просим вас привести спинки кресел в вертикальное положение...

Голос капитана — низкий, тягучий, как карамель. Я опускаю шторку иллюминатора: солнце бьет в глаза так, что искры летят. Пристегиваюсь. Откидываюсь на спинку. И разрешаю себе улыбнуться.

Я лечу в Монако. Я, Матильда, которая до прошлого года боялась даже попросить прибавку в театре. Я. Лечу. В Монако.

Мысленно хлопаю в ладоши, как пятилетняя.

Паспортный контроль проходит в тумане. Я забираю чемодан с ленты, тащусь к выходу и почти бегу. Боюсь, что если замедлюсь — передумаю. Рвану обратно к стойке, куплю билет в Питер и стану той самой невестой из фильма, которая сбегает из-под венца. Как иронично…

Достаю телефон. Сообщений от мамы нет — хороший знак. Значит, не паникует. Или паникует молча.

«Я приземлилась. Все хорошо» — отправляю и засовываю телефон в карман.

А потом я вижу табличку.

Картонный прямоугольник. На нём — «МАЙЯ ПЛИСЕЦКАЯ» крупными буквами. И рядом, в пышной розовой пачке, которая явно сбежала со съемок рекламы Chanel, стоит ОНА.

Я выдыхаю так, будто до этого секунд двадцать не дышала.

Чемодан падает. Руки раскрываются. Я бегу, и подошвы стучат по плитке аэропорта, как пулеметная очередь.

— Bonjour ma belle! — ее голос перекрывает шум толпы.

— Bonjour ma bête! — врезаюсь в нее, в этот розовый кошмар, и дергаю за рыжие волосы, щелкая пальцами в нашем старом приветственном жесте. Мы придумали его в одиннадцать. С тех пор пальцы щелкают сами.

— Почему не Кшесинская? — спрашиваю, утыкаясь носом ей в плечо. Пахнет духами и аэропортом. Родным.

— Кшесинская была любовницей императора. А ты у нас слишком правильная для сомнительных историй, — подхватывает мой чемодан, даже не крякнув, и тащит к выходу.

Я только смеюсь. Дико. Громко. На весь терминал.

Снаружи — Ницца. Солнце. Ветер. Пальмы. И такси, припаркованное прямо под огромным билбордом.

Я задираю голову и замираю.

С плаката на меня смотрит мужчина. Брюнет. Глаза — как малахит, который бабушка держала в шкатулке. Зеленые. Глубокие. Холодные и горячие одновременно. Он рекламирует часы. Дорогие. Спортивные.

Под ним надпись:

«Le temps perdu ne se rattrape pas!»

Упустишь время — не поймаешь.

— Как символично, — Кика кивает на билборд и ныряет в такси, утягивая меня за собой в прохладу салона.

Я оборачиваюсь. В последний момент. На этого мужчину с глазами-камнями.

И почему-то по коже бегут мурашки.

---

Кика наполовину француженка. Бабушка у нее жила в Монако всю жизнь, а после смерти оставила единственной внучке квартиру. В Монте-Карло. Район Ла Русс — на возвышенности, с видом на море.

Мы подъезжаем к пятиэтажному дому, и я задираю голову.

— Красиво.

— Подожди, — подруга подмигивает.

Лифта нет. Только лестница. И нам, конечно, на последний этаж. Закон подлости работает даже в Монако.

— Твоя бабушка, видимо, была очень спортивной женщиной, — выдыхаю я, когда мы останавливаемся перед дверью на пятом. Ноги гудят. В груди жжет.

— Не ной. Зато терраса. С садом. И вид такой, что ты описаешься от счастья, — Кика картинно закатывает глаза, складывает пальцы в щепотку и дует в мою сторону. Поцелуйчик. Дурацкий. Родной.

— Прошу! — распахивает дверь и приседает в реверансе. — Входите в вашу новую жизнь!

Я переступаю порог.

Первое, что чувствую — свет. Мягкий. Теплый. Он льется из окон, падает на белую кухню в прованском стиле, на круглый стол, на диванчик в цветочек. Уютно по-домашнему. Не пафосно, хотя мы в Монако.

Стены увешаны картинами и детскими фотографиями. Я хочу подойти, рассмотреть, вдохнуть эту жизнь...

— Потом, — Кика хватает меня за руку и тащит по коридору.

Мы проходим мимо одной двери, второй. Я чувствую запах моря — он идет откуда-то из конца коридора. И еще что-то. Незнакомое. Чужое.

Я только сейчас понимаю, что квартира — как айсберг. То, что я видела с порога, — лишь верхушка. Коридор уходит вглубь, петляет, открывает новые двери.

— Здесь спальня, — Кика машет рукой налево. — Там ванная. А это...

Она толкает последнюю дверь.

И я забываю, как дышать.

Потому что за дверью — не просто комната.

Под ногами происходит метаморфоза. Жесткий паркет исчезает, сменяясь чем-то глубоким, пушистым, почти живым. Я тону. Опускаю взгляд — длинный ворс обнимает щиколотки, как снег.

Я в ледяном царстве.

Комната переливается серебром, словно здесь прошелся лично Дед Мороз и чихнул бриллиантовой пыльцой. Кровать — огромная, белая, атласная — стоит по центру, утопая в подушках. Их много. Очень много. Они переливаются, манят, хочется упасть и не вставать.

Стена у изголовья — отдельный разговор. Замороженные птицы застыли в полете, ветки рябины покрыты инеем. Это не рисунки. Это сказка. В зеркале напротив они отражаются, и кажется, что комната уходит в бесконечность.

— Просто скажи, что я гений дизайна, — Кика поправляет невидимую корону и с разбегу прыгает на кровать, утаскивая меня за собой в сугроб из подушек.

Мы тонем. Взбиваем перья. Хохочем как ненормальные.

— Не могу поверить, что буду здесь жить, — шепчу, поглаживая покрывало. Оно прохладное, скользкое, невесомое.

— Ты можешь даже приводить сюда горячих парней, — заявляет подруга и, не меняя выражения лица, хватается за спинку кровати, выгибается и начинает двигать бедрами. Медленно. Эротично. С прикрытыми глазами.

Я краснею. Физически чувствую, как щеки наливаются жаром.

— Ах ты, похабная девчонка!

Подушка летит ей в голову. Ловится на лету и отправляется обратно.

— Надеюсь, ты не привезла с собой этих фарфоровых плакальщиц? — Кика вдруг становится серьезной. Почти. — Которые вечно стоят на твоей тумбочке и пугают всех своим траурным видом. Иначе плакала твоя сексуальная жизнь.

— Только одну, — я прижимаю руку к сердцу. — И они, между прочим, стоят кучу денег.

Вторая подушка находит цель.

— Я повешу на дверь чеснок, — Кика отбивается, давясь смехом. — И оболью свою кровать святой водой. Иначе не усну. Зная, что эти адские куклы — в соседней комнате.

---

До вечера я успеваю принять душ и разложить вещи.

Терраса оказывается именно такой, как она обещала: маленький рай с видом на бесконечность. Море дышит где-то внизу, переливается закатным золотом, и я стою и не могу поверить. Человек из самой северной столицы России — ужинает под шум волн. Это слишком. Слишком красиво. Слишком правильно. Слишком.

Завтра у нас экскурсия по Монако. Настоящая. С гидом. Я ложусь рано, предвкушая новый день.

Перед сном, уже проваливаясь в подушки, бормочу дурацкую примету:

— На новом месте приснись жених невесте...

Глупость. Детский сад.

Темнота принимает меня в свои объятия.

---

Он приходит не сразу.

Сначала — тишина. Такая плотная, что закладывает уши. Потом — холод. Липкий, ползучий по ногам вверх.

Я не вижу лица. Только руки. Большие. Сильные. Они обхватывают мою шею. Сжимаются.

Я хочу закричать — не могу.

Хочу дернуться — тело не слушается.

Веревка. Невидимая. Тугая. Она впивается в кожу, перекрывает воздух, рвет горло изнутри.

Я задыхаюсь.

Бьюсь.

Тону.

Месяц. Месяц каждую ночь одно и то же. Я просыпаюсь ровно в тот момент, когда легкие начинают гореть огнем. Сажусь в кровати, хватаю ртом воздух, тру шею, проверяя — жива ли. Цела ли.

Эта ночь не стала исключением.

Я распахиваю глаза.

В комнате тихо. Серебристое сияние льется из окна, замороженные птицы смотрят на меня с укоризной.

Я одна.

Но в груди колотится так, будто за мной гнались.

Пальцы дрожат, когда я тянусь к горлу.

Следов нет.

Никогда нет.

Только страх. Липкий. Холодный. Который не отпускает до самого утра.

Я падаю обратно на подушки и смотрю в потолок.

За дверью, где-то в глубине квартиры, тикают часы.

Или мне кажется.

Глава 2

«— Куда, мисс? — К звёздам!» Х/ф Метод Хитча (2005г.)

Тиль

Ночью прошел дождь.

Утро встречает меня запахом мокрого асфальта и соли. Я стою на террасе, втягиваю носом этот непривычный коктейль и чувствую, как прохладный бриз забирается под тонкую футболку. Мурашки — по рукам, по шее, куда-то ниже.

Кика уже ждет во дворе.

Восседает на байке, как настоящая амазонка. Рыжие волосы разметались по плечам, на носу — дурацкие очки-авиаторы, а улыбка такая, будто она только что ограбила банк и скрывается с места преступления.

— Ты чего так долго? — кричит. — Солнце уже в зените!

— В зените оно будет через четыре часа! — смеюсь, натягивая шлем.

Монако — город-шкатулка. Город-игрушка. Город, который можно обойти пешком за час, если не останавливаться у каждой витрины. Но мы останавливаемся. У каждой.

Улицы утопают в зелени так густо, что иногда кажется — мы не в центре Европы, а в джунглях, которые внезапно решили стать цивилизацией. Плющ обвивает балконы, карабкается по стенам, свешивается вниз тяжелыми зелеными космами. А цветы... Я не знаю, как они называются. Ярко-розовые, сочные, почти неприличные в своей красоте. Они свисают с горшков, выглядывают из-за решеток, лезут прямо в глаза.

Я верчу головой так, что шея хрустит.

Бренды. Chanel, Dior, Hermès — вывески мелькают быстрее, чем я успеваю их прочитать. Машины. О, машины... Количество дорогих тачек на квадратный метр здесь не просто зашкаливает. Это неприлично. Пошло. Прекрасно. «Феррари», «Ламборгини», «Мазерати» — они стоят прямо на тротуарах, припаркованные кое-как, потому что их владельцам плевать на правила. Они здесь дома.

Туристы фотографируют всё подряд. Я тоже фотографирую.

Последняя точка — Монте-Карло. Главный рассадник богатой жизни.

Площадь перед казино встречает меня концентрированной дозой роскоши. Здесь бедный мир встречается с богатым лицом к лицу. Я с мобильным телефоном, в кроссовках, с пучком на голове — и они.

В шелках. В бриллиантах. В туфлях, каждая из которых стоит моей месячной стипендии в театре.

Они позируют. Медленно прохаживаются. Садятся в свои машины и выходят из них, делая вид, что не замечают сотни камер.

По-моему, это дико скучно.

Я обхожу здание, почти бегу. Потому что знаю: за углом — то, ради чего я сюда летела.

Опера Монте-Карло.

Она вырастает передо мной внезапно — белая, величественная, невозможная. Я задираю голову и чувствую, как сердце пропускает удар. Здесь будет фестиваль «Monaco Dance Forum». Сюда съедутся виртуозы со всего мира. Лучшие из лучших. Те, кем я восхищалась с детства.

Я хочу быть среди них.

Проблема одна: у меня нет приглашения. Школам рассылают письма, дают квоты, бронируют места. А я — никто. Беглянка. Та, которая ушла сама. Вернее, сбежала.

Вторая волна. Запасные. Те, кто будет дышать в спины счастливчикам, и надеяться на чудо.

— Если я провалю эти смотры... — закрываю лицо ладонями. Глаза щиплет. — Что я буду делать?

— Эй!

Кика разворачивает меня за плечи. Трясет. Смотрит в упор своими рыжими глазищами.

— Даже не смей разводить лужу. Ты — Матильда Власова. Восходящая звезда русского балета. Самая молодая и виртуозная балерина Петербурга.

— Была, — всхлипываю . — Была звездой. Которая с позором вылетела из театра.

— Ты ушла сама, Тиль.

Ее ладонь ложится мне на грудь. Туда, где солнечное сплетение. Где, говорят, живет душа.

— Все, что ты делаешь, — говорит она тихо, но жестко, — должно идти отсюда. Иначе какой смысл?

Я смотрю на нее. На эту сумасшедшую девчонку в леопардовых кедах, которая умеет быть мудрее всех философов мира.

— Ты моя солнечная девочка, — чмокаю ее в макушку. От нее пахнет ванилью и морем.

— Кстати о желаниях, — она ловко уворачивается от моих нежностей и натягивает шлем. — Нам нужно отметить твой приезд. Я знаю отличное местечко.

---

Мы паркуем байк на противоположной стороне улицы и переходим дорогу. Я поднимаю глаза и... замираю.

Маленький отель. Терраса, с которой открывается вид на лазурный берег. Настоящий. Живой. Такой синий, что глаза режет.

При входе — зеркало в полный рост.

Огромное, в серебряной чешуе, как хвост сказочной рыбы.

Я смотрю на себя и хочу провалиться сквозь землю.

Молочные лосины. Серая майка. Кроссовки, видавшие виды. Потрепанный пучок, из которого выбиваются пряди. Ноль косметики. Ноль.

Рядом — Кика. Белые шорты-юбка, джинсовый корсет, леопардовые кеды на платформе. Волосы распущены, горят на солнце, как пожар. Она выглядит так, будто сошла с обложки Vogue. Летний выпуск. Самый гламурный.

— Мне кажется, я не подхожу для этого места, — тихо мямлю, перекатываясь с пятки на носок. Руки сами сжимаются в кулаки.

— Может, хватит уже думать о том, что подумают другие? — Кика закатывает глаза. — Ты похожа на аристократку даже в мешке.

— Между прочим, — расправляю плечи, — моя семья и правда имеет дворянские корни.

— Улыбочку, ваша светлость.

Щелчок. Она делает снимок и, не оборачиваясь, шагает к стойке администратора.

Нас ждет парень. Пухлый, загорелый, с кудрявыми выгоревшими волосами. И улыбается так, будто увидел родную душу.

— Рад тебя видеть! — он пожимает Кике руку. — Ты как всегда сногсшибательна. Работаешь сегодня? Джером меня не предупреждал.

— Привет, — она целует его в щеку легко, по-свойски. — И не должен был. Я пришла поужинать с лучшей подругой.

И дальше — фраза на французском, таком быстром, что я едва успеваю уловить смысл. «Известная русская балерина», «лучший столик».

— Матильда, — протягиваю руку, чувствуя, как краснеют уши.

— Шарль, — он склоняется к моей руке и целует пальцы. В точности, как в кино про восемнадцатый век. — К вашим услугам. Наслаждайтесь вечером.

Я убью ее. Честное слово. Если она на каждом шагу будет трепаться, что я знаменитость, я задушу ее подушкой.

Нас усаживают за дальний столик. Тот, что обычно берегут для особых клиентов. Для тех, кто приходит не есть, а быть.

Ресторан — как сон.

Мягкий свет, тихая музыка, стены в оттенках голубого и белого. Светильники на потолке — морские звезды и ракушки. На столах — скатерти из льна, маленькие аквариумы с камнями и водорослями. Деревянные стулья с плетеными сиденьями. Уютно. Тепло. Дорого без крика.

— Ох, тут так много всего, — листаю меню и чувствую, как глаза разбегаются. — Я не знаю, что выбрать. Ты уже решила?

— Пасту с морепродуктами, — Кика улыбается довольно. Она всегда знает, чего хочет.

— О какой работе он спрашивал? — отпиваю воду с лимоном и снова тянусь к телефону. Проверяю. Входящих нет. Мама молчит. Мир молчит.

— Эй, расслабься. — Кика перехватывает мой взгляд. — Если ты подумала об эскорте, то нет. Я фотограф. Иногда работаю здесь на вечеринках. Лишние деньги, знакомства. Тут постоянно крутятся знаменитости.

Глубоко дышу. Облегчение такое физическое, что плечи опускаются сами.

— Наверное, возьму стейк.

— Кстати о вечеринках! — глаза Кики загораются. — Завтра я работаю в «Hôtel de Paris Monte-Carlo». И я очень хочу, чтобы ты пошла со мной.

Я морщусь раньше, чем успеваю подумать.

— Ты же знаешь... я не люблю такие сборища. Чувствую себя не в своей тарелке.

— А я знаю, что без тебя вечеринка — не вечеринка! — складывает губы бантиком, смотрит щенячьими глазами. — Обещаю: все будет спокойно. Ты отдохнешь, потанцуешь. Я буду рядом. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста...

— Господи, — прячу улыбку в стакане. — Ладно. Ты меня уговорила. Но не надолго.

— Отлично! — хлопает в ладоши так, что соседний столик оборачивается. — Даже немного — уже здорово. И ты всегда можешь уйти, если станет некомфортно. Обещаю.

Мы чокаемся. Белое вино искрится в бокалах, и я ловлю себя на мысли, что впервые за долгое время мне... спокойно.

— Давай закажем десерт? — предлагаю я. — На прощание с этим днем.

— На прощание? — Кика приподнимает бровь. — Тиль, вечер только начинается.

Я смотрю на море за окном. На закат, который медленно золотит воду. На свое отражение в стекле — растрепанное, но улыбающееся.

Может, она права.

Может, все действительно только начинается.