Read the book: «последний трюк»

Font::

Глава 1

ПОСЛЕДНИЙ ТРЮК

Жизнь вовсе не имеет смысла.

...И если жизнь бессмысленна, мир уже не кажется таким жестоким. Неважно, совершил ли что-нибудь тот или иной человек или ничего не смог совершить. Неудача ничего не меняет, а успех равен нулю.

Уильям Сомерсет Моэм

Пролог

В небольшой накуренной комнате, единственное окно которой было плотно занавешено темно-бордовой портьерой, находилось четверо человек.

Тусклый свет, струившийся из лампы, висевшей на спиральном гибком шнуре, причудливо освещал напряженные лица людей. Лампа была притянута почти к поверхности дубового стола, за которым восседали трое мужчин; двоим было под тридцать пять, третий выглядел на семь-восемь лет моложе; четвертый человек стоял у окна, приткнувшись плечом к стене, и задумчиво курил — то была симпатичная молодая женщина лет тридцати.

— У нас проблемы, — проговорил сидевший во главе стола и выразительно посмотрел на мужчин, расположившихся напротив. На девушку он даже не взглянул.

Никто не произнес ни слова в ответ, словно каждый понимал очевидность сказанного.

— Сбор информации — это ведь твоя задача?— Указательный палец говорящего застыл в воздухе, будто взяв под прицел одного из собеседников.

Под этим указующим перстом человек почувствовал себя неуютно, заерзал в кресле и поспешил оправдаться:

— Моей вины здесь нет.

— Вот как?.. — Оппонент явно был другого мнения.

— Информация была собрана как полагается. А то, что клиент оказался... — человек запнулся и недовольно замотал головой, — этого мы могли бы не узнать даже сейчас. Когда все завершилось. Уж поверьте мне.

— Нам не нужно знать, когда все завершилось. Нам нужно знать, когда мы только начинаем.

— Мы знали о клиенте все. Или почти все.

— Вот именно. — Начавший беседу оживился. — Почти все. А теперь нам приходится срочно сворачиваться.

— Клиент вел двойную жизнь, — не сдавался собеседник. — О его второй, глубоко скрытой жизни мы узнали лишь по чистой случайности.

— Когда все закончилось.

— Когда все закончилось, — согласилась оправдывающаяся сторона.

— Кстати, а что с клиентом?

— Он застрелился.

— Неплохое разрешение ситуации. Но не для нас.

— Да. Смерть такого человека, даже если он сам ушел в мир иной, не оставляют без последствий.

— Именно поэтому я еще раз повторяю: информация в нашем деле — едва ли не главное.

— Здесь не о чем спорить, — неожиданно резко прозвучал голос девушки. Она оторвалась от стены, подошла к столу, затушила окурок в пепельнице и обвела всех сидящих твердым взглядом. — В сложившейся ситуации мы все виноваты. Об этом нужно было подумать заранее. Данный фактор мы упустили из вида. Мы все.

— Все было проделано на высочайшем уровне. — Защищающаяся сторона несколько приободрилась, получив поддержку. — Как, впрочем, и раньше. Нас здесь не в чем упрекнуть. Если бы не маленькая неувязка...

— Неувязка! — Начавший беседу скривил уголки губ. — Из-за этой неувязки нам придется покинуть город.

— А разве где-то еще мы не сможем продолжить начатое? — Провинившийся собеседник непринужденно пожал плечами.

— Мы ведь в самом начале так и планировали: не будем слишком долго задерживаться в одном месте, — с нравоучительными нотками в голосе промолвила девушка. — Поэтому я согласна. Настало время убраться из этого города. Но...

— И что же «но»? — «Обвинитель» сощурил глаза.

— У меня на примете есть новый клиент, — растягивая слова, произнесла девушка.

— А как же с тем, чтоб убраться?

— Мы могли бы провернуть все в ускоренном варианте. Такого клиента не хотелось бы упускать,

— Он стоит того, чтобы рисковать? — «Обвинитель» подался вперед.

— Этот стоит всех наших предыдущих клиентов, вместе взятых.

— Информация верная?

— Ну, информацией заниматься будет он. — Девушка кивнула в сторону мужчины, который до этого оправдывался. — Это его работа.

— Но на этот раз мы должны предусмотреть все. Исключительно все. И провернуть дело в жестком режиме. Мы и так рискуем, оставаясь тут.

Ответом ему было молчание.

— У меня есть идея, — нарушил установившуюся тишину мужчина, до этого державший рот на замке.

Три пары глаз уставились на заговорившего.

Глава первая

1. БАРАН

Как вам моя фамилия? Что, вызывает усмешку? Ничего, если бы вы со мной встретились, улыбаться вам пришлось бы недолго; я загнал бы вашу ухмылку туда, где она родилась, — глубоко в ваше дрянное нутро. Сомневаетесь? Не советую. Свои кулаки я набил с раннего детства. Помню, как еще в школе, когда приходил новый учитель и начинал знакомиться с учениками по классному журналу, все с замиранием сердца затихали, когда подходила очередь произносить мою фамилию. А затем дружный гогот оглашал стены класса. Учитель краснел, а я стискивал зубы и отмечал про себя, кому особенно весело, чтобы затем на перемене самому повеселиться. И мне было плевать, что кто-то был выше меня или шире в плечах. Во мне было столько злости, что я как танк готов был смести на своем пути любого. Хотите небось знать, почему класс гоготал? Дескать, что ж тут такого, что произносят фамилию? У каждого она своя, и никто не виноват, что ты родился именно с такой. Вот в том-то и дело, что я родился не с такой, как любили ее произносить по незнанию новые преподаватели и отдельные умники, которые еще не испытали на себе силу моих кулаков. Моя фамилия читается с ударением на первом слоге: Ба-ран. Но кто будет ставить ударение в документе или в классном журнале? Не ставят. А читают как самим видится.

Конечно, сейчас, когда тебе уже за тридцатник, детские горести кажутся несерьезными, но именно с той поры у меня закрепились в душе злость, жестокость и ненависть. И с годами я не стал добрее и мягче. Я и теперь такой, только повзрослел. И набрался сил.

Там, где я работаю, над моей фамилией не смеются. У нас вообще мало смеются. Хотите знать, где я работаю? Я опер-уполномоченный главка уголовного розыска. Здорово, да? Надеюсь, теперь усмехаться не очень хочется, а?

В органах я уже больше десяти лет. Начинал участковым. Получив квартиру, быстренько перевелся в «уголовку», закончил академию и перешел в главк. Карьера не скажу что уж ахти какая, но я не жалуюсь. Жена, ребенок, дом — что еще надо? И деньги имеются. Хотите знать, откуда? Да пожалуйста. Кстати, вот и сейчас я со своим старым другом нахожусь у черта на куличках, на задворках столицы, в полвторого ночи, чтобы получить именно эти самые презренные денежные купюры. Мой друг тоже опер. Мы служим. Но сейчас, здесь, мы находимся не по долгу службы. Сейчас мы работаем на себя. Фамилия у моего товарища Соколов. Звучит, да? Не то что моя. Мы дружим уже лет десять. Баран и Сокол. Как вам спайка? Обхохочешься.

Познакомились мы в «уголовке», затем вместе кончали академию и, наконец, вместе пришли в главк. Но именно с «уголовки» все и началось. Хотите знать, что? Ну, вроде я уже согласился на доверительную беседу.

Это произошло, когда мы только познакомились и вдвоем гонялись за маньяком, который насиловал малолетних девочек. И мы его отыскали. Накрыли тепленьким в лесу. Он, стервоза, уже успел раздеть и положить на свою куртку, лицом к земле, семилетнюю девчушку — собирался заняться своими извращениями, паскуда. До сих пор помню это колотящееся маленькое тельце, пронизанное насквозь страхом и холодом, — была ранняя весна. А этому ублюдку хоть бы что. Пот катился с него ручьем — разогрелся от одной только мысли, что сейчас сотворит. Он так был поглощен своим скотским занятием, что даже не сразу обнаружил наше присутствие. А когда все же учуял что-то подозрительное, уже поздно было. Для него все было кончено. Мой дружок, Соколов, сразу же саданул ему между ног, у меня тогда возникло ощущение, что Соколов хочет выбить его детородный орган через зад. Этот урод завыл, заюлил, катаясь по земле и держась руками за «раненое» место. А Соколов невозмутимо достал наручники и наклонился к нему со словами:

— Ну что, сука, дошоркался? Теперь твою жопу в камере обтачивать будут.

Он вывернул ему руки и нацепил на запястья браслеты, а затем еще раз саданул ногой, но уже по печени. Не любил почему-то Соколов повторяться.

А я тем временем занялся девочкой, накрыл ее курткой этого урода, согрел, а затем уже помог одеться и успокаивающе произнес:

— Мы из милиции, детка, не плачь. Сейчас мы отвезем тебя домой.

Тут и извращенец наш пришел в себя, перестал дергаться, даже подняться попытался, но со скрепленными за спиной руками у него это не очень получалось. Соколов схватил его за шиворот, поставил на ноги, а тот нет чтобы спасибо сказать, начал вдруг рычать обиженно. Ну не урод ли?

— Вам хана, менты поганые. Знаете, кто мой папа? Он в области — главный. Понятно? На коленях еще ко мне приползете и будете прощения просить, твари легавые.

Вообще-то не нужно было ему этого говорить. Соколов как-то вмиг помрачнел. Я тоже. Что-то невесело нам стало обоим. И как-то скучновато. Испортила нам подлая тварь настроение — и все тут. Соколов полазил по карманам этого ублюдка, нашел документы, прочел фамилию и стал совсем серым, что та грозовая туча. Я понял, что мерзавец наш на самом деле тот, за кого себя выдает. Папаша как пить дать выручит своего больного недоумка.

— Ну-ка проводи девочку к машине, — грозно бросил тогда Соколов в мою сторону.

Я понял, что он задумал. И, честно говоря, на душе у меня стало легко.

Я посадил малышку в «уазик», который мы оставили на обочине дороги, недалеко от «Жигулей», на которых приехал сюда наш насильник. Ишь, сука, даже особо не скрывался. Верил в свою неприкосновенность.

Оставив девочку в нашей машине, я вернулся назад.

К этому времени Соколов снял наручники с маньяка и положил их себе в карман.

А довольный ублюдок стал поглаживать свои запястья, считая, что запугал нас своей родословной.

— То-то же, — многозначительно проговорил он.

Это были его последние слова.

Соколов неторопливо достал пистолет и направил его на ублюдка. У того глаза едва не выскочили из орбит и не зависли возле носа. Штаны между ног покрылись темными пятнами — наш паскудник уписался, думаю, что и сзади он успел в штаны наложить.

— Надеюсь, тебе и в аду будет так же весело, как сейчас, — произнес Соколов и нажал на курок.

Пуля снесла ползатылка ублюдку, устроив маленький фейерверк из черепной кости, крови и мозга. Тело несколько секунд постояло неподвижно, а затем, как поваленное дерево, грохнулось о землю.

Соколов повернулся в мою сторону и как ни в чем не бывало осведомился:

— Ты не против?

Я пожал плечами. Я был не против. Этого подонка с его связями, а вернее, со связями папаши, засунули бы в лучшем случае в психушку, из которой он через пару месяцев вышел бы и принялся вновь за свое. А мы опять искали бы его. А так и нам хорошо, и земле легче.

— Что дальше? — поинтересовался я, подойдя к своему товарищу.

Соколов взглянул на оружие, которое держал в руке, и тягуче сообщил:

— Этот ствол — не табельный. Я его «случайно» оставил себе. Номера спилены.

Я молчал, осмысливая то, что говорил мой коллега.

— Подсунем его какому-нибудь уроду и спишем все на него.

Соколов пытливо посмотрел на меня и задал все тот же вопрос:

— Ты не против?

Я, конечно, опять был не против.

— У тебя есть на примете такой малый? — осведомился я.

Соколов уже приободрился, поняв, что я полностью на его стороне.

— Есть. Алкаш чертов. Нигде не работает, целыми днями ошивается у магазина, сшибает у прохожих на выпивку. Жалоб на него по горло. Но посадишь его на пятнадцать суток, и все. Так что по нему тюряга давно плачет.

— А он согласится с нашими доводами? — на всякий случай поинтересовался я.

— А куда он денется? Если что — поможем.

Ну да. С нашей помощью — оно конечно.

— Думаешь, папаша этого ублюдка поверит, что его сына замочил какой-то хмырь?

— Плевать. Мы ему под нос неопровержимые факты подсунем, с чистосердечными признаниями алкаша.

— А как же девочка? — не сдавался я и при этих словах мотнул головой в сторону, где стояла наша машина

Соколов на несколько минут задумался, а затем, растягивая слова, ответил:

— Завезем ее домой. Вроде эта мразь не успела с ней ничего плохого сделать. Только перепугала. Скажем родителям, что маньяка убили в перестрелке, дело закрыто, девочка цела и невредима. Думаю, они никуда соваться не будут.

Теперь уже я задумался. Но ничего лучшего не мог придумать.

— Попробуем, — согласился я.

И мы, так и оставив в лесу мертвого ублюдка, отправились назад.

Соколов залез в «Жигули» насильника и отогнал их поглубже в лес, чтобы раньше времени их не обнаружили.

— А ведь мы следов понаоставляли! — заявил я своему дружку, как только тот избавился от машины ублюдка.

— Ничего. — Соколов почему-то посмотрел на небо и, видимо, оставшись довольным, сказал: — Тучки на небе собираются. Будет весенний дождик. Все ненужное смоет.

А затем протянул мне наполненный чем-то полиэтиленовый пакет.

— Во, — взволнованно выпалил он.

— Что это? — Я искренне недоумевал.

— Деньги. Полный мешок. В «Жигулях» на переднем сиденье лежали. Небось, папаша этого сучару профинансировал.

— И что мы с ними будем делать? — Я изобразил из себя идиота.

Наверное, у меня это неплохо получилось, потому как Соколов с превосходством усмехнулся:

— Ты сколько получаешь?

— А то ты не знаешь, — огрызнулся я.

— Тогда считай, что нам выдали премию.

Я подумал-подумал и согласился. В конце концов мы очистили землю от кусочка грязи. И если государство нам за эту работу не желало платить подобающе, то почему бы не воспользоваться случаем и не позаботиться о себе самим?

В общем, деньги мы поделили.

Соколов оказался прав. Через пару часов пошел настоящий весенний ливень.

И насчет девочки он оказался прав. Когда мы привезли ее к родителям и рассказали им версию, предложенную моим дружком, мамаша малышки едва в обморок не упала, а папаша, тот нам тут же начал трясти руку и благодарить за мужество и так далее, нес, в общем, традиционную в духе патриотизма галиматью, но в конце сказал то, чего мы в общем-то и дожидались, что этому подонку так и надо и хорошо, что его убили в «перестрелке», а то бы он сам его «растерзал, как волк овечку». Мы усмехнулись: на словах все горазды убить и такие смелые, когда же доходит до дела, оказывается, что пупок не так уж сильно завязан. Для таких крутых поступков нужно родиться крутым человеком. Короче, мы попрощались и пообещали заглянуть через пару дней, узнать, как самочувствие ребенка. И еще пообещали, что в милицию их не будем таскать, чтобы не травмировать детскую душу. Они вновь стали нас благодарить, уже вдвоем, прямо в унисон. Обалдеть можно. В общем, что хотели, то и получили. Через пару дней мы на самом деле вновь заглянули к ним. Мать доложила, что с ребенком все в порядке. Она водила девочку к врачам, и те подтвердили ей это. А испуг она сейчас лечит у бабки-знахарки. Ну, на этом и все.

Но вас, конечно, больше интересует не девочка, а как мы выкрутились с убийством маньяка? Думаете, что нам это не удалось, потому что «шишка» наверняка из-за своего сыночка подняла шумиху? Ну и не угадали. Все у нас получилось. Мы поехали на квартиру алкаша, предложенного Соколовым. Этот наркот к нашему приезду уже успел накачаться и забыться беспробудным сном. Дверь нам открыла страхомордище в облике женщины. Она едва держалась на ногах, в ее глазах была такая пустота, что мы сразу поняли: эта отмороженная даже не видит нас. А если и видит, то не двоих, а нескольких. Соколов схватил ее за клок волос и отшвырнул от себя. Она распласталась прямо в коридоре и больше не поднималась. Как она еще нам дверь открыла?! Воистину душа пьянчужки полна загадок. Мы прошли на кухню, где среди пустых бутылок обнаружили искомого алкаша, мирно дрыхнувшего в одной майке и трусах. Пришлось его немножко приодеть. Не голышом же его везти в лес? Короче, вытащили мы нашу жертву из дому, бросили в свою машину и отвезли к тому месту, где остались «Жигули» и сам мертвый их хозяин. Алкаша мы затолкнули в «Жигули», понаоставляли по всему салону отпечатков его пальцев. Свои мы, конечно, перед этим стерли, как и с пистолета, из которого стрелял в маньяка Соколов. А затем Соколов вложил «паленый» ствол в руку продолжавшего дрыхнуть пьянчужки, в карман его драной куртки сунул пачку купюр (пришлось пожертвовать частью денег из пакета дохлого мерзавца). И после этого мы вызвали нашу бригаду из «уголовки». Те приехали, мы обрисовали им ситуацию: дескать, вот, гонялись за маньяком и обнаружили такую картину. На алкаша, тепленького, тут же насобачили наручники, затолкали в «воронок» и повезли в отделение. А криминалисты и мед-эксперт еще некоторое время прочищали территорию, выискивая улики. Ливень к этому времени закончился. И как мы и ожидали, единственными стоящими следами были следы нашего алкаша. В общем, все оказалось в ажуре и оставалось только выудить признание из наркота. Когда тот в себя пришел, то едва с ума не сошел. Ему совали под нос пистолет, деньги и требовали немедленно ответить, что тот натворил в лесу. Естественно, алкаш ничего не мог понять и божился, что ни хрена не помнит, что с утра он с другом хорошо принял, а затем вроде бы направился к себе домой, к своей жене, то бишь страхомордищу, и ни в какой лес не ездил. По поводу неопровержимых улик он ничего путного не мог сказать, отрешенно качал головой и орал, что ни хрена не понимает, и клял всех ментов на чем свет стоит. Ну мы ему пару раз врезали, чтобы знал меру и не был столь красноречив. Затем я и Соколов вызвались проверить так называемый треп подозреваемого. Насчет его жены мы не сомневались. Это живое воплощение уродства черта с два что могло помнить. А вот дружок, с кем наша жертва пила с утра, — с ним предстояло провести профилактическую беседу. Нашли мы этого собутыльника, хорошенько тряханули, ну и тот подтвердил, что да, пил с утра с нашим подозреваемым. Нам такой расклад не подходил. Мы так и сказали этому гребаному свидетелю, что он обознался и пил один, а нашего алкаша в глаза не видел. Тот несколько опешил, а когда мы заявили, что в противном случае вплотную займемся им и мало ему не покажется, тот сразу все усек. Смышленый малый. Он тут же уверенно подтвердил, что, дескать, конечно, пошутил, на самом деле пил точно один как есть, и стал даже клясться. Натурально. Обалдеть можно. Мы его похлопали по плечу и сказали, что он выбрал правильную позицию, сотрудничая с милицией. Вот, в общем-то, и все. Наша жертва была готова к закланию. В конце концов мы нашего алкаша так прищучили, что он сам подписал признание: дескать, был пьян, не ведал что творил и так далее. Полный набор, необходимый для вынесения приговора. Правда, папаша нашего мерзавца попытался было показать свою власть. Как он вломился тогда в наш отдел, как принялся орать, что, дескать, это наша вина. Что его сынишка был сама скромность. Ну хоть ты возьми и заплачь. И даже выразил свое неверие в виновность какого-то забулдыги. Как же, такой крутой сыночек и вдруг погиб от руки какого-то недоноска. Но мы ему подсунули факты, и папашке пришлось смириться. Правда, он грозно пообещал весь наш отдел разогнать без выходного пособия. Все-таки последнее слово оставил за собою. Но нам было наплевать. И не только мне и Соколову, а всему отделу. Очень мы уж ненавидели всех этих чинуш.

Что, хотите сказать, какие мы сволочи? Вот, сажаем невиновных, убиваем, не имея на то права. Ну и что? Мы ведь уничтожаем выродков. И я считаю себя в некотором роде санитаром общества. Ведь по закону что? Даже если удастся доказать вину какого-нибудь ублюдка. А дальше? Отсидит он пять — семь лет и выйдет по амнистии. И пришьет после этого еще нескольких добропорядочных граждан. Вам это нравится? Нет? Ну так и молчите тихонько.

Уже, наверное, догадались, что мы на этом не остановились. И правильно. Мы с Соколовым после этого случая стали не разлей вода. Дружба, скрепленная кровью преступников. Мы совершали самый быстрый и, как считали, праведный суд. Конечно, бандитские «трофеи» мы оставляли себе. Вот поэтому и говорю, что деньги у меня есть. Считаете нас мерзавцами? Ну и черт с вами! Можете считать.

Ладно. Долой воспоминания! Сейчас, как я уже говорил, мы находимся у черта на куличках и ждем очередную жертву. О ней нам поведал мой информатор. О, информаторы — это незаменимые в нашем деле люди. Кое-какую полученную от них информацию мы пускаем в отдел, ну а отдельную — ту, что для нас, меня и Соколова, имеет ценность, — мы приберегаем для себя. Если бы знать, что произойдет дальше, я бы, наверное, сейчас, не задумываясь, прыгнул в машину и помчался домой спать. Но разве можно знать все наперед? И вы ведь не хотите, чтобы я перескакивал? Хотите знать все с самого начала? Ну так вкушайте.

Итак, мы на окраине столицы. Середина ночи. Или почти середина. Зима подходит к концу, и снаружи машины все еще зябко. Температура около нуля. Эта подробность для въедливых.

Соколов первым видит машину. Он у нас вообще очень зоркий. Сокол, одним словом.

Машина марки «пежо». То, что нам надо. И цвет подходит. Именно о такой говорил мой информатор. И время сходится.

Тусклый свет неоновых ламп высвечивает мчащуюся в нашу сторону иномарку. Сами мы стоим в затемненной части улицы. Здесь лампы на фонарных столбах выбили какие-то умники. Ну, а нам это даже на руку. Кроме «пежо», на дороге не видно никаких других машин. Добропорядочные граждане в такое время суток спят, а недобропорядочные — кто на деле, кто тоже дрыхнет без задних ног.

— Пора, — не поворачивая головы в мою сторону, небрежно бросает Соколов. Он первым выбирается из машины, я — следом.

На свои дела мы выезжаем на семилетнем «БМВ». Это, так сказать, наша общая машина. И именно для работы. Для себя каждый из нас имеет другую. За рулем сидим то Соколов, то я. Это не имеет значения, так как мы оба водим машину довольно профессионально.

Соколов засовывает руку под пиджак и извлекает из плечевой кобуры пистолет, затем из кармана пиджака достает глушитель и неторопливо прикручивает его к стволу. Он всегда все делает не спеша и аккуратно. Таков уж Соколов. И всегда любит начинать сам.

Я тоже вытаскиваю оружие. В отличие от Соколова, оно у меня уже с глушителем.

Сжимая двумя руками рифленую рукоятку, Соколов направляет пистолет в сторону мчащейся на нас машины. Ближний свет фар «пежо» режет нам глаза. Наверняка водитель этой иномарки уже заметил двух людей и теперь лихорадочно ищет решение. Но мы не мешкаем. А вернее, мой напарник. Руки Соколова слегка вздрагивают. В полумраке это не особо видно, но я уже научился ощущать данные движения, даже не лицезрея.

Один «плевок», второй, третий. Кажется, после второго выстрела «пежо» начинает вилять и изменять траекторию прежнего ровного движения. Но в общем это неважно, после первого выстрела или после второго. Главное — цель поражена. И мне даже не приходится вступать в игру.

Машина съезжает с асфальтовой полосы и врезается в фонарный столб. На полной скорости. У меня такое ощущение, что от удара вертикальная преграда подается назад, словно пытается увернуться от столкновения. Но нет, все на месте. Машина еще несколько секунд рычит, будто недовольная, а затем глохнет. От удара капот выгибается, и в блеклом свете неоновых фонарей видно, как из-под него струится кверху полоска дыма.

— Прикрой, — бросает мне через плечо Соколов и, держа в прежней боевой готовности оружие, не спеша движется в сторону покореженной машины. Я следую за ним на расстоянии в несколько метров, зорко наблюдая за грудой металлолома возле фонарного столба.

Соколов всматривается в лобовое стекло с тремя отверстиями, вокруг которых образовались замысловатые узоры.

Он обходит машину и подходит к дверце со стороны водителя. Я останавливаюсь и невольно прижимаю палец к курку. Я готов. Готов в любую секунду начать стрельбу. И Соколов знает об этом. Знает, что может положиться на меня и не бояться за тыл.

Напарник открывает дверцу, из салона вываливается тело водителя: голова тыкается в землю, руки безвольно свисают. Нижняя часть туловища остается в машине.

Соколов оборачивается и машет мне рукой с пистолетом. Дескать, все в порядке: водила мертв, а в салоне иномарки больше никого нет. Я могу подойти. Что и делаю.

Оказавшись рядом со своим напарником, я достаю из кармана куртки фонарик и высвечиваю сначала салон. Там чисто. Затем направляю световое пятно на мертвого человека. Неподвижно застывший водитель «пежо» повернут лицом к земле, поэтому Соколов берет его за волосы и приподнимает голову. Я вздрагиваю и чувствую, как по телу начинают свой бег мурашки. Соколов умеет стрелять. Дырка прямо между глаз, из нее все еще продолжает сочиться кровь. Меня такое зрелище не очень смущает. Уже не смущает. Привык я к нему. Тогда спросите, отчего я вздрагиваю? Вздрагиваю не один я. Соколов едва не выпускает волосы, за которые держит голову жертвы.

Мы смотрим друг на друга. Соколов растерян. У меня наверняка видок тоже не очень собранный. Мы оба вновь обращаем свои взгляды на лицо убитого мужчины, и лишь после этого Соколов как-то осторожно отпускает голову водителя «Пежо».

— Что за черт? — выдавливает он из себя.

Я тоже хочу об этом спросить. Только не знаю кого.

— Это ведь не он, — не слыша от меня ответа, продолжает говорить мой напарник. По видимому, он просто не в силах молчать.

Но я, в отличие от него, храню тишину. Данная ситуация на меня действует по-другому. Мне, наоборот, не хочется говорить. Да и что говорить? Мы вляпались. За столько лет. Догадались? Совершенно верно. Мы убили не того человека. Что, небось ехидно усмехаетесь? Дескать, так и должно было в конце концов случиться. Вот теперь и разглагольствуйте о том, что убиваете одних только бандитов. Что ж, можете что угодно говорить. Но мне от этого сейчас не легче. У меня даже мысли не выстраиваются в определенном порядке. Так — хаотическая круговерть в голове.

— Как такое могло произойти? Сведения ведь от твоего информатора?

Соколов не унимается. Черт бы его побрал! А я продолжаю хранить молчание. Я вожу фонариком по машине. И ничего не понимаю. Вроде бы все так, как говорил информатор. Машина марки «пежо», темно-синего цвета. Время совпадает. Вот только тот, кто находится в машине, совсем не тот человек, которого мы ждали.

Я не тороплюсь пока делать выводы поспешные — они самые неверные. Так в основном всегда, проверено на опыте. Тем более что в голове продолжает царить неразбериха.

Я наклоняюсь к трупу и начинаю шарить по карманам его пиджака. Извлекаю на свет удостоверение. Бордового цвета с золотым тиснением. Круглое световое пятно скачет из стороны в сторону, ладони рук начинают потеть, а от соприкосновения с книжечкой я ощущаю невероятный, исходящий от нее жар.

Я раскрываю удостоверение и чувствую, как по позвоночнику растекается холод. Смотрю на Соколова, а тот на меня. В его глазах я читаю безысходность. Что он читает в моих, я не знаю, но думаю, также ничего оптимистичного.

— Здорово, — вместе со вздохом выплевывает Соколов. — Мы убили сотрудника ФСБ.

Уголки губ у меня вздрагивают. Я опять ничего не могу сказать в ответ. Можете продолжать злорадствовать. Тем более что я вас не слышу. А вот если бы услышал, то вам было бы не до ехидства, вы бы постарались поскорее от меня отбежать на безопасное расстояние. Потому что в эту минуту у меня неожиданно начала появляться злость. От того, что обкакались, и не просто так, слегка, а с головой. Мы убили не только постороннего человека, а еще и сотрудника ФСБ. Охереть можно.

Я вновь скашиваю глаза к раскрытому удостоверению. Внутри книжечки лежит клочок мелованной бумаги. Я машинально его подхватываю и при свете фонарика читаю: «Цен. окр. 16-00». Фраза написана шариковой ручкой, неровным почерком, и у меня непроизвольно возникает ощущение, что человек, который написал ее, очень спешил. Сообщение на клочке бумаги мне ни о чем не говорит. Более того, я ни черта не понимаю в этих сокращенных словах. Или не сокращенных? Но то, что этот клочок бумаги находится в удостоверении, свидетельствует о его важности. Я не успеваю перекинуться мнением со своим товарищем. С той стороны, откуда несколькими минутами ранее двигался покореженный ныне «пежо», слышится характерный звук двигателя.

Я и Соколов одновременно оборачиваемся на шум. Так и есть. К нам с ярко горящими фарами приближается автомобиль. Мудила, который сидит в нем, включил дальний свет. Видимо, считает, что ему все дозволено в городе.

На отрезке дороги, где горят фонарные столбы, я подмечаю марку машины. И мне неожиданно становится плохо. «Пежо». Будь проклят этот день!

От Соколова сей факт тоже не укрывается. Я вижу, как у него каменеет и бледнеет лицо. Наверняка у нас возникает одна и та же мысль. Правда, выяснить мне это не удается. Соколов незамедлительно приступает к действиям.

Он вырывает из моих рук пистолет (свой сует за пояс), отстраняет меня чуть в сторону, обходит покореженную машину спереди и, положив руки с оружием на верх кузова, прицеливается в двигающуюся мишень.

От яркого света фар я невольно зажмуриваю глаза и тут же, пересилив резь, открываю их. Этому стервецу в «пежо», по-видимому, плевать, что он может ослепить водителя встречного транспорта. Ну, Соколов ему воздаст по заслугам. Вообще Соколов может стрелять и с закрытыми глазами. Такой уж он у нас.

Сколько раздается выстрелов, я не считаю. Мне кажется, что напарник выпускает весь магазин.

Слышится скрежет тормозов, яркий свет фар смещается в сторону, и через несколько секунд все кончено. Звук удара. И второй «пежо» застывает у фонарного столба с деформированным капотом. С противоположной от нас стороны. Картинка, скажу вам, получается что надо. Это надо видеть.

Соколов приосанивается и бегом пересекает улицу. Даже мне не кричит, чтобы я его прикрывал. Я, не раздумывая, отправляюсь следом.

Натворили мы дел, конечно, ого-го! Если сейчас кто-то будет ехать, выкрутиться нам будет совсем не просто. Если, естественно, снова не начать стрелять. Но я, кажется, обещал, что забегать вперед не буду.

Я останавливаюсь. И направляю луч фонаря на открытую дверцу со стороны водителя. Ее уже успел распахнуть Соколов. Очень уж ему не терпится.

В отличие от первого водилы, этот лежит в салоне, головой уткнувшись в баранку.

Соколов нетерпеливо приподнимает голову новой жертвы. И я облегченно вздыхаю. Да, на этот раз мы отправили на тот свет именно того, кого и намеревались. Но разве это может исправить допущенную несколькими минутами раньше оплошность? Как-то машинально я высвечиваю фонариком салон автомобиля, саму машину и, тяжело вздохнув, выдаю невпопад:

— Ну вот.

Я чувствую, как Соколов вздрагивает, словно наталкивается на гремучую змею. Но на этот раз я решаю не ждать слов от своего дружка и первым подвожу итог:

— Информатор мой не врал.

— Не врал?! — Соколов подпрыгивает на месте. — Ты считаешь, то, что этот отморозок и фээсбэшник ехали на автомобилях одной и той же марки в одно и то же время, — случайность?

Соколов с остервенением тычет указательным пальцем сначала в один «пежо», затем в другой. У меня такое ощущение, что он хочет проткнуть своим перстом железные кузова злосчастных машин. В крайнем случае той, возле которой мы стоим.

— Хочешь сказать, что мой информатор нас подставил? — Я пытаюсь несколько урезонить своего дружка Но не тут-то было.

— А что еще?

— Я знаю его уже пять лет. У него кишка на это тонка.

— Тонка? — шипит мне прямо в лицо Соколов. — Знаешь, что мы в первую очередь сделаем? Посадим его на кол и проверим, насколько прочна эта кишка.

Ну, я, конечно, не так чтобы против, но вообще у меня на этот счет свое мнение. Но Соколова сейчас не переубедишь. Ему если что-либо втемяшится в башку, лучше согласиться. Себе дороже.

— Ладно, — уже спокойнее произносит Соколов. — После будем разбираться. Давай сматываться.

Он опускает голову и удивленно спрашивает:

— Это что у тебя?

В одной руке у меня фонарик, а во второй... Вот черт, таскаю с собой удостоверение мертвого фээсбэшника, ничуть о нем не задумываясь. Совсем уже голова помутилась.

— Корочка человека из ФСБ, — произношу я в ответ.

— На хрена она тебе? Забрось назад.

— Там странная бумажка, — решаюсь произнести я, открываю удостоверение и показываю кусок мелованной бумаги.

Соколов даже не читает то, что меня заинтересовало. Он резко хватает кусок бумаги со странными словами и сует ее себе в карман брюк.

— Отнеси назад, — повторяет он. — А я здесь приберусь.

Я не возражаю. Пересекаю проезжую часть и останавливаюсь у покореженного «пежо», из раскрытой дверцы которого свисает к земле голова мертвого человека.

Удостоверение я возвращаю его хозяину — засовываю во внутренний карман пиджака. И несколько секунд размышляю, не втолкнуть ли неподвижное тело внутрь салона, но затем отказываюсь от этой затеи.

Я слышу гулкие быстрые шаги по асфальту, поворачиваю голову и встречаюсь со взглядом Соколова. В руке у него «дипломат».

— Держи, — произносит он на ходу и передает мне в руки поклажу. — Все на месте. Чемоданчик набит деньгами.

— Значит, мой информатор прав? — приободряюсь я.

— Прав, прав, — нехотя отвечает Соколов. — Только насколько?

Ишь ты! До последнего не будет признаваться в своей неправоте. Но я на него не обижаюсь. Слишком долго мы едим из одной тарелки.

Соколов наклоняется к трупу случайной жертвы, и я вижу, как он сует в безвольную ладонь ствол.

— Думаешь, кто-то поверит, что они перестреляли друг друга? — не скрываю я скептицизма.

— Отправляйся к машине, — резко произносит Соколов, не желая разглагольствовать на эту тему. — И жди меня в ней.

Я пожимаю плечами. Но Соколов этого не видит, занятый своим делом.

Я поворачиваюсь и убираюсь с этого проклятого места. В «БМВ».

Через лобовое стекло я наблюдаю за темной фигурой своего товарища. И по его движениям очень хорошо улавливаю, что он делает.

В руках Соколова оказывается некий предмет. И я вскоре сознаю, что это просто тряпка. Наверняка он ее вытащил из салона покореженного автомобиля. Этой тряпкой он принимается заметать следы, которые мы оставили на обочине. Мне кажется, что это того не стоит. Но у Соколова, конечно же, свое мнение. И, руководствуясь им, он с энтузиазмом таскает тряпку по песку, которым выложена обочина, сначала возле одной машины, затем возле другой. И только после этого направляется к «БМВ».

Я завожу двигатель машины. Соколов плюхается рядом со мной, шумно захлопывая дверцу.

— Разворачивайся, — бросает он, не глядя в мою сторону.

Я так и делаю. Развернувшись, останавливаюсь, не съезжая с асфальтовой полосы. Я уже предугадываю, что дальше будет делать Соколов.

Так и есть. Он выпрыгивает из машины и все той же тряпкой стирает с песка следы протекторов нашей машины. «Старатель», как есть, наш Сокол.

Он возвращается в машину, кидает тряпку на заднее сиденье и жестом партийного лидера тычет рукой в лобовое стекло, указывая «верный путь».

— Жми на газ.

Меня не нужно упрашивать. Я и так считаю, что нам повезло. А вы нет? Но мне наплевать. У меня в данный момент одна мысль — поскорее убраться отсюда. Соколов кладет на переднюю панель автомобиля оружие.

— Из этого пистолета я убил фээсбэшника, — докладывает он ровным голосом, словно читает реферат. — А из того, который был у тебя...

— Ты ухлопал Винта. — Особого ума не нужно, чтобы об этом догадаться.

— Точно. И оставил этот пистолет в руках мертвого человека из ФСБ.

Винт — это водила «пежо», который мы ждали. Бандюк из бандюков. Деньги он вез для судьи. Чтобы смягчить приговор своему уродцу брату, который уже несколько месяцев прозябал в СИЗО по обвинению в убийстве. Ну, разве мы не санитары? Ухмыляетесь? Черт с вами!

— Допустим... — начинаю я мыслить логически. — Допустим, можно предположить, что фээсбэшник пристрелил Винта. Но кто тогда укокошил самого человека из ФСБ?

— Тот, кто ехал с Винтом, — как ни в чем не бывало отрезал Соколов.

Выдержка у него та еще.

— А кто с ним ехал? — Наверное, более идиотского вопроса я не мог и придумать.

— Вот его-то нам и придется найти, — ровно произносит Соколов. — Разве это нам впервой? Нужно найти какого-нибудь козла отпущения из окружения Винта, подсунуть ему это оружие (Соколов тычет пальцем в рукоятку пистолета, который лежит на передней панели автомобиля), оставить на этом стволе (вновь удар пальцем по вороненой стали) пальчики этого козла, ну а дальше... Пусть попробует выкрутиться при такой улике.

Я молчу. Потому что в общем-то полностью согласен со своим дружком. И рад, что в данной ситуации он не растерялся. В отличие от меня.

— А твоего информатора в любом случае придется убрать, — неожиданно произносит он. — Не нужен нам даже такой свидетель. Ведь он знает, что мы направились сюда?

Возразить нечего. И теперь придется «стирать» мне.

— Думаешь, сможем проскочить? — как-то пытаюсь смягчить разговор.

— Патрульный наряд или кто-то еще обнаружит трупы, — начал разглагольствовать Соколов. — Это неважно. Когда узнают, кто убит, приедут не только из милиции, но и из ФСБ. Это естественно. ФСБ будет по своей линии расследовать. Ну, а наша служба... Скорее всего вся тяжесть ляжет на райотдел, чья территория. Но главк ведь может помочь? Не находишь? И почему бы это были не мы?

В самом деле. Почему бы нет? Что, небось опять скептически усмехаетесь? Давайте-давайте. Теперь я добрый. Когда все позади. Или я спешу?

Сейчас мы выезжаем на центральный проспект. Мимо нас проскакивает «мерседес». Но я уже спокоен.

Неожиданно Соколов начинает шарить по карманам своих брюк, словно что-то потерял и проверяет, так ли это.

Вытаскивает клочок бумаги. Тот, который я ему передал, вернее, он сам его выхватил из удостоверения мертвого фээсбэшника.

Соколов, по-видимому, считает, что теперь самое время ознакомиться с информацией на куске мелованной бумаги.

— Что-нибудь понял? — не выдерживаю я долгого молчания.

Соколов неторопливо складывает бумажку вдвое и кладет ее назад в карман своих брюк.

— Можно предположить, что 16-00 — это время, — торжественно произносит он.

Я скептически хмыкаю. Мне этого мало.

— А остальное? — подгоняю его я.

— А остальное может значить что угодно, — пространно заявляет он и откидывается на спинку сиденья.

Я больше его не тревожу. Зачем? Мне сейчас хочется поскорее оказаться в теплой постели. Но перед этим, конечно, поделить деньги. Наши деньги. За работу.

Фу, устал я с вами говорить. Прошу, конечно, прощения, но мне нужно отдохнуть.

2. СЕРОВА

Прошел год, как не стало Эрика, моего мужа, а я так и не смогла прийти в себя после такой утраты. Горечь, боль — это как-то притупилось. Дело совсем в другом. Когда был жив Эрик, я не задумывалась о будущем, мне оно казалось беззаботным и ясным. Муж у меня был богатым; фактически владел двумя банками, а также был соучредителем одной крупной внешнеторговой фирмы. Конечно, он не сразу добился такого положения. Нет. Понадобились долгие годы. Многие женщины, видя меня с ним, завистливо смотрели нам вслед, и каждая про себя наверняка думала, что вот-де подхватила себе «денежный мешок». Дуры набитые. Я ненавижу свою половину человечества. Не знаю как кому, а мне встречались только завистливые или глупые как пробки бабы, с которыми кроме как о дорогих украшениях и шмотках и поговорить было не о чем. Говорят с тобой, а в глазах их так и читаешь: «Конечно, с таким богатеньким мужем можно что угодно себе позволить». Идиотки тупоголовые. Я никогда бы не вышла замуж только из-за денег. И с мужем я своим познакомилась, когда у него в карманах ветер гулял. Он только закончил институт, а я — школу, обычную среднюю школу. И ехали мы в обычном трамвае. Ко мне прицепился контролер, а он заступился и заплатил штраф — как потом сказал, это у него были последние деньги от стипендии. Мне было шестнадцать, ему двадцать шесть. Он был симпатичный, среднего роста, я была выше его на полголовы. Мне вообще-то никто не давал тогда моих шестнадцати. Минимум двадцать. Но, несмотря на разницу в возрасте и росте (нас и позже называли не иначе как «французская парочка»), мы влюбились друг в друга, как Ромео и Джульетта. После того, как мы вышли из трамвая, он проводил меня до дома и всю дорогу рассказывал и рассказывал о чем-то, я даже не помню о чем, но мне было приятно его слушать, слушать один лишь голос, и неважно, что он говорил, лишь бы слышать эту мелодию. У него был талант завораживать людей своими разговорами. Меня он тоже заворожил. Потом были свидания. А через год мы поженились. Его родители выделили нам маленькую комнатку в своей трехкомнатной квартире. Вот так мы начинали. С голого места... Как давно это было! Больше десяти лет. Когда только стала развиваться кооперация, Эрик не бросился в мелкий бизнес, в это «купи-продай». У него был дар провидения. Он не раз мне повторял, что вся эта мелочь ненадолго, она пройдет, будущее за крупными компаниями. Он был одним из первых, кто ринулся создавать частный банк вместе с горсткой друзей-сподвижников. В то время как другие сколачивали деньги на представившейся возможности где-то подешевле купить, а затем в другом месте подороже продать, он, в отличие от них, не стремился к сиюминутной выгоде, нацеливаясь на перспективу. «Пусть сейчас мы немножко победствуем, — говорил он, — но затем все окупится». Он так уверенно это предсказывал, что я нисколько не сомневалась в его словах. И Эрик оказался прав. За десять лет он стал тем, о ком я говорила: у него были два банка и крупная компания. Он на самом деле оказался провидцем. Разве я могла об этом даже мечтать? О роскошной квартире, машине? Что у меня будет счет в Цюрихе? Эрик сам мне его открыл, вернее, вместе со мной. И все заработанные деньги переводил на него. В юношеские годы какая-то цыганка нагадала ему, что он проживет не больше сорока лет. Он мне рассказывал об этом с усмешкой, но я чувствовала — из-за этого предсказания что-то гложет его внутри. Как-то он заявил, что, если с ним что случится, он желал бы, чтобы деньги, заработанные им, не пропали. В своей жизни он любил только своих родителей и меня. Это он мне так сказал и добавил, что меня — даже больше. Поэтому и счет открыл только на меня... Эрик очень хотел детей. Но вначале, пока мы еще не встали как следует на ноги, он сам сдерживал себя, уверял, что нужно подождать. Материальное положение он считал одной из важных предпосылок для того, чтобы заводить детей. Потом уже я просила подождать. Вознамерилась вдруг учиться, не хотелось возле мужа быть человеком со средним образованием, хоть он и говорил, что для него это большой роли не играет. Я поступила в университет, но проучилась только три курса, бросила, почувствовав, что желания учиться больше нет никакого. Эрик тогда усмехнулся и сказал, что ничего страшного, может, оно так и лучше. Он вообще придерживался патриархальных взглядов. «Жена должна хранить очаг, а муж быть добытчиком». Это была его любимая приговорка. Так у меня осталась одна специальность — домохозяйка. Он проводил очень много времени на работе. Это и понятно. И требовал от меня лишь одного: чтобы когда он приходил домой, на столе его ждал сытный теплый ужин, а я его встречала улыбкой. И когда его банки и фирма заработали, он прибавил, чтобы я не жалела денег ни на что, достаточно, что детство свое мы провели в нищете... Как только у него выпадало несколько свободных дней, он брал меня с собой, и мы вместе куда-нибудь ездили. В горы, на какие-нибудь острова. Мы уже могли себе это позволить. Я любила Эрика. Очень любила и как могла наполняла его этой любовью. Эрик заставил меня выучить английский язык. Ему было некогда, а он очень часто контактировал с зарубежными партнерами. Все вечеринки он проводил вместе со мной. Никогда он не отправлялся один ни на какой бы то ни было банкет. И жутко гордился, когда я свободно разговаривала с его гостями на английском. Как, впрочем, и тем, что его жена высокая, красивая и сексапильная шатенка.

Я жила, не задумываясь над тем, что будет завтра. Мне казалось, что ничто и никто не сможет его омрачить. Но все внезапно рухнуло. Эрика не стало. Сбылись предсказания цыганки. А со смертью Эрика я поняла, насколько не приспособлена к самостоятельной жизни. Кем я была, когда был жив муж? Домохозяйкой. Все решения принимал Эрик, все проблемы решал тоже он. Я лишь жила при муже, отгороженная им же от всех житейских проблем. Наверное, это и плохо. Потому что с уходом Эрика я стала беззащитна. Я не знала, как дальше жить, как к чему подступиться. Раньше я просто ни о чем не беспокоилась. Я знала, что у меня есть Эрик, который все сделает так, как надо. Но теперь я осталась одна. Мне не у кого было спросить совета, все нужно было решать самой. Наверное, это была единственная ошибка моего мужа. Ему нужно было научить меня жить одной. Научить умению выживать в условиях, когда ты как Робинзон, а вокруг тебя ни одной родной души. Но Эрик делал все наоборот. Он оберегал меня, оберегал от всех невзгод, и я жила как цветок в тепличных условиях. Не задумываясь о том, как буду чувствовать себя без садовника.

Настоящих подруг у меня не было и нет. Есть знакомые, которые иногда прибегают ко мне просто помолоть языком. И если раньше в их глазах можно было прочесть, что я отхватила хороший кусок в лице Эрика, то теперь в них искрился не менее красноречивый вывод: и чего ты киснешь, когда у тебя от Эрика осталась куча денег, их тебе хватит до конца дней. Может, оно и так. Может, другая на моем месте и не унывала бы. Молодая, красивая, богатая, что еще надо? Но я не другая. Все дело в том, что Эрика я по-настоящему любила. И до сей поры отчетливо сознавала, что и меня никто не сможет любить так, как он. Никто так, как Эрик, не будет целовать каждый изгиб моего тела, каждую родинку, никто, как он, не назовет меня «кареглазкой» и своими губами не прочувствует каждую ресничку. И никто не скажет, что для него самое главное, чтобы удовольствие от близости в первую очередь получала я, а ему достаточно и того, что мне хорошо. Но разве кому-нибудь об этом расскажешь? Такое можно хранить только в своей душе. Потому что это глубоко личное. И разве скажешь этим завистливым дурам, что, если бы у меня была альтернатива: все деньги или Эрик, — я бы выбрала Эрика? Я бы согласилась вновь жить в маленькой комнатке, но рядом с ним, с Эриком. Мне бы никто не поверил. Все считали, что мне повезло. Сначала отхватила классного мужа. А теперь стала молодой богатой вдовой.

После смерти Эрика я больше всего жалею об одном. Что мы так и не завели ребенка. Пусть бы хоть одного. Все-таки маленькая частичка от него осталась бы. И мне было бы чуть полегче. Ведь я бы знала, ради чего жить.

Совсем недавно я была в Цюрихе. Пробыла там около двух месяцев. В банке мне сказали, что все деньги на месте и я могу распоряжаться ими в любое время. И мне не обязательно лично приезжать в банк. Я купила домик недалеко от гор и прожила в нем около месяца. Но затворничество не принесло мне удовлетворения. Мне всего лишь двадцать восемь лет, и отгораживаться от жизни, наверное, слишком рано. Но что делать дальше, я не знала.

Две недели назад я вернулась в Москву. Здесь многое осталось. Дом за городом, квартира в центре столицы и, главное, могила Эрика. У надгробия мужа я провела много времени, пытаясь разобраться в себе и глупо надеясь, что покинувший меня любимый человек подскажет, как мне дальше существовать.

В нашей с Эриком квартире очень уютно. Я сама в свое время выбирала мебель. Находясь вдали от дома, мы с Эриком всегда стремились обратно, в наш домашний уголок.

Я как раз вернулась с кладбища и пила горячий кофе, когда раздался звонок зуммера у входной двери.

Видеть не хотелось никого. Однако звонок звучал довольно настойчиво, долго, не прерываясь.

Я тяжело вздохнула и двинулась в прихожую.

Старая знакомая Элизабет впорхнула в квартиру, едва не сбив меня с ног.

Двадцатипятилетняя красотка среднего роста как метеор набросилась на меня и принялась обнимать.

— Машка, Машка! — причмокивала она губами. — Как услышала, что ты приехала, сразу к тебе. Ну ты, подружка, похорошела.

Она отстранилась от меня и оценивающе смерила взглядом.

— Признавайся, — лукаво подмигнула она, — нашла кого-нибудь?

Ее бесцеремонность бесила меня всегда. И больше всего то, что она могла болтать что угодно, не задумываясь над тем, приятна ее болтовня собеседнику или нет.

— У меня муж всего год как умер, — попыталась урезонить ее я.

— Да ладно тебе, — махнула рукой она. — Не в монастырь же ты ездила.

Элизабет подмигнула мне, как заговорщица.

— Швейцария... — тут же мечтательно промолвила она, поднимая глаза к потолку и чмокая от наслаждения губами. — Красота, наверное, да?

Я поморщилась. Говорить с этой болтушкой не хотелось.

Элизабет отошла от меня, сняла с себя шикарную дубленку, бросила ее на тумбочку, следом сумочку, стащила сапоги, плотно облегающие икры, и, не интересуясь больше ничем, прошла в гостиную.

Коротенькая юбочка, плотные дорогие колготки, тонкая кофточка четко подчеркивали достоинства ее фигуры.

— Ты почему не позвонила? — не оборачиваясь ко мне, бросила она, по-хозяйски расхаживая но гостиной.

Я ничего не ответила, закрыла на замок входную дверь и прошла в комнату, которую облюбовала моя старая знакомая.

Вообще-то ее имя Лиза. Но ей оно не нравится. Ей ничего наше, родное, не нравится. Она грезит и признает только заграничное. Вот и имя свое переиначила. Дура набитая. Еще подругой себя называет. Какая она мне подруга? С ней и поговорить не о чем. Да и как поговоришь, если она даже рта не дает открыть, тараторит что попало, не заботясь о слушателях. Муж ее был компаньоном Эрика. Хотя... скорее Эрик «был», потому как его не стало, а муженек Элизабет живет и здравствует. И вышла Лиза замуж исключительно по расчету. Она на двадцать лет младше своего полулысого, метр с кепкой, суженого. И в общем-то считает, что все красивые женщины выходят замуж исключительно из меркантильных соображений. Тупоголовая блондинка. Помню, когда умер Эрик, она даже мечтательно произнесла, что и ее «полулысый умник» не вечен. Никакого такта.

— А я от Томки узнала, что ты вернулась, — не останавливаясь, продолжала верещать Элизабет. — Сначала не поверила. Говорю: зачем ей возвращаться, что ей в этой стране делать? С такими деньгами только шиковать по Монте-Карло. А Томка, стервоза, говорит: «Ты чё, я не знаю Машки? Она это была, на своем «мерседесе». Ну я и решила заглянуть к тебе. Ты, надеюсь, не против, подружка? Кстати, — не унималась она, — Томка поменяла муженька. Какого-то плешивого дипломата зацапала. Круто, да?

Элизабет остановилась у финской стенки, открыла бар, достала мартини, тоник и поставила на журнальный столик. Затем вытащила два бокала и поставила их рядом с бутылками. После этого обернулась ко мне и интригующе расплылась в улыбке.

— А ты на самом деле клево выглядишь. Даже загорела, как мне кажется.

Я усмехнулась. В Швейцарии сейчас было не так уж и жарко.

— Нет, в самом деле. — Элизабет уверенно замотала головой. — Видок что надо. И платьице. Оттуда, да?

Я кивнула. Угадала. Платье мне самой очень нравилось. Плотно облегающее, короткое, что особенно подходило к моим длинным стройным ногам.

— Да, ты Ленку помнишь? — неожиданно перескочила Элизабет на другую тему. — Ну, невесту Молохова? Так вот, представляешь, накануне свадьбы она взяла да трахнулась с референтом Молохова. Клево, да? Прямо в кабинете своего будущего мужа. Вот дура! Не могла подождать, стервоза. Теперь она уже не невеста.

Элизабет тоненько засмеялась. А мне лично все эти слухи безразличны. Неинтересны они мне, как и сама хозяйка, которая их расплескивает по всему свету.

Смех у Элизабет неожиданно оборвался. Она внимательно посмотрела на меня и замычала:

— У-у, подруга, да у тебя по-прежнему в глазах печаль. Нельзя так. Давай-ка лучше выпьем за встречу, да и я что-то продрогла на улице.

Она разлила по бокалам мартини, сама смешала его с тоником и плюхнулась в кресло.

— Конечно, лучше разбавлять соком, — со знанием дела произнесла она, — но ты ведь все приемлешь. А мне все равно с чем пить.

Она подмигнула мне и сделана большой глоток.

Я присела в кресло напротив гостьи, но к бокалу не притронулась. Пить не хотелось.

— А ты чего так быстро вернулась? — спросила вдруг Элизабет, расслабленно откидываясь на спинку кресла. — Я уж думала, все, ты там останешься. Неужели так хреново? Вот я с полгода назад была со своим полулысым в Каннах, ну балдеж, я те скажу. Уезжать не хотелось. Вот живут люди так живут. Я возвращаться не хотела, но мой заявил, что оставит в этом случае при мне полцента, не более. Вот сволочь... А ты теперь вольна как птица. О чем еще можно мечтать?

— Прекрати, — резко произнесла я и заскрипела зубами, чтобы не послать эту бестию куда подальше.

Элизабет вылупила на меня глаза, икнула и обескураженно замотала головой.

— Не пойму я тебя все-таки, подружка, ох не пойму.

— И не нужно, — отрезала я.

— Что ты тут собираешься делать? — Элизабет выпила успокоительный глоток из бокала.

— Не знаю.

И это правда. Я не знаю, что мне делать. Я не нахожу себе места. Ни там, в Швейцарии, ни здесь, дома.

— Мужика тебе надо, подруга, — уверенно произнесла Элизабет. — Красивого, сильного, чтобы заставил тебя всю трепетать. Хочешь познакомлю? Голливудский мальчик.

— Себе оставь, — с неприязнью проговорила я.

— У меня этого добра хватает. Не с полулысым же мне кончать. От одного его вида у меня между ног все съеживается.

— И как же вы тогда вместе спите?

— Сама не пойму, — довольно гыкнула она, едва не захлебнувшись жидкостью.

Осушив бокал, Элизабет вновь начала себе готовить напиток, продолжая при этом без умолку тараторить:

— У моего вечером презентация. А я собралась в кабак сходить. Не дома же одной сидеть. Хочешь, вместе сходим?

Она недвусмысленно подмигнула. Черт бы ее побрал! Никак не может успокоиться. Мало того, что ввалилась незванная, так еще и свои порядки решила тут навести.

Я отрицательно замотала головой.

— Ну как знаешь, — безропотно смирилась она. — Кстати, как там Швейцария?

Вспомнила. И то спасибо.

— Швейцария как Швейцария, — пожала плечами я.

— Где там была? — продолжала допытываться Элизабет.

— Купила домик в горах. Там и жила.

— Чё, все время? — не поверила она.

— Все время.

— Ну ты, подружка, вообще... — Кажется, от удивления ее сейчас хватит кондрашка.

— К сожалению, — вздохнула я и решилась немного пригубить мартини.

— Ну, ладно. — Элизабет неожиданно с грохотом поставила бокал на журнальный столик. — Я думала, у тебя уже все в порядке. Что ты там, в Швейцарии, наконец стала сама собой. Но раз так...

Она не договорила, вскочила с места, вылетела в прихожую, а затем возвратилась со своей сумочкой.

Плюхнулась в кресло, несколько секунд покопалась в сумочке, а затем вытащила сложенный вдвое листок и положила его на стол, тут же придвинув поближе ко мне.

— Вот, — многозначительно произнесла она. — Раз ты по-прежнему не знаешь, что да как, это тебе должно помочь.

Я лично в этом не убеждена. Какой-то листок может разобраться в моей душе? Смешно.

Тем не менее из любопытства я развернула листок. На голубоватой поверхности крупными буквами было написано: «Вы не уверены в себе? Вы потеряли ощущение полноты жизни? Думаете, что нет никаких путей заново начать работать, любить? Неправда. Мы готовы вам доказать, что это не так. Всего лишь месяц, и с помощью разработанной нами методики, которую мы успешно применяем как на внутреннем, так и на внешнем рынке, вы получите то, чего вам так не хватает. Гарантируем. Отрицательных рекламаций за все время существования фирмы мы не имели. Но если вы все же будете не удовлетворены, мы готовы выплатить вам компенсацию, оговоренную при личной встрече. Мы готовы прийти вам на помощь. Сделайте же встречный шаг». Я невольно перевела дыхание. Внизу подпись: «Доверительно-психологическая служба «Кронус». Еще ниже были указаны телефоны и координаты данной службы. Я отложила листок и с некоторым удивлением посмотрела на гостью.

— Что это?

— Этот листок мне дала Томка. Она обращалась в эту фирму и сказала, что они там творят чудеса. Понимаешь? В эту фирму так просто не попасть, она нигде себя не афиширует, не рекламирует, только вот так, через друзей. Томка говорит, что это просто фантастика. Тем более что от тебя ничего не требуется. Ты вначале платишь триста долларов и, если через месяц удовлетворена, еще триста. Но коли что не так, они возвращают все деньги. Сечешь, подружка?

— Не секу, — огрызнулась я. — Это что, брачное агентство?

— Неужели я могу тебе такое предложить? — ненаигранно обиделась Элизабет. — Томка сказала, что в этой службе помогают найти этот треклятый смысл жизни. Всем. И кто кого или что потерял. Или не терял. Неважно. Но они на самом деле помогают встряхнуться и начать жить. Так уверяет Томка. Она говорит, что стала совсем другим человеком. И мне всунула этот листок. Сказала, что я какая-то сумасшедшая и мне просто необходима эта служба. Вот стервоза, а?

Ну, то, что Элизабет малость не того, — это вне сомнений. И я Томку понимаю.

— И что в этой службе делают? — Я давала понять, что все равно не доверяю этим словам.

— Томка не может этого сказать. Они берут там подписку о неразглашении их методов.

— Интригующе, — хмыкнула я.

— Я думала сама сходить, но теперь вижу, что тебе важней.

— Мне? — скептически спросила я.

— Ты сама не своя после смерти Эрика. Да и что ты теряешь? Времени у тебя полно. Работы нет, дети не держат. Деньги есть. Почему бы тебе не попробовать?

— Да, почему бы не попробовать? — пробурчала я себе под нос.

— Ну, вот и договорились, — облегченно вздохнула Элизабет, закрыла свою сумочку и вновь налила себе в бокал мартини.

Сделав лишь глоток, она вскочила с кресла, подошла к бару и достала оттуда пачку сигарет и зажигалку. Мне всегда казалось, что, если бы ей вдруг стало необходимо, она пошла бы в спальню и без церемоний стала бы рыться в моем нижнем белье. Слава богу, этого пока ей не было нужно.

Плюхнувшись снова в кресло, она неторопливо, с присущей только ей грацией закурила и не менее грациозно выпустила струю тонкого табачного дыма к потолку. Было такое ощущение, что в эту минуту сюда заявился очередной голливудский мальчик, которого она намеревалась снять, пока рядом не было ее полулысого муженька. Я даже оглянулась назад, чтобы убедиться в ложности своего ощущения.

— Ты знаешь, — проворковала неутихающая Элизабет, — Томка-то сменила мужа после посещения этой фирмы. Ты ее сейчас просто не узнаешь. Эту стервозу. Ба...

Она вдруг хлопнула себя по коленям так, что пепел с сигареты свалился на мой вьетнамский чистошерстяной ковер. Но она даже не заметила этого. Куда уж! Ведь не у себя же дома. Там-то она точно бы завыла, как раненая волчица.

— Ты ее при встрече даже не узнала, — ткнула она в мою сторону сигаретой и уверенно подтвердила: — Точно. Она тебя узнала в твоем «мерседесе», а ты ее — нет. Верняк, подружка. Говорю, изменилась — одуреешь.

Я недоверчиво скривила губы. Я не помнила, чтобы видела где-нибудь Томку после возвращения из Швейцарии. И неужто она так изменилась? Не поверю.

— Так что и ты станешь другим человеком. — Она стукнула рукой с сигаретой по бумажке. Пепел на этот раз свалился на поверхность журнального столика. Но балаболка даже глазом не повела, словно пепельницы в этом доме и не существовало и можно было весь мусор бросать прямо под ноги. Или еще куда.

— Тебе эта фирма больше пригодится, — остудила ее я.

— Мне? — не поняла Элизабет.

— Томка поменяла мужа после похода туда, вот и ты своего полулысого обменяешь на более приличное создание.

— Ты чё, подружка? — тут же обиделась она. — На хрена мне кто-то другой. Мне мой вполне подходит. Деньги дает, подарками засыпает. И верит мне, дурачок. А при той интенсивности работы, которую он ведет, он больше десяти лет и не протянет. А через десять лет мне будет всего-то тридцать пять. Представляешь, подружка? В тридцать пять я буду богата и свободна как птица. Вот когда мы с тобой погуляем.

Она мечтательно закрыла глаза и тяжело вздохнула:

— Ну, ты-то десять лет ждать не будешь. Это уж точно.

Последние слова она произнесла с крепкой убежденностью. И в общем была права. Я не буду ждать ее не то что десять лет, даже десять минут.

Она отыскала глазами пепельницу на краю журнального столика и затушила в ней окурок. Хорошо, что не додумалась затушить о финскую стенку. С нее стало бы.

Элизабет посмотрела на свои ручные часики, усыпанные осколками бриллиантов, и вдохновенно произнесла:

— Ну, у меня еще есть часик. Ты чё там привезла из Швейцарии?

Она словно забыла, о чем до этого говорила.

— Да ничего особого, — отмахнулась я. — Пару костюмов да несколько платьев.

Элизабет подскочила, будто ей подложили под мягкое место кнопку.

— Ну, подружка, — протянула она. — Ты же знаешь, какая я до шмоток падкая.

Что падкая, то падкая. До шмоток, брюликов и прочей неодушевленной блескучей мишуры. Да я и не поверю, что она заскочила ко мне, чтобы узнать о моем душевном состоянии. Вот шмотки — это да. Это повод, чтобы навестить старую знакомую.

— Пойдем, пофорсишь.

Я поднялась с кресла, и мы отправились в спальню.

Элизабет придирчиво осмотрела каждую вещь, привезенную из Швейцарии. Мало того, она начала все на себя примерять и красоваться возле зеркала, словно я для нее тащила все это из-за границы. Ну, а потом безапелляционно заявила:

— В общем сейчас в Ирландском доме получше тряпки.

В этом вся Элизабет. Посмотреть и обхаять. Потому что это не у нее.

Она вновь глянула на свои ручные часики и удивленно приподняла брови.

— Смотри-ка, час прошел, а я и не заметила. Ну, подружка, не пропадай.

Она двинулась в прихожую, быстренько натянула сапожки, набросила дубленку, перекинула через плечо сумочку и, словно прощаясь навек, обняла меня:

— Звони. Завтра с утра я свободна. Так что...

Затем заговорщицки подмигнула и принялась открывать дверь.

— Чао, — еще раз попрощалась она уже на лестничной площадке, влезая в подъехавший лифт.

Я махнула ей рукой и закрыла дверь.

После визита этой тараторки неожиданно разболелась голова.

Я прошла в гостиную, осушила недопитый бокал мартини и уставилась на журнальный столик. Листок лежал на том месте, где его оставила болтливая гостья. Я механически протянула руку, расправила его и вновь принялась читать уже знакомый мне текст. Слова как гвозди вбивались в мой мозг, словно тот, кто их писал, знал все мои горести. Мне предлагали отыскать то, что я безуспешно пыталась найти в течение целого года после смерти Эрика. А тут всего лишь месяц.

Я бросила листок на столик и подошла к окну. Я пыталась себя убедить, что все это ерунда. И не стоит внимания. Как и сама визитерша, которая принесла это чертово послание некоей доверительной службы.

Я пыталась просто ни о чем не думать, наблюдая за тем, что происходило за окном. Но подспудно чувствовала, что не устою. И сделаю попытку.

На следующий день на своем «мерседесе» я поехала по указанному адресу. Мысленно я пыталась себя убедить, что заходить не буду, просто посмотрю из машины, что собой представляет эта доверительная служба. Чтобы удовлетворить любопытство, не более. Но, когда я подъехала к тому дому, мое первоначальное убеждение пошатнулось. Раз уж я здесь, то почему бы не зайти? Просто зайти, осмотреться и... Ну, если не понравится, то можно убраться восвояси. Я начала даже клясться самой себе: забегу только на секундочку, только взгляну — и все. Но подспудно сознавала, что, если окажусь в офисе этой чертовой службы, вряд ли тут же обращусь в бегство.

Четырехэтажный жилой дом сталинской архитектуры тянулся почти на квартал.

Я вышла из машины, заперла дверцы «мерседеса», неторопливо застегнула на все пуговицы кожаный плащ, поправила сумочку и все это время подозрительно косилась на четырехэтажное массивное здание. Мне казалось, что за мной уже наблюдают из всех окон. Упрекнув себя за мнительность, я двинулась к дому.

На листке было указано: красная дубовая дверь с торцевой стороны жилого здания. Я припарковалась именно с торцевой. И дверь — красную, мощную — сразу узрела.

Таблички над дверью никакой не было. Я недовольно усмехнулась. Тоже мне фирма, раз нет никаких опознавательных знаков.

Я толкнула дверь и вошла внутрь.

В небольшом фойе за перегородкой сидела пенсионного возраста женщина в очках, которые держались у нее на самом кончике носа. Она читала помятую газету. Честно говоря, я не ожидала увидеть такое убожество. И мне захотелось развернуться, уехать отсюда поскорее.

Но тут пожилая женщина отложила в сторону газету и взглянула на меня поверх очков. И прежде чем я на что-то решилась, она прокаркала беззубым ртом:

— Вам кого?

Я набрала полную грудь воздуха и на одном дыхании произнесла:

— «Кронус».

Я ожидала услышать, что такой организации здесь вовек не было и так далее. Но старушка резким движением руки указала мне на белые двери у противоположной стены.

— Сюда, — коротко пояснила она.

Отступать уже не хотелось. Я сделала несколько шагов, потянула ручку двери на себя и вошла в новое помещение. И тут же затаила дыхание. Невероятный контраст с тем пятачком, откуда я сюда вошла, поразил меня.

Комната была просторная. Вся заставлена тропическими цветами. Тут были и пальмы. Самые настоящие. Окон в этой комнате не было, искусственный свет струился со всех сторон, хотя я и не видела ламп, освещавших этот тропический сад. Лампы были невидимыми.

По комнате разливалась мягкая мелодия. Свирель нежно наполняла помещение своими завораживающими звуками, эти звуки перемешивались с шумом волн, очаровывая посетителя. Ко всему прочему, по помещению разносилось чириканье птиц. У меня было такое ощущение, что птицы находятся на пальмах. Есть от чего растеряться. После улицы с холодным воздухом и грязью на тротуарах оказаться в райском саду — это, я вам скажу, кое-что значит!

Из глубины помещения вынырнула блондинка лет двадцати с ярко накрашенным лицом. Она была ростом с меня, а ее маленькое платьице было настолько коротким, что при ходьбе чуть ли не задиралось до пояса. На черта его вообще было надевать? Так бы и ходила в одних темных колготках.

— Здравствуйте, — приветливо проворковала она, глядя на меня широко открытыми глазами.

Я, не раздумывая, ответила на приветствие.

— Вы к нам? — На ее устах появилась гипнотизирующая улыбка. Вот вышколили! И захочешь — не убежишь.

— Если это «Кронус», то да.

— Это «Кронус». Кто вам порекомендовал нас?

— Э-э, Тома...

Я запнулась. Томкину фамилию я не знала. К тому же та успела заново выйти замуж и скорее всего уже поменяла ее.

— Не трудитесь. — Улыбка по-прежнему завораживающе играла на устах девушки. — Рекламный листок у вас?

Ее глаза призывно заискрились. Я открыла сумочку и достала его.

— Этого достаточно, — произнесла моя собеседница и протянула руку. — Разрешите?

Я отдала ей рекламный листок, и она, сложив его вчетверо, уверенно проговорила:

— Следуйте за мной.

Мы пробрались через райский тропический сад и оказались у другой белой двери.

Девушка открыла ее, но заходить не стала, лишь отошла в сторонку, предлагая мне дальше следовать одной.

— Заходите.

Я усмехнулась, сама не зная чему, и переступила порог новой комнаты. За моей спиной дверь моментально закрылась.

Я остановилась. Новая комната была поменьше прежней, тут стояли стол, вертящееся кресло, пластмассовый стул да длинная офисная стенка. Живая природа осталась за дверью, а здесь сразу повеяло деловой обстановкой. И я несколько огорчилась. Лучше бы эта фирма принимала посетителей в том райском уголке, нежели здесь.

В вертящемся кресле сидел холеного вида мужчина лет сорока и приветливо смотрел на меня.

— Прошу, — тут же произнес он баритоном и указал рукой на стул, стоявший у противоположной стороны стола.

Я секунду в нерешительности потопталась, а затем прошла по комнате и уселась напротив.

— Разрешите представиться. — Мужчина приподнялся и галантно отвесил поклон: — Рябов Валерий Олегович. Исполнительный директор доверительно-психологической службы.

Он был высок, прекрасно сложен, строгий костюм на нем сидел как влитой. И лицо было дружелюбное. Наверняка такой мужик — мечта многих женщин.

— Серова. Мария, — отчеканила я, неподвижно сидя на стуле.

Мужчина вновь поклонился и уселся в кресло.

— Вам что-нибудь уже рассказали о нашей службе?

— Ничего определенного.

— Это понятно. — Он словно ждал такого ответа. — Наша служба себя не афиширует. Вы уже могли это заметить, придя сюда и не увидев ни одной таблички. Главный пропуск к нам — это рекламный листок. Обычно мы выдаем его нашим старым клиентам, которые прошли полный наш курс и добились нужного для себя результата. Эти клиенты получают право рекомендовать нас своим друзьям, которым, по их мнению, нужна наша помощь.

— По всей видимости, у вас не так уж много клиентов, — с некоторым сарказмом произнесла я.

— Ошибаетесь, — улыбнулся Рябов. — Очень много. Зато мы можем полностью быть уверены, что к нам придет не просто праздношатающийся или человек, испытывающий нездоровое любопытство, а именно тот, кому на самом деле нужна наша помощь. Вам ведь нужна помощь?

— Смотря что подразумевать под помощью.

— Я не верю, что наш клиент передал листок человеку, у которого нет проблем. Вы ведь не такой человек?

— Не такой, — сдалась я. — Хотя проблемы наверняка есть у каждого.

— Согласен. — Улыбка не сходила с лица Рябова. Мне показалось, что здесь все только и делают, что улыбаются. — Но к нам идут не с простыми проблемами.

Я ничего не ответила.

— Ну ладно, — снисходительно промолвил мужчина. — Не будем больше об этом. Скажите мне только одно: что вас на данный момент тяготит? В нескольких словах. Этого будет достаточно.

— Я не знаю, как мне дальше жить, — я прямо выплюнула эту фразу ему в лицо. Но мужчина, кроме улыбки, никак не отреагировал.

Он раскрыл папку, лежавшую на столе, и протянул мне мелованный лист бумаги.

— Мы не боги, но обещаем, что по истечении месяца вы будете смотреть на мир другими глазами, вы будете знать свое место под солнцем, знать, что вам нужно, будете уверенной в себе, к вам вернется желание жить.

— Многообещающе, — съязвила я, по-прежнему не очень веря во все эти волшебные подарки.

— Сейчас вы можете, конечно, относиться к нам с недоверием, но позже вы поймете, что я говорил правду. Это типовой договор. — Мужчина положил передо мной листок мелованной бумаги. — Здесь говорится о том, что наша фирма и вы заключили договор на услуги психологического характера и вы обещаете никогда и никому не разглашать наших методов работы. Вас предупредили, что первоначальный взнос — триста долларов?

— Да, — подтвердила я.

— По истечении месяца вы платите еще столько же. Если мы с вами не достигаем желаемого, деньги вам полностью возвращают. Вас это устраивает? Тогда проставьте ваши паспортные данные, подпишитесь, и все.

Поколебавшись немного, я поставила свою подпись, лишь бегло пробежавшись глазами по тексту.

— В двух экземплярах, — добавил он и подсунул мне еще один листок. — Может, вы все же внимательно прочтете, что подписываете?

— Зачем? У вас же служба доверия.

Улыбка Рябова стала еще шире. Я расписалась. Все. Обратного пути нет. Семь бед, как говорится, — один ответ.

Рябов спрятал один экземпляр договора в папку, второй отдал мне.

— Ну вот. Формальности утрясли. А теперь вы встретитесь с нашим психологом, который проведет с вами тест. После чего мы вновь встретимся.

Рябов встал, прошел к белой двери, расположенной справа от единственного в комнате окна, раскрыл ее и взмахнул рукой:

— Прошу.

Я встала. Кажется, я уже начала привыкать, что меня посылают из одного кабинета в другой.

— Затем сразу же возвращайтесь сюда, — напомнил он мне, едва я переступила порог следующей комнаты.

Новое помещение представляло собой гибрид двух предыдущих. Оно было заполнено цветами и пальмами, правда, не было слышно пения птиц, шума прибоя и музыки. И среди этой зелени прямо по центру располагался стол, на котором стояла неизвестная мне аппаратура; с обеих сторон этого стола стояли два одинаковых высоких кресла. В одном из них сидела симпатичная девушка в белом халате. Ей можно было дать лет тридцать, не больше. Она сосредоточенно крутила рычажки на приборе размером с микроволновую печь.

При виде меня у очередной служащей фирмы появилась традиционная улыбка. Им нужно было повесить на дверь плакат: «Наш девиз — улыбаться. Даже если клиенту грустно».

— Садитесь.

Я быстро устроилась напротив девушки.

— Меня зовут Екатерина, — сообщила она. — Сейчас мы с вами проведем небольшой тест. Это поможет нам наметить дальнейшую линию работы с вами.

Она вышла из-за стола и подошла ко мне.

— Расслабьтесь, — попросила она.

Я ничего не ответила, потому как была не слишком напряжена.

Девушка прикрепила резиновой эластичной лентой микродатчики к моим рукам.

— Не обращайте на эти штуки внимания, — попросила она.

Я опять ничего не ответила. Хотя как тут не обращать внимания, когда эти маленькие датчики у тебя на руке.

Девушка вернулась в свое кресло.

— А теперь я попрошу отвечать на мои вопросы как можно короче. Иногда вопросы могут показаться вам несуразными, но вы не терзайтесь, просто отвечайте, и все. Договорились?

— Задавайте, — вежливо согласилась я.

И тут началось.

— Ваши фамилия, имя, отчество?

— Серова Мария Константиновна.

— Где вы родились?

— Москвичка.

— Вы любите бывать в лесу?

— Да.

— На море?

— Да.

— В горах вы бывали?

— Да.

— А где вам больше нравится: в горах или на море?

— В горах.

— Где вы были в горах?

— В Швейцарии.

— Вы обеспечены?

— Да.

— Как вы любите расплачиваться: кредитками, снимаете сами со своего счета или наличными?

— Снимаю со своего счета, наличными и кредитками. Я все люблю. Послушайте...

— Какое у вас образование?

— Среднее.

— Вы замужем?

— Была.

— Разведены?

— Муж умер.

— Несчастный случай, по болезни или иное?

— Инфаркт сердца. Неожиданно.

— Вы любили мужа?

— Очень.

— Давно он умер?

— Год назад.

— Вы имели после него контакты с другими мужчинами?

— Нет.

— У вас есть подруги?

— Настоящих — нет.

— Вы боитесь темноты?

— Нет.

— Замкнутого пространства?

— Да.

Дальше началось полное сумасшествие. Моя собеседница, наверное, решила выяснить все, чего я могу бояться. Она спрашивала о боязни открытого пространства, о боязни пьяных мужчин, о боязни некоторых видов животных, а также высоты и ряда неодушевленных предметов. В конце концов в голове у меня воцарился хаос.

— Вы любите детей? — нашла она новую тему.

— Да.

— У вас они есть?

— Нет.

— Если бы вам предложили поменять все, что вы имеете, на любящего мужа и детей, вы согласились бы?

— Да. Только....

— Вас легко вывести из себя?

— И да, и нет.

— Конкретнее.

— Ответ тот же.

— Вы часто ездите за границу?

— Думаю, что да.

— Хотите покинуть эту страну?

— Не знаю.

— Когда возникают трудности, вы их сами преодолеваете или обращаетесь за помощью?

— Теперь сама.

— Что значит — теперь?

— Когда был жив муж — просила его.

— Если бы вы начали жить заново, хотели бы вы что-либо изменить?

— Не знаю.

— Конкретнее.

— Не знаю.

— У вас не возникало желания покончить с собой?

— Я была близка к этому.

— Вы предпочитаете бороться или отойти в сторону?

— Не знаю.

— И все же?

— Не знаю. Послушайте...

— Если вы попадете в переплет, у вас есть к кому обратиться?

— Я уже отвечала. Нет. Только сама.

— У вас сейчас есть что-то или кто-то, ради чего или ради кого вы готовы были бы пожертвовать своей жизнью?

— Нет.

— Но очень дорогое или дорогой?

— Нет.

Мне казалось, что вопросам не будет конца. Девушка начала расспрашивать о том, что я люблю, затем — что ненавижу, а потом интересовалась всякой, как мне казалось, ничего не значащей чушью типа выеду ли я на машине в дождь или пойду ли другим путем, если дорогу мне перейдет черная кошка? Все в таком духе.

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем девушка вновь улыбнулась мне своей фирменной улыбкой.

— Ну вот и все. Большое спасибо. Можете возвращаться.

— И что дальше? — Я поднялась с кресла и едва не оборвала проводки, совсем забыв о них.

— Ой, извините! — тут же встрепенулась моя собеседница и тоже вскочила с кресла. Она подошла ко мне, отстегнула датчики и вновь вернулась на свое место.

— Так что дальше? — повторила я свой вопрос, массируя кисти рук.

— Вам все скажут, — пообещала она.

Я не стала настаивать и вернулась в комнату, где меня дожидался Рябов. Он поднялся из-за стола и подошел ко мне.

— Надеюсь, мы не слишком вас утомили?

— Как сказать... — Я была выжата как лимон.

— Сейчас мы обработаем полученную информацию и начнем работать.

— Неужели мне надо будет каждый день ездить к вам? — Эта перспектива меня почему-то не радовала.

— Нет. Больше вам сюда не придется приезжать.

— То есть?

— Наши методы не совсем обычны. Наш клиент продолжает жить так, как он жил до этого. Но в отдельные моменты, в самое разное время, мы этот привычный уклад меняем.

— Как? — Я чуть не подскочила на месте.

— О! Об этом мы не говорим. В этом-то и заключается наш метод. Неизвестность. Прекрасное слово, не правда ли? Таинственное. В нем основа.

— И все же?

— Вы все узнаете в свое время. Не нужно забегать вперед. Иначе мы не сможем добиться необходимого результата. У нас с вами целый месяц впереди.

Улыбка на его устах стала какой-то блаженной. Мне даже показалось, что он сейчас растает. Но нет, таять мужчина не собирался. Он моментально встрепенулся и попытался подбодрить меня:

— Ну вот и все. Теперь осталась маленькая формальность. Аванс — триста долларов.

Я открыла сумочку, достала деньги и вручила Рябову. Тот взял их, вытащил из ящика стола книжечку с подшитыми квитанциями, что-то черканул там, оторвал корешок и протянул его мне.

— Держите. Это квитанция об уплате. А теперь, пожалуйста, распишитесь вот здесь.

Я расписалась на оставшейся в книжечке части квитанции.

— Ну, вот и все. До встречи.

Я покинула комнату, в сопровождении блондинки прошла через райские кущи и вышла в фойе, где бабуля продолжала читать помятую газету и, как мне показалось, ту же страницу, что и в тот момент, когда я пришла сюда.

Оказавшись на улице, я глубоко вдохнула свежий воздух и почувствовала усталость, словно простояла целый день у станка.

Забравшись в свой «мерседес», я первым делом отправилась в кафе-бар, где заказала слабенький коктейль. Но посидеть и спокойно потянуть его мне не пришлось. Тут же к моему столику подошел черноусый мужчина и зашептал мне в самое ухо:

— Слушай, дэвушка. Для тэбя: шампанское, икра, цвэты, дэньги. Что желаеш.

— А для тэбя, — передразнила я его, — пошел на... В общем, сам знаешь.

Я поднялась, не допив коктейль, и двинулась к выходу...

— Зачэм так, дэвушка? — донеслось из-за спины.

Но я оставила эту реплику без ответа.

Я больше не стала никуда заезжать, а отправилась прямиком домой, где, завалившись на кровать, тут же заснула. И проспала до самого утра. Спокойным сном. Как будто мне не о чем было подумать и ничего не произошло.

Проснувшись, я несколько минут нежилась в постели. То, что вчера я побывала в некоей службе доверия, воспринималось сейчас как какой-то сон, как нечто нереальное. Я скосила глаза на столик и увидела бумагу. То был экземпляр договора, который оставили мне; рядом лежал корешок квитанции. Нет, все же это был не сон. Но поразмыслить обо всем мне не удалось. В дверь позвонили. Я накинула халат и двинулась в прихожую.

На пороге в форменной одежде почтового служащего стоял среднего возраста мужчина.

— Вам посылка, — мрачно заявил он.

— Мне? — Я ничего не понимала.

— Вам. Распишитесь.

Я расписалась на протянутом мне клочке бумаги и спросила:

— А от кого?

— Там указано, — бросил мрачный мужчина, удаляясь.

Я заперла дверь и прошла в комнату. На крышке картонной коробки стоял мой адрес, и только. Я почувствовала, что мне становится нехорошо. Раньше я бы бросилась к Эрику, и он бы как мужчина разрешил эту ситуацию. Но теперь?

Я пошла на кухню, взяла там топорик и с его помощью сняла крышку с посылки.

Мои дурные предчувствия подтвердились. На дне картонной коробки лежали два ключа на стальном кольце и что-то завернутое в тряпку.

Я достала это нечто, развернула тряпку и чуть не упала — ноги мои подкосились.

В тряпку был завернут пистолет с глушителем. Матовая сталь притягивала к себе и внушала ужас. Я отодвинула оружие подальше от себя и вновь заглянула в чрево коробки. На самом дне лежал квадратный картонный листок. На нем было написано одно-единственное слово: «Кронус».

—--------------------------------------------------------------------------------------------------

Понравилось начало истории? Добавляйте книгу в «Избранное» и ставьте оценку — это очень помогает книге находить новых читателей!

Если не хотите ждать выхода новых глав и любите остросюжетные криминальные триллеры, заглядывайте на мою страницу автора здесь, на Литрес — там вас уже ждет моя законченная трилогия «Виртуоз».

Глава 2

Глава вторая

1. МОСКВА. АЭРОПОРТ «ДОМОДЕДОВО»

В здании аэровокзала, где происходила регистрация пассажиров, где эти же пассажиры проходили таможенный контроль и досмотр, где отлетающий люд перемешивался с прибывающим, царило оживление. С интервалом в двадцать минут совершили посадку два авиалайнера. И три самолета ждали своих пассажиров, продолжавших проходить регистрацию.

На втором этаже здания у поручня стояли два человека и смотрели вниз на суетящуюся толпу людей. Они не оборачивались, из чего можно было сделать вывод, что их нисколько не интересовало то, что делается у них за спиной. Все их внимание было приковано к нижнему этажу.

Мужчина и женщина. Оба неопределенного возраста. Им можно было дать и тридцать, и тридцать пять, и все сорок лет. Лица каменные, словно застывшие маски, правда, у женщины глаза живые и подвижные, у мужчины же — холодные и колючие. Оба одеты во все черное. На женщине — кожаные в обтяжку штаны, куртка с меховым воротником и сапоги с плотно облегающими икры голенищами. Мужчина одет в прекрасно отутюженные брюки, спадающие складками на ботинки с рифленой подошвой; короткая куртка, на голове берет, как у морских пехотинцев. У обоих на руках — кожаные перчатки.

Женщина невысокого роста, широкоплечая, со сбитой фигурой — наверное, она занималась ватерполо или бодибилдингом. Мужчина чуть выше среднего роста, крепкого телосложения, с намечающимся брюшком.

— Тебе не кажется, что мы уж слишком долго тут торчим? — произнесла женщина, даже не взглянув на своего спутника

— Я верю в свой план, — ответил он, не повернув головы в ее сторону.

— С твоим планом мы можем стоять здесь до второго пришествия.

— Все будет хорошо, — убежденно произнес он и окинул взглядом толпу на первом этаже. Что-то привлекло его внимание. — Посмотри-ка на эту парочку.

— Мужик и мальчик? — на всякий случай уточнила женщина, отыскав глазами заинтересовавшую спутника парочку. — Ты их имеешь в виду?

— Точно.

Те, о ком говорили эти двое, только что вошли в зал с той стороны, откуда обычно движутся прибывшие пассажиры.

Мужчина был высокий, под метр восемьдесят, в распахнутом белом плаще и сером костюме. На вид ему было лет тридцать пять, лицо уверенного в себе человека, походка широкая, твердая. В руке у него была спортивная сумка, за ручки которой держался мальчик десяти — двенадцати лет. Паренек не успевал за взрослым человеком и поэтому иногда переходил на бег.

— Что ж, вполне с тобой согласна, — произнесла женщина.

— Я же говорил: терпение.

Он обернулся к спутнице. Та к нему. Их взгляды встретились, и оба поняли, что наступил решающий момент. Теперь все зависело только от них. И от удачи.

2. МЕРКУЛОВ

Сегодня мне пришлось срочно бросить все дела и лететь в Питер за сыном. Жена позвонила прямо среди ночи и протараторила, что ей срочно нужно отправляться в экспедицию, что она забегалась и только сейчас освободилась, чтобы позвонить мне. Она сообщила, что я должен забрать нашего сына к себе. Я попытался напомнить ей, что на часах начало третьего и что следовало бы заранее оповестить меня о ее планах. Но в ответ услышал, что это не мое дело, что она когда хочет, тогда и оповещает, и у меня, высокомерного петуха, спрашивать разрешения ни на что не будет. А уж если я против, то она отдаст сына своей матери. Ну уж это было слишком. Я никогда не позволю, чтобы мой парень находился с ее старой, ненавидящей меня каргой. Я так и сказал. В ответ, конечно, получил очередной поток оскорблений. Дескать, смотри на себя и на свою мамашу, уж какая она у меня сплетница, так таких свет не видывал. И благодаря ей у нас ничего не получилось. Ну, конечно, можно валить на кого угодно, но только не на себя. Честно говоря, лучше бы я ничего не говорил. Мою жену понесло — не остановить. Она вспомнила все: и наши ссоры, и мои похотливые взгляды, и то, что я, когда напьюсь, готов перетрахать целый полк проституток. В конце концов я просто отнял трубку от уха и уставился в потолок, переводя дыхание. Вообще-то женой я ее называю по инерции. Но по-другому почему-то не могу. Год назад мы развелись. Страшно подумать, что через двенадцать лет совместной супружеской жизни и она, и я вдруг поняли, какие мы разные люди. Поток ругательств прекратился, и я прижал трубку к уху. Она злобно спрашивала, куда я подевался. Я ответил, что никуда, и вновь — идиот — не удержался, напомнил, что разошлись мы только из-за нее. Ведь это я застал ее в постели с «археологическим руководителем», как она потом его представила. Жена, ни чуточки не смутившись, парировала: «Ну и что? Подумаешь, разок переспала с другим мужиком. Что за трагедия! А ты-то разве мне не изменял?». Я честно признался, что нет, и услышал зловещее хихиканье, затем саркастическое: не смеши. Спорить я не стал. Себе дороже. Она, наверное, и сейчас с кем-нибудь трахалась до потери сознания и вспомнила о сыне только в последнюю секунду. Но об этом я не стал ей говорить... В конце концов, она, по-видимому, устала со мной беседовать и настойчиво осведомилась, заберу я все-таки сына или нет. Я сказал, что да, она может не сомневаться, и предупредил, что когда-нибудь не позволю ему с ней встречаться. На что услышал: она мать и будет видеть сына, когда захочет, что бы я там себе ни возомнил. Теперь я нашел в себе силы не перечить. Просто понял, что в словесной перебранке мне не выиграть ни раунда у моей бывшей женушки. Она тоже прекратила спорить, заявила, что утром есть самолет и что она с сыном будет ждать меня прямо в аэропорту. И предупредила, чтобы я не вздумал опоздать. Я заверил, что она может не беспокоиться на этот счет. Она бросила трубку, не прощаясь. Я произнес лишь одно слово: сука. Правда, абонент на другом конце провода этого не услышал.

Несколько минут я лежал как побитый, затем вскочил с кровати, принял холодный душ, чтобы прогнать остатки сна, позвонил своим ребятам с работы, разбудив их, и поведал о том, что до обеда меня не будет. После чего оделся, вызвал такси и поехал в аэропорт.

В самолете я немного поспал, но все равно чувствовал себя разбитым.

Жена ждала меня, как и обещала, в аэропорту.

При виде меня она презрительно фыркнула и демонстративно отвернулась в сторону. А Пашка, мой сын, сразу бросился ко мне.

Мы обнялись, а затем ударили друг друга по ладоням — это у нас ритуал такой. Пашке двенадцать, он у меня молодец, смышленый и крепкий.

— Это вся его одежда, — напыщенно заявила моя жена, швырнув мне под ноги спортивную сумку. — Ну, я там кое-что еще ему купила.

— Могла бы не тревожиться. У Пашки есть все, что необходимо ребенку.

— У тебя не спросила, петух заносчивый, — съязвила она и наклонилась к Пашке. — Ну, милый, маме пора. Я приеду из экспедиции через месяц. Мы встретимся, и я подарю тебе старую-престарую штучку, которую там найду. Договорились?

— Договорились. — Пашка обнял мать и крепко поцеловал ее в щеку. Я тяжело вздохнул. Как ни крути, а ребенку, конечно, мать нужна. Жаль, что моей жене это не втолкуешь. Для нее экспедиции — выше всего.

— И не вздумай настраивать сына против меня.

Это она уже бросила в мою сторону. Затем помахала Пашке рукой и направилась к выходу. Она даже не стала ждать, когда мы сядем в самолет и улетим из Питера. Зачем? Сына она сдала и теперь свободна как пташка.

Обратного рейса на Москву мы ждали больше трех часов.

— Па, а мама говорит, что ты бессовестный бабник. Бабник — это когда у тебя очень много женщин, да?

Пашка смотрел на меня своими широко открытыми глазенками, по которым можно было прочесть все, что творилось в его детской душе.

— Разве у меня много женщин?

— Нет. Я вообще их не знаю.

— Ну вот видишь. — Я потрепал Пашку по волосам.

— А почему тогда мама так говорит? — не сдавался сынишка.

— Потому что она никогда не думает, что говорит. А я тебя как учил?

Я дернул Пашку за нос.

— Быть сильным, никому не доверять и не принимать ничьих слов на веру, самому судить о сказанном, думать, а уж потом говорить.

— Молоток, — похвалил я, довольный тем, что мои тезисы сынишка знает назубок. Мы вновь ударили друг друга по рукам.

В самолете я и Пашка дремали в унисон. Ему тоже пришлось сегодня ни свет ни заря подниматься с постели.

В «Домодедово» было довольно многолюдно. Оказавшись в здании аэропорта, я быстро стал продвигаться к выходу сквозь толчею. Пашка не успевал за мной, ему приходилось догонять меня.

Наверное, сегодня был несчастливый для меня день. Впрочем, так ведь и говорят: как начнется, так и...

Мы почти подошли к выходу, когда на моем пути возник небритый мужик. От него воняло не то навозом, не то каким-то иным специфическим удобрением. Плащевая куртка была разодрана в нескольких местах, а жеваная меховая шапка сползала на самый лоб. Позади него стоял еще один увалень — точная копия приятеля.

— Слышь, брат, пару рубликов не одолжишь? Понимаешь, не хватает.

Говоривший обнажил свои гнилые клыки — вроде улыбнулся. И еще больше при этом развонялся.

Я не успел ничего сказать. Влез сынишка:

— Па, это шваль подзаборная, да?

Вот черт! Наверняка это он от своей матери набрался. А мне расхлебывай.

— Гы, — зловеще гыкнул «сдобренный» мужик. — Конкретный у тебя малый.

Второй наркот придвинулся к первому. И откуда они взялись в этом здании, которое кишит людьми? И почему прицепились именно ко мне? Обнаглели, твари, дальше некуда.

Вообще-то я не люблю никуда встревать. Но тут делать было нечего. Потому как смердящий мужик совсем обнаглел. Неожиданно резко дернулся и положил свою замызганную ручонку мне на плечо. Скотина немытая. Я с презрением дернул плечом, сбрасывая руку, и посмотрел демонстративно на то место, на котором только что покоилась грязная ладонь.

Вроде чисто.

— Мужик, ты это... — обиделся собеседник.

— Пошел вон.

Если бы не сын, я бы, пожалуй, нашел словечки повесомей, но сейчас приходилось выбирать выражения.

— Чё? — У мужика округлились глаза. — Ты еврей, что ли?

— Угадал, — не стал перечить ему я.

Он уже вновь открыл рот, испуская очередной поток зловония и намереваясь что-то произнести, но я не стал дожидаться. Свободной от сумки рукой я въехал ему в челюсть и почувствовал, как после этого отлегло на душе.

Ноги увальня оторвались от пола, тело отлетело прямо к урне. Там ему самое место.

Второй детинушка сделал шаг назад и замахал в мою сторону руками.

— Ну ты и борзый... Ну, борзый...

На этом его словарный запас иссяк. Он подскочил к своему дружку и помог тому подняться. Первый зажал ладонью разбитую губу и уставился на меня. Неожиданно его взгляд затравленно метнулся в сторону, и он, схватив напарника за рукав, потянул того к выходу.

— Менты... — шикнул он сквозь ладонь.

Я оглянулся и в стороне, в людской массе, увидел двух людей в милицейской форме. Почему-то когда нужно, их никогда рядом нет. Наверное, интуитивно чувствуют, когда следует быть подальше от горячего места.

Толпа вокруг меня поредела, несколько человек, стоя поодаль, испуганно глазели в мою сторону.

Я посмотрел на Пашку.

— Клево, па! — восторженно произнес сын.

Я тяжело вздохнул. Такова уж страна, где Пашка живет. Хотя, может, что-то изменится? Лично я на это надеюсь.

Я подтолкнул парнишку вперед, оставив его реплику без ответа. Торчать в зале не хотелось. А инцидент я считал полностью исчерпанным.

У самых входных дверей я услышал за спиной настойчивый окрик:

— Минуточку!

Я притормозил. Хотя это могло относиться к кому-то другому, я каким-то шестым чувством понял, что обращаются именно ко мне.

Так и есть. Оглянувшись, я увидел двоих людей. Мужчину и женщину, одетых во все черное.

Их лица были непроницаемы, глядели они на меня не мигая. Мне даже стало не по себе.

— Федеральная служба безопасности, — произнес мужчина, выудив из внутреннего кармана куртки бордовую книжечку, которую тут же раскрыл передо мной.

Вот уж не подумал бы, что дракой могут заинтересоваться такие ведомства.

— У нас все в порядке, — тут же попытался я разъяснить ситуацию.

Но, по-видимому, у этих людей было другое мнение.

— Тем не менее мы бы хотели, чтобы вы ответили на пару наших вопросов.

— У меня нет ни к кому никаких претензий. — Я хотел побыстрее отделаться от этих людей и убраться из этого проклятого аэропорта.

— У нас к вам тоже нет. Чистая формальность. Мы вас долго не задержим. — На лице моего собеседника не отразилось никаких эмоций. — Возле входа стоит наш джип. Это займет несколько минут.

Женщина подошла к Пашке и погладила его по голове. Ее движения были чисто механическими, словно это был не живой человек, а машина.

— Прошу.

Мужчина двинулся к выходу, всем своим видом давая понять, что отнекиваться не имеет смысла. Женщина по-прежнему стояла возле моего сына и гладила его по голове. Это мне не понравилось. Я перекинул сумку в другую руку, а Пашкину ладонь взял в свою, свободную от поклажи.

На улице было прохладно. И я невольно поежился. За Пашку я не боялся, он был одет довольно тепло, его мать тут не подкачала.

Джип «Гранд-Чероки» одиноко стоял в стороне. Затемненные стекла не позволяли рассмотреть, что творилось внутри салона.

Мужчина раскрыл передние и задние дверцы.

— Садитесь вперед, — произнес он мне, оглянувшись. — А ваш парень сядет с моей коллегой сзади.

Мне не хотелось отпускать от себя сына. Я почувствовал некую тревогу, хотя и понимал, что сидеть впереди вдвоем на одном сиденье на самом деле неудобно.

Мужчина обошел джип со стороны водителя, забрался в машину и распахнул дверцу, приглашая меня в салон.

Женщина и мой сын стояли позади меня, ожидая, когда я займу предложенное место.

— Ладно, — решился я и посмотрел на Пашку. — Забирайся.

Пашка так и сделал. Следом за ним внутрь салона юркнула женщина. Я уселся на переднее сиденье.

Женщина закрыла за собой дверцу, я сделал то же самое. Бросив сумку себе под ноги, я повернулся к водителю и едва не поперхнулся.

Мужчина вытащил из-за пояса пистолет и навел его на меня. Я скосил глаза в сторону сына. И почувствовал, как холодок прошелся по позвоночнику. Женщина проделала те же манипуляции, что и ее напарник. Приставив оружие к виску Пашки, она смотрела не на мальчика, а на меня. У Пашки лицо побелело, а глаза испуганно вращались, взывая о помощи.

— Что это значит? — Во мне вскипела злоба. За сына я готов был перегрызть глотку любому.

— Не дергайся, — предупредил человек из ФСБ. Хотя в его причастности к этой организации я уже засомневался. — У моей коллеги прекрасная реакция. Не успеешь ты моргнуть необдуманно, как она вышибет мозги твоему парню.

— Оставьте моего сына в покое! — рыкнул я, сжимая кулаки.

— Ничего плохого с ним не случится.

— Послушайте, не я затеял эту драку...

— Драку? — Он перебил меня, махнув пистолетом. — Нас нисколько не интересует драка.

— А что же? — удивился я.

— Ты.

Глаза собеседника засветились сатанинским огнем, словно это был сам дьявол, жаждущий заполучить новую душу.

— Это шутка? — Я попытался улыбнуться.

Но собеседник даже бровью не повел.

— Никаких шуток.

— В таком случае в чем я виноват?

— Ни в чем. Просто нам нужен ты. Вот и все.

Последние слова мужчина произнес с ощутимой убедительностью, сверля меня взглядом.

— Мне кажется, здесь какая-то ошибка, — попытался я урезонить этих чертовых людей. И посмотрел на Пашку. Тот оставался белым как мел.

— Документы, — потребовал собеседник.

— Послушайте, — проговорил я, доставая из внутреннего кармана плаща свой паспорт. — Может, ваша коллега все же уберет оружие от лица мальчика? Ребенок-то при чем?

— Боюсь, это невозможно. — Он подхватил протянутый мною паспорт и стал неторопливо его изучать.

— Ну что? — не выдержал я. — Убедились? Я вас совсем не знаю. И вы меня тоже.

— Это уже не имеет значения, — ровно проговорил мужчина, отправляя мой документ в карман своей куртки.

— По-моему, у вас обоих поехала крыша, — решил я перейти на жесткий разговор.

— Ты знаешь, что такое цейтнот? — осведомился сидящий рядом человек, пропустив мое высказывание мимо ушей.

— Времени нет, а ответный ход нужно проводить.

— В точку, — подтвердил мужчина. — Вот мы сейчас находимся в таком цейтноте.

— А я-то тут при чем?

— Ты нам поможешь.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга, не отводя взгляда. Первым не выдержал я:

— Ты спятил? С чего это вдруг я тебе должен помогать?

— С того, — как ни в чем не бывало ответил собеседник. — В противном случае мы пристрелим твоего парнишку. Ты ведь дорожишь своим сыном?

— Ты не жилец, — процедил я сквозь зубы. Я готов был разорвать этого ублюдка на части.

— Спорный вопрос. Но ответ твой мне нравится. Именно такой человек нам нужен.

Я не успел ничего ответить сволочному мужику, как сзади раздался испуганный голос Пашки:

— Па...

Я резко обернулся к сыну.

— Не бойся, Пашка, — попробовал я поддержать его. Что еще можно было сделать в этой ситуации? — Помнишь, чему я тебя учил?

Я подмигнул сыну. Но Пашка от этого радостнее не стал.

— Да, Паша, — тут же подтвердил мой собеседник. — Тебе не стоит волноваться. Плохого мы тебе не хотим. Если, конечно, твой папочка не станет вести себя неосмотрительно.

— Отпустите ребенка, — едва не прорычал я.

— Твой сын останется с моей коллегой, — жестко одернул мужчина. — До той поры, пока ты не выполнишь то, что мы тебе скажем.

Я не успел даже вздохнуть, как мужчина, сидящий рядом, неожиданно бросил мне на колени пистолет, который до этого держал в своей руке.

Я несколько опешил.

— Возьми оружие, — приказал мужчина. — Теперь оно будет с тобой.

Кое-что об оружии я знаю. У меня на коленях лежал специальный самозарядный бесшумный пистолет «ПСС».

Я неторопливо сжал рифленую рукоятку в ладони.

— Не вздумай махать им сейчас, — предупредил мужчина. — Во-первых, у него нет магазина...

Собеседник вытащил из кармана куртки магазин и бросил его небрежно мне на колени.

— Во-вторых, моя коллега разнесет парнишке мозги раньше, чем ты успеешь вздохнуть.

Я скривил губы.

— Я не умею стрелять, — солгал я, чтобы усыпить бдительность собеседника.

— Это не меняет дела. — Он даже бровью не повел. — Теперь тебе придется напрячься, если хочешь видеть сына живым.

— Что именно надо делать? — Я почувствовал, как гнев вновь заволакивает мое сознание.

— Ты убьешь для нас одного человека, — твердо проговорил мужчина.

Да, если день начинается плохо, не жди, что дальше он будет лучше. Но настолько?

Глава 3. часть 1

Глава третья

1. СЕРОВА

Первой моей мыслью было выбросить пистолет и ключи в мусорное ведро, забыть о них, как о каком-то кошмаре, приснившемся под утро. А второй — поехать в эту доверительную службу и заявить, что такие подарки мне совсем не по нутру. И если это их методы постижения смысла жизни, то пусть они забавляются ими с другими дурочками. Типа Томки. Вспомнив про Томку, я подумала: а почему бы к ней не съездить? Ведь это она дала листок Элизабет. А Лизка говорила, что Томка фирмой довольна. Может, она что-то разъяснит?

Последняя мысль понравилась мне больше всего. Я быстро собралась, немножко подкрасилась и, уже выходя в прихожую, вспомнила о посылке «Кронуса». Немного поколебавшись, я сунула завернутый в тряпку пистолет в сумочку, бросила туда же ключи. Пусть все находится со мной. В крайнем случае и Элизабет, и Томке я смогу продемонстрировать, чем занимаются в этой фирме. Тут я вспомнила, что вроде давала расписку о неразглашении их методов, но, подумав, что данные предметы вряд ли назовешь методами, по крайней мере я их так не назову, посчитала, что договор ничем не нарушу и, если не понадобится, постараюсь эти вещи не показывать. Ладно уж.

Я быстро накинула на себя кожаный плащ, натянула сапоги, перебросила сумочку через плечо и двинулась к выходу. Покидая свою квартиру, вновь подумала: как жаль, что рядом нет Эрика. Он наверняка смог бы что-то посоветовать. Правда, если бы Эрик был рядом, я никогда не обратилась бы к этой доверительной службе.

Обычно «мерседес» я ставлю в гараж, но вчера после поездки в «Кронус» отгонять машину поленилась.

«Мерседес» стоял возле подъезда. Никто его не угнал и не позарился на какую-либо деталь. Конечно, в моей машине стоит сигнализация, но кого сейчас ею удивишь!

Сначала я отправилась к Элизабет — Томка сменила мужа и наверняка свой старый адрес. Нового я не знала.

Элизабет еще спала. Мне пришлось долго звонить, прежде чем она отперла дверь и соизволила предстать передо мной в распахнутом халате, открывавшем большие, потерявшие форму груди. Я как-то посоветовала Лизке, чтобы она силикон, что ли, поставила, дабы ее «грушки» не свисали, а возбуждающе торчали. На что Элизабет ответила, что в общем-то хотела так поступить, но ее, видите ли, полулысый муженек имеет некоторую странность: он обожает именно вислые груди. Этих мужиков, конечно, не поймешь.

— Машка? — удивленно выпучила она свои заспанные глаза.

— Угадала. Пустишь?

Она ошалело посмотрела на меня, а затем обиженно отошла в сторону.

— Спрашиваешь. Чё так рано, подружка?

— Хочу кое-что у тебя спросить, — проговорила я, входя в прихожую.

Квартирка у нее на уровне моей, большая, просторная. Конечно, все это благодаря ее муженьку. Лизка здесь наподобие интерьера. Хотя со временем она, без сомнения, станет в ней полновластной хозяйкой. Через десять лет вроде она мечтает?

Помня, как бесцеремонно Элизабет вела себя у меня в квартире, я тоже решила не церемониться.

Я не разделась и прямо в сапогах прошла в гостиную. У Лизки аж глаза чуть не вылезли из орбит. И сонливость вмиг прошла.

— Ты чё, подружка? Разделась бы!

Заскулила. Не понравилось. Сейчас начнет о своих персидских коврах долдонить да о том, что она сама своими белоснежными ручками каждый день их пылесосит.

Но нет. Прикусила язык, увидев, как я ненавязчиво плюхнулась на ее глубокий, обитый велюром диван. Наверное, от такой наглости у нее все слова застряли в глотке.

— Я ненадолго, — объяснила свои действия я. Хотя для Элизабет «ненадолго» не существует. Потому как лично ей нужно выговориться, осмотреть все ее интересующее и хоть немного, ради приличия, выслушать собеседника. А такое быстро, уж как есть, не получается.

— Стряслось что? — наконец выговорила она через силу.

Видимо, все еще не могла прийти в себя после моей выходки. Мне неожиданно пришла в голову мысль, не закурить ли сейчас здесь да пепел по ее коврику персидскому поразбрасывать, но потом я решила, что не стоит, это уж слишком, Элизабет чего доброго лопнет от злости.

— Ты сегодня догадливая не по годам, — съязвила я.

— Да ты чё, подружка, не с той ноги встала, что ли? — возмутилась она. Затем быстро подошла к бару, достала бутылку мартини, — это ее любимый напиток, — два бокала и посмотрела в мою сторону. — Выпьешь?

— Нет, спасибо. С утра не пью, да и за рулем.

— Ну а я выпью, — заявила она и убрала один пустой бокал в бар. — Вчера, когда мой пошел на презентацию, в одном милом кабачке я познакомилась с не менее милым мальчиком. Скажу тебе, подружка, такого я еще не испытывала. Хочешь, тебя с ним познакомлю? Ты будешь в восторге.

— Лучше познакомь его со своим муженьком, — предложила я.

— Ты что, одурела? — Элизабет подпрыгнула, отчего часть жидкости выплеснулась из бокала и попала-таки на ее бесценный ковер. У Элизабет чуть слезы на глазах не показались. — Ну вот, придется теперь пятно выводить.

— От вина с твоим ковром ничего не станет, — обнадежила я.

Она доверительно посмотрела на меня и задумчиво протянула:

— Да-а? Ты уверена?

— Абсолютно, — убежденно отчеканила я.

Она опрокинула содержимое бокала себе в рот и удовлетворенно икнула. После чего сразу повеселела.

— Ну, ладно, — приободрилась она. — Что стряслось-то у тебя, подружка?

Я хмыкнула. Показывать Элизабет игрушки, которые мне прислала доверительная служба, я посчитала ненужным. Еще разрыв сердца получит. Тем более она сама мне говорила, что оно у нее слабоватое. С Лизкой лучше ограничиться словесной дуэлью.

— Вчерашний наш разговор помнишь? — перешла я в атаку.

Лизка вновь икнула, налила еще бокал мартини, залезла в бар, отыскала пачку распечатанного сока и разбавила напиток. Видимо, чистый мартини ей не пошел. Гурманка!

— А чё? — выпучила она от удивления глаза, пригубив слегка свой коктейль. — Поговорили вроде с тобой по душам... Или нет? Тряпки твои посмотрели. Разве не так, подружка?

— А «Кронус»? — не выдержала я.

— Какой «Кронус»? — Она попыталась изобразить идиотскую гримасу на лице, хотя ей и не нужно было напрягаться.

— Твоя доверительная служба, которая якобы должна мне помочь.

— Ах, это!.. — успокоилась Элизабет и опять приложилась к бокалу. — Ну, помню, и что?

— Что ты о ней знаешь?

— Да ничего, — обиделась Элизабет. — Я ж тебе говорила. Томка всучила мне листок, чтобы я собой занялась. А я его передала тебе. И все.

— И Томка тебе ничего об этой службе не рассказывала?

— Да ни черта, — повысила голос Элизабет. — Сказала только, что мне там помогут. И раскрывать секреты фирмы она не имеет права. Больше ничего. А в чем дело, подружка?

Насупившись, я смотрела на Элизабет, пытаясь понять, врет она мне или нет. Но ее лицо было таково, что, кроме отсутствия мозгов в ее голове, ни о чем не говорило.

— Ты чё, была там? — Она загорелась вся от своей догадки.

Надо же, смекнула, небывалый случай.

— Угу, — буркнула я.

— И что? — Элизабет подалась в мою сторону. Любопытство просто разбирало ее.

— Ничего, — отрезвила ее я.

— Чё, совсем ничего? — обиделась она. — Что-то ведь сказали тебе, наверное?

— Ты бы этого не выдержала, — со злостью поведала я.

Элизабет моментально изменилась. Лицо побелело, бокал в руке задрожал, выплескивая напиток, однако Лизка даже не обратила на это внимания, настолько поразила ее моя последняя фраза.

— Там... там... — Ее голос и рука задрожали. — Я ведь не знала. Поверь, подружка. Ведь это Томка. Ты же ее знаешь! Она вроде не могла плохого посоветовать.

Элизабет перевела дух, поставила бокал на крышку раскрытого бара и, несколько успокоившись, закончила:

— Томка, конечно, стервоза, но чтобы...

— Успокойся, — утешила ее я. — Все нормально. Просто я хотела кое-что уяснить.

— Да?! — Удивление и одновременно облегчение засветились на ее лице. — Ну ты меня и напугала, подружка. Я уж черт знает что подумала... А чем я-то тебе могу помочь? Я ведь ничего не знаю.

— Ну, а Томка-то знает? — уверенно спросила я.

— Томка — конечно, — подтвердила она.

— Вот я и хочу с ней перемолвиться словечком. Ты говорила, она замуж вышла? Адреса у меня ее нового нет.

— Адреса? — переспросила Элизабет и засуетилась. — Подожди-ка.

Она извлекла из бара записную книжку. Наверное, Элизабет все свои нужные вещи кладет в бар, чтобы от выпивки далеко не уходить.

— Сейчас, сейчас, — залепетала она, перелистывая блокнот. — Ага, вот...

Она продиктовала мне адрес и даже номер телефона.

— У меня плохая память, — буркнула я.

Элизабет открыла рот, а затем махнула рукой: дескать, понятно.

Затем вытащила из блокнота шариковую ручку, переписала координаты Томки на чистый листок, вырвала его и протянула мне.

— Вот, — с чувством выполненного долга произнесла она.

Я встала с дивана, подхватила листок, сложила его вдвое и засунула в сумочку. После чего, ни слова не говоря, двинулась к выходу. Элизабет засеменила за мной.

— Уходишь? — по инерции спросила она, хотя явно была рада, что я ее оставляю.

— Да. Пора.

— А то можем еще посидеть, — продолжала она играть роль радушной хозяйки.

Я обернулась к ней.

— Может, я еще попозже зайду, — «обрадовала» ее я.

Но Элизабет неожиданно повеселела, словно я сказала нечто очень смешное.

— А чё, подружка, заходи, — заговорщицки проговорила она. — Через часик ко мне мой голливудский мальчик нагрянет. Вместе расслабимся, а?

Я хмыкнула. Перспектива подобного развлечения мне совсем не нравилась.

— А ты не боишься, что муженек тебя засечет? — поинтересовалась я.

— А чё? Волков бояться — в лес не ходить.

— Молодец, — кивнула я. — Пословицу ты знаешь... Ну, приятных тебе ощущений.

Я махнула Элизабет рукой и вышла из квартиры. Так ничего определенного и не сказав. Пусть думает, что хочет.

Томка жила в двадцати минутах езды от Элизабет. Возле ее дома мне пришлось попотеть, прежде чем я припарковала свой «мерседес». Понатыкали иномарок — не всунуться. А еще говорят, что бедно живем!

В подъезде, где жила Томка, не работал лифт. Пришлось добираться до четвертого этажа по лестнице.

Возле дверей Томкиной квартиры на меня нахлынул страх.

Дверь была чуть приоткрыта. Не вошедший в прорезь и оставшийся снаружи язычок замка указывал на то, что дверь не заперта.

Я почувствовала, как ноги мои стали ватными. Вроде еще ничего не произошло, однако страх охватил меня и не отпускал.

Мне неожиданно захотелось плюнуть на все и убраться отсюда побыстрей. Но затем мелькнула мысль: а может, Томка выносила мусор и забыла закрыть за собой дверь? Что я все так усложняю и раньше времени терзаюсь?

Я пересилила себя и надавила на звонок.

На мой зов никто не откликнулся.

Подумав, что меня могли не услышать, я вновь утопила кнопку звонка. На этот раз я удерживала ее так долго, что длинный переливчатый звонок непременно должны были услышать и подойти к двери.

Но все было безрезультатно.

Потоптавшись некоторое время в нерешительности, терзаемая какими-то странными предчувствиями, которые и сама не могла бы объяснить, я взялась за ручку, открыла дверь и вошла в квартиру. Не знаю, что меня к этому побудило. Во мне боролись два человека, один кричал: дура, разворачивайся и убирайся; другой: что тут такого, всего лишь дверь не заперта...

— Эй! — позвала я, решив все же не проявлять излишнюю самостоятельность. — Есть кто?!

С тем же успехом я могла бы кричать в пустыне.

Поколебавшись немного, я прошла в прихожую, зашла в гостиную и остановилась. Шикарно обставленная комната, забитая германской мебелью и хрусталем.

Гостиная соединялась с другой комнатой, дверь в которую была плотно закрыта.

— Эй! — вновь позвала я, на этот раз потише.

И вновь ответом мне было молчание. Странно. Ведь должен же быть кто-то в квартире, раз входная дверь не заперта.

Я подошла к двери смежной комнаты и легонько постучала в нее. Мне почему-то показалось, что хозяева находятся именно там. Может быть, потому, что дверь была плотно закрыта, словно за нею уединились люди.

Но мой стук остался без ответа, как и прежде.

Решив, что теперь уже все равно, семь бед — один ответ, я взялась за ручку двери. Но дверь в эту комнату, в отличие от входной двери квартиры, была заперта на замок. Я не знала, что делать, и хотела было повернуть назад, как неожиданно мой взгляд остановился на замках двери. Их было два. Один вверху, врезной, второй возле ручки.

Меня прямо в сердце кольнуло от невероятной мысли, которая неожиданно втемяшилась в мою голову. Я попыталась ее отогнать, убеждая себя, что нелепее и придумать ничего нельзя, однако червячок в мозгу не собирался ретироваться и продолжал меня тихонечко подтачивать, заставляя оставаться на месте.

Наконец я решилась. Открыв сумочку, я достала связку ключей, которую мне выслала эта, так сказать, «доверительная» служба «Кронус». И засомневалась: ну с чего бы эти ключи должны подходить к этой двери? Только из-за того, что замков два, как и ключей на связке?

Я тряхнула головой, отгоняя назойливые мысли. И решительно сунула ключ в верхний замок. В конце концов, узнать, так ли я глупа, не составляло труда.

Ключ не подошел. Я уже с облегчением вздохнула, подумав, что мои тревожные мысли не имеют под собой никакой основы, но, вспомнив, что ключа два, как и замков, взялась за второй ключ.

Он легко вошел в прорезь, но, в отличие от первого, еще и провернулся. Я услышала характерные щелчки, открывающие замок. Все внутри у меня похолодело. Руки задрожали, и я ощутила, как в горле у меня запершило.

Не в силах унять дрожь в руках, я всунула второй ключ в нижний замок и, зажмурив глаза, повернула его. Щелчок — и дверь отперта.

Я взялась за ручку и, чувствуя, как сердце едва не выпрыгивает из груди, толкнула дверь.

В комнате было невероятно душно — такое ощущение, что ее не проветривали вот уже несколько дней.

Я сглотнула и едва не лишилась чувств. В глазах моих помутилось, к горлу стала подступать тошнота.

Посреди комнаты лежала Томка. Я ее мало знала, так, мельком встречались, перекидывались ничего не значащими репликами. Но теперь все это уже позади. Томка ничего уже не могла мне сказать.

Она была симпатичной смуглой женщиной среднего роста, склонной к полноте. И очень живой. А теперь оказалась мертвой.

Возле тела Томки образовалась темная лужица, в уголке губ застыла запекшаяся кровь.

Говорят, когда впервые видишь убитого человека, тебя начинает тошнить с непривычки. Потом можно и привыкнуть. Я этому не верила. Но теперь поняла, что это так. Какая-то неведомая сила прямо согнула меня пополам и вывернула, кажется, все кишки наружу. Меня вырвало, и запах того, что я выплюнула, стал заполнять и без того спертый воздух комнаты.

Я поняла, что еще немного и просто-напросто лишусь сознания. На мертвую Томку не было сил смотреть.

Вот так, согнувшись, я и выскочила из проклятой комнаты. Не останавливаясь, прошмыгнула через гостиную, прихожую, выбежала из квартиры и только на лестничной площадке остановилась.

Дыхание по-прежнему было тяжелым, однако тошнота отступила. Я двинулась к лифту. Но тут вспомнила, что он не работает, и чуть не застонала. Перепрыгивая через ступеньки, я стала спускаться вниз. И лишь оказавшись на улице, вдохнув свежего воздуха, наконец пришла в себя.

Сев в свой «мерседес», я не сразу попала ключом в замок зажигания. Пальцы мелко подрагивали, и я никак не могла унять этот озноб. А когда все же завела машину, то не поехала, а, откинувшись на спинку сиденья, стала думать, как мне поступить дальше. Перед глазами на миг мелькнуло тело Томки в луже крови, и я опять едва не скорчилась в три погибели. Отдышавшись, я стала приводить свои мысли в порядок. Хоть я и недолго смотрела на Томку, но не заметила ни ножа, ни ран на ее теле. Скорее всего Томку пристрелили. Пристрелили... У меня потемнело в глазах. В моей сумочке лежал пистолет. И если подошла связка ключей к комнате Томки, то...

Меня прямо затрясло. Что делать? Что делать? Я вдруг почувствовала себя зверем, загнанным в клетку. Я не знала, как поступить, как вырваться из западни. Чувствовала, как от ощущения загнанности едва не схожу с ума. Может, в милицию? Этот вопрос как пришел, так и быстренько улетучился. Я не верила милиции и не имела желания появляться там. Но куда? К кому обратиться? Кто поможет мне разобраться в том, что со мной приключилось всего за несколько часов? Кто? Кто... Элизабет. Ведь можно сказать — все с нее началось. Она спец болтать, может, что и натараторит.

Я резко вывела машину на проезжую часть и поехала в обратном направлении, к дому Лизки.

Хорошо, что у нее в подъезде работал лифт, а то пришлось бы с высунутым языком бежать на шестой этаж. А это несколько выше, чем четвертый.

Выйдя из лифта, я направилась к двери Элизабет и, не доходя нескольких метров до нее, остановилась как вкопанная.

У двери квартиры стоял высокий парень и закрывал дверь на ключ.

Он оглянулся. Как-то резко — видимо, услышал за спиной шаги. И широко улыбнулся.

— Вы к Элизабет? — на секунду замешкавшись, спросил он.

Надо же, знает Лизку. И тут я вспомнила, как Элизабет говорила, что к ней должен прийти голливудский мальчик. Этот вполне подходил на данную роль. Под метр девяносто — Элизабет любила высоких, считая, что раз рост такой, то и все остальное того же размера, и при этом прихихикивала, дуреха безмозглая, — хорошо сложен, лицо красивое, больше двадцати пяти — двадцати семи не дашь. Сопляк, в общем, но что Лизке еще надо?

Я молча кивнула.

— Она минут пять как умчалась. Срочно позвонил муж. Ну и... — Парень развел руки в стороны, как бы говоря: что тут поделаешь, и добавил: — Пришлось.

Смотри-ка, все знает. И о муже. Элизабет даже ключи ему оставила от квартиры. Совсем уж баба рехнулась от мужиков!

— А вы, наверное, Машка, — неожиданно выпалил он, проницательно глядя на меня.

Вот паразитка. И обо мне ему успела наболтать.

— Мария, — с некоторой жесткостью поправила его я.

— Виноват, — усмехнулся он. — А меня зовут Колян.

Плевать мне, как тебя зовут. Мне Лизка нужна, а не ее любовничек.

— А Элизабет была права, — продолжил он, отходя от двери и кладя ключи в карман брюк.

Надо же, как у себя дома.

Он достал из кармана утепленной куртки пачку сигарет и сунул одну себе в рот. Наверное, считал, что так он выглядит более мужественно и привлекательно.

— И в чем она была права? — выдохнула я.

— В том, что ты красива.

Уже и на панибратской ноте со мной начал говорить!

— Когда она вернется? — Я решила отвязаться от него.

— Думаю, не скоро. Она сказала, что как минимум до обеда придется проторчать у лысого муженька.

— Полулысого.

— Не понял? — Сигарета едва не вывалилась у него изо рта.

— Муженек у нее полулысый.

— А-а!.. — протянул он и презрительно хмыкнул: — Какая разница!

— В самом деле.

Больше говорить с ним мне было не о чем. Когда-нибудь Элизабет все же влипнет в историю со своими романами.

Я уже развернулась, чтобы отправиться назад, как Колян быстро произнес:

— Может, в кафешке посидим?

— А дальше что? — Я оглянулась на него и уничтожающе просверлила взглядом.

— Понял, — как-то сразу согласился он. — Кафешка отменяется. Может, тогда подвезешь меня до центра?

— А у тебя своей машины нет? — не поверила я.

— Сломалась. Сегодня. Не везет.

— Да. Невезучий сегодня день.

— Это точно, — вздохнул он, опять едва не выронив сигарету изо рта. — И Элизабет ушла. И вот встретил красивую, можно сказать, женщину и тут же получил от ворот поворот.

— Не привык получать? — Я тоже не стала с ним деликатничать.

— Скажем так: не люблю.

— Начинай привыкать.

— Лады. Так ты подвезешь меня до центра?

Я поморщилась. Попутчиков мне только не хватало!

— Мне некогда. — Это уж точно, хотя я и не знала, куда мне спешить.

Дойдя до лифта, я вновь обернулась. Колян стоял возле лестничного пролета и смотрел на меня. Так смотрят, когда прощаются.

На душе у меня при этом стало как-то тоскливо. Я махнула рукой и произнесла:

— Только до центра.

Он приободрился, лучезарно улыбнулся мне — воистину голливудский мальчик — и довольно проговорил:

— Лады. Только до центра.

Я подождала, когда он подойдет ко мне, и мы вместе спустились на лифте вниз. Колян ничего не говорил, лишь искоса поглядывал на меня да жевал свою незажженную сигарету.

На улице первым делом он прикурил, а затем произнес:

— Дерьмовая погодка.

— Угу, — подтвердила я. Было промозгло, дымчатые облака не пропускали солнечных лучей, и мрачная погода вполне соответствовала состоянию души.

Я забралась в машину, открыла дверь Коляну и после этого сунула ключ в замок зажигания.

Колян с шумом плюхнулся рядом со мной и так же шумно закрыл за собой дверцу.

Выводя машину на проезжую часть, в зеркальце заднего обзора я заметила, как почти от того места, где стоял мой «мерседес», отьехал «фольксваген» и направился следом за нами. Вначале я подумала, что это совпадение. Ну, выехала машина в то же время, что и моя, что с того? Или я уже стала жутко подозрительной?

Но когда после нескольких поворотов я увидела, что «фольксваген» никуда не исчез и по-прежнему отражается в зеркальце заднего обзора, мне стало не по себе.

— Что-то стряслось? — поинтересовался Колян, наверняка заметив мою растерянность.

— Ничего, — отрезала я. — Где тебя высадить?

— Я скажу, — небрежно бросил он, дымя своей сигаретой.

Ответ пассажира мне не понравился. Абсолютно. И я невольно упрекнула себя за то, что взяла этого человека с собой.

Еще этот проклятый «фольксваген». Он продолжал движение в том же направлении, что и моя машина.

Мне стало неуютно. Я вновь почувствовала страх, как перед незапертой дверью Томки. Какого черта я влипла в эту историю? Неожиданно захотелось немедленно завернуть к своему дому, собрать по-быстрому свои вещички и уехать из этой страны. В свой маленький домик в Швейцарии. Пусть в этой России все огнем горит!

И зачем я послушалась Элизабет? Зачем потянулась в эту «доверительную» службу? Жила бы себе как жила... Все из-за этой тараторки. Ну и стервоза, как любит выражаться сама Элизабет.

— Сверни-ка сюда, — услышала я голос своего пассажира.

Я свернула в указанном направлении. Улица была с односторонним движением и очень узкой. И на ней не было никакого движения. Мне это пришлось не по душе. Я скосила глаза в боковое зеркальце. «Фольксваген» свернул следом. Теперь уже не было никаких сомнений: эта машина следила за мной.

— Останови у этого дома, — попросил Колян.

Я прижалась к обочине и затормозила.

Колян обернулся ко мне и улыбнулся по-голливудски. Сигареты у него во рту уже не было.

— Не хочешь вместе прогуляться? — с усмешкой спросил он.

— Выходи, — резко произнесла я и глянула в зеркальце заднего обзора. «Фольксваген» затормозил в двадцати метрах от моей машины. Я почувствовала, как внутри у меня все оборвалось.

Не успела я ничего сообразить, как Колян, словно пантера, бросился на меня, подмял под себя и впился своими губами в мои. Я не могла продохнуть, тщетно пыталась бить его по спине — для такой массы это была просто щекотка. Я почувствовала, как его рука скользнула мне под платье, а сильное мужское колено просунулось между моих ног, раздвигая их.

Мне стало противно, больно, мое тело выгнулось, но тут же обмякло, придавленное сверху Коляном.

Я ощутила, как падаю в некую бездонную черную пропасть, из которой мне не выбраться никогда.

Но я ошиблась.

Глава 3. часть2

2. БАРАН

Ну как, вам еще хочется слушать меня? А куда вы денетесь. Я немного отдохнул и могу продолжить.

Сейчас я нахожусь в своем управлении и в своем кабинете. Здесь нас обитает четверо, сидим, что называется, друг у друга на головах. Но сейчас, кроме меня, в кабинете только Толик. Мы его так и называем, потому что он еще салага, только что к нам пришел и не успел еще обжечься, но это, конечно, у него впереди.

Я только что вошел, и Толик, даже не дождавшись моего привычного «привет», тут же бросает мне, едва подняв глаза от стола.

— Тебя Косоворотов искал.

Косоворотов — это наш начальник.

— Тебя, Толик, вежливости учили? — спрашиваю я, подходя к своему столу и вешая на стул куртку.

Толик хмыкает.

— Привет, — произносит он. Его мальчишечье прыщавое лицо расплывается в улыбке.

— Молодец. Исправился быстро. Привет и тебе.

Я плюхаюсь на стул и отдуваюсь. То, что меня разыскивает начальник, еще не означает, что я должен мчаться к нему сломя голову.

— Давно Косоворотов меня ищет?

— С саменького раннего утра, — ехидно докладывает Толик и с интересом смотрит на меня. — Твой дружок сейчас у него отдувается. За тебя.

— Соколов?

— Ага. А ты где все утро был?

— Проверял одну информацию, — небрежно отмахиваюсь я.

Толик замолкает. Я хмуро постукиваю пальцами по поверхности стола. С утра я обегал все места, где мог быть мой информатор, который вчера, как выразился Соколов, умудрился нас подставить. Я сомневался в словах своего дружка, но теперь, видимо, придется менять свое мнение. Потому как информатора я нигде не нашел. Он как в воду канул. И никто из его близких не мог сказать, где он. Сука! Как есть сука.

В комнату влетает Соколов. Разгоряченный, энергия так и прет из него. Кажется, он сейчас разнесет если не весь отдел, то уж половину точно.

— А-а!.. — выпаливает он с порога, наткнувшись на меня взглядом. — Ты уже здесь. Отлично. Собирайся.

Ни слова не говоря, я встаю, надеваю куртку и подхожу к Соколову.

— Мы по заданию Косоворотова, — бросает он в сторону Толика. Стаскивает свою куртку с вешалки и быстро накидывает ее на себя.

Мы выходим. Оказавшись в коридоре, Соколов вмиг становится серьезным.

— Тебя где целое утро носит? — резко спрашивает он, предварительно подождав, когда мимо нас пройдут два сотрудника управления.

— А что такое? — невинно спрашиваю я.

— Мне пришлось на оперативке прикрывать тебя.

— Успешно?

— Еще как.

— Я искал своего информатора.

— Нашел? — спрашивает он, не глядя в мою сторону, словно это ничего не значащий вопрос.

Мы стали спускаться по лестнице к выходу.

— Нет, — на ходу отвечаю я.

— Я и не ожидал иного, — уверенно подтверждает Соколов. — Гнидой оказался твой информатор. Но мы его достанем. Оставлять эту суку на земле нельзя.

Мы выходим на улицу. Бессолнечная противная погода.

У входа в управление мы останавливаемся.

— Твоим информатором мы займемся позднее. А пока у нас есть более срочная задача.

— Волна поднялась? — настораживаюсь я.

— Еще какая! С шести утра местный райотдел на ногах. Как я и ожидал, трупы обнаружил патрульный наряд. Ну, а затем закрутилось. Как только выяснили, что один из убитых — из ФСБ...

— Нужно было забрать у него удостоверение, — небрежно обрываю я своего старого дружка.

— Ну и что?

— Выиграли бы время.

— Дурак. По номерам все равно быстро выяснили бы, чья машина.

Я отмалчиваюсь. Пусть я дурак. Вот и выкручивайся, раз такой умный.

— ФСБ начала свое расследование, — продолжает между тем Соколов. — С нами ничем не делятся... Косоворотов взбешен, я малость подлил масла в огонь, короче, он хочет утереть нос фээсбэшникам. Он уже созванивался с райотделом и сказал им, что в помощь отправит своих людей.

— Нас?

— Точно, — довольно подтверждает Соколов. — Так что теперь все в наших руках.

— Что именно? — по-идиотски интересуюсь я.

— Нам нужно отыскать «преступника» прежде, чем это сделает ФСБ. И на этом закрыть дело.

В этом я с Соколовым полностью согласен.

Мы забираемся в наш штатный «газик» и отправляемся в местный отдел уголовного розыска.

Первым делом мы посещаем начальника райотдела майора Касьянова, а тот, вкратце обрисовав нам ситуацию, уже переотправляет нас к оперу, который на данном этапе занимается этим делом.

Капитан Сидельников был малоподвижным субъектом. Да и какая у него могла быть подвижность, если он был невысокого роста, а весил за сто килограммов! На нем трещала при движениях как гражданская, так и форменная одежда, которую шили на заказ.

С Сидельниковым нам уже приходилось сталкиваться, поэтому мы встречаемся с ним, как со старым знакомым. В его кабинете. Он даже вылез из-за стола нам навстречу.

— Ты, кажется, похудел килограммов на десять, — на полном серьезе брякает после обоюдного приветствия Соколов, в упор глядя на опера, который ведет интересующее нас дело.

Я едва сдерживаю усмешку, потому как Сидельников если и изменился на десять килограммов, то только в большую сторону. Но этот ходячий мешок не улавливает сарказма и принимает слова моего друга на веру.

— Точно, да? — Глаза его блестят.

Наверное, он спит и видит, как бы сбросить треклятые килограммы. Как его взяли в милицию да еще в оперативники, уму непостижимо. Но, впрочем, одна положительная черта у него есть. Он добросовестный. Настолько, что тошно становится. Если ему что поручат, он готов не спать, но выполнить. Может, поэтому еще и держится? Вы как считаете? Молчите? Ну и черт с вами!

— Еще как точно, — твердо бросает Соколов. — Гербалайф небось хаваешь, а?

— Эту дрянь? — Пухлое лицо капитана пересекают морщины возмущения. — Бегаю. Каждое утро.

Я сгибаюсь пополам и с трудом сдерживаю приступ истерического смеха.

Бегает! Он бегает! Обалдеть можно. Куда он может бегать? С кровати в туалет, а из туалета на кухню?

Сидельников смотрит на меня обиженным взглядом.

Соколов по-дружески хлопает меня по спине, словно пытается выбить засевшую в пищеводе кость.

— Не обращай внимания, — говорит он капитану. — Вчера вечером мой коллега грибами объелся.

Ага. Поганками.

Я выпрямляюсь и подтверждаю:

— Точно. Что-то не пошли они.

Капитан недоверчиво смотрит на нас, видимо, уже понимает, что мы над ним посмеиваемся; он надувает и без того толстые щеки (скорее всего для важности и как бы призывая к серьезности), садится за стол и приглашает нас занять рядом стоящие стулья. Что мы и делаем.

— He будем терять времени, — тут же берет инициативу в свои руки Соколов, достает пачку сигарет, зажигалку, закуривает и предлагает закурить Сидельникову. Тот отрицательно машет головой, вытаскивает из ящика стола свой «Беломор», красиво сминает мундштук папиросы и сует ее в зубы, после чего прикуривает от спички и вопросительно смотрит на Соколова. Я от курева воздерживаюсь.

— Не будем так не будем, — соглашается Сидельников.

— Выкладывай, что по убийству Винта.

Капитан вкратце рисует картину, которую мы и без него хорошо знаем. Можно сказать, даже лучше, потому как злоумышленниками в данном деле являемся именно мы.

— Все бы ничего, если бы не убийство фээсбэшника, — подытоживает, тяжело вздыхая, Сидельников.

— И что же изменилось из-за этого фээсбэшника? — как бы между прочим интересуется Соколов.

— А то, что понаехало из ФСБ. И каждый себе на уме. Нас даже слушать не захотели.

— А у вас была версия?

— В общем, да.

— Ну-ну, — подзадоривает Соколов.

— Все смахивало на обычную разборку. Полковник Грунов...

— Что за Грунов? — ненаигранно удивляется мой дружок.

— Да убитый из ФСБ.

— А-а, — протягивает Соколов.

Я, например, уже не помнил фамилии того, кого мы застрелили, хотя и смотрел его удостоверение.

— Так вот. Он подстреливает Винта, а его, в свою очередь, отправляет на тот свет человек, который ехал с Винтом. По предварительным данным медэксперта, пуля, извлеченная из тела Винта, принадлежит той марке оружия, которое сжимал в руке мертвый Грунов. Оружие, из которого был убит сам полковник ФСБ, не найдено. Отсюда вполне можно предположить, что с Винтом ехал кто-то, кто и подстрелил в отместку фээсбэшника.

— Неплохая версия, — подыгрывает ему Соколов.

И я с этим согласен. Такая версия нам вполне подходит.

— Вот и я говорю, — приободряется Сидельников, обволакивая себя густым табачным дымом. — Но у ФСБ свое мнение. Они приехали со своими криминалистами, медэкспертами и даже баллиста приволокли.

— И что же? — настораживается Соколов.

— Я им выдал свое заключение, которое они тут же обозвали детским лепетом.

— Что их не устроило?

— Многое. Очень многое. — Голос у Сидельникова несколько падает. Видимо, он не любит, когда указывают на его ошибки. — Во-первых, заявили они, дырки в лобовых стеклах двух покореженных машин. Так попасть в мишени можно, если находишься впереди них. Не сбоку, не сзади, а именно впереди.

— Что ты ответил?

— Что это вполне совпадает с моей версией. Их полковник мог притормозить, опустить боковое окно и открыть огонь по приближающейся машине, в результате чего Винт погибает, а его машина врезается в фонарный столб.

— Логично, — приободряет собеседника Соколов. Но в его голосе я чувствую тревогу, она передается и мне. И вскоре эта тревога подтверждается. Сидельниковым.

— Логично-то логично, но, как оказывается, не совсем. Они тут же спросили, как, по-моему, погиб тогда их человек? Если тот, кто ехал с Винтом, даже после столкновения с фонарным столбом остался жив, то ему пришлось бы выползать из машины, забегать вперед и стрелять. И тут же баллист, который делал первоначальный осмотр, окончательно расшатал мою версию.

Лично мне становится неуютно, словно я уже сейчас должен выслушать приговор. Что творится в душе Соколова, я, конечно, не знаю, но, наверное, ему тоже не совсем хорошо.

— Он заявил, что в фээсбэшника стреляли с той стороны дороги, где уткнулась в столб его машина. Получается, что если с Винтом кто и ехал, то ему нужно было забежать вперед, но мало того, требовалось еще и перебежать улицу, прежде чем выстрелить. Что совсем абсурдно, поставили точку они. Абсурдно и со стороны пассажира Винта, который если уж и хотел открыть ответный огонь, то наверняка укрывался бы, а не выбегал на открытую местность. Абсурдно и со стороны их человека, который, по их словам, великолепно владел оружием и не позволил бы бандюку перебегать перед собой дорогу во время перестрелки. Да и как объяснить по моей версии, съязвили они, что машина самого полковника врезалась в столб?

— У тебя не нашлось ответного хода? — Соколов гасит окурок в пепельнице (я замечаю, что у него при этом подрагивают пальцы) и проницательно смотрит на Сидельникова.

— Я предположил тогда, что, вполне возможно, существует еще одна машина. Третья. На которой кто-то ехал в то время по этой дороге.

Я не считаю себя трусливым, но тут мне становится очень даже плоховатенько. Дерьмово в общем становится. Если уж Сидельников предположил, что на месте преступления могли быть еще люди...

— Людям из ФСБ это предположение понравилось. Они даже подались ко мне, словно я должен был сейчас же выдать им тех, кто ехал в ту ночь и в то же время по этой дороге.

Соколов молчит. Видимо, переваривает сказанное, я тоже помалкиваю. Иногда молчание и на самом деле золото.

— Ну, я и говорю, — продолжает между тем капитан, — что это мог быть один из членов бригады Винта, прикрывавший пахана и каким-то образом оторвавшийся на своей машине вперед. В общем я внес в свою версию небольшую коррективу. Сообщник Винта был не в машине убитого, а в собственной.

Я слышу, как Соколов облегченно вздыхает. И мне также становится немного полегче.

— Из ФСБ махнули на меня рукой, заявив, что я дальше своего носа ни черта не вижу. И что теперь они сами проведут расследование и убийц или убийцу их человека найдут хоть бы и под землей.

— Что же им тут не понравилось? — удивляется вполне натурально Соколов.

— Они сказали, что их полковник не мог быть связан ни с какой криминальной группировкой. Все это чушь... Более того. От Грунова они должны были получить ценную информацию. Они ждали полковника... В общем они обвинили нас в непрофессионализме. Не открыто, конечно, но в их словах это так и сквозило. И еще. Им очень не понравилось, что марки машин у Винта и их человека одинаковые. Они заявили, что это наводит на определенные мысли. Правда, на какие, не стали конкретизировать.

На минуту в комнате устанавливается тишина. Мне даже кажется, что вздумай сейчас пролететь муха, мы бы ее услышали. Но в это время года какие могут быть летающие мухи!

Соколов первым не выдерживает молчания.

— А они не выдвигали своих версий?

— Никаких. Но что-то у них есть. Их криминалисты облазили каждый сантиметр земли возле обеих покореженных машин, осмотрели сами машины и обочины в радиусе двадцати метров.

Я чувствую, как в горле у меня пересыхает.

— Районный следователь из прокуратуры тоже недоволен действиями ФСБ, — докладывает дальше Сидельников. — Но ФСБ что? Они ведь считают себя умнее других.

Это точно. Тут с капитаном можно вполне согласиться на все сто процентов.

— Ну, а сам-то ты что собираешься предпринять? — Соколов проницательно смотрит на Сидельникова.

— Я уверен в своей прежней версии. И не собираюсь что-либо усложнять.

Этот толстяк никогда ничего не усложняет. Именно поэтому он мне нравится.

— Вот я и говорю: если бы не ФСБ...

— Что ты собираешься делать? — вновь стал допытываться Соколов.

— Нужно потрясти дружков Винта. Из его бригады. Их работа, больше некому.

— Группировки — это, вроде, сфера РУОПа, — напоминает Соколов.

Сидельников хмыкает и тянется к очередной папиросе. Дымит он что паровоз. С небольшим перерывом. Считает, что табак может снизить вес тела. Олух несчастный.

— Ладно. Дай просмотреть протокол осмотра места происшествия.

Капитан роется в бумагах, которые лежат у него на столе, и протягивает требуемый документ.

Соколов бегло просматривает протокол и возвращает его капитану.

— Из РУОПа, случаем, еще не звонили? — интересуется Соколов.

— А должны? — тут же настораживается Сидельников.

— Должны. Как только услышат имя Винт.

Соколов задумчиво проводит пальцем по лбу и задает очередной вопрос:

— Кто займет место Винта в бригаде, знаешь?

— Есть информация, — пыжится Сидельников, показывая этим свою значимость.

В этот миг он похож на хомяка, за щеками которого припрятаны съестные запасы.

— Ну?

— Фамилия Жернов. Кличка Жерн.

— Где его можно найти?

Сидельников вытаскивает из пенала квадратный кусочек бумаги, пишет что-то на нем и протягивает затем Соколову.

— Вот. Это адрес его загородной хаты. Обычно он до середины дня там нежится. Ну, а во второй половине дня собирает дань, а затем целую ночь пропадает в казино или в кабаках.

Соколов прячет кусочек бумаги в карман пиджака. А затем поднимается со стула. Я следом. Не люблю отставать от своего друга.

— Мы сами займемся этим Жерном. А ты давай прорабатывай другие направления.

Соколов неожиданно наклоняется и выпаливает прямо в лицо Сидельникову:

— Учти: мы должны первыми отыскать ублюдка, который ночью устроил перестрелку на улице столицы.

Сидельников пожимает плечами. И я его понимаю. Ему все равно. Наверняка у него скопилось немало «висяков», так что одним больше, одним меньше — какая разница. А еще лучше, если это дело полностью передадут РУОПу или той же ФСБ. С глаз долой — из сердца вон.

Но нам не все равно. Потому что мы в этом деле увязли по уши.

Я и Соколов выходим из райотдела на улицу.

— Ну что? — спрашиваю я, вдыхая полной грудью свежий воздух.

— Что-что, — огрызается Соколов. — Дерьмово, вот что.

Это я и без него знаю. Мог бы и не говорить. Тоже мне новость.

— Думаешь, в ФСБ о чем-то догадываются? — Я с интересом смотрю на Соколова.

— Откуда я знаю, о чем они догадываются? — недовольно отвечает он. — Может, хочешь у них спросить?

Я хмыкаю. Никто с нами своей информацией делиться не будет. ФСБ уж точно.

— То-то же, — мычит Соколов. — Но одно я знаю точно. Если мы быстро не найдем козла отпущения — нам хана.

— И где ты его найдешь? — зло спрашиваю я. — Это не то что раньше. Раньше были обычные уголовники. Бандиты. А теперь мы убили фээсбэшника. Кто возьмет на себя убийство полковника ФСБ? Даже под пыткой? Для этого нужно быть совсем сумасшедшим.

— Значит, будем искать сумасшедшего, — как ни в чем не бывало отвечает Соколов.

Я не поддерживаю его оптимизма. Мне кажется, что нас в данном случае может спасти только чудо.

Что, небось продолжаете усмехаться? Дескать, сколько веревочке ни виться, а конец все равно будет? Нельзя уничтожать зло и творить при этом зло. Может, и так. Я не буду сейчас на эту тему дискутировать. Не хочу, и все. Лучше продолжу.

— Отправляемся к Жерну, — предлагает Соколов, не слыша от меня ответных слов. — Там что-нибудь сообразим.

Он двигается к машине. Я делаю шаг и тут же останавливаюсь. В мою голову неожиданно приходит странная мыслишка.

— Погоди, — бросаю я Соколову в спину. Тот оборачивается и смотрит на меня. Я подхожу поближе к нему и выдаю: — Помнишь, капитан говорил о том, что у полковника была какая-то ценная информация?

— И что? — не понимает Соколов.

— Клочок бумаги, — объясняю я. — Тот, что мы нашли у него в удостоверении и который оставили у себя. «Цен. окр. 16-00». Может, это и есть та ценная информация?

Соколов смотрит на меня, как будто впервые видит. Видимо, мое предположение заинтересовало его.

— Что молчишь? — не выдерживаю я.

— Интересная мысль, — наконец выдыхает он. — Только что она нам дает?

— Не знаю. Но если бы мы разгадали, что значат эти «Цен. окр. 16-00», то...

— Что «то»? — кривится Соколов.

— Не знаю, — честно повторяю я. — Но, может, это хоть как-то помогло бы нам выпутаться из создавшейся ситуации.

— Каким образом?

— Не знаю, — как попугай талдычу я.

— Забирайся в машину. Едем к Жерну. Это более реальная личность, чем непонятные «Цен. окр». — И, чтобы не спорить, добавляет в качестве утешения: — Но подумать над этим клочком бумаги можно. Почему бы нет?

Да. Почему бы нет?

Мы забираемся в «газик», Соколов за рулем, я — рядом. Во время пути я больше думаю об этих загадочных, непонятных «Цен. окр.». Если предположить, что Соколов прав и

16-00 означает время, то что может значить первая часть послания убитого нами полковника? Наверное, думаете, какой я тупой? А вы умненькие. Уже догадались. А чего тогда молчите? Вот так всегда. Отмалчиваемся, отмалчиваемся. Сучья страна, как и все люди в ней.

Мне бы, конечно, больше думать о том, как выкарабкаться из того дерьма, в котором мы оказались. А если бы я знал, что меня ждет впереди, то я бы вообще думал лишь о том, куда бы подальше убежать. Но мы ведь не можем знать, что нас ждет впереди. Никто не может этого знать.

Вот поэтому я еду в «газике» и думаю о клочке бумаги и ни о чем больше. Втесались в мою голову эти странные короткие слова, хоть убей. У меня всегда так. Как что в башку втемяшится, хоть караул кричи.

О чем думает сейчас Соколов — не знаю. Но он отмалчивается, целеустремленно смотрит в лобовое стекло и знай себе ведет машину.

Мы покидаем столицу и через пятнадцать минут въезжаем в дачный поселок, в котором, по данным Сидельникова, живет нужный нам объект.

Дом двухэтажный, огороженный высоким деревянным забором.

Мы тормозим у железных ворот. Соколов глушит двигатель машины и выбирается наружу. Я — следом.

Воздух здесь совсем другой, не тот, что в городе, — чистый, и от этого появляется небольшое головокружение, как от табачного дыма, когда долго не притрагиваешься к сигарете, а затем после многих лет резко вдыхаешь в себя никотин.

Соколов поправляет на себе куртку и неторопливо двигается к калитке. Она не заперта. Соколов толкает ее и входит на территорию особняка, я не отстаю.

Двухэтажный дом окружен небольшим садом. Деревья стоят еще голые, и поэтому сам дом хорошо просматривается. Летом, когда все в цвету, здесь наверняка просто благодать. Вот так живет теперь наш криминал. Чтоб им пусто было. А вы говорите: нужно по закону. Если по нынешнему закону, так они и дальше будут жить не хуже. Или еще лучше. Да что говорить!

Соколов идет по еле заметной тропинке, я за ним.

Не успеваем мы подойти к дому, как входная дверь открывается и нам навстречу выскакивает среднего роста яйцеголовый крепыш. Рожа раскрасневшаяся — вне сомнений, стопарик пропустил, пыхтит как паровоз, и в такт дыханию ноздри раздуваются, еще бы из них пар шел — вылитый был бы тепловоз. Чмо недоделанное. Плечи широкие, что шкаф, ноги тоже — одна в обхвате, как мои две. Качок, одним словом. В одной рубашке, брюках — холода, видимо, не боится, паскуда.

— Поворачивай оглобли! — двигаясь нам навстречу, рычит он, зловеще вращая глазами.

Ну, напугал. Обалдеть можно. Соколов даже не стал ничего говорить, знает, что бесполезно; с таким контингентом можно разговаривать только с позиции силы, иного языка они не понимают.

Поэтому мой дружок как бы между прочим сует руку под мышку. Ну, а этот качок нет чтобы насторожиться, все равно прет, не останавливаясь, прямо на нас. Уверен в себе до умопомрачения. Сучара недорезанный.

Доскакав до нас, он вытягивает руку, словно собирается добраться до наших носов. Ну, у Соколова в таких случаях разговор весьма короток. И я в этом всегда его поддерживаю.

Не успевает яйцеголовый и вздохнуть, как Соколов резко вытаскивает свой пистолет и со всего размаха как шлепнет придурка рукояткой по лбу. Я даже слегка поморщился, словно это меня только что огрели.

Качок запрокидывает голову назад и сваливается на задницу.

Кого-нибудь другого такой удар вывел бы из строя, это уж точно. Но крепыш лишь машет из стороны в сторону головой, словно ему дали всего-навсего щелбан. Твердолобый, в общем, тип.

Соколов даже сам поражается. Это удивление я читаю на его лице. Он наверняка считает, что после сего «щелчка» нужно как минимум потерять сознание. «Ничего, — хмыкаю я про себя. — В следующий раз Соколову придется бить с разбегу. Наверняка».

Твердолобый продолжает крутить головой, из ссадины на лбу течет кровь прямо ему в глаза.

Соколов брезгливо морщится, но добивать поверженного противника не собирается. Он достает свое удостоверение и сует его прямо под нос крепышу. Но что тот может увидеть? Зажмуренные, залитые кровью глаза.

— Главк уголовного розыска, — рычит Соколов.

Яйцеголовый пытается открыть глаза, это у него получается, но Соколов тут же прячет свое удостоверение назад, в карман пиджака.

— Где Жерн? — выясняет дальше Соколов и для убедительности тычет стволом оружия прямо в губы твердолобого.

— Дома, — выдыхает крепыш, отодвигаясь от пистолета.

Не нравится, видимо, ему, когда перед носом машут оружием. Понять можно. Мне тоже такое не очень нравится. Самому махать оружием, конечно, намного приятнее.

Соколов ждет, не отводя от крепыша взгляда.

— На втором этаже, — добавляет тот.

— Еще в доме кто есть?

— Никого.

Соколов считает, что выяснил достаточно. Он прячет оружие в плечевую кобуру. Затем вытаскивает наручники и пристегивает твердолобого к ближайшему дереву; получается, что наш яйцеголовый как бы обнимает ствол дерева, руки скреплены браслетами, и, следовательно, от дерева он не может отойти. Обнимает, что называется, намертво.

Я согласен с Соколовым. Так лучше. Теперь можно быть уверенным, что этот самонадеянный идиот не преподнесет нам никаких сюрпризов. Только дилетанты оставляют за своей спиной не выведенного из строя противника.

Мы поднимаемся по ступенькам крыльца и входим в дом.

Первый этаж полностью занимает одна комната. Огромная и не слишком обставленная: мягкий угол, стол, стулья, ковер на полу. И камин. Прекрасный камин с орнаментом под старину. Вот же живет ублюдок!

Прямо из комнаты винтовая лестница тянется на второй этаж.

Соколов, не задерживаясь, начинает подниматься по ней. Я спешу за своим дружком. Осматриваться на самом деле нет времени.

Лестница приятно поскрипывает. Да, в таком доме просто хочется жить. У меня за городом тоже есть небольшой домишко. Поменьше, чем этот. Мне высовываться никак нельзя. В отличие от этой мрази.

На втором этаже довольно широкий коридор, по сторонам его расположены двери, за которыми скрываются, без сомнения, отдельные комнаты.

Соколов неторопливо передвигается по коридору. В какую входить дверь, он не знает. Я тоже. Не бежать же к крепышу и выяснять, в какой комнате его хозяин.

Наконец у одной из дверей Соколов останавливается. И я понимаю, почему. За ней раздаются недвусмысленные стоны. Чем занимаются в этой комнате, для меня лично не секрет.

Соколов осторожно надавливает ручку и неслышно открывает дверь. Наверное, не хочет тревожить обитателей сего помещения.

И желает полюбоваться картинкой. Я, впрочем, тоже не прочь.

И скажу вам: это того стоит. Жаль, что вы не можете лицезреть представившееся нам зрелище. Так что упивайтесь тем, что я вам рассказываю.

В комнате стояли широченная кровать да столик, заваленный выпивкой и жратвой. Из мебели больше ничего. Но это самое неинтересное.

А вот то, что творится на кровати, это, я вам скажу, получше всякого порнофильма.

Жерн, сорокалетний худющий мужик, резвится с двумя бабами шлюшного вида. Его испещренное морщинами лицо покрыто потом и гримасой неземного блаженства. Ну, резвится, может быть, не то слово, но, честно говоря, подходящего для данной ситуации я и подобрать не могу.

Видимо, Жерн так неприятен Соколову, что тот решает прервать занятие урки в самый прекрасный для него момент.

Соколов в два прыжка достигает любовного ложа и со всего размаху въезжает хозяину дома кулаком по печени, а затем, схватив за волосы, отбрасывает его в сторону от партнерш. И смотрит на Жерна широко раскрытыми глазами.

А Жерн, естественно, ничего не понимает. Тяжело дышит и, в свою очередь, таращит глаза то на Соколова, то на меня.

Бабы, те сразу поднимают визг, у них это в крови. Неважно, что происходит, в любом случае в первую очередь нужно заорать, а потом уже думать, что случилось. Так вот, они орут, а затем принимаются натягивать на себя одеяло. Каждая в свою сторону, ну и, ясное дело, когда одновременно тянут в разные стороны, ни у кого ничего не получается. Одуреть можно. Шлюхи чертовы, еще и спрятаться решили, как будто это не их работа — оголяться перед мужиками.

— Пошли вон! — во всю мочь гаркает пришедший в себя Соколов, зверем метнув взгляд на девиц. Те как подпрыгнут, как бросятся вон из комнаты в чем мать родила, я едва успеваю посторониться, чтобы они не сбили меня. Одежды дамочек в этой комнате я не вижу, скорее всего раздевались они где-то в другом месте — ну, значит, голыми не останутся. А если и останутся, мне по фонарю.

Однако крепыш нас надул. Говорил, что в доме, кроме хозяина, никого нет, а оказывается — на тебе. Или он этих проституток просто за людей не считает? Наверное, так и есть.

К этому времени Жерн несколько приходит в себя:

— Ты... ты... ты, козел!

Вот и голос прорезается. Только обзываться нехорошо. Я еще кое-как этакое переношу, но мой дружок ой как этого не любит.

В общем, ошибочку делает хозяин дома. После его слов Соколов вытаскивает пистолет да стволом как въедет еще раз по печени. Я аж глаза зажмуриваю.

Жерн начинает визжать и извиваться, как уж на сковородке.

Соколов довольно ухмыляется. Подобная разрядка всегда приводит его в хорошее расположение духа.

Жерн корчится и елозит по кровати. Ничего, это ему пойдет на пользу. Будет следующий раз думать, прежде чем бросаться словами.

Соколов неторопливо ходит по комнате из стороны в сторону, не обращая никакого внимания на корчащегося на кровати человека. Я стою на месте. Мне просто нет занятия. Пока. Что делать, если Соколов любит сам забавляться.

А Жерн не унимается. Уже не визжит, а мычит. Полный набор мелодий.

Соколову наконец надоедает дожидаться от Жерна осмысленных звуков, он подходит к нему, поворачивает лицом к себе и зло прикрикивает:

— Закрой пасть!

Жерн умолкает, однако продолжает поджимать под себя коленки и корчить от боли лицо.

Соколов оглядывается. Как понимаю, ищет одежду этого ублюдка. Мне самому противно смотреть на такого худосочного мужика.

Но одежды нет. Соколов со злостью поднимает за край одеяло и швыряет его прямо на Жерна, прикрывая нижнюю часть тела кощея.

— Ты... ты... — начинает заново Жерн. — Ты еще не знаешь, на кого наехал.

Смотрите-ка, пришел в себя.

— Я тебя на куски разорву, ты, баклан...

Он умолкает. И правильно делает. Вытянув руку с оружием, Соколов неторопливо идет на Жерна. У того глаза едва не выскакивают из орбит.

— Ты... ты... чего?

Во, и петь стал по-другому. Всегда полезно показать, что на любую силу найдется сила покруче.

— Просто заткнись. — Соколов нависает над кроватью, и Жерн пытается спрятаться под одеяло, как напакостивший ребенок. — Мы из Главка уголовного розыска. Сечешь?

Жерн сечет. Моментально. Он тут же вытягивается и делает невинное лицо.

— Из главка? Так что же сразу не сказали?

И боль прошла. И спесь. Настоящий хамелеон.

— Прикрой фонтан. Вопросы задаем мы.

Жерн хлопает глазами.

— Когда ты последний раз видел Винта? — в упор спрашивает Соколов.

Жерн еще сильнее хлопает глазами.

— Отвечай. И быстренько, — подгоняет Соколов.

— Вчера вечером. А что?

— А то, что ночью твоего дружка пристрелили.

Жерн искренне удивлен. По всей видимости, его шавки еще не успели принести ему эту весть. Ну что ж, теперь он узнал об этом от нас.

— Что, услышал хорошую новость? — хмыкает Соколов, которому вполне ясна реакция Жерна — главного претендента на освободившееся место Винта. — Но не радуйся слишком. Как думаешь, на кого в первую очередь падет подозрение?

Жерн покрывается пятнами.

— Я здесь ни при чем, начальник, — отмахивается он.

— Где ты был сегодня ночью, ну? — Соколов вплотную приближает свое лицо к лицу Жерна. Так сказать, психологическое давление.

— Здесь, дома, — тараторит Жерн, втягивая голову в плечи.

— И кто это может подтвердить? — настойчиво продолжает расспрос Соколов.

— Я был с двумя бабами, которые только что убежали. Они подтвердят. Я пробыл с ними всю ночь.

Соколов отодвигается от допрашиваемого и недовольно отходит от кровати.

Конечно, с этими шлюхами можно было бы провести беседу, но она скорее всего ничего бы не дала; они не пойдут на то, чтобы оговорить Жерна, побоятся больше, чем милиции, потому как знают, что если не Жерн, то его дружки быстро им сиськи повыдергивают за предательство. Да и Жерн никогда не признается в убийстве полковника ФСБ. Как бы мы его ни мариновали. Потому как знает, чем это чревато. Нет, необходимо найти другого козла отпущения.

— Ладно. Допустим, ты был ночью дома. И твои красотки это подтвердят. Тогда кто мог убить Винта?

Жерн отрешенно машет головой. Наверняка он пытается мысленно в чем-либо разобраться. Но у него ничего не получается. Ему, конечно, нужно время. После нашего ухода он, без сомнения, соберет всю свою бригаду, и тогда они сообща начнут выяснять, кто мог посягнуть на их группировку и кому в отместку отдать должок.

— Не знаешь, — зловеще кивает головой Соколов. — Тогда я тебе вот что еще скажу. Прежде чем Винт отправился в мир иной, кто-то, кто находился рядом с Винтом, пристрелил полковника ФСБ. Сечешь? Полковник ФСБ — это не ваши чушки-уголовнички. Так просто это дело не оставят.

Морщин на лице Жерна становится больше. Своим хилым умишком он пытается хоть как-то осмыслить то, что ему говорят.

— Что за дерьмо, начальник? При чем тут полковник ФСБ?

— Это мы и хотим выяснить. Куда ночью ездил Винт?

До Жерна наконец доходит. Он, без сомнения, вспоминает, что ночью Винт вез кучу денег, чтобы уладить дело с помилованием братца. Это четко вырисовывается на его лице. Он знает, не может не знать про ночную поездку Винта и для чего она была нужна. И то, что Винт должен был ехать один, он тоже знает. Наверняка.

— Я не знаю, начальник, — наконец выдает он. — Клянусь Богом, не знаю. Он ничего мне не говорил о ночной поездке.

Врет, сука, но по-другому в этом случае он и не может.

— А с кем мог ехать Винт, тоже не знаешь? — настаивает Соколов.

— Откуда, начальник? — делает идиотское лицо Жерн.

Соколов недобро кивает.

— Вот что. Слушай меня внимательно. Дело это просто так не оставят. Смерть полковника ФСБ — это не убийство кого-то из таких, как ты, ублюдков. Знаешь, что произойдет? Твою группировку перепашут как грядку. И до тебя доберутся. Мы с тобой еще мило беседуем. ФСБ и РУОП такими покладистыми не будут. Поэтому для твоего же блага... Нам нужен человек, который ночью мог ехать с Винтом и который мог убить полковника ФСБ. Сечешь?

Жерн ничего не отвечает. Но он, вне сомнения, все понимает. Он понимает, что нам нужен человек, ничего не значащий человек, которому можно припаять убийство фээсбэшника и на этом закрыть дело. Быстро закрыть. И теперь Жерн лихорадочно перебирает в уме, кого можно сдать. Или, иначе, кем можно пожертвовать ради себя. В первую очередь ради себя.

Мы ждем. Терпеливо ждем. Пусть этот худосочный думает. Хорошенько думает.

— Плейбой, — после продолжительного молчания наконец выпаливает он.

— Кто такой Плейбой? — тут же спрашивает Соколов.

— Есть тут один такой хмыренок. Сопляк в общем. Двадцать пять лет. Метр девяносто ростом. Красив. Бабы от него прямо балдеют.

— А при чем тут он?

— Винт его совсем недавно к себе приблизил.

— Он что, Винт, педиком был?

— Думай, как знаешь, начальник, — хмыкает в ответ Жерн.

— А Плейбой, он не против таких половых связей?

— Он трахается со всеми. И с бабами, и с мужиками. У него девиз: «В этой жизни нужно перепробовать все».

— Разносторонний мальчик. Тебе он чем-то не по душе?

— Не по душе, — просто отвечает Жерн.

— Думаешь, он мог ехать ночью с Винтом?

— А почему бы нет? Со свидания, так сказать. — Рожа Жерна расплывается в довольной ухмылке.

Соколов удовлетворенно кивает:

— Вполне годится.

И смотрит на меня. Дескать, чем не козел отпущения нам наклевывается? Любовничек Винта в отместку за своего партнера убивает полковника ФСБ.

С одной стороны, конечно, неплохо. А с другой... Черт его знает, как еще все обернется. Нужно сначала увидеть этого великана-любовничка.

— Где можно найти Плейбоя?

— Дома. Он с матерью живет. — Жерн моментально выдает нам домашний адрес этого бисексуала и его настоящие инициалы. — Либо в ресторане на Арбате. Он там любит баб снимать, когда не занят Винтом. Тьфу!.. Был не занят.

— Ладно. Отдыхай. Пока что все. Но если нам что-то вдруг не понравится, учти: мы имеем привычку возвращаться.

Соколов направляется к выходу. У двери он останавливается и бросает Жерну:

— И охрану себе понормальней подбери. А не этого дегенеративного качка.

Мы выходим в коридор. Девиц не видно. Либо где-то затаились, либо смотались подобру-поздорову. Ну, нам на них наплевать.

Спускаемся вниз, затем покидаем дом.

Крепыш сидит на земле возле дерева в обнимку со стволом. Так, как мы его и оставили.

Проходя мимо, Соколов небрежно спрашивает:

— Ну как самочувствие?

И двигается дальше. Я лишь скептически хмыкаю, глядя на яйцеголового.

— Эй! — кричит нам в спину тот. — Освободите меня.

— Хозяина своего попросишь, — не оборачиваясь, отвечает ему Соколов и выходит через калитку на улицу.

Мы забираемся в наш «газик». Соколов удовлетворенно трет ладони и подмигивает мне.

— По-моему, мы на правильном пути, — с довольным видом произносит он.

— Думаешь? — Я не хочу раньше времени радоваться.

— Уверен. Любовничек Винта. Чего лучше ожидать?

— Согласится ли он быть нашим «козлом»?

— Обязан согласиться, — твердо произносит Соколов.

Но я лишь тяжело вздыхаю. Я уже не так уверен, как прежде.

В первую очередь мы отправляемся домой к Плейбою. На наш звонок квартиру открывает женщина на вид лет пятидесяти с впалыми щеками и стеклянным взглядом. Такой взгляд обычно встречается у наркоманов. И первая мысль, возникающая у меня, — не укололась ли она только что?

— Чё надо? — не дав нам даже рта раскрыть, грозно спрашивает она.

— Лабкович Николай здесь живет? — начинает разговор Соколов. Он всегда первый начинает. Считает, что это у него лучше получается, чем у меня. Я не спорю. Могу и отмалчиваться. Это даже проще. Потом он не скажет, что я где-то в разговоре сглупил.

— Ну, здесь, и что? — Женщина по-прежнему держится воинственно.

— Мы из Главка уголовного розыска. — Соколов достает удостоверение и сует его к глазам хозяйки квартиры.

Та безразлично пожимает плечами.

— Ну, из главка, дальше что?

У меня появляется такое ощущение, что ей все до фонаря. И сын в том числе. Наверняка успела ширнуться.

— Нам нужно с ним поговорить.

— Натворил что-то? — спрашивает она. И чувствуется, что ей глубоко плевать, что прозвучит в ответ. А спросила так, чтобы не молчать.

— Пока еще нет. Можем мы с ним поговорить?

— Наверное, можете, — нехотя произносит женщина.

— Что значит — можете? — не понимает Соколов. Я, впрочем, тоже.

— То и значит. Можете поговорить. Но не здесь. Нету его сейчас дома.

— И где он? — спрашивает Соколов.

— А кто его знает! Он мне не отчитывается. Шляется где попало. И с кем попало. Выродок, а не сын.

Ну, о матери можно было сказать то же самое. Яблоко от яблони все-таки недалеко падает. В этом народная пословица права.

— Давно он ушел? — Соколов все же пытается выяснить местонахождение нужного нам объекта.

— Не знаю. Я еще спала.

Значит, давно.

— Он не звонил?

— Он мне никогда не звонит. Плюет на меня, как на тряпку. Выродок... Вырастила на свою голову лба здорового. Весь в папашку. Тот любил за каждой юбкой бегать да напиваться до усрачки. И сдох от этого. И сыночек туда же. И подохнет точно так же. Это как есть... Я ему все отдала. А он... Выродок.

Женщина покачивается, и мне кажется, что она сейчас свалится возле дверей. Но нет, удерживается. И надувает обиженно щеки.

— Пошли.

Это я встреваю. И беру Соколова за локоть. С этой придурковатой бабой говорить не хочется. Слушать ее — тоже.

— Нам тут ничего больше не узнать, — добавляю я.

— Это точно, — опомнившись, подтверждает женщина. — Вам тут ничего не узнать, гостики мои дорогие. А так... Может, посидим вместе?

Женщина обнажает редкие гнилые зубы.

— Мы уж как-нибудь одни, — цедит Соколов.

— Кружок «умелые руки»? — Женщина подмигивает и еще шире раскрывает рот, будто пытаясь нам понравиться.

Картинка не приятнее игр Жерна с проститутками.

Я тяну Соколова за рукав. Оставаться тут с каждой минутой все противнее и противнее.

Соколов не сопротивляется. Ему противно не меньше моего.

Мы выбираемся на улицу и начинаем учащенно глотать свежий воздух. Словно побывали в каком-то наркотическом притоне. С ума сойти можно.

— Ну и дерьмо! — отдышавшись, говорит Соколов. Я с ним согласен. — И как у такой Квазимоды может быть сын красавчик?

— Эксперименты природы.

— Да уж. Но если сынуля внутри такой же, как и мать, нам еще лучше.

— Чем лучше?

— Тем, что он дегенерат. А дегенерата обработать намного проще.

Я ничего не отвечаю. Все может быть.

Мы забираемся назад в машину. Нас вызывают по рации и требуют, чтобы мы немедленно мчались в управление.

— От черт! — в сердцах выпаливает Соколов, заводит «газик» и выруливает на проезжую часть.