Read the book: «Ржавый фарватер»

Ржавый фарватер

Психологический детектив

Аннотация

Ноябрьские заморозки сковывают бухту Приморска первым тонким льдом, а в сырой конторе на Портовой появляется женщина со свёртком, от которого разит трюмной соляркой и бедой. Полгода назад старший механик сухогруза «Капитан Громов» Павел Верещагин пропал без вести во время ночного шторма на внешнем рейде. Следствие списало всё на несчастный случай и пьяную неосторожность. Но вчера вдове подбросили его рабочую штормовку — сухую, без следов морской соли, со странной ломбардной квитанцией и ключом от почтового ящика в подкладке.

Частный детектив Виктор Ланской берётся за дело, которое пахнет большими деньгами и старой ржавчиной. Погружаясь в изнанку судоремонтных доков, таможенных терминалов и кладбища списанных кораблей в Лисьей губе, он понимает: механик не падал за борт. Он стал свидетелем того, что должно было навеки остаться на дне залива.

Глава 1. Запах солярки

Вторую неделю над Приморском висела ноябрьская хмарь — та зябкая, пограничная пора, когда осенние ливни уже выдохлись, а настоящий снег ещё не набрал силы. По утрам чёрную маслянистую воду у причалов затягивало тонким, как папиросная бумага, ледком, который с сухим стеклянным шорохом ломали проходящие буксиры.

В конторе на втором этаже по Портовой, двенадцать, было зябко. Чугунный стояк за фанерной перегородкой привычно и глухо гудел, но батареи оставались едва тёплыми — котельная рыбного порта с октября экономила мазут. Виктор Ланской сидел за столом в расстёгнутом сером свитере грубой вязки и чистил перочинным ножом засорившийся мундштук старой трубки, которую давно не курил, но продолжал крутить в пальцах, когда думал. На краю столешницы, у самого локтя, лежала фотография Нади в деревянной рамке — стеклом вниз. Три года прошло с той ночи на Набережной, а он всё ещё не мог заставить себя встретиться с её улыбкой взглядом.

Длинная люминесцентная лампа под потолком замигала, сухо щёлкнула дросселем и залила комнату мертвенным светом. Почти одновременно с этим внизу, на деревянной лестнице, раздались осторожные, неровные шаги. Кто-то долго стоял перед дверью приёмной, словно собираясь с духом, прежде чем негромко, костяшками пальцев, тронуть филёнку.

— Входите, открыто, — сказал Виктор, откладывая нож в жестяную банку со скрепками.

В кабинет вошла женщина лет тридцати пяти. Худая, узкоплечая, в тёмном драповом пальто, явно перешитом из старого материнского, и сером шерстяном берете, сдвинутом набок. Лицо серое, под глазами синева — такие лица бывают у людей, которые давно не спят. В руках она держала объёмистый свёрток из плотной обёрточной бумаги, перетянутый бельевым шнуром.

— Виктор Сергеевич Ланской? — голос у неё оказался тихим, но твёрдым, без слезливой дрожи.

— Он самый. Присаживайтесь. Чайник только вскипел, если с мороза.

— Спасибо, я не замёрзла, — она не села на предложенный стул, а шагнула вплотную к столу и положила свёрток прямо на пачку старых ведомостей. — Меня зовут Вера Николаевна Верещагина. Мне ваш адрес дал Игнат Фокин со старой лодочной станции. Сказал, вы раньше в розыске служили и не берёте чужих денег за пустые слова.

Виктор посмотрел на её руки. Кожа на запястьях потрескалась от хлорки, ногти коротко острижены, на безымянном пальце правой руки — тонкое серебряное колечко поверх старого, выцветшего следа от широкого золотого обручального кольца. Кольцо продали недавно — кожа под ним ещё не успела сравняться цветом с остальной кистью.

— Фокин много чего говорит, — сдержанно ответил Виктор. — С чем пришли, Вера Николаевна?

— С мужем, — она развязала тугой узел шпагата и развернула бумагу.

По кабинету мгновенно поплыл густой, въедливый запах машинного отделения: тяжёлый флотский соляр, перегоревшее веретённое масло, ржавая окалина и ещё что-то тонкое, чужеродное — горьковатый, аптечный дух миндаля. На столе лежала тёмно-синяя флотская канадка на искусственном меху, с потёртыми кожаными вставками на локтях и следами белой краски на левом рукаве.

— Верещагин Павел Ильич, — произнесла женщина, глядя на куртку так, словно та была живым существом. — Старший механик теплохода «Капитан Громов». Сухогруз приписан к нашему порту, ходит под флагом компании «Норд-Транс-Логистик». Двадцать второго мая этого года, возвращаясь из рейса, судно попало в шторм в тридцати милях от Стрелки. По рапорту капитана, в три часа ночи Паша вышел на верхнюю палубу проверить крепление аварийного генератора, оступился на обледенелом трапе и ушёл за борт.

— Помню эту сводку, — Виктор нахмурился, припоминая весенние газеты. — Там ещё транспортная прокуратура проверку проводила. Кажется, в каюте нашли початую бутылку водки?

— Нашли, — губы Веры Николаевны жёстко сжались. — Полбутылки дешёвой «Столичной» на столе и стакан с его отпечатками. Следователь из линейного отдела, молодой такой, с золотой цепочкой поверх водолазки, мне прямо в лицо сказал: «Муж ваш, гражданка, в шторм пьяный без страховочного пояса на палубу полез. Нарушение техники безопасности. Страховка семье не положена, дело закрыто за отсутствием состава преступления».

Она подняла на Виктора сухие, горящие глаза:

— Паша не пил семь лет, Виктор Сергеевич. Ни капли. Даже на Новый год шампанское не пригублял. У нашей дочки, Машеньки, врождённый порок сердца. Мы каждую копейку на операцию в Новосибирске откладывали. Он в этот рейс пошёл с температурой, потому что обещали двойные премиальные за срочный фрахт. И ещё одно… В этой куртке он уходил в море двадцатого мая. Я сама ему молнию на груди застёгивала. А вчера вечером, в половине десятого, в мою дверь позвонили. Я открыла — на площадке никого, только внизу дверь подъезда хлопнула. А на коврике лежала эта канадка, завёрнутая в бумагу.

Виктор медленно протянул руку и провёл ладонью по жёсткому сукну рукава. Ткань была совершенно сухой, ворс на воротнике мягким, без характерной белесой корки, которая неизбежно остаётся на одежде после контакта с морской водой.

— Куртка не была в воде, — констатировал он.

— Не была, — кивнула Вера. — И Паша никогда не выходил на вахту без неё — в рубке управления сквозняки жуткие. Если он упал за борт, куртка должна была утонуть вместе с ним. Или остаться в каюте, но тогда капитан вернул бы её мне ещё в мае вместе с его часами и бритвой. А она полгода где-то лежала. И вот что я нащупала сегодня утром за подкладкой, у самого подола.

Она достала из кармана пальто два предмета и положила на чистый лист бумаги перед Виктором.

Первым оказался маленький плоский ключик из жёлтой латуни с выбитым номером «214». Вторым — сложенный вчетверо, пожелтевший бланк из дешёвой газетной бумаги со штампом: «Ломбард „Якорь", ул. Привокзальная, 8. Залоговый билет № 0489 от 14 сентября».

— Четырнадцатое сентября, — тихо проговорил Виктор, поднося квитанцию к свету лампы. — Через четыре месяца после того, как вашего мужа официально признали погибшим в море. В графе «Предмет залога» значится: «Хронометр морской палубный в деревянном футляре, заводской номер 7719». Фамилия сдатчика — Корнев А.П.

— Это Пашин хронометр, — голос женщины впервые дрогнул. — Отцовский подарок, ещё с советского траулера. Он возил его с собой в каждый рейс как талисман.

Виктор откинулся на спинку скрипучего стула и посмотрел на светлый прямоугольник выцветших обоев на стене.

— Вера Николаевна, вы понимаете, что у меня расценки не государственные? А вы только что продали обручальное кольцо, чтобы прийти сюда.

Она вспыхнула, инстинктивно спрятав правую руку за спину:

— У меня есть тридцать тысяч. Это всё, что осталось от неприкосновенного запаса, остальное на целевом счёте в банке под операцию Маши, я их не трону. Если этого мало — я подпишу долговую расписку. Я швея-надомница, буду выплачивать по пять тысяч в месяц. Только найдите его, Виктор Сергеевич. Живого или мёртвого. Мне нужно знать, кто подбросил эту куртку и почему мой муж четыре месяца спустя после своей смерти закладывал отцовские часы.

Виктор молча выдвинул ящик стола, достал чистую общую тетрадь в клеёнчатой обложке, отсчитал из протянутой ею пачки ровно пять тысячных купюр — на бензин и мелкие расходы, — а остальные придвинул обратно к краю стола.

— Остальное спрячьте. Дочке пригодится. Если найду Павла Ильича — с него и стребую по полному тарифу. Оставьте куртку, квитанцию и ключ. И запишите телефон капитана «Громова».

Глава 2. Хронометр с двойным дном

Улица Привокзальная встретила Виктора привычной какофонией портовой окраины: лязгом маневровых тепловозов за бетонным забором, сиплыми гудками паромов и чадом дешёвых чебуречных. Снежная крупа сыпала косо, забиваясь за воротник штормовки и мгновенно тая на грязном асфальте.

Первым делом Ланской заглянул в здание старого почтамта у вокзальной площади. Латунный ключ с номером «214» идеально подошёл к секции абонентских ящиков в левом крыле зала, где пахло сургучом, пыльной макулатурой и мокрыми зонтами.

Виктор повернул ключ на два оборота и откинул жестяную дверцу.

Внутри было пусто — ни писем, ни извещений. Только на самом дне, в углу, белел крошечный комочек сухой серой глины, перемешанной с мелкой ракушечной крошкой и металлической стружкой. Виктор аккуратно сгрёб находку в чистый бумажный конверт. Абонентский ящик явно вычистили совсем недавно — возможно, вчера вечером, перед тем как отнести куртку на порог квартиры Верещагиных. Дежурная за стойкой, лениво перелистывавшая кроссворд, на вопрос об арендаторе ячейки № 214 лишь развела руками: договор оформлялся на год вперёд на имя какого-то приезжего экспедитора по временному удостоверению личности, камеры в этом крыле зала не работали с позапрошлой зимы.

Ломбард «Якорь» располагался через дорогу, в полуподвальном помещении дореволюционного купеческого лабаза. Ступени вели вниз, под низкий кирпичный свод, забранный толстой стальной решёткой.

За бронированным стеклом с узким лотком для передачи вещей сидел Борис Моисеевич — старый часовщик и скупщик, которого Виктор знал ещё со времён работы в районном отделе милиции. Когда-то Ланской помог вернуть старику партию краденых серебряных портсигаров, не пуская дело в официальный оборот с изъятием вещдоков на годы, и с тех пор Борис Моисеевич платил ему редкой в этих краях валютой — короткой памятью на чужие вопросы и длинной на лица.

— О, какие люди в нашем болоте, — оценщик сдвинул чёрную эбонитовую лупу на лоб и прищурил слезящиеся глаза. — Витя, ты ли это? Говорят, ты совсем в отшельники подался, только бракоразводные дрязги по квитанциям разбираешь.

— Не верь слухам, Борис Моисеевич. Бракоразводные дела плохо пахнут, я больше по старому железу, — Виктор положил в металлический лоток жёлтый бланк залогового билета. — Четырнадцатое сентября. Хронометр палубный. Срок выкупа истёк две недели назад. Не ушёл ещё с молотка?

Старик взял бумажку двумя пальцами, поправил очки на переносице и недовольно покачал головой:

— Срок-то вышел, Витя, да кто ж его сейчас купит? Раньше моряки брали для шика, а теперь всем электронику подавай. Лежит твой «Полет» на третьей полке. Отличная машина, первый московский часовой завод, семьдесят восьмой год, ход как у швейцарского банка.

— Выкупаю, — Виктор достал приготовленные деньги. — И расскажи мне, Борис Моисеевич, про гражданина Корнева А.П., который принёс эту вещь в сентябре. Полагаю, на старшего механика сорока лет он был мало похож?

Часовщик тяжело вздохнул, ушёл в глубь подсобки, загромыхал железными ящиками сейфа и вернулся с увесистой квадратной шкатулкой из тёмного красного дерева с потускневшими латунными уголками.

— Какой там старший механик, Витя… Принёс его пацан. Лет двадцати трёх от силы, худой, дёрганый, в болоньевой куртке не по размеру. Правая рука под курткой в бинтах была, пальцы свежей зелёнкой залиты — явно ожог или тросом на лебёдке сорвало. Паспорт сунул на имя Алексея Корнева, прописка областная, посёлок Лесной. Глаза бегают, всё на входную дверь оглядывался. Просил три тысячи рублей, даже торговаться не стал, хотя красная цена этим часам в базарный день — все пятнадцать.

— Он что-нибудь говорил?

— Буркнул только: «Борис Моисеевич, вы их месяц не выставляйте на витрину, за ними человек придёт, выкупит по этому билету». Я глянул — часы не в розыске, по сводкам краж не проходят, ну и принял от греха подальше. Больше этот Корнев не появлялся.

Виктор забрал деревянный футляр, отсчитал сумму выкупа с процентами и вышел на улицу. Сел в свой промёрзший «УАЗ», припаркованный за углом у водопроводной колонки, и открыл крышку шкатулки.

Под толстым скошенным стеклом в карданном латунном подвесе мерно, глухо тикал большой белый циферблат с воронёными стрелками. Часы были заведены совсем недавно — вероятно, сам старик-оценщик подкручивал пружину раз в неделю, чтобы не загустела смазка.

Виктор вынул корпус часов из деревянного гнезда и перевернул. Нижняя часть футляра была подбита выцветшим зелёным сукном. Однако в одном углу сукно топорщилось, словно его поддевали лезвием ножа и потом наспех прижали обратно на старый столярный клей.

Кончиком перочинного ножа Ланской осторожно отогнул жёсткую ткань.